Странные слова Калиостро, произнесенные перед установленным на главной площади распятием, заставили хорошенько задуматься князя-кардинала Луи де Рогана.

С самого момента своего въезда в Страсбург в вычурной золоченой карете, запряженной шестью булаными пони, граф Калиостро, даже не начав демонстрировать свои уникальные способности, находился в центре внимания горожан.

Без всякой платы или какого-либо вознаграждения он поднимал на ноги больных, которых врачи объявляли неисцелимыми. Неудивительно, что дом, в котором он остановился, с раннего утра до позднего вечера осаждали толпы жаждущих если не его помощи, то хотя бы удовлетворения своего любопытства. Слава о нем распространялась по всему Эльзасу, как рябь по воде. Однако непостижимое умение графа Калиостро изгонять любые болезни считалось чуть ли не самым малозначимым среди его сверхчеловеческих способностей. Так, ему приписывали владение секретом сгущения ртути и трансмутации металлов; в его руках драгоценные камни образовывались из самых простых веществ; он мог вернуть старикам юность и владел тайной эликсира жизни; он обладал даром пророчества и предвидения и читал мысли столь же легко, как иной замечает на лице движение эмоций; он до такой степени овладел искусством, с которым Месмер[1] недавно познакомил мир, что, как говорили, мог контролировать саму душу; и помимо этого он со всей очевидностью продемонстрировал, сколь непрактично Месмер обращался с силами, на которые наткнулся почти случайно. В общем нисколько не удивительно, что неизвестно откуда взявшийся граф Калиостро был объявлен богоподобным.

И вот наконец даже знатный аристократ, благородный меценат, князь-кардинал Луи де Роган, более благородного происхождения, чем сам король, поскольку в его жилах текла кровь всех родов, из которых когда-либо происходили французские короли, поддался желанию поближе познакомиться с ним. Посвятивший свою жизнь исследованию алхимии, ботаники, астрологии и оккультных наук, кардинал подходил к изучению сверхъестественного с непредвзятостью легковерного человека. Его высокопреосвященство проводил некоторые исследования в этих областях – без всякой надежды на успех, впрочем – и, по его мнению, Калиостро мог бы помочь ему продвинуться в них – при условии, конечно, что он был честным человеком, а не шарлатаном, коих в те времена во Франции имелось великое множество. Когда же ему доложили о странных словах, подслушанных на площади, это желание только усилилось.

Однажды вечером граф Калиостро вышел на городские улицы подышать свежим воздухом; как всегда, на прогулке его сопровождал слуга, бледный, худощавый и темноволосый, откликавшийся на странное имя Абдон и следовавший за хозяином на почтительном расстоянии. Граф Калиостро находился в самом расцвете сил; ему можно было дать лет тридцать-сорок, он был среднего роста, крепко сбитым и энергичным, с крупной, грубоватой красоты головой, которая с царским достоинством увенчивала массивную шею. Он был одет с нарочитой броскостью, что само по себе уже привлекало внимание. Его голубой шелковый кафтан был вышит золотом по швам, и в специальной прорези, сделанной в нем слева, помещалась шпага в ножнах; на туфлях с красными каблуками красовались застежки из драгоценных камней; в волнах кружев, охватывавших шею, поблескивали бриллианты; в кольце-солитере и в застежке, фиксирующей белый плюмаж шляпы à la mousquetaire[2], сверкали рубины. И мало кто мог вынести прямой взгляд его больших смелых темных таинственных глаз, о чем свидетельствовали почти все, кому довелось знать его лично.

Прохожие сначала в изумлении останавливались, оборачивались, а затем пускались за ним вслед, так что вскоре образовалась толпа любопытных, не осмеливавшаяся, однако, подойти к нему поближе. Это, впрочем, его нисколько не удивляло. И потому он, как обычно, выглядел отстраненным и погруженным в себя, не придающим значения вниманию, которое притягивал.

Наконец он остановился перед распятием, стоящим на площади, и некоторое время задумчиво смотрел на него, опершись на трость из эбенового дерева, ручка которой была украшена драгоценными камнями.

– Странно, Абдон, – обронил он через плечо, обращаясь к своему слуге, – что тот, кто никогда не видел Его, столь верно воспроизвел Его черты.

Скрытый смысл, прозвучавший в этих словах, заставил содрогнуться от ужаса толпу, внимательную, но уважительно молчавшую. Последовала долгая пауза. Затем Калиостро вздохнул и вновь заговорил:

– А ты помнишь тот вечер в Иерусалиме, когда Он был распят?

Его слушатели затаили дыхание, боясь пропустить ответ. Абдон по-восточному низко поклонился и тихо, но разборчиво произнес:

– Вы забыли, господин, что я с вами всего полторы тысячи лет.

– Да, верно, – сказал граф. – Я действительно забыл. Удержать в памяти столько веков…

Не закончив предложение, он пожал плечами и зашагал дальше.

Это происшествие заставило хорошенько призадуматься князя-кардинала. Кем на самом деле был этот человек: божественным провидцем или нахальнейшим из шарлатанов, коих видел свет? И, считая своей обязанностью разобраться в этом вопросе, его высокопреосвященство немедленно отправил к графу Калиостро одного из своих приближенных, барона де Планта, с просьбой явиться в Шато де Саверн, его резиденцию.

– Если кардинал заболел, – высокомерно ответил барону граф Калиостро, – пусть сам приходит ко мне, и я вылечу его. А если он здоров, то ни он не имеет нужды во мне, ни я в нем.

Получив такой ответ на приглашение одного из сильных мира сего, барон де Планта подумал, что конец света не за горами. И дополнительным подтверждением тому стали слова, которыми отреагировал на это безупречно вежливый и снисходительный кардинал:

– Изречение философа, кем бы ни был этот человек.

Луи де Рогану было около пятидесяти, но его высокая фигура сохранила грацию молодости, а младенчески красивое лицо – что, вероятно, говорило об особенностях склада его ума – оставалось гладким, без единой морщины, и потому пепельно-седые волосы на голове казались преждевременно выцветшими.

Горделивая независимость Калиостро побудила сиятельного князя – светского и духовного – с ранней юности привыкшего к низкопоклонству окружающих, отправиться к графу, в его страсбургскую квартиру, как самому смиренному просителю. И там, в переполненной приемной, сопровождаемый лишь бароном де Планта, он терпеливо дожидался своей очереди, подчиняясь распорядку, который завел у себя тот, кто не считался с рангом при раздаче милостей.

Какие бы сомнения ни испытывал кардинал относительно талантов Калиостро, они мгновенно улетучились, стоило ему увидеть графа. Встретив его глаза, темные и лучистые, гипнотические, обладающие почти сверхъестественной проницательностью, его высокопреосвященство смущенно отвел свой взгляд. Но, опустившись в предложенное ему кресло, он почувствовал укол недовольства и раздражения: не слишком ли легко растерялся он, по своему происхождению имевший право смотреть в упор даже на короля. Он решительно поднял свой взор и заставил себя выдержать взгляд графа. Калиостро, продолжая стоять перед ним, заговорил низким звучным голосом на языке, мало похожим на французский, и кардинал неожиданно для себя осознал, что его взгляд удерживается исключительно волей графа; более того, он понял, что при всем желании не способен отвести свои глаза от этих сверкающих очей, которые, казалось, то увеличивались, то уменьшались в размерах. И чем больше де Роган смотрел, тем сильнее его охватывало ощущение нереальности происходящего; он как будто совершенно лишился силы воли и какой-либо уверенности в себе, а его чувства полностью подчинились подъемам и спадам ритмически-гипнотических каденций голоса, обращающегося к нему на странно-итальянизированном французском.

– Теперь, когда я вижу вас, монсеньор, мне становится понятна причина вашей настойчивости. Мы с вами ранее встречались.

Озадаченный кардинал безуспешно покопался у себя в памяти.

– Я этого не припомню, – только и смог ответить он.

– Откуда вам помнить. Наши встречи разделены дюжиной смертей и дюжиной новых рождений. Глубинная память души у вас сокрыта под тяжестью плотских чаяний – похотей, страстей, грехов, которые терзали ее все это время. Мы впервые встретились шестнадцать столетий назад в Антиохии. Вы тогда занимали пост римского проконсула, а я был, mutatis mutandis[3], примерно тем же, кто я сейчас – земным странником, путешественником сквозь века.

Трудно было ожидать, что его высокопреосвященство, даже пребывая в затуманенном состоянии ума, такое переварит. И неудивительно, что нахальное посягательство на здравомыслие вызвало защитную реакцию.

– У вас имеются доказательства тому? – ехидно поинтересовался кардинал.

– Доказательства! – загремел зычный голос графа. – Что такое доказательство? Всего лишь то, что можно увидеть. Но когда речь заходит о вечных истинах, то много ли пользы от убогого человеческого видения, определяемого окружающими условиями в той же мере, в какой слепой червь ограничен почвой, которую он роет? Может ли земляной червь видеть звезды? Как помочь ему, если он попросит привести доказательства их существования? А как помочь человеку, если он попросит привести доказательства того, что находится выше его разумения?

Вопреки самому себе кардинал вынужден был согласиться, что эти рассуждения звучали теологически убедительно.

– Однако же, – продолжал мистагог[4], – поскольку вы хотите доказательств, я все же надеюсь предоставить их вам. Поэтому соблаговолите выслушать меня.

В те далекие дни вас так же тянуло ко мне, как тянет и сейчас – вы мною интересовались… интересовались и не доверяли. Кроме того, ваше римское высокомерие и ваш римский скептицизм затуманивали ваш рассудок. Вы видели во мне самозванца, тщеславного обольстителя, и унаследованное с тех времен высокомерие и скептицизм – наследие, являющееся причиной ваших невзгод в каждом новом воплощении, – тревожат вас и сейчас. Именно так, монсеньор. Не перебивайте меня.

В те времена я был вашим другом. Я осознал величие, сокрытое в глубинах вашей души, столь созвучной моей, и я пытался освободить ее, опутанную коконом плотской гордости, хотел помочь ей свободно парить в эмпиреях и с этих безмятежных высот созерцать вечность. Я мог бы сделать вас властелином жизни и времени – вас, кто был тогда, да и сейчас, всего лишь эфемерным владыкой своей плоти. Я предложил бы вам плоды Древа жизни, и вы стали бы вечны, как и я. Но, упорствуя в своей мелочной гордости, вы насмехались надо мной; поэтому я оставил вас утешаться преходящими плотскими наслаждениями и отправился дальше своим путем.

Тут кардинал, смертельно побледневший и все так же таращивший на графа свои глаза, отсутствующие и потускневшие, решился, наконец, перебить его.

Ему потребовалось немалое усилие, чтобы прорваться сквозь пелену, окутавшую его сознание, и вновь подчинить своей воле артикуляцию, словно во сне отказывающуюся повиноваться. Но он решил, что на него снизошло озарение, которое следовало озвучить во что бы то ни стало.

– Теперь я знаю, кто вы! – вскричал он. – Вы – Вечный жид, злополучный иерусалимский сапожник, плюнувший в Спасителя и обреченный бродить по земле до Второго пришествия.

Легкая улыбка тенью пробежала по лицу Калиостро, сохранявшего олимпийское спокойствие. Большие неотразимые глаза печально смотрели на князя.

– До какой же степени история повторяет себя! То же самое вы произнесли шестнадцать веков назад. Вас точно так же смутило мое необъяснимое долголетие, и вы искали объяснение в единственной известной вам легенде. Но вы так же неправы сейчас, как и тогда. Я не Вечный жид. Я старше Картафила, старше Иерусалима, где я был вместе с Соломоном, когда строился храм. Я пережил их обоих. Пережил, потому что вкусил от Древа жизни. Мой эликсир жизни получен из его плодов. Для меня бытие – это не нитка бусинок, не последовательность кратких вспышек сознания в вечности, мимолетных и непонятных картин мира. Для меня бытие – это непрерывный поток, открывающийся взору от своего истока до безбрежного океана вечности, в который он вливается. Для меня не существует иллюзии, именуемой людьми «время». Потому что я – это Тот, Кто Есть.

Когда он произносил последние пять слов, его звучный резкий голос загремел как труба. Затем он продолжал обычным тоном.

– Однако сам факт, что вы, как и в Антиохии шестнадцать веков назад, вновь назвали меня Картафилом, доказывает, что мне удалось затронуть ту самую чувствительную струнку памяти души, которая живет глубоко в каждом из нас. Вы сумели вспомнить, кем меня однажды назвали. Позвольте же помочь вам преодолеть человеческую немощь. Взгляните в это зеркало и попытайтесь увидеть, кем вы были в тот момент, когда мы в последний раз были вместе.

Калиостро облокотился на стол, стоявший рядом с кардиналом, и протянул ему левую руку в черной бархатной перчатке. В сложенной чашечкой ладони поблескивал хрустальный шарик размером чуть меньше теннисного мячика.

Де Роган, даже не подумав возразить, перевел взгляд, куда было велено. Некоторое время он вглядывался в пустоту кристалла, затем внезапно ахнул и резко подался вперед.

– Я вижу, вижу, – хрипло забормотал он. – Вижу людей, много; вижу арену, мраморные трибуны с колоннами.

– Сосредоточьте взгляд на трибуне, – велел Калиостро. – Что вы видите там?

– Человека среднего роста, крепко сложенного, со смелыми чертами лица и взглядом, прожигающим насквозь. Он в белом; в белоснежной хламиде, шитой по краям золотом. Ах! Это же вы.

– А человек в кресле? Вглядитесь в него: он сидит, поставив локти на колени и подперев кулаком подбородок; у него гордое печальное лицо, на котором лежит печать усталости и надменности. Знаете, кто это?

Кардинал склонился еще ближе; он тяжело дышал, очевидно, смущенный.

– Не я ли?

Рука в перчатке закрыла кристалл и быстро убрала его. Калиостро выпрямился, и его голос грозно прогремел:

– Вы. Марк Виниций[5], как вас тогда называли.

От резкости движений и голоса его чары несколько рассеялись. Де Роган выпрямился в кресле, и румянец вновь вернулся на его лицо. Он провел рукой, длинной, тонкой и изящной, как у женщины, по глазам и лбу.

– Вы владеете странными тайнами, месье, – медленно и веско произнес он и несколько капризно пожаловался: – Признаться, я несколько ошеломлен.

– Это пройдет, – грубовато изрек Калиостро и пренебрежительно взмахнул рукой. – Никто не может смотреть сквозь века и при этом не испытывать головокружения. Но это пройдет, поверьте. А вот то, что я вам открыл – останется. Поскольку вы обрели веру, вы обрели и способность победить там, где ранее потерпели неудачу. Я здесь для того, чтобы помочь вам; теперь ваша душа способна воспринять тайны, которые я могу сообщить вам, и привлечь силы, которые даруются только достойным. Я к вашим услугам, князь Луи. И мое появление очень своевременно – хотя бы для того, чтобы вернуть ваше состояние, так некстати пущенное по ветру принцем де Гемене.

– Вы и об этом знаете? – испуганно спросил кардинал.

Калиостро вновь сделал рукой жест, который у него всегда получался очень выразительным.

– А разве это не известно всем вокруг? – небрежно спросил он, словно не желая придавать ореол сверхъестественности сведениям, добытым вполне земными способами.

Действительно, весь Страсбург прекрасно знал, какую часть состояния Луи де Роган пожертвовал ради спасения чести своей семьи после банкротства его племянника, принца де Гемене. Сколь ни значительным было состояние князя-кардинала, однако все вместе взятое – потеря тридцати миллионов, требовавшихся на погашение долга, глубоко укоренившаяся привычка по-королевски тратить, да еще и неумение и нежелание экономить – неуклонно приближало его к краю финансовой пропасти.

Однако отнюдь не этими проблемами он был обеспокоен сейчас. Все мысли кардинала были поглощены попытками разобраться в происходящем, выпутаться из тумана, продолжавшего окутывать его.

– Все это очень странно, – бормотал он. – Так странно! Просто невероятно! Однако что-то внутри меня заставляет поверить.

– Возблагодарим Бога за то, что Его милостью вы наконец-то смогли преодолеть свой материалистический скептицизм. Вы наконец-то доверились инстинктивному знанию реинкарнации, заложенному глубоко внутри каждого из нас. Знанию самому древнему и самому сильному из всех человеческих верований, знанию незатухающему, невзирая на временные преграды, и никогда не конфликтовавшему ни с одной верой.

– Да, да, это так, – согласился кардинал с готовностью человека, пытающегося убедить самого себя. – В этом веровании я не вижу никакой ереси. Его вполне можно примирить… И при этом не впасть в ересь, как мне кажется.

– Ереси там не было и нет, – тоном, не терпящим возражений, заявил Калиостро. – Но мы еще поговорим об этом. А пока вернемся к насущным нуждам вашего высокопреосвященства, – мягко, но властно продолжал он.

– О да, – слабо улыбнулся кардинал, никогда не отличавшейся сильной волей, а сейчас просто дрейфовавший в том направлении, какое указывал Калиостро. – Дела моего племянника съедают миллионы.

– Забудьте о своих тревогах, – Калиостро высоко поднял, слегка откинув назад, голову и повелительно взмахнул рукой. – Невежественные люди называли меня волшебником и преследовали, обвиняя в колдовстве. Но, как вы вскоре убедитесь, я не практикую никакой магии, кроме естественной магии знания, использующей скрытые силы природы, результаты научных исследований и опыт многих веков. Среди секретов, которые я усовершенствовал на основе сведений, переданных мне древнеегипетскими жрецами Исиды, есть три самых главных: эликсир жизни, философский камень, способствующий трансмутации металлов, и дар исцеления любой болезни, которой подвержена плоть. Последний я предоставил в безвозмездное пользование всем страждущим; второй я доверяю тем, кто не злоупотребит властью, которую дает золото; третий я ревностно оберегаю от всех, кроме тех немногих, кто, подвергнувшись суровым испытаниям, самой своей жизнью способен удостоверить, что бесконечное продление их бренного существования пойдет на пользу человечеству. Когда же ваши насущные нужды будут удовлетворены – что, поверьте, не составит для меня большого труда – и когда ваша вера в меня в достаточной мере окрепнет, тогда, если захотите, мы обратим внимание на более реальные, вечные по своей сути предметы.

В тот знаменательный день еще многое было сказано перед расставанием. Результатом же этой встречи стал переезд графа Калиостро из его квартиры в Страсбурге в импозантный замок Саверн, где он поселился в качестве почетного гостя князя-кардинала. Там по распоряжению ошеломленного прелата, не знающего, чему верить, и колеблющегося между симпатиями и антипатиями, для графа была устроена лаборатория. И там же месяц спустя он окончательно завоевал доверие Луи де Рогана, подтвердив, что его слова о превращении простых металлов в золото были не пустой похвальбой. Из установленного в лаборатории тигля он извлек слиток чистого золота стоимостью пять тысяч ливров, который на глазах кардинала получил из свинца. Он преподнес слиток своему благородному хозяину в качестве залога будущих чудес, причем сделал это в легкой и непринужденной манере, словно сорвал на прогулке листок дерева.

Впрочем, для производства большего количества этого металла требовались некие отсутствующие в нужном количестве ингредиенты, и, чтобы всегда иметь их под рукой, граф предложил своему патрону перебраться в Париж, в Отель де Роган.

Состоятельные эльзасцы, прослышав о скором отъезде графа, толпой повалили к прославленному целителю и чудотворцу в замок Саверн. И неудивительно, что известность Калиостро распространилась из Страсбурга по всей Франции, подобно кругам по воде, и заставила самих парижан сгорать от нетерпения в ожидании его визита.

Удивительное зрелище представлял собой Калиостро, прокладывающий себе путь сквозь толпу осаждающих его аристократов: властный, высокомерный, временами даже раздражительный, крупная голова высоко поднята, сверхъестественно-пронзительный взгляд смущает и пугает тех, на кого он устремлен; он причудливо жестикулирует своими короткими сильными руками, украшенными драгоценностями, и при этом непрестанно тараторит на своем странном жаргоне, состоящим из итальянских и итальянизированных французских слов, а также обрывков испанских, на той самой лингва франка, которая более-менее понятна в любой стране, где говорят на романских языках; он резок и краток в словах и манерах и соблюдает лишь немногие из условностей, принятых в куртуазном светском обществе, представители которого отчаянно домогаются его внимания; его успехи как целителя не вызывают никакого сомнения и единодушно признаются не только симулянтами и ипохондриками, но и истинно страждущими; время от времени он демонстрирует умение читать в человеческой душе и даже предсказывает грядущие события.

Неудивительно поэтому, что очень скоро уважение, испытываемое к нему благодаря покровительству князя-кардинала, переросло в почитание и даже поклонение. И ничто не угрожало безмятежности тех дней до того самого момента, пока на горизонте не замаячила фигура принца де Гемене, чья безудержная расточительность подвигла кардинала относится с таким энтузиазмом к услугам графа Калиостро.

Месье де Гемене, нарушивший, подобно змею-искусителю, райский покой в Саверне, был жестким прагматиком, к загробной жизни относившимся с недоверием, а в настоящем бытии воспринимающим только те его материальные стороны, которые чувства могли подтвердить со всей очевидностью. Поэтому он глубоко презирал шарлатанство и мошенничество, пышным цветом расцветшее во Франции на закате монархического правления. И то обстоятельство, что его дядя – тот самый дядя, от чьих милостей сейчас зависело его собственное существование, – мог стать жертвой какого-то знахаря (иначе как знахарем месье де Гемене графа Калиостро не воспринимал), приводило его в ярость, причиной которой являлся – это надо признать – банальный страх эгоиста.

Поздним сентябрьским вечером без всякого предупреждения он появился в замке Саверн с единственной целью – развеять иллюзии кардинала и отправить знахаря куда подальше. Вооруженный кое-чем еще, помимо доводов здравого смысла, он ни минуты не сомневался в успехе своей миссии. Однако, едва успев сменить дорожный костюм, он был приглашен на ужин, что заставило его отложить приготовленные обличения до более подходящего момента.

Не было нужды представлять Калиостро вновь прибывшему. Своим властным видом и притягательной внешностью граф сразу выделялся среди многочисленной компании, собравшейся за столом у хлебосольного кардинала. Донельзя расфуфыренный – на его черном атласном кафтане, надетом поверх красного камзола, было слишком много золотого галуна, – увешанный драгоценностями, словно статуя восточного божка, и с манерами, оставлявшими желать лучшего, он, однако, не казался ни смешным, ни вульгарным благодаря величественно-уверенному поведению.

Отметив, сколь велика степень влияния, которую этот человек имел на всех присутствующих, и почувствовав силу его взгляда, с которым месье де Гемене встретился раз или два, племянник кардинала пришел к заключению, что грядущая схватка может оказаться для него серьезным испытанием.

Тем не менее он бесстрашно попытал счастья, оставшись наедине со своим дядей в величественной, украшенной колоннами библиотеке, куда кардинал проводил его после ужина.

Его высокопреосвященство расположился за украшенным позолоченной бронзой письменным столом, а племянник сел напротив него в высокое кресло, задрапированное красным бархатом, на котором были вышиты буква «Р» и геральдическая корона.

Месье де Гемене было около тридцати и, как и его дядя, он был высок и худощав. Внешне он также был очень похож на кардинала, за исключением, впрочем, выражения великодушной беспристрастности на лице. Месье де Гемене поудобнее устроился в кресле, закинул ногу на ногу и перешел прямо к делу.

– Я прибыл, монсеньор, поговорить с вами о человеке, который называет себя граф Калиостро.

Его высокопреосвященство, воплощение непоколебимой вежливости, кротко взглянул на него.

– А как бы вы предпочли называть его, Шарль?

– Наглым самозванцем, – без обиняков ответил тот. – Заурядным мошенником и жуликом, место которому на Пон-Нёф[6]; шарлатаном, выбравшем себе в жертву ваше высокопреосвященство. Каково его настоящее имя, я пока не выяснил.

На красивом лице кардинала не отразилось никаких эмоций, но в глазах появилась печаль.

– Для меня большая честь оказаться жертвой графа Калиостро. Более того, я даже благодарен судьбе, что стал ею. И если бы вы, мой милый Шарль, задумались о том, сколь многим мы, судя по всему, обязаны ему, вы бы испытывали такие же чувства.

– Ага! А вы задумались над тем, сколько он задолжает вам к тому времени, как приедет в Париж и под вашей высочайшей эгидой будет представлен ко двору? Я слышал, что именно это входит в его планы. Вы намерены вывести его на торную дорогу мошенничества, помочь ему беспрепятственно обманывать весь мир?

– Вы вульгарны и банальны в своих взглядах, Шарль. Боже, сжалься надо мной – эти качества приходится обнаруживать в родном человеке.

Месье де Гемене наклонился к нему:

– Монсеньор, я покопался в биографии этого проходимца.

– В таком случае, мой дорогой Шарль, я могу кое-что добавить к тем сведениям, которыми вы обладаете. Взгляните на это кольцо, – кардинал протянул ему свою тонкую руку, на среднем пальце которой сверкал великолепный бриллиант с вырезанным гербом Роганов. – Это подарок от графа Калиостро. И не просто подарок, а свидетельство его способностей. В лаборатории наверху он на моих глазах вырастил в тигле этот камень.

– Трюкачество! – усмехнулся месье де Гемене. – Обычное трюкачество. Если он способен на такое, зачем ему жить за ваш счет?

– Он и не живет за мой счет. В наших отношениях он является благодетелем, а не я. А что сказать о ежедневных исцелениях всех, кто приходит к нему, даже тех, кого считают смертельно больными? Разве это трюкачество? И все это делается абсолютно бесплатно, просто из любви к людям. Разве так поступают мошенники и шарлатаны? А милостыня, которую он раздает, золото, которое производит? Это трюкачество? Злонамеренные сплетни. Если он и впрямь является трюкачом, тогда это богатейший трюкач во всем мире. Иначе откуда у него средства, Шарль?

Его высокопреосвященство задал последний вопрос с видом человека, ставящего сопернику мат. Но у месье де Гемене ответ был наготове.

– Я могу просветить ваше высокопреосвященство на сей счет, поскольку взял на себя труд разобраться в данном вопросе. Деньги ему присылают ложи так называемых египетских масонов, которые Великий копт, как он именует себя, основал во Франции и за ее пределами. Он получает их от падких на сенсации простаков, которых инициирует в фальшивые таинства и от которых потом требует богатого вознаграждения за свое жульничество.

Кардинал посуровел и резко выпрямился, при всем своем природном дружелюбии будучи не в силах скрыть негодование.

– Если вы прибыли ко мне лишь для того, чтобы пересказывать мне грязные сплетни и возводить на моего гостя чуть ли не богопротивную клевету, то я не собираюсь более выслушивать это.

– Минутку терпения, монсеньор. Есть кое-что еще; кое-что такое, в чем вы может сами убедиться. И если вы соблаговолите уделить мне…

В этот момент двойные двери распахнулись, на пороге библиотеки появился лакей и, отступив в сторону, объявил:

Его превосходительство граф Калиостро.

Увидев Человека-загадку, месье де Гемене раздосадовано откинулся в своем кресле. Граф – воплощение важности и властности – не спеша вошел в комнату. При этом он успел заметить и торопливое движение месье де Гемене, и сердитое выражение лица, которое принц даже не потрудился скрыть.

Когда дверь закрылась, Калиостро остановился и, не сводя пристального взора с месье де Гемене, под которым тот, к своей великой досаде, почувствовал себя крайне неуютно, проговорил, слегка приглушив свой зычный голос:

– Вы считаете, что я появился некстати, месье де Гемене, помешав вам критиковать меня. Но я могу заверить ваше превосходительство, что у вас больше оснований быть мне благодарным, чем вы можете предполагать.

Демонстрация Калиостро своего дара всеведения заставила кардинала довольно улыбнулся. Но на месье де Гемене это не произвело никакого впечатления.

– Ну, об этом-то нетрудно догадаться, сударь. Чтобы убедить маловеров у вас, надеюсь, имеются и более впечатляющие трюки.

Столь бесцеремонное обращение заставило его высокопреосвященство болезненно поморщиться. Он хотел было заговорить, однако мистагог повелительно поднял руку, давая понять, что сам даст ответ. Некоторое время граф продолжал стоять в паре шагов от месье де Гемене, широко расставив ноги и, не отрываясь, глядел на него. Наконец тихо произнес:

– Не вижу повода для возмущения. Месье де Гемене всего лишь выразил мнение плебеев, прибегнув к низкой клевете. Плебеи всегда будут глумиться над тем, что выше их понимания. Именно по этой причине они столь глубоко погрязли в трясине грубого невежества. Добросердечие требует от меня помочь племяннику вашего высокопреосвященства рассеять мрак губящего его неведения. И если ваше высокопреосвященство позволит мне остаться с ним ненадолго наедине, я надеюсь осуществить это.

Де Роган улыбнулся.

– Это стало бы еще одним чудом, – сказал он, без промедления вставая с кресла. – Но раз вы так великодушны – что ж, просветите этого бестактного юношу.

Шурша своим красным шелковым одеянием, высокий и величественный, кардинал проследовал к небольшой двери, ведущей в смежную комнату, в которой нередко уединялся для работы. Месье де Гемене поспешно вскочил на ноги, подчеркивая этим свое уважение к дяде. Но, как только за ним закрылась дверь, обнаружилась и другая тому причина.

– Месье Калиостро, я не желаю выслушивать вас! – заявил принц. – И не собираюсь более терпеть вашу дерзость.

Граф, почтительно проводивший взглядом его высокопреосвященство, медленно повернулся к Шарлю.

– Вы боитесь, месье де Гемене?

– Боюсь?

– Боитесь расстаться со своими предубеждениями, убедиться в ложности ваших предрассудков. Посмотрите на меня. Посмотрите в мои глаза, месье.

Принц посмотрел на него в упор и тут же опустил голову, помрачнел.

– А зачем? – презрительно бросил он.

– Чтобы победить трудности, которые вы испытываете при этом.

– Трудности? Кажется, вам захотелось посмеяться.

С вызывающим видом, словно желая доказать, сколь нелепы предположения графа, он смело взглянул ему прямо в глаза, пылающие и неистовые.

– Сядьте, месье де Гемене, – скомандовал граф.

Месье де Гемене пожал плечами и вновь опустился в высокое красное кресло.

– Только для того, чтобы позабавить вас. Но не испытывайте чересчур мое терпение, – с раздражением проворчал он, отдавая себе отчет в том, что все больше попадает под чужое влияние и пытается защититься от него посредством словоизлияний, пустопорожних и неэффективных.

Граф Калиостро заговорил своим низким убаюкивающим голосом.

– Я помню, как однажды вечером, две тысячи лет тому назад, прогуливался по берегу Тивериадского озера и встретил человека, столь же упрямого, как вы, и так же, как и вы, полагающего, что понимание мира должно ограничиваться кругом вещей, которые воспринимаются только через телесные ощущения.

После этих слов принц мог вспомнить немногое из сказанного ему, – отчасти из-за того, что мистагог нес всякую тарабарщину, отчасти из-за жаргона, на котором тот изъяснялся. Однако пока он слушал, в нем росло осознание того, что с ним происходит нечто странное, нечто внушающее ужас, от которого невозможно спастись. Блеск глаз, в которые он смотрел, становился невыносимым, однако у него не хватало сил отвести свои глаза или просто закрыть их. Даже самому желанию сделать так, казалось, препятствовала действующая на них сила притяжения, непреодолимая и необъяснимая, невидимыми щупальцами обволакивающая все его существо. Ну а те глаза, в которые он глядел, постепенно увеличились в размерах до бычьих и росли, и росли дальше до тех пор, пока не слились в пылающее озеро, готовое поглотить и утопить его. И все это время в его ушах звучал заунывный, постепенно стихающий в отдалении голос, который, окончательно подчиняя его чувства, продолжал свое невразумительное повествование, так что его сознание стало помрачаться, сначала постепенно, а затем все быстрее и быстрее и, наконец, угасло совсем.

О том, что произошло дальше, рассказывается в письме самого месье де Гемене, написанном несколько лет спустя. Из странной дремоты его вывел громоподобный, по силе не уступавший Нотрдамскому, удар колокола. Однако по мере того как сознание принца прояснялось, колокольный звон превращался в позвякивание каминных часов с декором из севрского фарфора. Пробило десять.

Судя по всему, его полуобморок длился всего ничего, и теперь, придя в себя, он почувствовал, что странные чары, обволакивающие его, рассеялись, и он вновь стал самим собой. Он все так же сидел в высоком кресле, но Калиостро перебрался к камину и стоял там, опираясь спиной о резное украшение над ним.

Волна негодования, смешанного с возмущением, поднялась в груди месье де Гемене, негодования тем более сильного, что он не понимал произошедшего с ним. Спеша доказать, что трюк, каким бы он ни был, не удался, он вскочил на ноги и, не щадя чувств Калиостро, дал волю своему гневу.

– Жалкий буффон! Вы думаете, что так можно заставить меня выслушивать всевозможные лживые объяснения? В этом вы глубоко заблуждаетесь, равно как и в том, что я позволю обмануть себя ими. Мне нечего сказать вам и незачем вас слушать. Меня заботит только одураченный вами простофиля – его высокопреосвященство, мой дядя.

Калиостро и бровью не повел.

– Будь по-вашему, месье. Я более не задерживаю вас. Но попрошу вас обратить внимание на время. Вы должны запомнить – только что пробило десять.

– Убирайтесь к дьяволу, – сказал де Гемене, быстрым широким шагом пересек комнату и скрылся за дверью кабинета, куда удалился кардинал. В его груди кипел неукротимый гнев, который только усилился, когда князь-кардинал со свойственной ему мягкостью приветствовал его.

Его высокопреосвященство читал, стоя у книжного шкафа в дальнем углу маленькой комнаты. Между ним и его племянником находился письменный стол, на котором лежали какие-то бумаги, притиснутые пресс-папье, выполненном в форме миниатюрного, но весьма тяжелого серебряного боевого топорика. Когда племянник ураганом ворвался в кабинет, он закрыл книгу, заложив страницу указательным пальцем, и поднял глаза.

– Ну как, Шарль? Его превосходительство убедил вас?

– Вы считаете, что я столь же одурманен, как вы, и стану выслушивать бредни этого шарлатана? – запальчиво воскликнул молодой человек.

– Шарль! – Брови его высокопреосвященства поползли вверх и глаза округлились от ужаса. – Мне кажется, вы забываете об уважении.

– А о каком уважении можете вести речь вы, глава дома Роганов, позволяя втянуть себя в мошеннические планы этого мерзавца, этого висельника?

Его высокопреосвященство замер на месте. И когда он заговорил, его голос звучал холодно и сурово.

– Это переходит всякие границы. Месье, вы немедленно покинете мой дом и не переступите его порог до тех пор, пока не добьетесь прощения от меня и месье Калиостро за ваши оскорбительные речи.

– Просить прощения у этого фигляра? Мне?

– На коленях, месье.

– О, глупец, какой глупец! – бушевал месье де Гемене, в гневе позабыв и о рассудительности, и о приличиях. – Да знаете ли вы, кто он? Знаете ли, например, что в Англии он сидел в тюрьме за долги и мошенничество? У меня имеются доказательства, и…

– Мне безразлично, что у вас имеется, месье, – не дал ему договорить кардинал. – Вы должны немедленно покинуть мой дом. Я не позволю разговаривать со мною таким тоном. Вы зашли слишком далеко. Вы забыли о почтении не только ко мне лично, но и к моему сану. Такого в моей жизни еще не было. Вы сказали, что этот человек был приговорен к тюрьме за долги. Правда это или нет, но подобная судьба в недалеком будущем может грозить и вам. Знайте же, что с этого момента вы более не представляете интереса для меня; вы злоупотребили моим терпением и моей добротой и теперь разбирайтесь сами со своими затруднениями и своими кредиторами. Вы не получите от меня ни пенни более, и пусть рука судьбы покарает вас.

– Боже мой! – вскричал месье де Гемене. Но даже сейчас в его словах звучало больше гнева, чем испуга.

– А теперь, услышав все это, отправляйтесь восвояси, месье и не думайте возвращаться. Я не желаю видеть неблагодарных людей.

Дрожа от ярости, месье де Гемене оперся рукой на письменный стол. Затем, с трудом овладев собой, он твердым, угрожающе твердым голосом задал судьбоносный вопрос:

– Это ваше последнее слово, монсеньор?

Гордо и с достоинством кардинал ответил:

– Это мое последнее слово, месье.

– И оно будет последним! – вскричал взбешенный племянник.

С этими словами он схватил серебряный боевой топорик и запустил его в голову своему августейшему дядюшке. Топор угодил точно в лоб его высокопреосвященству, так что тот даже не успел поднять руку, чтобы попытаться защититься от неожиданного удара. Он увидел, как из головы хлынула кровь, как облаченная в красное фигура закачалась, не сходя с места, и как раскинутые в стороны руки хватали воздух в поисках опоры. А затем, сопровождаемый звуком, похожим на шум рассекающих воздух крыльев, князь-кардинал рухнул на пол и замер в неподвижности.

Пораженный ужасом содеянного, месье де Гемене нагнулся над столом и вцепился в его края бесчувственными руками.

– Монсеньор! Монсеньор! – задыхаясь от страха, подвывал он.

Затем он одним прыжком обогнул стол и склонился над кардиналом. Брошенный с близкого расстояния топорик раскроил череп кардинала, и взору де Гемене предстала зияющая вертикальная рана во лбу, один вид которой говорил, что его высокопреосвященство мертв.

В этот момент он услышал, как сзади него отворилась дверь. Он оглянулся и увидел на пороге Калиостро, мрачного и сурового.

– Несчастный, что вы наделали? – прозвучал его зычный голос.

Принц вскочил на ноги. Его руки и кружевные манжеты были запачканы кровью.

– Это ваших рук дело! – в негодовании вскричал он. – Ваших! Взгляните, что вы натворили. Вы и только вы несете за это ответ.

– Расскажите об этом судье, – сказал Калиостро, ничуть не смутившись. – Расскажите, если считаете, что это спасет вас от колесования и потрошения заживо. Ага, струсили! Но это еще меньшее из наказаний за ваше отвратительное отцеубийство. Все честные люди будут проклинать вас, и убийство вашего дяди и благодетеля навсегда останется притчей во языцех.

– Довольно! Ради Бога, довольно! – вскричал месье де Гемене. – Думаете, я не понимаю этого? – Он запнулся и продолжал уже хныкающим голосом: – Месье, месье, сжальтесь же надо мной, помогите мне. Говорят, что вы обладаете сверхчеловеческими способностями.

– Ага! Сейчас вы готовы поверить в них. Действительно, я обладаю бо́льшими, чем обычные человеческие, возможностями; но воскрешение из мертвых к ним не относится.

– Нет? Разве нет? – Месье де Гемене впал в бешенство. – Тем хуже для вас, – злобно ухмыльнулся он. – Раз это ваша вина, вы и наказание понесете. Я подниму всех в доме и объявлю, что это ваших рук дело. Что тогда, мой друг? Думаете, ваше слово перевесит мое?

– Изобретательно, – улыбнулся Калиостро. – К сожалению, у нас есть свидетель. Обернитесь, месье.

Принц испуганно оглянулся. В полумраке, у другой двери в кабинет – у двери, о существовании которой он даже не подозревал – он увидел фигуру человека. Вглядевшись получше, он узнал барона де Планта.

– Как долго вы находитесь здесь, месье? – спросил он.

– С того момента, как вы швырнули топор, – услышал он холодный и жесткий ответ.

Мужество покинуло месье де Гемене, и от его былой ярости не осталось и следа. Он бессильно возвел руки к небу.

– Что мне делать? Боже, что мне делать?

– А что вы готовы сделать, если я попробую спасти вас? – спросил Калиостро.

– Спасти меня, вы сказали? Вы издеваетесь надо мной? Чем вы или кто-то еще может мне помочь? Вы же сказали, что воскрешать мертвых не в вашей власти.

– Верно. Но я могу отменить то, что сделано. Такое вполне возможно, потому что я – это Тот, Кто Есть. Содеянное вами произошло во времени. А время, месье, не является реальностью. Это иллюзия, условность, придуманная людьми для измерения действий, связанных с нашим кратким моментом бытия – ударом сердца в вечности, – который мы именуем жизнью. Для тех, кто, как и я, не связан путами времени, прошлое и будущее таковы, каковы они в вечности, – их просто нет, поскольку в вечности всегда присутствует только настоящее. Если бы я повернул время вспять, месье де Гемене, если бы вернул его к тому моменту, когда вы встали, собираясь пойти поговорить со своим дядей, что бы вы сделали для меня?

– Для вас? – Принц ошеломленно выпучил глаза. Однако у него нашелся ответ на этот фантастический вопрос. – Видит Бог, – патетически всхлипнул он, – нет ничего такого, что бы я не сделал для вас.

Калиостро подошел к нему и мягко улыбнулся.

– Я попрошу у вас совсем немногое. Насколько мне известно, вы великими трудами раздобыли в Англии свидетельства, говорящие о том, что я сидел там в тюрьме. Вашей целью было возбудить недоверие вашего дяди ко мне, и помешать сопровождать его в Париж. По причине людского невежества и злобы великим пророкам случалось претерпевать заключение, а некоторые из них даже лишались жизни. Меня лично это разоблачение ничуть не пугает. Но другие, те, кому я помогаю и служу, могут пострадать, если, поддавшись предубеждениям, отступят от меня.

Я предлагаю вам следующее. Вы как благородный человек поклянетесь честью уничтожить имеющиеся у вас свидетельства и никогда не упоминать о них, а я, со своей стороны, верну назад время до того момента, когда то, что произошло, окажется в будущем и, следовательно, его не обязательно будет совершать. Вы готовы поклясться, месье?

В его голосе звучала такая уверенность, что даже саддукейский ум месье де Гемене дрогнул. Однако он попытался сохранить здравомыслие.

– То, что вы предлагаете, невозможно.

– Хотите проверить? Это ваша единственная надежда.

– Хорошо, я поклянусь, поклянусь! – в отчаянии вскричал месье де Гемене.

Он произнес страшные слова клятвы, которую продиктовал Калиостро, а затем чувства словно покинули его, что он приписал напряжению от всего пережитого. Когда его голова прояснилась, он со всей ясностью вдруг увидел, что сидит, как и прежде, в библиотеке, в высоком кресле, закинув нога на ногу.

Секунду он не мог понять, как и зачем попал сюда. Его мысли путались. Затем он с кристальной ясностью вспомнил о том, что произошло, и его глаза расширились от ужаса. Он огляделся и увидел Калиостро, который все так же стоял, широко расставив ноги, у камина и загораживал собой циферблат севрских часов.

– Итак, месье? Итак? – загадочно-спокойное, как у будды Амитабха на лотосе, выражение лица Калиостро привело месье де Гемене в сильнейшее возбуждение. – Делайте же то, что надо сделать.

– Все уже сделано, – последовал громогласный ответ.

– Сделано? Неужели?

Калиостро устало пожал плечами:

– Неизмерима глупость человеческая. Вы ожидали неких материальных действий? Однако все делается напряжением воли, усилием духа. Взгляните на свои руки.

Принц повиновался. Ни на его руках, белых и чистых, ни на его безукоризненных манжетах не было ни малейших следов крови. Он поднял недоуменные глаза на Калиостро, и тот ответил на немой вопрос, пульсировавший в них.

– Я выполнил все, что обещал, месье де Гемене. Мы вернулись во времени.

Он шагнул в сторону, так, чтобы можно было увидеть голубой с золотом циферблат севрских часов, которые в тот же миг начали бить десять – ровно столько, сколько пробили перед тем, как де Гемене встал с кресла и направился к своему дяде.

Суеверный, никогда не испытанный ранее ужас объял все существо принца. Его сердце стучало, казалось, в самом горле, трудно стало дышать. Что за силы были только что явлены здесь, какова их природа? А затем оживший скептицизм заставил его вновь похолодеть от страха. Не водят ли его за нос? Руки можно вытереть, часы – перевести. Но мертвеца невозможно воскресить к жизни, и в кабинете за дверцей должен был лежать его дядя с раскроенным черепом.

Словно отвечая на его мысли, граф Калиостро подошел к двери, ведущей в кабинет, открыл ее и произнес:

– Думаю, ваше высокопреосвященство, месье де Гемене избавился от заблуждений, которые испытывал по отношению ко мне.

В кабинете послышалось шуршание шелковых одежд, и взору ошарашенного принца предстала высокая красивая фигура кардинала. Его высокопреосвященство, как обычно сдержанный и приветливый, с чистым лбом и спокойным взглядом, удовлетворенно улыбался.

– Я знал, что вас нетрудно будет убедить, Шарль, и я рад этому. Во всех важных вопросах родственники должны держаться вместе, – его тонкая рука дружески легла на плечо Калиостро. – Вы вскоре убедитесь, Шарль, что его превосходительство граф Калиостро – архивраг мошенничества и заблуждений. Верьте ему, как верю я, и вы от этого только выиграете.

– Думаю, у него есть тому доказательства, – тихо произнес Калиостро.

Месье де Гемене ничего не ответил. Он тяжело дышал и постоянно спрашивал себя, было ли все это сном или каким-то непостижимым чудом? Затем, когда его дядя шагнул в библиотеку, он вспомнил о должной почтительности по отношению к августейшей особе и, пошатываясь, словно пьяный, поднялся на ноги.

Много лет спустя в тюрьме крепости Сан-Лео, куда инквизиция упрятала Калиостро, обвинив в колдовстве, эта история была рассказана молодому доминиканцу, который пытался наставить узника на путь истинный.

– Если задуматься о том, – так закончил свое повествование Калиостро, – что все увиденное, услышанное и ощущаемое месье де Гемене существовало только в моем сознании и подчинялось моей воле, разве не уместно задаться вопросом: что, в конце концов, есть объективная истина?

Гнев графа Калиостро был совершенно недостоин человека, который, познав тайны природы от микрокосма до макрокосма и помня о предыдущих аватарах, должен был сохранять философское спокойствие в любых ситуациях.

В присутствии графини Серафины, утонченной и прекрасной, он на родном итальянском высказывал свое возмущение немецким врачом Фридрихом Антоном Месмером.

– Этот скорпион! Этот слизняк! Эта личинка! Его разглагольствования о банках и магнитных полях и тому подобных эмпирических уловках, с помощью которых он облапошивает доверчивых дураков и истеричных женщин, бездоказательны и смехотворны. Животный магнетизм! Cospetto[7]! Только животные мозги поверят в такое. Египетские адепты, в исследовании загадок природы заглядывавшие в такие глубины, о существовании которых даже не подозревают нынешние так называемые люди науки, сказали бы этому шарлатану…

– Алессандро! – перебила его графиня. – Кроме нас тут никого…

Граф Калиостро, среднего роста, крепко сложенный, запнулся на полуслове и выпрямился. Густые черные брови сомкнулись вместе чуть выше его удивительно пронзительных глаз – ужасных, как уверяли многие, испытавшие на себе их завораживающую силу. Но уже в следующую секунду он примирительно пожал плечами и улыбнулся в ответ на ее ироничное замечание.

– Ах, per Bacco![8] Стоит ли распаляться из-за этого презренного гомункулуса. Пусть не верит в то, что я обладаю философским камнем, пусть потешается надо мной. Тем сильнее будет его разочарование, когда он узрит триумф моего возвышенного искусства и тем более очевидным для всех окажется его невежество.

– Однако будь осторожен, – рискнула вставить она.

Робость всегда была отличительной чертой ее характера – и тем не менее Великий копт посвятил ее в Великую госпожу ложи египетского франкмасонства, дабы прекрасный пол внес свою лепту в выполнение высокой миссии, уготованной ему на Земле. Она была на десять лет моложе своего мужа, и в платье, подчеркивавшем ее худобу, казалась рядом с ним почти ребенком, а тонкие черты ее лица, почти прозрачная перламутровая кожа и выражение невинности и доброжелательности, с которыми ее глаза, синие, как у цветка горечавки, смотрели на мир, только усиливали это ощущение. Она, поистине воздушное создание, и он, воплощение несокрушимой энергии, удивительным образом дополняли друг друга.

– Мадам де Шуазель говорила мне, – предупредила она его, – что этот человек обладает огромными знаниями и силой. Он…

– Мадам де Шуазель! – с усмешкой перебил ее Калиостро. – Эта курица! Ты хочешь процитировать ее кудахтанье? О, Мадонна! Я разберусь с этим немецким эмпириком, этим синьором Месмером, да так, что он на коленях будет просить у меня прощения. Я покажу ему такой магнетизм, от которого ему тошно станет. И отнюдь не животную его разновидность.

Однако несмотря на все хвастовство, на сердце у чудотворца скребли кошки. Месье де Вивонн, один из самых верных его последователей, сообщил ему, что Месмер назвал его шарлатаном, взявшим себе за образец знаменитого графа де Сен-Жермена, человека, который был близким другом умершего короля. Подобно Сен-Жермену Калиостро называл себя бессмертным, но, если в беседе с Сен-Жерменом всего лишь создавалось впечатление, что он своими глазами созерцал ход истории, то Калиостро – по словам Месмера – имел наглость открыто афишировать свое долголетие. Если Сен-Жермен уверял, что может увеличить в размерах бриллиант, то Калиостро говорил, что изготовил их во множестве, и, если Сен-Жермен ограничивался тем, что заставлял устрицу выращивать жемчуг, Калиостро хвастался, что способен получать жемчуг огромных размеров и ценности путем соединения мелких, бесполезных жемчужин. Наконец, как и Сен-Жермен, он заявлял о владении секретом философского камня, с помощью которого мог превращать металлы, и эликсиром, позволяющим бесконечно продлевать жизнь.

– По сути, – слово в слово передавал месье Вивонн сказанное Месмером, – этот бесстыжий итальяшка присвоил себе заслуги Сен-Жермена и опошлил их.

Такое обвинение было для него самым тяжелым. Тем не менее Калиостро нашел в себе мужество повторить слова Месмера графине.

– А знаешь, какое еще высказывание припомнил этот собачий сын? – продолжал он. – А, вот: nihil tetigit quod non inquinavit – я ничего не коснулся, но все испортил. Cospetto! Посмотрим, кто будет испорчен тем, что я покажу сегодня вечером.

– Он придет сюда? – встревожилась Серафина.

– Его высокопреосвященство де Роган спрашивал, можно ли ему приехать ко мне вместе с Месмером, чтобы он лично убедился в превращении металлов, которое я собираюсь продемонстрировать.

– И ты… – Не закончив фразу, она в волнении встала.

Он поднял свою величественную голову. Казалось, он раздувался от гордости.

– Я ответил князю-кардиналу, что доктор Месмер будет моим коллегой-спагиристом[9].

– О! – ахнула она в испуге. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Но не будь слишком самоуверен, Алессандро. Этот Месмер не дурак. Я боюсь его.

Калиостро ответил ей презрительным смехом, в котором звучала непоколебимая, почти нечеловеческая уверенность в своих силах.

Этой ночью на рю[10] Сен-Клод собралось примерно тридцать человек; все – сливки парижского общества времени правления Людовика XVI и последователи великого Калиостро. Приехал старый принц де Субиз, которого эликсир Калиостро избавил от болезни, считавшейся докторами неизлечимой; приехал красивый, исполненный достоинства князь-кардинал де Роган, великий раздатчик милостыни Франции, свидетель стольких чудес Калиостро, что стал считать его величайшим из всех живущих на Земле; прибыли месье де Вержен, министр, и граф д'Авренкур со своей элегантной графиней, явилась веселая герцогиня Полиньяк, герцогиня Шуазель и другие.

Лакеи в серебряно-голубых ливреях – цветах графа – сопровождали именитых гостей в тускло освещенную лабораторию, где их приветствовали Калиостро и его графиня и где для гостей были расставлены рядами стулья.

В дальнем конце длинной комнаты, под камином светился раскаленный атанор – горн алхимика. Рядом с ним стояла окованная латунью ванна с водой. Перед ней находился длинный стол, покрытый черной тканью, на котором стояли стеклянные кувшины, флаконы, фарфоровые чаши, небольшой глиняный тигель и прочие аксессуары. Другой стол, запасной, слева от печи, был заставлен стеклянными и медными алхимическими принадлежностями: пузырьками, ретортами, ступками и тому подобным, а над ним, чуть выше человеческого роста, находилась полка с похожим содержимым.

Князь-кардинал появился в числе последних и привез с собой мрачного бледного человека, который, благодаря своему траурному одеянию и черным ненапудренным волосам, чем-то напоминал ворону. Его представили как Фридриха Антона Месмера, и цветущий Калиостро, облаченный в розовую, расшитую желтыми арабесками мантию и казавшийся рядом с ним райской птицей, радушно приветствовал его на своем странном наречии, состоящем из французских и итальянских слов.

– Какая честь для моей скромной лаборатории! Ваше высокопреосвященство должны убедить доктора Месмера оказать мне помощь в моем небольшом эксперименте. Все умрут от зависти, когда я буду рассказывать о сотрудничестве со знаменитым коллегой.

Калиостро удалил слуг, запер двери, закрыл большим фартуком нижнюю часть своего одеяния и такой же подал Месмеру, чтобы тот тоже мог защитить свою одежду.

– Все готово, – объявил он. – Вот ртуть, которая будет подвержена трансмутации. Проверьте ее, доктор, и тщательно взвесьте – здесь должен быть ровно фунт.

Плотно сжав губы и напустив на себя серьезный вид, Месмер взвесил сначала тару – пустой стеклянный кувшин, а затем влил туда ртуть, внимательно следя, как она переливается из сосуда в сосуд. Несмотря на полумрак он, судя по его реакции, не сомневался в природе металла. Он поставил наполненный кувшин на чашу весов.

– Весит ровно фунт, – подтвердил он.

– Тогда продолжим, – мистагог взял чистую стеклянную бутыль, на дне которой виднелось небольшое количество серо-коричневого порошка. Он продемонстрировал ее всем, поворачивая с боку на бок, словно совершая некий ритуал. – Здесь у нас находится тридцать гранов девственной земли.

– Чего-чего? – рявкнул Месмер, наклоняясь вперед.

– Девственной земли, – невозмутимо повторил Калиостро. – Или Вторичной Материи, если вам так больше нравится. Она производится дистилляцией дождевой воды до состояния сухости, – с оттенком презрения в голосе пояснил он и протянул бутыль Месмеру. – Вы меня очень обяжете, доктор, если возьмете один из пустых кувшинов, взвесите ровно половину количества ртути и вольете ее в эту бутыль.

Когда это было сделано, Калиостро достал пузырек, содержащий три или четыре унции бесцветной жидкости.

– Дайте мне сосуд, – сказал он. – Обратите внимание, что к смеси ртути и девственной земли я добавляю ровно тридцать капель экстракта Сатурна.

Презрение, копившееся в душе Месмера, неожиданно выдало себя в резком замечании.

– Дистиллированного из самой планеты, полагаю, – прохрипел он.

Великий мастер замер с пузырьком в руках. Невидящим взором он уставился на коллегу.

– Возможно ли, доктор, что вы не в курсе того, как на языке алхимии называется то, что в просторечии именуется свинец? Сатурн! Но не побуждайте меня вернуться к уличному языку в попытке найти взаимопонимание в разговоре с человеком науки.

Месмер, сконфуженный и униженный, промолчал – не столько из-за упрека, сколько из-за волны удивления, пробежавшей среди собравшихся, а Калиостро тем временем твердой рукой вылил в бутыль тридцать капель, вслух отсчитывая их. Затем закупорил бутыль пробкой, энергично потряс и продемонстрировал результат, медленно поворачивая ее.

– А теперь, доктор, возьмите одну из пустых бутылей и влейте в нее другую половину ртути. Благодарю вас. В нее я тоже добавлю тридцать капель экстракта Сатурна. И тоже хорошо взболтаю. Теперь возьмите обе бутыли, доктор и слейте их содержимое в третью.

Месмер, присмиревший после недавней критики, повиновался, не произнеся ни слова.

– Закройте ее пробкой и хорошенько взболтайте всю массу. Довольно! Вы видите, что она утратила свой блеск и стала тускло-серой.

Калиостро сделал шаг к полке, протянул руку к глиняному сосуду размером с кокосовый орех и взял его.

– Вот наш тигель. Будьте любезны, вылейте туда содержимое. Смелее.

Из нагрудного кармана Великий мастер достал тонкий пергаментный конверт. Открыв его с угла, он, с видом человека, выполняющего таинственный ритуал, вытряхнул оттуда в тигель некоторое количество ярко-красного порошка. Затем он окунул фарфоровую чашу в ванну с водой, наполнил наполовину и поставил на стол, после чего вновь шагнул к полке и снял с нее квадратную деревянную коробку. Лопаткой с рукояткой из слоновой кости он взял оттуда некоторое количество белого гипса и опустил в воду, оставив лопаточку в чаше, а затем попросил Месмера размешать его, так чтобы можно было запечатать им тигель. Пока Месмер выполнял поручение, он поставил коробку обратно на полку.

Под присмотром Великого мастера доктор закончил размешивать гипс и начал наносить его на горловину тигля, как ему было велено. Он уже почти справился с задачей, когда Калиостро, неожиданно выхватил тигель у него из рук.

– Ради Бога, разве вы не видите, что смесь слишком жидка? – вскричал он. – Вы хотите все испортить? Нужно больше гипса. Подождите.

Держа тигель в левой руке, он вновь подошел к полке, достал коробку с гипсом и вернулся с ней к столу.

– Дайте мне лопатку, – отрывисто и властно произнес он, затем добавил гипса в воду, быстро все размешал и слой за слоем наносил полученную смесь на горловину тигля до тех пор, пока полностью не запечатал его.

– Теперь готово. Вот оно, алхимическое яйцо, – он на секунду поднял тигель вверх, демонстрируя собравшимся, а затем отдал его в руки Месмеру.

– Держите, друг мой. Чтобы яйцо подсохло, поставьте его ненадолго на край атанора, а я пока мехами раздую огонь, который поможет ему созреть.

Поскольку этот процесс, как он объявил, должен был занять полчаса, он поставил для Месмера стул возле атанора, так, чтобы можно было следить за тиглем, и наконец, когда гипс затвердел, доктор, под руководством Калиостро, поместил тигель в самый центр пылающего огня.

Чтобы скрасить ожидание, Великий мастер рассказал гостям на своем странном итальянском жаргоне о попытках алхимиков разгадать секреты природы, способные приблизить человека к богам. Начав с каббалистов и арабских алхимиков, он, следуя логике, добрался, наконец, до опиравшегося на их труды великого Теофраста Бомбаста фон Гогенгейма, более известного миру как Парацельс.

Обвинение Месмера в плагиаторстве неустанно терзало его, и этот должок следовало оплатить.

– Сколь велик был этот человек! – вздохнул он, имея в виду, конечно, Парацельса, но внимательный слух уловил бы в его словах интонации, ничего хорошего не предвещающие. – И каким только травлям не подвергался он со стороны завистливого медицинского сообщества, современного ему. Какую только клевету, абсурдную, невероятную, не возводили на него. Медики в своем сообществе заклеймили его как опасного еретика – называли Лютером медицины. Я хорошо помню его, этого поистине незабываемого человека. Двести пятьдесят лет назад, в 1527 или 1528 году, он был профессором в Базеле – дата засела у меня в памяти, поскольку как раз в это время коннетабль де Бурбон разграбил Рим и вся Европа только и говорила об этом.

Благородная публика мигом притихла – как делала всегда, когда Человек-загадка рассказывал о стародавних временах – и вся обратилась во внимание, тогда как Месмер с презрительной улыбкой на его тонких губах сидел, положив нога на ногу, на стуле чуть сзади.

– Он был небольшого роста и слаб телом, но обладал силой духа и разумом покорителя миров, – негромко продолжал Калиостро, слегка покачиваясь во время монолога. – Я помню, с каким презрением он отверг мантию доктора, золотую цепь и темно-красную трость; помню, как он пришел на свою первую лекцию в обычном сером сюртуке со следами химических экспериментов, в плоской черной шапочке, скрывающей его раньше времени обозначившуюся лысину, и со шпагой на боку, с которой никогда не расставался. Студенты потешались над ним. Но, когда он закончил, не смеялся никто. О, сospetto! Они ожидали услышать банальные перепевы из наследия Галена[11]. А услышали революционные для своих дней теории лечения болезней и неожиданные призывы доверять интуиции.

Ах, эти ночи, проведенные в совместной работе с ним в Базеле и позже в Кольмаре! Сколь многому мы – он и я – научили друг друга! Невозможно было найти область медицины или алхимии, в которых он был бы несведущ.

Кстати, присутствие доктора Месмера напомнило мне, что именно Парацельс первым описал достоинства магнетизма и прописывал магнит как лечащий инструмент, став, таким образом, основоположником науки, которую сегодня люди именуют, в силу своего невежества, месмеризмом.

Это замечание расшевелило слушателей. Де Роган одобрительно улыбнулся. Но Месмера просто прорвало. Побледнев от ярости, он сорвался со своего стула и выкрикнул:

– Как вы осмеливаетесь такое говорить?

Калиостро, перебитый на полуслове, вполоборота повернулся к нему.

– Вы мне не верите? – с печалью в голосе спросил он.

– Верить вам? О Боже! Что за наглость! – Месмер буквально задыхался от гнева. – Мало того, что вы обманываете всех своим маскарадом, так вы, похоже, и клеветой не гнушаетесь.

– Клеветой! Однако, друг мой! – Калиостро, казалось, был шокирован услышанным. – Вы, кажется, перегрелись, доктор. Почитайте «Herbarius Theophrasti»[12] Парацельса. Там вы найдете результаты его экспериментов с магнетизмом. И тогда вы поймете, – увещевающим тоном добавил он, – что, цитируя Соломона, «ничтоже ново под солнцем».

– Полагаю, Соломон произнес это в вашем присутствии, – ядовито ухмыльнулся Месмер. – Где же она, эта книга? Существует ли она вообще, или это еще одно ваше изобретение, созданное, чтобы обосновать клевету?

– Не сомневайтесь, она существует, господин Месмер, – осторожно вставил кардинал. – У графа Калиостро имеется ее экземпляр. Я лично видел отрывки, на которые он ссылается.

– Вы также можете увидеть их, месье, – пообещал Калиостро, игнорируя оскорбления Месмера и обозначая ему путь к возможному отступлению. – Думаю, это позволит вам убедиться, что два таланта способны независимо прийти к одинаковым выводам.

Но доктора это никоим образом не устраивало. Слишком многое было сказано, и сами условия, на которых предлагал перемирие Калиостро, только ухудшали ситуацию.

– В конце концов, доктор, не вам следовало бы считать себя обиженным, а мне, кого вы сочли способным на такую низость, как опорочить коллегу обвинениями в плагиате. У меня и в мыслях не было предполагать, что вы питаетесь объедками со стола Парацельса; видит Бог, я никогда и не думал, что вы использовали его ученые труды в своих исследованиях. Но вернемся к нашим задачам, – неожиданно сменил тему он. – Яйцо должно быть готово.

Он поставил железное блюдо на стол, щипцами захватил тигель и снял его с пламенеющих углей. Грохот, с которым он поставил тигель на блюдо прозвучал сигналом для собравшихся. Заскрипели стулья, шеи вытянулись вперед, раздались приглушенные голоса.

Калиостро сильно ударил молотком по тиглю. Он раскололся надвое, и изумленным взорам зрителей предстал поблескивающий красновато-желтый слиток. Чудо трансмутации свершилось.

Он взял щипцами слиток, поднял его вверх, чтобы все могли хорошенько разглядеть его, и затем окунул в ванну. Когда слиток остыл, он положил его на стол.

– Ваше высокопреосвященство, позвольте преподнести вам вот этот результат действия философского камня, и пусть средства, вырученные от его продажи, пойдут на поддержку бедняков вашей епархии.

– Граф вы неизменно щедры и великодушны, – пробормотал де Роган, в то время как собравшиеся разразились восклицаниями удивления и восторга.

И тут раздался резкий голос Месмера.

– Невозможно! – перекрывая всех остальных, воскликнул он. – Я говорю, что это невозможно.

– Саддукей! – упрекнул его принц де Субиз.

– Стыдитесь, месье! – прокричала герцогиня Полиньяк, и все в один голос принялись упрекать его.

Наконец Калиостро поднял руку, и шум сразу стих.

– Друзья мои, нет причин горячиться. Господин Месмер всего лишь проявляет здоровый научный скептицизм, который требует предоставления убедительных доказательств. – Он улыбнулся побледневшему от ярости доктору и добавил: – Дорогой коллега, вы сами проведете тест. Я предоставлю вам кислоту, и вы убедитесь…

– Тест? Какие еще тесты? – перебил его Месмер. – Какая нужда в тестах? Может быть, я не алхимик, но как химик осмелюсь утверждать, что это обман: невозможно осуществить разжижение металла при столь невысокой температуре печи.

– Тогда откуда взялось золото, сударь? – спросил месье де Вержен.

– Об этом вы спрашивайте месье де Калиостро, – последовал едкий ответ.

Человек-загадка печально покачал своей благородной головой и с грустью посмотрел на магнетизера.

– О, друг мой! Мой бедный друг! Сколь сильна уверенность, укоренившаяся в невежестве! Вы говорите, что при такой температуре разжижение невозможно. Но ртуть, сударь, это жидкий металл. Будучи холодным, он уже жидкий, что хорошо известно каждому школьнику.

– Ртуть – да. Но не золото. А прежде чем золото как результат трансмутации образует твердый слиток, оно должно находиться в жидком состоянии.

– Должно, вы говорите? Почему же должно? Вам не приходило в голову, что именно в этом и заключается секрет трансмутации жидкости в твердое тело. Как вы можете понять работу скрытых сил материи, если даже не подозреваете об их существовании?

– Теперь, увидев результат, он наверняка кое-что понял, – саркастически заметил Авренкур.

Подавленный алхимической терминологией, озадаченный случившимся, уязвленный и униженный насмешками аристократической компании, Месмер в ту ночь покинул лабораторию на рю Сен-Клод в абсолютной убежденности, что стал свидетелем мошенничества.

О выводах, сделанных им после бессонной ночи размышлений, Месмер простодушно сообщил на следующий день месье де Вивонну, который заглянул к нему под предлогом пройти сеанс магнетизма, и которого доктор совершенно не подозревал в приверженности к мистагогу.

– Я уверен в том, – рассерженно сказал доктор, – что атанор, тигель и все прочие принадлежности – не более чем аксессуары комедии, которую он разыграл. Я знаю, если вообще что-либо знаю, что никакая трансмутация невозможна при температуре ниже той, при которой плавятся металлы. Сам факт, что такая температура не была достигнута, свидетельствует о невежестве этого шарлатана. А его объяснение было всего лишь бесстыдной отговоркой.

– Однако золото, как вы видели, находилось в тигле. Как оно попало туда?

– Обычный шулерский трюк. Я должен был сразу заметить его, но его преднамеренная грубость вывела меня из себя и притупила мою бдительность. Этой ночью я без помех, шаг за шагом, восстановил в своей памяти все, что случилось в лаборатории, и нашел ответ на загадку. Я помню, как он вырвал у меня из рук тигель под тем предлогом, что гипс, – который он сам приготовил, как вы помните – слишком жидкий, и как пошел за коробкой с гипсом к полке, ниже которой стоял запасной стол. На какое-то мгновение он повернулся спиной ко мне, и своим телом заслонил от меня левую руку и тигель в ней. Пользуясь этим, он поменял один тигель на другой, тоже наполовину запечатанный, который был заранее приготовлен и стоял на столе, скрытый алхимическими принадлежностями. Видите, как все просто? Вот как этот низкий мошенник дурачит своих доверчивых последователей.

Месье Вивонн ответил доктору, что ему трудно поверить в такую низость, а впоследствии дословно передал все графу Калиостро. Они вместе посмеялись над вопиющим упрямством скептика и над его порочностью, позволяющей опускаться до подобных инсинуаций. Но когда граф позже рассказал обо всем этом Серафине, ему было явно не до смеха.

– Этот незаконнорожденный немецкий вымогатель теперь начнет распространять свою теорию по всему Парижу. И пустоголовые истерички, пристрастившиеся к его магнитным ваннам, станут его Меркуриями.

– Было бы лучше, – задумчиво заметила Серафина, – если бы ты предоставил его мне.

– Тебе? Этого апатичного мойщика клистирных трубок? Эту ледышку? В нем и крови-то нет, чтобы ее разогнать, дорогая моя.

– Ну и что! Надо как-то помешать ему. Ты должен что-то сделать?

– Должен, per Bacco! Должен! Но что? Ты знаешь? Что?

Однако неделю спустя не кто иной, как кардинал де Роган сумел предложить вариант решения проблемы Месмера.

– Господин Месмер очень огорчен своим поражением, – едва переступив порог его дома на рю Сен-Клод, начал его высокопреосвященство.

– Я знаю, – недовольно отмахнулся Калиостро. – Знаю. И пусть он сдохнет с тоски.

– Следует убедить его в совершенной ошибке; убедить так, чтобы у него не осталось сомнений. Это единственный способ заставить его замолчать, и вам, уверен, это по силам.

Коренастая фигура Калиостро как будто стала выше.

– Неужели я должен затыкать рот каждой тявкающей на меня дворняге? – с величественным видом произнес он. – Кто поверит этому ничтожному эмпирику, разве что те несчастные и ничего не значащие безмозглые, которых он магнетизирует.

Но де Роган неодобрительно покачал своей аристократической напудренной головой.

– Мы живем в грубом и подлом мире, друг мой, в котором принизить величие – наслаждение из наслаждений. Месмер может снабдить врагов сильным оружием. Это оружие надо уничтожить. А для этого вы должны еще раз устроить демонстрацию в его присутствии.

– Это не заткнет лжецу рот, – с уверенностью проговорил Калиостро.

– Однако вынудит его, если только он не поймает вас за руку, признать свою ошибку и угомониться. Я не вижу иного способа.

Калиостро рассерженно заходил по комнате. Он клялся, что безразличен к неверию, что не намерен проводить демонстрации для развлечения невежественных скептиков или шарлатанов, которые подозревают обман во всем, чего не понимают. Месмер не только своими глазами видел слиток – он помогал изготовить его. Если это не убедило его, то лишь потому, что он не желал быть убежденным, и повторять демонстрацию означало бы унижать себя. Кроме того, заключил Калиостро, Месмер едва ли согласится прийти. Он побоится лишиться возможности возводить клевету на меня.

– Что касается последнего, – сказал де Роган, – то у меня достаточно влияния, чтобы заставить его прийти. Это надо сделать, дорогой Мастер, – настаивал он. – Я бы этого хотел. Вы не должны мириться со стигматизацией, поскольку дело касается всех, кто в вас верит.

Он удалился, оставив Калиостро сидеть погруженным в мрачные раздумья под безгласными изображениями Исиды и Гиппократа. Но когда Серафина увидела его там, обычно безмятежное расположение духа уже вернулось к нему. Узнав о цели визита кардинала, она побледнела от страха, и в ее глазах цвета горечавки мелькнула паника.

– Что ты будешь делать? – спросила она.

– Делать? – Его черные брови презрительно поползли вверх. – То, чего от меня ждут, разумеется, – с царственным достоинством ответил он.

– И ты не боишься? – У нее перехватило дыхание.

– Боюсь! – На мгновение его облик стал ужасен. Затем он рассмеялся. – Ты еще не знаешь, за кого вышла замуж, Серафина.

Его несокрушимая уверенность помогла ей справиться со своими страхами. Но они вновь подняли голову, когда приблизилось время следующей демонстрации.

Назначенная на вторую или третью ночь после их разговора, она мало отличалась от предыдущей. Та же компания, за исключением месье де Вержена, место которого занял герцог Шартрский, принц крови, член ложи Калиостро, собралась в тускло освещенной лаборатории. Так же горел огонь в горне, те же принадлежности стояли повсюду и так же господин Месмер, побледневший и возбужденный, готовился ассистировать Калиостро.

Когда двери затворились, все дальнейшее происходило точно так же, как и в прошлый раз, за исключением одной, сразу подмеченной доктором Месмером, детали. Когда вещества были смешаны и помещены в тигель, Калиостро сам, без помощи своего ассистента, запаял его. Взяв сосуд из рук Месмера левой рукой, он правой взял кувшин с водой и поставил его на заставленный алхимическими принадлежностями запасной стол. Затем, продолжая держать тигель и повернувшись спиной к зрителям, он взял с полки ящичек с гипсом, насыпал гипс в кувшин и энергично размешал смесь лопаточкой.

Все это выглядело вполне естественно и глаза присутствующих, разумеется, следили за действиями правой руки. Однако доктор, знавший, куда надо смотреть и наблюдавший за телом мистагога, отметил, сколь сильно тот склонился над столом под полкой и как близко подошел к нему; кажется, он даже уловил, как один сосуд звякнул о другой, свидетельствуя о неуклюжести чародея. С мрачным удовлетворением он наблюдал за тем, как Калиостро бросил лопатку перемешанного гипса на горловину тигля, а затем повернулся к собравшимся и в открытую, словно ему нечего было скрывать, продолжил свои действия.

– Итак, алхимическое яйцо готово, – объявил наконец граф, высоко поднимая тигель. – Я вручаю его в ваши руки, доктор, и прошу вас поместить его в печь.

Месмер с жесткой улыбкой, кривившей его тонкие губы, взял в руки тигель и неподвижно замер. Затем он заговорил, и в его голосе прозвучали резкие саркастические нотки.

– Стоит ли труда ставить тигель в горн, или атанор, как вы его называете на языке шарлатанов?

– Это почему? – взглянул на него Калиостро, и в его ужасных глазах Месмер заметил, как и ожидал, выражение испуга.

– Как же совершится трансмутация? – в негодовании спросил кто-то из собравшихся.

Месмер резко повернулся лицом к ним.

– Трансмутация? А нет никакой трансмутации! То, что мы видели сегодня – это обман, вульгарный шулерский трюк.

Внезапно рассвирепев, Калиостро протянул к Месмеру руку.

– Дайте мне тигель! – заревел он.

Но доктор быстро отступил назад, очевидно, решив не расставаться с ним.

– О, нет. Это драгоценное алхимическое яйцо доверили мне – со мной оно и останется, – неприятно рассмеялся он.

Среди зрителей пробежал возмущенный шепот, и герцог Шартрский потребовал от доктора объяснений.

– Ваше высочество, это другой тигель. Прежний тигель был подменен. Вот почему нет нужды тянуть тошнотворную комедию, подвергая его воздействию огня.

– Ваша неприязнь заставляет вас спешить с выводами, месье! – воскликнул де Роган, и несколько возмущенных голосов поддержали его.

Но Месмер, уверенный в своем триумфе, отреагировал на этот шум с ледяным спокойствием.

– Видит Бог, я не игрок, – сказал он. – Но я готов поспорить с кем угодно на сотню луидоров, что трансмутация уже произошла и золотой слиток уже находится в этом тигле.

– Я готова принять пари, – с готовностью воскликнула мадам де Полиньяк. – Сто луидоров, господин Месмер.

У Калиостро вырвался возглас отчаяния, и наблюдавшая за ним Серафина почувствовала, что комната поплыла перед ее глазами.

– Нет, нет! Господи Боже! – по-телячьи замычал мистагог. – Довольно на этом. Я не разрешаю. Я не желаю, чтобы мое высокое искусство подвергалось профанации. Дайте мне тигель, господин Месмер. Немедленно.

Ледяное сомнение на мгновение овладело сердцами присутствующих, увидевших, как их Мастер сделал еще один энергичный выпад, чтобы завладеть тиглем, и услышавших восторженный смех Месмера, который вновь уклонился от него.

– Ну что, шарлатан! – глумился Месмер. – Разоблачение ждет.

Он схватил плоский мастерок, бросил тигель на стол и острым краем инструмента разбил его на мелкие части.

– Смотрите! – торжествующе воскликнул он.

Зрители робко придвинулись к краю стола и в полном молчании созерцали серую грязеподобную массу, вывалившуюся из разбитого сосуда.

Пауза длилась довольно долго. А затем громоподобный взрыв хохота оглушил и испугал озадаченного Месмера.

Будучи свергнутым с пьедестала былой уверенности и не успевшим прийти в себя после падения, немецкий доктор обмяк, побледнел и съежился, а Калиостро торжествующе гремел, довершая его уничтожение:

– Обличитель тайн, недоступных низкому уму! Поругатель алтарей Гигии![13] Фигляр! Самозванец! Обманщик, убирайся к своим ваннам и несчастным истеричкам, которые служат тебе добычей! Вон из моего дома и никогда более не пытайся обесчестить его своим присутствием!

Широким шагом он подошел к двери, отпер ее и настежь распахнул.

– Уходите, месье, пока я не позвал слуг и не приказал им вышвырнуть вас за порог, оскверненный вами.

Месмер, смущенный, пристыженный, сознававший всю бесполезность возражений и вздрагивавший от насмешек, которыми собравшиеся, вновь обретшие веру в Мастера, осыпали его, был только рад уйти.

Позже, когда последние из гостей разъехались, Калиостро, оставшись наедине с Серафиной, позволил себе мрачно ухмыльнуться.

– Не думаю, что господин Месмер будет теперь докучать нам – если он вообще переживет случившееся сегодня.

Но прекрасное, по-детски чистое лицо Серафины осталось непроницаемым.

– Я до сих пор вся дрожу, – призналась она. – Ты так рисковал! А что было бы, если бы он не разбил тигель? Если бы, повинуясь тебе, он поставил тигель на огонь? Чем бы все закончилось?

Он легонько ущипнул ее за ухо и одарил снисходительной улыбкой божества, изумленного недальновидностью простых смертных.

– Милое дитя, к чему все эти вопросы? Дар великих умов, сама суть их величия заключается в том, чтобы точно знать, как мелкие умы будут вести себя в конкретных обстоятельствах. И если бы у меня не хватило умственных способностей вымерить невеликую глубину ума господина Месмера и предвидеть, как он будет действовать… ну тогда я не был бы Калиостро!

Арман де Базанкур обладал, как мы в дальнейшем убедимся, даром проницательности и способностью к умозаключениям. Эти качества, невзирая на его недостатки, о которых мы также вскоре узнаем, обеспечили бы ему карьеру при любом руководителе, кроме такого, как Тиру де Крон[14]. Хорошо сложенный, обаятельный и элегантный, де Базанкур свободно вращался в высшем свете, где все видели в нем добродушного бездельника, но ни в коем случае не сотрудника генерального лейтенанта королевской полиции.

Увы, то обстоятельство, что генеральным лейтенантом Парижа оказался такой бездарь, как Тиру де Крон, и стало одной из причин катастрофы, которая постигла Французскую монархию. Самодовольный тупица, которому только придворные связи позволили занять столь высокую и ответственную должность, посвятил свою деятельность почти исключительно мелочным притеснениям народа, который, начав сознавать свои права, раздраженно реагировал на любую форму тирании. Главный полицейский Парижа не желал слышать отдаленных громовых раскатов приближающейся бури и с неудовольствием отвергал любые попытки де Базанкура уделить внимание этим грозным предвестникам.

Более всего де Базанкур не доверял идеалистам, наводнившим страну в эпоху правления Людовика XVI. Он прекрасно знал, какую опасность представляют эти псевдоинтеллектуалы, эти теоретики, которые в безумной гордости готовы разрушить существующий порядок и при этом не имеют ни малейшего представления, чем заменить его. Он сознавал опасность иллюминизма, подпольно распространявшегося в Германии, и его внимание привлек указ курфюрста Баварии, направленный против тайных обществ. Он внимательно следил за злонамеренной деятельностью Вейсгаупта, и у него имелись основания подозревать, что таинственный, неизвестно какого рода-племени граф Алессандро ди Калиостро, недавно прибывший в Париж в свите князя-кардинала Луи де Рогана и удивлявший всех необъяснимыми чудесами, в действительности являлся посланником немецкого адепта. И для проведения более подробного расследования он решил пройти инициацию в коптское франкмасонство, возглавляемое графом Калиостро.

Результаты наблюдений, сделанных в ложе Высшего Знания, он изложил де Крону, однако тот нещадно высмеял его.

– Трепещу, Базанкур, какое еще ваше озарение ждет нас в следующее воскресение? Подумать только – выявить общество, работающее над разрушением существующего порядка. А зачем, скажите на милость? Зачем?

– Чтобы перестроить его – согласно собственным воззрениям – на более высоком уровне.

– Вы хотите, чтобы я поверил в то, что аристократы вроде князя-кардинала де Рогана, принца де Субиза, герцога Шартрского, месье де Вержена и другие им подобные замышляют переворот против самих себя? В это вы предлагаете мне поверить? Дорогой Базанкур, это полная бессмыслица! Вскоре я начну спрашивать себя, не растрачиваете ли вы свои блестящие дарования, скучая в моем ведомстве?

Де Базанкур и сам нередко спрашивал себя о том же. Но под ироническим взглядом жабьих глаз генерального лейтенанта решил проявить терпение.

– А вашему превосходительству известно, сколько степеней посвящения в коптском франкмасонстве?

– Да мне все равно, будь их хоть тысяча.

– Куда меньше. Но помимо трех первых, с которыми разрешается познакомиться людям благородного происхождения, есть и другие. Эти три степени с их египетскими ритуалами и фантастическим маскарадом служат лишь удобным фасадом, а за ним на высших ступенях тайно происходит дьявольская работа настоящих революционеров.

Де Крон на минуту посерьезнел.

– У вас есть доказательства этому? Вас посвящали в высшие степени?

– Пока нет. Но я ожидаю инициации, что позволит мне обосновать свои подозрения.

– Подозрения! – подловил его на слове министр. – О Боже! И на основе своих подозрений вы хотите навлечь на меня бурю негодований со стороны французской знати, которую этот шарлатан развлекает? Думаю, вы сошли с ума. Добудьте нечто более весомое, прежде чем я побеспокою месье де Калиостро.

Вне себя от гнева Базанкур удалился, твердо вознамерившись предоставить генеральному лейтенанту весомые доказательства его самодовольной глупости. И несколькими неделями позже его можно было увидеть в толпе светских бездельников, собравшихся в поразительно обставленном доме Калиостро на рю Сен-Клод.

Мистагог принимал посетителей в просторной сибаритской гостиной, деликатно подчеркивающей особый характер дарования ее владельца. Здесь во французской инкрустации и коврах Сирии и Исфахана встречалось искусство Запада и Востока, статуя Исиды символизировала мудрость древних, а консольный столик в стиле Людовика XV украшал бюст Гиппократа. Своих аристократических почитателей граф собрал сегодня с особой целью: отдать дань уважения мастерству знаменитого скульптора Жана-Антуана Гудона[15] и восхититься только что законченным им импозантным бюстом самого себя.

Среднего роста, крепко скроенный, с широкими плечами Атласа мистагог соединял в себе грубость калабрийского крестьянина и величие императора. Его наряд, однако, являл собой издевательство над эстетикой. Поверх ярко-красного жилета и таких же ярко-красных кюлот он надел серый бархатный камзол, богато расшитый золотом; дорогие испанские кружева украшали его воротник и запястья; бриллианты в великом множестве сверкали у него на груди, на пальцах и на застежках туфель, словно напоминая миру о том, что их владельцу известен секрет их изготовления. Черты его лица лишены были утонченности, но дышали храбростью и властностью, заставляя окружающих подчиняться. И в числе его последователей были не только фривольные, падкие на сенсации женщины, такие как мадам Полиньяк, де Шуазель, д'Авренкур и им подобные, поддавшиеся очарованию его красноречия, но и люди, занимающие высокое положение в обществе: князь-кардинал де Роган, принц де Субиз и еще дюжина не менее значимых фигур.

Как обычно в таких случаях, хозяин говорил об искусстве – говорил на своем итальянизированном, временами с трудом понимаемом французском. Он рассуждал о Леонардо, о Микеланджело и даже о Праксителе так, словно в предыдущих воплощениях был знаком с ними. Он изрекал высказывания, которые приписывал то одному, то другому; раскрывал доселе неизвестные секреты, словно намекая, что лично наблюдал за их рабочими приемами. Этими откровениями он буквально зачаровывал своих слушателей, которым начинало казаться, что его знания не имеют границ.

В Гудоне, заявлял он, по-дружески обнимая за плечи смущенного скульптора, вновь воплотился дух Донателло, – чем фактически намекал, что француз стал реинкарнацией флорентийца. Как и Донателло, утверждал он, Гудон обладал сверхъестественным умением вдохнуть жизнь в мертвую бронзу или мрамор. Он напомнил своим пораженным слушателям, что, когда папа Климент увидел сотворенную Гудоном из мрамора статую святого Бруно, то воскликнул: «Если бы не картезианский обет молчания, он бы заговорил».

– И то же самое можно сказать об этом, – продолжал он, театральным жестом указывая на бюст самого себя.

В этом, по крайней мере, он был прав, подумал де Базанкур. Изваянная Гудоном голова казалась настолько одушевленной, что, будь она раскрашенной, ее и впрямь можно было принять за живую.

С удивительной проницательностью и доходчивостью Калиостро затем принялся рассуждать о разнице между искусством, приводя в пример Гудона, и обычным ремесленничеством, также упомянув при этом несколько имен, а чтобы лучше проиллюстрировать свои слова, он продемонстрировал несколько причудливых восковых масок, которые Гудон создал по его просьбе. Среди них имелась и посмертная маска Руссо, при виде которой у многих из присутствующих по спине пробежал холодок, а принц де Субиз произнес: «Это, кажется, вовсе не маска. Похоже, скорее, на настоящее лицо, срезанное у мертвеца».

Затем Калиостро принялся подробно рассуждать о греческом и римском искусстве, далее затронул ряд других аспектов римской жизни, подавая все это, как свои воспоминания, что очаровывало его последователей и раздражало скептика де Базанкура.

Впрочем, агент генерального лейтенанта нашел бальзам, способный унять его раздражительность, – графиню Калиостро. Вот уже месяц, как он ухаживал за ней, невзирая на скандальность своего поведения. Впрочем, муки совести редко терзали месье де Базанкура, а если речь шла о женщине – то вообще никогда. К своему несчастью он был наделен столь горячим темпераментом, что ощущал радость жизни лишь тогда, когда приносил себя в добровольную жертву на алтарь Афродиты. Возможно, он уверил себя в том, что сумеет проникнуть в тайны Великого копта благодаря близости с графиней, но, вероятнее всего, именно красота Серафины де Калиостро столь сильно подействовала на его чувствительную натуру, что ради нее он готов был, как говорится, пуститься во все тяжкие. И прогулки по Кур-ла-Рен он теперь совершал не в элегантном фаэтоне, как ранее, а верхом, чтобы иметь возможность наслаждаться обществом Серафины де Калиостро, частенько выезжавшей по утрам в дамском седле. Он и сам не заметил, как его неуемные ухаживания приблизились к той стадии, за которой неизбежно последовало бы выяснение отношений, не говоря уже о том, что они стали привлекать стороннее внимание. И эта интрижка, по мере ее развития, не только уводила его все дальше от цели, которую он изначально преследовал, но и вообще грозила поставить на ней крест. Вспоминая об этом, он всякий раз уверял себя, что всего лишь ждет подходящего случая, что, как на охоте, не должен вспугнуть птицу раньше времени. И так случилось, что очевидный шанс представился ему в тот момент, когда, слушая Калиостро, он оперся о кресло, в котором она сидела.

Повествуя о древнем Риме и римлянах, граф не мог обойти вниманием фигуру Понтия Пилата.

– Дело в том, – гремел его зычный голос, – что он бы не тем человеком, который требовался в Иудее. Римская толерантность в его характере была испорчена римской гордостью. Его воззрения были слишком узки, чтобы воспринять идеалы – в данном случае еврейские, – отличные от тех, которые разделял он сам, – необыкновенные глаза чародея, обычно столь яркие и притягательные, словно затуманились воспоминаниями. – В тот роковой день я предупредил его, что если он умоет руки, то навсегда покроет позором память о себе. Как сейчас я вижу его – одетого в пурпурную тогу, пригожего дородного мужчину, само воплощение спокойной властности, – на глазах у завывающей грязной толпы склонившегося над серебряным тазом, протянутым ему коленопреклоненным рабом. Но увы! Увы! Если бы он послушал меня – и если бы того желал Великий Архитектор Вселенной – сколь иной оказалась бы вся наша история.

Он вздохнул и, словно в ответ ему, шепот испуга волной пробежал по толпе его слушателей. Но уже в следующее мгновение чары словно развеялись, и нестройный шум голосов заполнил гостиную. Под его прикрытием де Базанкур, не желая упустить свой шанс, негромко проговорил в самое ухо графини:

– Едва ли Божественная Воля состоит в том, чтобы человечество бесконечно стонало в цепях, выкованных Человеком. Всему бывает конец, и нет сомнений, что грядет всемирное освобождение людей, изнывающих под пятой тирании. Способствовать этому – занятие, достойное настоящего мужчины.

В его голосе звучала страстность, которую графиня прежде никогда не слышала. Она взглянула на него широко раскрытыми от удивления голубыми глазами, из-за оттенка которых устраивались дуэли.

– Вы застали меня врасплох, месье. Ваши чувства, это восприятие страданий человечества…

Он решил, что наживка схвачена и напустил на себя задумчивый вид.

– Возможно, моя натура не столь неглубока, как может показаться, а сам я не настолько закоснел в эгоизме, чтобы без содрогания созерцать царящие вокруг жестокость, несправедливость и тиранию. Но прошу простить мою откровенность, причиной которой стала несдержанность моих чувств.

– Эти чувства делают вам честь, – негромко произнесла она, продолжая разглядывать его. – И побуждают с бóльшим уважением относиться к вам.

Ободренный ее словами, он продолжал:

– Может ли тот, в чьей груди бьется горячее сердце, оставаться безразличным к творящемуся в мире злу? Пришло время, когда все неравнодушные должны объединиться с целью возродить наше общество.

Ее удивление еще более возросло.

– Вы это так понимаете? Что ж, возможно, вы не одиноки в своем понимании, – тут она еще больше понизила голос и доверительным тоном спросила: – Думаете, такой организации не существует?

Вопрос, как ему показалось, был не только риторическим.

– Что вы хотите этим сказать? – вскричал он, словно услышав спасительную весть.

Его вспышка заставила ее вскочить на ноги. Тонкая и стройная, она встала рядом с ним и положила свою хрупкую руку ему на локоть, словно удерживая от оплошности.

– Ш-ш! Ни слова более. Не сейчас. К тому же на нас смотрит Мастер. – Она вздохнула. – Ревность – единственная человеческая слабость, гнездящаяся в этой великой душе. Но послушайте – завтра утром я поеду кататься. Если мы встретимся, то сможем продолжить наш разговор.

В тот день де Базанкур уехал с рю Сен-Клод в уверенности, что первый шаг к разгадке тайны сделан. Если он верно оценивал методы работы Калиостро, графиня должна была сообщить мужу, что в лице де Базанкура появился потенциальный прозелит, которого, возможно, следует посвятить в высшие степени египетского франкмасонства.

Плоды своих интриг он надеялся пожать утром следующего дня, когда, облаченный в свой лучший сюртук королевского синего цвета, отправился на долгожданную прогулку.

Он проскакал всю Кур-ла-Рен и успел уже подъехать к Буа, прежде чем заметил графиню. Как обычно, она была на горячем арабском скакуне белой масти, сопровождаемая на почтительном расстоянии Паскуале, сицилийским конюхом, преданность которого своей госпоже де Базанкур усердно подтачивал денежными подачками. Грациозность ее гибкой фигуры, ловкость, с которой она сидела на лошади, столь возбуждающе подействовали на него, что когда он догнал ее и поехал рядом, они говорили о чем угодно, только не о правах человека. И в радости общения с ней де Базанкур вновь забыл о поставленной перед собой задачей, позволив себе столь многое, что ей пришлось даже упрекнуть его.

– Разве ради этих глупостей мы сегодня встретились, месье?

– Глупостей! О, жестокая! Разве моя любовь – глупости?

– Вам нельзя говорить о любви, месье. Вы не понимаете, какие опасности навлекаете на себя.

– Они меня мало беспокоят…

– А должны бы. Вам следует помнить, что я – жена графа Калиостро. И сколь бы он ни был добр, мягок и божественно снисходителен, ему подвластны ужасные силы, которые было бы безумием разбудить.

Месье де Базанкур изобразил прилив сентиментальности.

– Да будь он самим повелителем молний, и будь в его власти поразить меня, это не остановит меня – муки, снедающие мою душу, должны излиться наружу. О, Серафина! Бездна бездну призывает. Глубина моей страсти не может оставить вас равнодушной.

– А должна, друг мой, должна! – сказала она и неожиданно серьезно добавила: – Ради нас обоих.

– Ах! Что я слышу! Почти признание.

– О нет! Ни в коем случае, – простонала она, чем придала совсем иное значение своим словам. Затем она постаралась взять себя в руки.

– Остановитесь, друг мой, – велела она. – И помогите мне быть сильной. Сегодня нам не до шуток. Сегодня нам следует думать не о себе, а о миллионах, стонущих в цепях рабства.

– О да, – вздохнул он, изумленный собственным нежеланием переступать порог, еще вчера казавшийся недосягаемым.

Возможно, именно благодаря противоречивости чувств, обуревавших его, результаты их беседы оказались весьма скромными. Не в силах одолеть возлюбленного в себе, он не нашел ничего лучшего, как в лоб, в самой неуклюжей полицейской манере, спросить:

– Но не вы ли собирались рассказать мне об обществе, созданном для искоренения этого зла?

Она повернула свою изящную головку и в упор взглянула на него.

– Разве я собиралась вам рассказать об этом? – с удивлением спросила она. – Вы слишком предаетесь мечтаниям, друг мой. Как я могу рассказать вам то, чего я не знаю?

– А разве вы не говорили, что такое общество существует?

– Нет, нет. Я спросила вас, думаете ли вы, что такого общества в наше время не существует. Это вполне возможно. Граф в своей великой мудрости считает, что всякое действие вызывает ответную реакцию. Когда зло начинает превалировать, вырабатывается и лекарство против него.

– И это все? – спросил он. – Разве эта священная работа, к которой я с радостью готов присоединиться, не является частью благой миссии Мастера?

– Я передам ему ваши слова. Без сомнения, он будет восхищен вашим альтруизмом.

Это был не тот ответ, которого он ждал. Но осторожность подсказывала ему не торопиться. Он уже достаточно сказал, и следующий ход должна сделать другая сторона.

На другой вечер в его квартиру на Шоссе д'Антен прибыл конюх графини Паскуале с запиской следующего содержания:

«Дорогой друг (нетвердым почерком, словно в ужасной спешке писала графиня), у меня большие неприятности и мне срочно нужна помощь. Если вы испытываете ко мне хотя бы половину чувств, в которых признавались, вы должны приехать немедленно. Серафина».

Этот крик о помощи заставил его сердце биться быстрее. И если прежде проявляемый им интерес к Серафине был – в зависимости от обстоятельств – то интересом полицейского, то интересом влюбленного, то теперь оба интереса слились воедино.

В дом на рю Сен-Клод его впустил не огромный негр в тюрбане, обычно выполнявший обязанности швейцара у Калиостро, а верный Паскуале, пригласивший месье немедленно проследовать к ожидающей его графине.

Он увидел ее – всю в белом, вышедшую к нему навстречу, – на тускло освещенной лестничной площадке. Когда Базанкур преодолел последнюю ступеньку, она бросилась к нему и безжизненно повисла у него на руках. Базанкур подхватил ее тонкое гибкое тело и, возбужденный этой близостью, столь жадно желаемой, но казавшейся недоступной, прижал к себе и поцеловал, почти машинально. Она задрожала всем телом, отвечая на его поцелуй.

– Вы любите меня, Арман? – прошептала она, впервые назвав его по имени. – Скажите это! Скажите же, ради Бога!

И слова, которые он прохрипел: «Я боготворю вас, ангел мой», определенно были произнесены не полицейским.

– Вы мне так нужны, – простонала она. – Скажите же, что я могу полагаться на вас. Верить вам.

– До самой смерти, – не раздумывая пообещал Базанкур, и собрался было вновь поцеловать ее, но она остановила его.

– Тише, мой друг. Подождите, – сказала она, высвобождаясь из его объятий. – Идемте со мной.

Она взяла его за руку и, нетвердо шагая, повела за собой, а он, подобно сомнамбуле, покорно последовал за ней.

Она открыла дверь в комнату с затянутой парчой стенами, тускло освещенную парой свечей в бронзовых подсвечниках. В середине комнаты он увидел большую кровать под балдахином из розового шелка. И нетрудно представить изумление и восторг Базанкура, когда рука, крепко державшая его запястье, потянула его к этой кровати, и он услышал нежный шепот: «Сюда, мой милый»

Подойдя к кровати, она взялась другой рукой за занавеску и на секунду замерла, словно в нерешительности. Затем она резким движением отдернула занавеску, и Базанкур, мгновенно протрезвев от охватившего его ужаса, буквально вырвал свою руку и шагнул вперед, чтобы получше рассмотреть открывшуюся перед ним картину.

На кровати под смятыми простынями лежало тело Калиостро. Открытыми оставались лишь его руки и лицо, однако достаточно было одного беглого взгляда, чтобы понять не только то, что он мертв, – об этом говорили остекленевший взор его полуприкрытых, при жизни столь властных, глаз, свинцовый цвет лица и застывшая ухмылка на посиневших губах, – но и то, как он умер. Воскового цвета руки были сложены на его мощной груди и почти касались золотой рукоятки кинжала, воткнутого в область сердца, рядом с которым расползлось красноватое липкое пятно, слабо поблескивающее в полусвете оплывающих свечей.

Базанкур механически коснулся руки графа и содрогнулся всем телом, почувствовав ее холодную влажность. Граф, очевидно, был мертв уже несколько часов. Базанкур хотел было начать выяснять подробности его кончины, но графиня, сама побледневшая, как смерть, потащила его прочь и, встав между ним и кроватью, задернула занавеску, словно была не в силах выносить жуткое зрелище.

– Вы все видели, мой друг, – еле слышно прохрипела графиня. – Он хвастался, что ни сталь, ни яд не угрожают его бессмертию. Но он мертв! Мертв! – внезапно воскликнула она затем. – И принял смерть вот от этой слабой руки…

– Так это вы! – Базанкур в ужасе отшатнулся от нее, да так и застыл, слегка согбенный. – Это вы убили его? Вы!

Но еще больше поразил его ее ответ.

– Я сделала это из-за вас, Арман. И ради вас. Ради вашей чести, которую он оскорбил. Я не могла этого вынести, любовь моя. Я словно сошла с ума. И ударила, не зная, что делаю. Ему доносили о наших поездках. Он подозревал нас. Он обвинял нас в предательстве. Это я еще могла вынести. Но затем ревность подвигла его утверждать, что вы являетесь сотрудником де Крона, что я выбрала любовником информатора и шпиона. Этого я не стерпела. И вот… И вот… – Она запнулась на полуслове, всхлипнула и, пошатываясь, подошла к нему.

Он заключил ее в объятья, но сердце его словно помертвело. Она убила Калиостро, поскольку тот утверждал, что де Базанкур был полицейской ищейкой. Она убила его, потому что поверила де Базанкуру. Его охватил горький стыд от осознания того, сколь сильно он злоупотребил ее верой. Он чувствовал себя так, словно это его рука пронзила сердце Калиостро, и Базанкур-полицейский, проснувшийся было при виде мертвеца, уступил место даже не Базанкуру-влюбленному, а Базанкуру-сообщнику, растерянному и раскаивающемуся.

И только сейчас он, с большим опозданием, осознал, что, решив ухаживать за женщиной с тем, чтобы удобнее было шпионить за ее мужем, он неожиданно возбудил в ней страсть, ставшую для нее роковой.

– Что же делать? – простонал он, ударяя себя кулаком по лбу. – О Боже! Что теперь делать?

– Вы спасете меня, Арман? – простонала она. – Вы должны спасти меня. Должны.

Именно это он все время твердил себе.

– О, конечно. Но как? Как? У нас есть тело. А могло это быть самоубийством? – в неожиданном озарении воскликнул он. – Позвольте-ка взглянуть еще раз.

Он попытался оторвать ее от себя, но она помешала ему.

– Нет-нет. Я не вынесу этого! Я не смогу притворяться. Когда меня станут допрашивать, я непременно выдам себя. Я себя знаю. Я ведь слабая. Ужасно слабая, Арман. Он должен исчезнуть. Я скажу, что он уехал; был внезапно вызван за границу по каким-то делам, связанным с его высоким служением. Он и раньше загадочно появлялся и исчезал. Это всем известно. Никто сильно не удивится.

– Да, да, – нетерпеливо отозвался де Базанкур. – Но как? Как он исчезнет? Как нам избавиться от него?

– В этом мне нужна ваша помощь, – всхлипнула она. – Вы должны забрать его отсюда.

– Я! – ошеломленный, он отшатнулся от нее. – Забрать его отсюда? Забрать куда?

– Послушайте! Послушайте! – Она заломила руки. – Успокойтесь, Арман. Возьмите себя в руки. Послушайте. У вас есть фаэтон. Вы можете в нем увезти его, увезти за город и там избавиться от него. Бросьте в реку, и никто никогда не узнает. Только Паскуале. Он вам поможет. Ему я верю. Кроме Паскуале сегодня в доме нет слуг. Я все продумала. Вы должны это сделать, Арман, любовь моя. Вы должны сделать это ради меня, которая убила его ради вас. А потом, любовь моя, потом… потом я ваша.

Но это обещание ничуть не тронуло де Базанкура. Ужас сковал всякое желание в его сердце. Стремление помочь ей основывалось только на чувстве ответственности, которое она на него возложила за случившееся. Но даже здесь перед ним вставали почти непреодолимые трудности. Мог ли он надеяться незаметно вывести труп из Парижа? А мог ли незамеченным избавиться от него? Подумала ли она о том, что будет с ним, если его схватят? Но когда он, торопясь и задыхаясь, буквально закидал Серафину этими вопросами, ее ответ изумил его, продемонстрировав, сколь основательно она все продумала и взвесила.

Она указала на стоявший возле стены огромный, причудливо окованный железом итальянский свадебный сундук. Тело, сказала она, легко поместится туда и в нем доедет до какого-нибудь укромного места, рядом с которым протекает река, а еще лучше – до моста, по которому ночью никто не ходит. Там сундук можно будет сбросить в воду и навсегда забыть о нем.

В панике де Базанкур пытался спорить, отказываться, но, в конце концов, уступил ее увещеваниям, попросив лишь поскорее очистить сундук от содержимого, с тем, чтобы он смог уложить туда тело.

– Оставьте это мне, – сказала она. – В ваше отсутствие мне поможет Паскуале. Так мы сэкономим драгоценное время. Благослови вас Господь, Арман, любовь моя. Я знаю, что вы не подведете меня, – потихоньку подталкивала его к двери она. – Любая секунда промедления грозит разоблачением. Идите, идите, мой милый. Ради Бога, торопитесь! Поспешите же, поспешите! – Скрытое нетерпение добившейся своего графини неожиданно прорвалось наружу.

Но де Базанкур едва ли обратил на это внимание. Он ушел, пошатываясь, словно пьяный, и сокрушаясь по поводу того, сколь нелепо рухнули его планы вывести на чистую воду заговорщиков и поквитаться с месье де Кроном, и как любовные ухаживания, переплетясь с полицейской работой, сделали его соучастником в убийстве. И вот теперь из-за женщины, кажущейся по-младенчески невинной, но способной, тем не менее, вонзить кинжал по самую рукоятку в грудь своего мужа, он должен рисковать карьерой и самой жизнью. Что ж, если он благополучно выпутается из всего этого, урок пойдет ему на пользу.

Спустя час Арман де Базанкур вернулся на рю де Сен-Клод в своем роскошном фаэтоне. Все было готово к его приезду. Паскуале с непроницаемым лицом ждал в вестибюле возле итальянского свадебного сундука, превращенного в саркофаг. Графиня не появилась, чему де Базанкур в глубине души порадовался. Самым его горячим желанием сейчас было никогда более не видеть ее – что уж говорить об обещанной ею награде за исполнение этой грязной работы.

Он взмахнул кнутом, и экипаж покатил в направлении рю Сен-Дени, далее по Фобур-Сент-Оноре и, наконец, остановился перед закрытым воротами Рульской заставы. Властным, не допускающим возражений голосом де Базанкур потребовал немедленно открыть их.

Из караульной появился сержант. Фаэтон осветили фонарем, а затем последовали вопросы. Куда это месье собрался в такой час?

– Вам какое дело, приятель, – с негодованием отозвался де Базанкур. – Что за дерзость. Немедленно откройте ворота или горько пожалеете об этом.

– Я всего лишь исполняю свой долг, – спокойно возразил сержант. – Поступил приказ никого не выпускать из города без объяснения причин.

– О чем вы говорите! Какой еще приказ?

– Приказ от генерального лейтенанта его величества, да будет вам известно. Только что получен.

Базанкур закусил губу, но скорее от досады, чем от испуга. Типичное поведение де Крона, любителя донимать всех своими мелочными придирками.

– Такие приказы не имеют отношения ко мне, – с раздражением ответил он. – Я – Арман де Базанкур, сотрудник ведомства генерального лейтенанта и направляюсь в Сен-Клу по своим делам. Давайте открывайте. Я опаздываю.

Однако его повелительный тон не возымел никакого действия на сержанта. Свет фонаря упал внутрь фаэтона и заиграл на кованой отделке сундука.

– Что у вас здесь, месье? – невозмутимо спросил сержант.

– Ящик, болван. Разве не видно?

– О, это я вижу. А что в нем, простите?

– Что в нем? Мои вещи, разумеется.

– Не сомневаюсь. Но могу ли я увидеть их. Потрудитесь открыть ящик, будьте любезны.

– Открыть?.. – Базанкура внезапно пробрал холодный пот. – Клянусь, приятель, вы переходите границы ваших полномочий. Я сказал вам, кто я. И довольно! Открывайте ворота!

– Спокойствие месье! Спокойствие! Произошло ограбление. Нам велено никого не выпускать из Парижа без досмотра.

– О! Значит, теперь вы считаете меня вором! Ваше имя, сержант! Клянусь, вы у меня поплатитесь за это.

Его слова, похоже, вывели сержанта из апатии.

– Хватит! Довольно! – взревел он. – Выбирайте: вы откроете ящик, или я поступлю с вами, как с вором и отправлю к самому генеральному лейтенанту. Таков приказ. Немедленно открывайте ящик, если хотите попасть сегодня в Сен-Клу!

– И не собираюсь. Я сам доложу обо всем его превосходительству и увидите, что потом будет с вами.

Все его страхи испарились. Как только де Крон его увидит, все вопросы относительно багажа будут сняты. Не обвинит же генеральный лейтенант своего сотрудника в воровстве. Двое стражников уселись на проклятый сундук, и де Базанкур направил фаэтон в сторону рю Сент-Оноре, где проживал министр.

Хорошо знакомый де Базанкуру привратник-швейцарец немедленно отправил слугу к генеральному лейтенанту, и почти немедленно месье де Крон спустился на первый этаж к своему подчиненному.

– Что случилось, дорогой Базанкур?

Де Базанкур объяснил. Брови министра поползли вверх.

– В самом деле, друг мой, не проще ли было открыть ящик, чем брать на себя труд ехать сюда за моими рекомендациями.

– Возможно, да. Но какое унижение! Подвергнуть обыску меня, сотрудника учреждения вашего превосходительства.

– Будьте снисходительны к сержанту; не судите его строго, если он не поверил вам на слово. Откуда ему было знать, что вы – мой помощник. Конечно, мне бы тоже не понравилось, если бы простолюдин начал рыться в моих вещах. Я, вполне естественно, разделяю ваше негодование.

– Ваше превосходительство всегда столь снисходительны… Если вы отпустите этих стражников, я тоже готов избавить вас от своего присутствия.

– Конечно. Конечно. Но я вдруг подумал… – он запнулся и коснулся губы указательным и большим пальцем. – Не лучше ли все же осмотреть ящик. Не станете возражать, если я сам взгляну на его содержимое? Это пустая формальность.

– Вы? – ахнул Базанкур, да так и остался стоять с открытым ртом.

– Было ограблено влиятельное лицо, – извиняющимся тоном объяснил де Крон. – Этот человек очень расстроен и сейчас находится здесь, в моем доме, ожидая результатов принятых мною мер. Давайте откроем этот злосчастный ящик, дорогой Базанкур, и через пять минут вы сможете продолжить свое путешествие.

Де Базанкур окаменел. Тень виселицы замаячила перед ним. Тем временем де Крон подошел к двери, отдал необходимые распоряжения и, потирая от удовольствия руки, вернулся обратно.

– Никто не сможет сказать обо мне, что тот, кто издает законы, их же и нарушает, – разглагольствовал он. – Я должен видеть, что мои распоряжения выполняются. Но это простая формальность, мой дорогой друг. Простая формальность.

Мысленно Базанкур от всей души проклинал этого крючкотвора, тупо следующего малейшей букве своих бессмысленных распоряжений.

И он только вытер свой вспотевший лоб, когда двое стражников внесли ящик, пошатываясь под его тяжестью.

Де Крон велел им удалиться и секунду молча разглядывал сундук.

– Знаете ли вы, что по описанию он удивительно похож на украденный кофр? Не удивительно, что сержант был так настойчив. Впрочем, откройте его и покончим с этим делом.

– Открыть? – Базанкур побледнел как мел. – Но у меня… у меня нет ключа, – сказал он, осознавая, сколь беспомощно-наивно прозвучала чистая правда.

– У вас нет ключа? От собственного сундука? Однако, друг мой! – Министр пристально посмотрел на него и вновь потеребил губу. – Хм-м! Ах! Это уже интересно.

Он вновь подошел к двери, отдал распоряжение швейцарцу и стал ждать, а де Базанкур, на грани обморока, прислонился к стене возле камина.

За дверью послышались быстрые шаги и остановились на пороге. Когда же месье де Крон наконец повернулся, в руке он держал ключ. Затем он подошел к сундуку и склонился над ним.

– Подходит! – вскричал он. – Очень странно.

Замок щелкнул, генеральный лейтенант выпрямился и отбросил крышку.

Де Базанкур рванулся к сундуку, и крик ужаса замер у него на устах. А месье де Крон тем временем снял покрывало, прятавшее содержимое сундука и с любопытством принялся рассматривать хранившиеся там вещи: вазу для сервировки обеденного стола, поднос, серебряный кубок, пару массивных подсвечников, еще один поднос и много другого серебра, все тщательно обернутое тканью во избежание звона.

Потрясенный де Базанкур не верил своим глазам. Каким чудом, спрашивал он себя, такое могло случиться? Какая магия трансформировала труп убитого Калиостро в груду столового серебра?

– Вы здесь, месье граф? – позвал де Крон. – Входите, месье. Входите.

И тут, в довершение к уже случившимся чудесам, на пороге появилась дородная фигура Калиостро. Того самого Калиостро, чье мертвое тело час назад де Базанкур видел собственными глазами и чью мертвенность ощущал своей рукой. Граф, с высоко поднятой головой, облаченный в свой серый бархатный кафтан со сверкающей бриллиантовой звездой – на том месте груди, где только что торчал кинжал – не спеша приблизился к ним. Под мышкой он держал свою треугольную шляпу с перьями, и его смелые, магнетические глаза смотрели строго.

Ошеломленный донельзя де Базанкур попытался убедить себя, что бредит. Словно во сне он услышал голос де Крона.

– Будьте любезны, удостоверьтесь, что это ваша собственность, месье граф. Впрочем, в этом мало сомнений, если ваш ключ подошел к замку.

– Per Bacco! – громыхнул низкий голос. – Полагаю, это достаточно веское доказательство. А сам сундук находится во владении месье де Базанкура – как я и предсказывал, заметьте, ваше превосходительство. И напрасно вы не хотели верить моему ясновидению.

Де Крон посмотрел на своего помощника взглядом, начисто лишенным расположения, и только тут де Базанкур понял, что его былое дружелюбие было всего лишь игрой кошки с намеченной в жертву мышью.

– Без сомнения, этому должно быть объяснение, – холодно-формальным тоном произнес его превосходительство. – Надеюсь услышать его. Надеюсь, месье де Базанкур.

– Но… но… – Базанкур с трудом мог справиться со спазмом, перехватившим его горло, – я столь же изумлен, как и вы, ваше превосходительство. Тут какая-то ошибка. Этот ящик… – Он замолчал, не зная, что сказать.

– Ошибка! – загремел Калиостро. – Ах, черт побери! И впрямь ошибка, – он встал, широко расставив ноги, перед несчастным агентом полиции и в типичной для него манере продолжал, высокопарно-назидательно:

– Я достаточно понимаю человеческую натуру и человеческие слабости, чтобы простить вам ухаживания за моей женой. Ее красота кружила головы куда более пустые, чем ваша. И я понимаю, сколь велика сила соблазна для человека, пребывающего в нужде, а потому могу простить вам воровство. Но я не могу простить вам то, что вы ухаживали за моей женой всего лишь с целью пробраться в мой дом и стащить мое серебро.

– Это неправда! – в отчаянии вскричал де Базанкур.

– Неправда? – Огромные глаза Калиостро еще больше расширились. – А каким другим способом мое серебро могло попасть к вам? Вы можете объяснить? Если да, то месье де Крон выслушает вас. Расскажите ему свою версию.

Конечно, де Базанкур мог все объяснить, но только отчасти. Выходившее за рамки его понимания воскрешение мертвого Калиостро объяснялось, как будто, только одним – мистагог, согласно его собственным утверждениям, обладал даром бессмертия. Но можно ли поверить такому бреду? И даже если можно, то это не отменяло его, Базанкура, соучастие в убийстве.

Он прекрасно сознавал, что Калиостро издевается над ним, равно как сознавал и причины, по которым он это делает.

Прознав каким-то образом про связь Базанкура с полицейским ведомством и догадываясь об истинных целях его миссии, мистагог при посредничестве низкой предательницы Серафины решил уничтожить его. Все было ясно, как божий день. Но как объяснить воскрешение Калиостро? Об этом Базанкур много размышлял впоследствии, вновь и вновь вызывая в памяти лицо свинцового оттенка, остекленевшие глаза, застывший оскал, восковые руки, столь холодные при прикосновении. А затем его словно озарило. Восковые руки. Воск. Он сразу вспомнил восковые маски работы Гудона, особенно посмертную маску Руссо, о которой де Субиз сказал, что она похожа на срезанное с мертвеца лицо. Вот оно, решение загадки.

Базанкур, как и было сказано в самом начале, не был лишен дара проницательности, и будь его характер более уравновешенным, он стал бы украшением профессии, с которой навсегда распрощался.

– Глотни-ка, приятель! – выпалил мистер Уэстмакотт и подкрепил свою грубость еще одной дурацкой выходкой: выплеснул содержимое своего бокала прямо в лицо мистера Уайлдинга, предложившего тост за прекрасные глаза его сестры.

В комнате воцарилось напряженное, выжидательное молчание. В неярком свете свечей поверхность овального стола, за которым собралось ровно двенадцать человек, напоминала глубокий, темный водоем, а серебряная и хрустальная утварь словно плыла по поверхности, отражаясь в ней.

Сэр Роланд Блейк прикусил нижнюю губу, его цветущее лицо чуть побледнело, а взгляд проницательных голубых глаз стал еще пронзительнее. Кривая усмешка исказила черты лица старого Ника Тренчарда, и его смуглые пальцы, длинные и скрюченные, беспокойно забарабанили по столу. Обычно миролюбивый, дородный лорд Джервейз Скорсби побагровел от ярости; остальные, в том числе двое затаившихся в темных углах комнаты лакеев, раскрыв рты, глазели кто на мистера Уэстмакотта, кто на мистера Уайлдинга.

Последний же остался невозмутим, и на его меланхоличном, аристократически узком лице, с которого стекали капли вина, блуждала тень.

Мистер Уайлдинг был высок, очень худощав и элегантен. У него хватало вкуса не прятать под париком свои блестящие темно-каштановые волосы, а карие, чуть раскосые глаза под тяжелыми веками придавали ему надменный вид. Ему было слегка за тридцать – и столько же гиней стоили брабантские кружева, насквозь промокшие и полностью пришедшие в негодность, и теперь на его груди, около сердца, расплывалось темное пятно, окрашивавшее в цвет крови его голубой сатиновый камзол.

Невысокий коренастый Ричард Уэстмакотт, почти бесцветный блондин, угрюмо смотрел на него своими блеклыми глазами и ждал. Лорд Джервейз первым нарушил молчание – и сорвавшееся с его уст проклятье было столь же неожиданным, как если бы его произнесла женщина.

– Черт побери! – гневно зарычал он, обращаясь к Уэстмакотту. – Как вы могли позволить такое в моем доме! Немедленно просите прощения, молодой человек!

– Куда торопиться – он ведь не на кладбище собрался, – недобро усмехнулся мистер Тренчард, взглянув на него, и тон, которым были произнесены эти слова, привел всех присутствующих в замешательство.

– Я думаю, – подчеркнуто дружелюбно сказал мистер Уайлдинг, – что мистер Уэстмакотт поступил так всего лишь потому, что неправильно понял меня.

– Наверняка, наверняка, – поддакнул мистер Тренчард, за что получил тычок в бок от своего соседа, сэра Роланда.

– Я прекрасно понял вас, сэр, – поспешно, словно в пику мистеру Тренчарду, ответил Ричард, и в его голосе прозвучало презрение.

– Ха! – причмокнул неугомонный мистер Тренчард. – Он и в самом деле хочет умереть. Что ж, не будем ему мешать.

Но мистер Уайлдинг, казалось, собирался продемонстрировать собравшимся, насколько велико его терпение. Он медленно покачал головой.

– Нет-нет, – повторил он. – Мистер Уэстмакотт, вы, вероятно, думаете, что я недостаточно корректно упомянул имя вашей сестры, не так ли?

– С меня довольно того, что вы его упомянули, – охрипшим от выпитого голосом вскричал мистер Уэстмакотт. – А я ни при каких обстоятельствах не намерен позволять вам произносить ее имя.

– Он пьян! – с негодованием воскликнул лорд Джервейз.

– Неудивительно, что теперь ему море по колено, – вставил мистер Тренчард.

Мистер Уайлдинг наконец-то опустил свой бокал, который до сих пор держал в руке, оперся кулаками о крышку стола и, чуть наклонившись вперед, многозначительно произнес:

– Мистер Уэстмакотт, я думаю, вы напрасно ищете ссоры со мной. Вы вели себя вызывающе, однако я дал вам возможность забрать ваши слова обратно, которой вы, увы, до сих пор не воспользовались.

Если бы после этих слов кто-нибудь из присутствующих заподозрил мистера Уайлдинга в беспринципности, то это было бы большой ошибкой. Ничего подобного и в помине не было – просто мистеру Уайлдингу требовалось время, чтобы успеть обдумать происходящее. Поначалу безрассудная храбрость мистера Уэстмакотта, обычно робкого и застенчивого, удивила его. Но вскоре он догадался о причине столь необычного поведения молодого человека: тому было прекрасно известно о чувствах мистера Уайлдинга к его сестре, на которые последняя, однако же, ничем, кроме отвращения, не отвечала. В силу этого Ричард Уэстмакотт, вероятно, считал себя в безопасности, полагая, что из боязни окончательного разрыва с девушкой мистер Уайлдинг не отважится ввязаться с ним в ссору. Прочитав, словно в раскрытой книге, мысли юноши, мистер Уайлдинг подумал, что выбрал правильную линию поведения, и решил сохранять маску наигранного спокойствия, чтобы таким образом дать ему почувствовать себя в еще большей безопасности за бастионом своего родства с Руфью Уэстмакотт. А тот, разгоряченный выпитым вином, продолжал сыпать оскорблениями, на которые в иных обстоятельствах не отважился бы, пожалуй, и в мыслях.

– Кто это тут собирается брать свои слова обратно? – взглянув на мистера Уайлдинга, проговорил он с издевкой в голосе. – Разве что вы сами!

Он неестественно рассмеялся и огляделся вокруг себя, рассчитывая на одобрение присутствовавших при этой сцене. Но его не последовало.

– Вы слишком неосмотрительны, – строго укорил его лорд Джервейз.

– Он отнюдь не первый трус, который храбрится за столом, – высказал свое мнение мистер Тренчард, вызвав этими словами негодование сэра Блейка, но их внимание вновь привлек мистер Уайлдинг.

– Так что же я должен сделать? – дружелюбно спросил он, глядя в упор на юношу.

– Почистить то, чем я облил вас, – последовал бесшабашный ответ.

– Приехали, дальше некуда! – воскликнул Ник Тренчард и вопросительно взглянул на мистера Уайлдинга.

Увы, делая ставку на чувства мистера Уайлдинга к Руфи Уэстмакотт, ее брат не учел одного обстоятельства. Он не знал, что Энтони Уайлдинг, уязвленный ее насмешками, значение которых его чувствительная натура влюбленного многократно преувеличивала, дошел до того предела, за которым любовь и ненависть смешиваются настолько, что едва ли становятся различимы. Играя с Ричардом, как кот с мышью, мистер Уайлдинг увидел шанс отомстить Руфи Уэстмакотт за свое разбитое сердце. Если такой поступок и был недостоин джентльмена, то мистер Уайлдинг едва ли задумывался об этом сейчас, заманивая в ловушку ее любимого братца, при последних словах которого лорд Джервейз вскочил на ноги, все еще надеясь спасти ситуацию.

– Ради Бога… – начал он, однако мистер Уайлдинг, по-прежнему невозмутимо улыбающийся, мягким движением руки остановил его.

Но если мистер Уайлдинг был способен, казалось, бесконечно долго сохранять спокойствие, то терпению Ника Тренчарда пришел конец. Научившись за свою бурную жизнь хорошо разбираться в людях, старый пройдоха инстинктивно не доверял Ричарду. Он считал его дураком, слабаком, болтуном и пьяницей, а с таким набором подобных качеств человек рано или поздно становится настоящим негодяем, более того, Ник полагал, что с Ричардом такая метаморфоза уже началась и его надо остановить, прежде чем он зайдет слишком далеко. Мистер Тренчард был кузеном Джона Тренчарда, которому недавно предъявили обвинение в измене и который, хотя и был оправдан за отсутствием улик, спешно покинул страну, опасаясь повторного ареста; как и его знаменитый кузен, а также присутствующие здесь мистер Уайлдинг, мистер Вэлэнси и сам Уэстмакотт, Ник Тренчард был активным приверженцем герцога Монмутского, лидера протестантского движения, и сейчас у него имелись все основания опасаться предательства со стороны мистера Уэстмакотта, если с тем обойдутся слишком мягко. Вернувшись домой и проспавшись, осознав всю серьезность своего проступка и не рассчитывая получить прощение, Ричард вполне мог искать спасения в измене, но, предав мистера Уайлдинга, он неизбежно предал бы и других и, что самое главное, – само движение. На карту было поставлено слишком многое, и мистер Тренчард, не в силах более ждать, резко поднялся.

– Я думаю, Энтони, – проговорил он, – что сказанного довольно. Ты сам сведешь счеты с мистером Уэстмакоттом или позволишь сделать это мне?

Ошарашенный его словами, Ричард резко повернулся и удивленно уставился на неожиданно возникшего противника, пытаясь понять, в чем же он просчитался. Но в этот момент он услышал голос мистера Уайлдинга, и произнесенная им фраза подействовала на его разгоряченную голову, словно ледяной душ.

– Спасибо, Ник, но я не хотел бы лишать себя удовольствия убить мистера Уэстмакотта.

Ричард оцепенел. Краска сошла с его лица и уступила место смертельной бледности. Потрясение мгновенно отрезвило его, и он наконец-то понял, что натворил. Но еще больше он был изумлен тем, что укрепления, на которые он почти безоговорочно полагался, оказались построенными на песке и рухнули от первого же толчка. Он хотел было заговорить, но не смог найти слов; в любом случае вряд ли кто услышал бы его в гвалте, который поднялся за столом. Все вскочили на ноги и теперь разговаривали и жестикулировали одновременно. Лишь мистер Уайлдинг молчаливо улыбался и вытирал лицо тонким батистовым платком.

– Нет, вы не посмеете, мистер Уайлдинг, – перекрыл всех голос сэра Роланда Блейка. – Вы навсегда покроете себя бесчестьем. Он всего лишь мальчишка и пьян к тому же.

Мистер Тренчард пристально взглянул на него и неприязненно рассмеялся.

– А вы не боитесь кровопускания, сэр Роланд? – поинтересовался он. – С такой толстой шеей в любой момент может хватить удар.

Однако Блейк, коренастый коротышка с побагровевшим от напряжения лицом, словно не слышал его, не сводя своих голубых, навыкате глаз с мистера Уайлдинга. Последний, однако, невозмутимо выдержал этот взгляд. Сэр Блейк, всегда отчаянно нуждавшийся в деньгах и недавно вынужденный продать свой патент офицера гвардии, чтобы хоть частично поправить свои дела и расплатиться с кредиторами, также был соискателем руки мисс Уэстмакотт, и ее брат поощрял его ухаживания.

– Позвольте мне самому решать, сэр Роланд, – любезно улыбнувшись, проговорил мистер Уайлдинг.

От этих слов и едкого тона, с которым они были произнесены, сэр Блейк густо покраснел.

– Но ведь Ричард пьян, – неуверенно повторил он.

– То, что он сейчас услышал, наверняка уже отрезвило его, – вставил мистер Тренчард.

Лорд Джервейз схватил юношу за плечо и яростно потряс его.

– Ну? – вскричал он. – Язык проглотил после своей болтовни? Извиняйся скорее, пока не поздно!

Напрасные хлопоты – ледяной тон мистера Уайлдинга погасил вспыхнувшую искру надежды в груди юноши.

Отступать было некуда, но еще хуже было прятать голову в песок, и Ричард, пытаясь сохранить остатки самообладания, поднялся из-за стола.

– Прекрасно, этого я и ждал, – хриплым голосом произнес он, но широко раскрытые глаза и смертельная бледность выдавали волнение юноши и свели на нет эффект, который мог бы произвести на присутствующих его отважный ответ.

– Сэр Роланд, – откашлявшись, продолжил он. – Вы будете моим секундантом?

– Только не я! – вскричал сэр Блейк. – Я не собираюсь участвовать в заклании этого неоперившегося юнца.

– Неоперившегося? – откликнулся мистер Тренчард. – Черт побери, мистер Уайлдинг завтра поправит этот недостаток. Не беспокойтесь, уж он-то не только оперит его, но и приладит ему парочку крылышек, чтобы удобнее было лететь к небесам.

Мистер Тренчард не случайно подбросил угольков в жаровню. С его точки зрения, дуэль непременно должна была состояться – ведь если Уэстмакотт уцелеет после всего, что сейчас произошло, жизням многих видных людей будет угрожать смертельная опасность.

Тем временем Ричард повернулся к мистеру Вэлэнси.

– Могу ли я рассчитывать на вас, Нед? – спросил он.

– Да, до самого конца, – высокопарно ответил мистер Вэлэнси.

– Мистер Вэлэнси, – с кривой усмешкой проговорил мистер Тренчард, – вы рискуете оказаться пророком.

Угрюмый, подавленный и совершенно протрезвевший, Ричард Уэстмакотт уезжал в этот субботний вечер из дома лорда Скорсби в Вестон-Зойланде к своей сестре, в Бриджуотер. Что и говорить, к двадцати пяти годам – возрасту отнюдь не детскому, так что Блейк, называя его мальчишкой, вероятно, имел в виду скорее его внешность – на его счету накопилось немало проделок, но сегодняшняя выходка превзошла все предыдущие и вполне могла стоить ему головы. Некого было винить в произошедшем, и Ричард мог проклинать лишь свою безрассудную горячность, заставившую его ошибиться и выплеснуть давно сдерживаемую ненависть ничтожества к достойному и талантливому человеку. Но его расчеты базировались не только на личном отношении – они имели куда более основательную подоплеку.

Дело в том, что Ричард Уэстмакотт не имел ни гроша за душой, а его богатый набожный дядюшка, сэр Джоффри Люптон, возмущенный его безалаберным поведением, оставил все свое немалое состояние сводной сестре Ричарда – Руфи. До поры до времени все складывалось не так уж плохо для Ричарда, поскольку Руфь обожала его.

Их отец прекрасно понимал, насколько разными выросли его дети, и, умирая, завещал Руфи – более сильной по натуре – заботиться о своем слабохарактерном брате. Однако безмерная любовь к брату порой превращала девушку в кроткое и покорное существо, чем тот с успехом пользовался. Если что и заставляло Ричарда серьезно задуматься, так это только его собственное будущее: богатые девушки не засиживаются в невестах; останься Руфь незамужней, это вполне устроило бы Ричарда, но в таком деле, увы, она имела решающее право голоса, и ему приходилось принимать меры, когда речь заходила о ее потенциальных мужьях. Первым, кто распушил перья ухажера, был Энтони Уайлдинг из Зойланд-Чейза, и Ричард с мрачными предчувствиями наблюдал за его действиями. Несмотря на свою репутацию необузданного человека – а быть может, именно благодаря ей – мистер Уайлдинг мог вскружить голову любой женщине.

Действительно, к нему прилипло прозвище – «повеса Уайлдинг», но Ричард хорошо знал, что столь очевидная игра слов «wild wilding» вовсе не отображала истинного положения дел, а была, скорее всего, примитивной шуткой не отличавшихся тонкостью вкуса окрестных жителей, которые с радостью подхватывали и смаковали любой намек.

Поначалу Руфь, казалось, благоволила к мистеру Уайлдингу, и опасения Ричарда приобрели более определенный характер. Если бы мистер Уайлдинг женился на ней – а он был решительный, уверенный в себе человек, привыкший добиваться поставленной цели, – то ее состояние перестало бы служить Ричарду тем благодатным и изобильным пастбищем, на котором он привычно нагуливал жирок. Сперва юноша хотел было заключить сделку с мистером Уайлдингом – предложить тому свое согласие на брак с сестрой за приличное вознаграждение, но что-то всякий раз мешало ему завести этот разговор, и в конце концов Ричард прибегнул к единственному оставшемуся в его распоряжении средству – клевете. Надо сказать, что он с успехом использовал это оружие в их заочной дуэли. Окрестности были полны слухами о неразборчивости мистера Уайлдинга. Как знать, быть может, при ближайшем рассмотрении они оказались бы и не столь уж безосновательными, но хуже другое – они были сильно преувеличены, поскольку от человека с такой многозначительной кличкой иного поведения никто и не ожидал. Так что Ричарду оставалось лишь добавить к ним некоторые пикантные детали и преподнести их сестре.

Всем известно, что такое клевета для настоящей любви. Чувства девушки к своему избраннику становятся лишь крепче, когда она узнает об отрицательных чертах его характера, потому что она рада возможности доказать ему свою преданность, и с порога отвергает самые хитроумные доводы, умаляющие достоинства ее возлюбленного. Но все обстоит совершенно иначе, когда интерес только-только зародился и не затронул сердца. Клевета убивает это первое волнение, как мороз – нераскрывшийся бутон, и по силе воздействия уступает лишь насмешке.

Руфь Уэстмакотт, однако, весьма долго не обращала внимания на россказни своего брата – до тех пор, пока совершенно случайно не уловила в них подтверждения некоторым намекам, случайно оброненным самим мистером Уайлдингом. Косвенно эти слухи подкреплялись еще одним фактом: мистер Уайлдинг находился в тесных дружеских отношениях с Ником Тренчардом, который в свое время, как всем хорошо было известно, пал настолько низко, что присоединился к труппе бродячих актеров. Ее девичья гордость возмутилась при мысли, что она благосклонно принимала ухаживания столь недостойного человека, и девушка постаралась как следует растоптать ростки любви, которые вот-вот могли пустить корни в ее душе.

С тайной улыбкой Ричард наблюдал за резким изменением отношения Руфи к мистеру Уайлдингу, радуясь успеху своей хитрости – качества, которое столь часто достается тупицам как компенсация за отсутствие ума и изобретательности. И, пока смущенный мистер Уайлдинг понапрасну беспокоился и хлопотал, небеса Бриджуотера осветила новая комета – сэр Роланд Блейк, только что прибывший из Лондона и вновь вошедший в доверие у своих кредиторов. Он очаровал сердце Дианы Гортон, кузины Руфи, и мог бы рассчитывать на благосклонный ответ, попросив ее руки, но одно обстоятельство препятствовало этому – Блейк, несмотря на весь свой внешний лоск, был почти нищим, и Диана – отнюдь не богачкой. Поэтому сэру Роланду пришлось обуздать свои чувства к девушке, тем более что на горизонте появился новый объект: Руфь Уэстмакотт, покорившая его своей несравненной красотой, но куда больше – завидным состоянием.

Ричард одобрительно наблюдал за его действиями, наконец решил, что этот завзятый картежник пойдет на любую сделку с остатками совести, лишь бы поправить свое удручающее финансовое положение. Последнее обстоятельство роднило их, и как собратья по несчастью – если иметь в виду не только отсутствие денег, но и определенных моральных качеств – они сумели договориться. Потратив, словно еврейские торговцы, долгие часы на препирательства, они в результате заключили договор, согласно которому сэр Роланд должен был передать Ричарду четверть всего состояния Руфи и сделать это в тот самый день, когда она выйдет за него замуж. Взамен Ричард обещал свое содействие в ускорении их брака, но вот беда – его сестра не обращала ни малейшего внимания на сэра Роланда. Она рассматривала его лишь как друга своего брата и в силу этого иногда выказывала ему дружеское расположение, но о более близких отношениях и речи быть не могло. А тем временем мистер Уайлдинг терпел, одно за другим, поражения на всех фронтах. До поры до времени он умело маскировал полученные раны, но их было столько, что в конце концов ему даже стало казаться, что его любовь потихоньку превращается в ненависть. Такое положение дел вполне устраивало Ричарда.

Пусть сэр Блейк не мог похвастаться успехами, но и мистер Уайлдинг явно не преуспевал. Этой ночью ему пришло в голову ускорить падение мистера Уайлдинга; он рассчитывал, что тот не рискнет поднять руку на брата своей возлюбленной, однако винные пары затуманили его проницательность и исказили расчеты, словно бутылочное стекло – дневной свет.

Уже оказавшись дома и лежа в постели, он как будто увидел путь спасения: его мысль заработала именно в том направлении, которого так опасался мистер Тренчард. Ричард вспомнил о движении герцога Монмутского, к которому он сам присоединился все в той же надежде поправить свои дела, и о роли мистера Уайлдинга в нем. Он даже собрался было тут же ехать в Экстер, к герцогу Альбермарльскому и таким образом свести счеты с мистером Уайлдингом.

Однако предательство, как и всякое отчаянное дело, требует известной доли мужества, и тут мистер Тренчард, пожалуй, сильно переоценил характер Ричарда: как только он попытался предугадать, какие вопросы к нему возникнут у генерал-губернатора, ему стало ясно, что ответить на них можно только рискуя собственной шеей. Бормоча бессильные проклятья и стеная, он так и не сомкнул глаз в эту ночь, и утро последнего дня мая застало его бледным, дрожащим и испуганным. Он поднялся едва рассвело и оделся, но не выходил из своей комнаты до тех пор, пока не услышал под окном голосов своей сестры и Дианы Гортон, им, к несказанному удивлению Ричарда, вторил низкий мужской баритон, обладателем которого являлся сэр Роланд Блейк.

Почему баронет оказался здесь так рано? Наверняка его появление связано с предстоящей дуэлью. Он подкрался к окну и прислушался, но голоса удалялись, и ему не удалось разобрать ничего из сказанного; разочарованный, он начал размышлять, когда появится мистер Вэлэнси и на который час была назначена дуэль, детали которой тот остался обсуждать прошлой ночью с мистером Тренчардом, секундантом мистера Уайлдинга.

Случилось так, что у мистера Тренчарда и мистера Уайлдинга этим утром оказались неотложные дела в Тонтоне. После высадки Аргайла в Шотландии[16], на западе страны постоянно циркулировали слухи, будто бы в скором времени из Голландии прибудет сам герцог Монмутский. Эти слухи мистер Уайлдинг и его сторонники игнорировали. Им было прекрасно известно, что это лето Монмут собирался провести в Швеции, в компании леди Генриетты Вентворт, а их задачей было подготовить почву для вторжения герцога в Англию будущей весной. Однако в последнее время друзей герцога весьма беспокоило подозрительное отсутствие указаний их предводителя. И когда появились свежие сплетни – которые выглядели почти как очевидный факт – о том, что власти перехватили важнейшее письмо, мистер Уайлдинг и мистер Тренчард решили немедленно отправиться в Тонтон, в гостиницу «Красный Лев», и попытаться раздобыть там более достоверную информацию.

Таким образом, дуэль никак не могла состояться раньше вечера, и мистер Вэлэнси вовсе не спешил пока в Люптон-хаус, в то время как сэр Блейк, не желая терять верного союзника в битве за руку Руфи Уэстмакотт, поторопился объявиться здесь пораньше, в надежде придумать средство предотвратить схватку. Он нашел Руфь в компании Дианы на лужайке за вишневым садом, и беззаботный смех, долетевший до его ушей, когда он шел по тропинке, вьющейся среди деревьев, подсказал ему, что девушкам еще ничего не известно об опасности, угрожавшей Ричарду. При его неожиданном появлении Диана побледнела, а Руфь слегка покраснела, и, будь сэр Роланд более начитанным, он мог бы вспомнить французскую мудрость: «Amour qui rougit, fleurette; amour qui palit, drame du coeur»[17]. Он приподнял свою шляпу и поклонился, и завитки парика целиком скрыли его печально-серьезное лицо.

Руфь дружелюбно заговорила с ним.

– Жители Лондона, похоже, встают куда раньше, чем принято думать, – заметила она.

– Наверное, на сэра Роланда подействовала перемена климата, – сказала Диана, успешно справившись со своим волнением.

– Клянусь, я уже давно был бы здесь, – сказал он, – если бы знал, что вы обе ждете меня.

– Ждем вас? – откликнулась Диана и кокетливо вскинула голову. – Ну-у, сэр Роланд, от скромности вы не умрете!

Кокетство шло этой курносой, светловолосой и пышногрудой особе. Диана была на полголовы ниже своей кузины, и, хотя ей явно не хватало мягкого достоинства Руфи, она успешно компенсировала этот недостаток живостью характера, так что никто из них не проигрывал в сравнении друг с другом.

– Я не шучу, – ответил сэр Блейк, слегка смутившись, – и, чтобы приехать сюда, не собираюсь искать особого повода, когда он уже есть.

Его серьезный вид и необычайно спокойный голос заставил обеих девушек насторожиться. Руфь первая прервала молчание и попросила его объясниться.

– Вы не составите мне компанию? – предложил сэр Блейк и сделал приглашающий жест шляпой, которую держал в руке.

Девушки выразили согласие, и сэр Роланд, устроившись между вчерашней и сегодняшней любовью, не торопясь зашагал по лужайке, полого спускавшейся к реке. И там, на берегу, прикрыв глаза рукой от слепящего солнечного света, отражавшегося от поверхности воды, он начал свое повествование.

– У меня есть новости, касающиеся Ричарда и мистера Уайлдинга. – Он сделал многозначительную, паузу. – Ричард еще спит?

– Скорее всего, – ответила Руфь, и ее тонкие брови сошлись на переносице.

– Надо отдать должное его мужеству, если он спит в такой день, – сказал сэр Блейк, довольный тем, как ловко ему удалось преподнести новость. – Вчера ночью он поссорился с Энтони Уайлдингом.

Руфь прижала руку к груди, на лицо девушки словно набежала серая тень и скрыла легкий румянец, а в голубых, как майское небо, глазах отразился страх.

– С мистером Уайлдингом? – вскричала она. – С этим человеком?

Она ничего более не добавила, но ее взгляд умолял сэра Роланда продолжать. Того не пришлось долго упрашивать, и с достойным похвалы усердием он принялся пересказывать события ночи, не щадя мистера Уайлдинга и активно набирая очки в свою пользу, поскольку – и он сам отдавал себе в этом отчет – здесь ему наконец-то представился верный шанс выбить из седла своего неуступчивого соперника. И когда он добрался в своем повествовании до того места, где Ричард выплеснул вино в лицо мистеру Уайлдингу, предложившему тост за Руфь Уэстмакотт, ее щеки слегка порозовели.

– Ричард поступил как мужчина, – сказала она. – Я могу им гордиться.

Вряд ли нужно говорить, насколько эти слова пришлись по душе сэру Роланду. Но радоваться было рано. Оставалась еще Диана Гортон, которая, в свете недавних любовных перипетий, сразу поняла, какой капитал намеревался заработать этот глашатай. Она прикинула, что сложившаяся ситуация отнюдь не безнадежна для нее, но первым делом необходимо было воспрепятствовать Блейку окончательно очернить Уайлдинга.

– Послушайте-ка, – сказала она, – вы чрезвычайно несправедливы к мистеру Уайлдингу. Послушать вас, получается, что никогда ни один щеголь до него не предлагал тоста за глаза прекрасной дамы.

– Я не его дама, Диана, – поторопилась напомнить ей Руфь.

– Если ты его не любишь, нельзя же утверждать, что и он не любит тебя, – пожала плечами Диана. – Ты слишком спешишь. Мне, например, кажется, что Ричард вел себя как мужлан.

– Но, позвольте, – вскричал смущенный сэр Роланд, пытаясь сдержать свое раздражение, – в таких делах все зависит от манеры поведения!

– Разумеется, – согласилась она, – и что касается поведения мистера Уайлдинга, то оно вполне достойно уважения.

– Мое представление о достойном поведении никогда не позволяло мне трепать имя дамы в веселой компании, – сказал он.

– Но вы сами только что сказали, что все зависит от манеры, – возразила она.

Однако сэр Роланд вместо ответа лишь пожал плечами и отвернулся в сторону ее внимательно слушающей кузины. Диана прикусила губу. Ее политика явно оборачивалась неблагоприятно для нее самой. Но отступать было поздно.

– Я думаю, мы сможем куда лучше судить о происшедшем, если услышим в точности те слова, которые произнес мистер Уайлдинг, – предположила она.

– При чем тут слова! – вскипел Блейк. – Я не собираюсь повторять их. Все дело в том, как он отозвался о госпоже Уэстмакотт.

– Пусть так, – поправила Диана, – но ведь не кто иной, как Ричард, выплеснул вино в лицо мистеру Уайлдингу. А что было потом? Что сказал мистер Уайлдинг?

Сэр Роланд колебался. Он прекрасно помнил слова мистера Уайлдинга, но предпочел бы не повторять их; и, кроме того, он никак не ожидал такой реакции девушек, у него просто не оставалось времени, чтобы придумать подходящий ответ.

– Не скрывайте ничего от нас, сэр Роланд, – поддержала Диану ее кузина. – Что же сказал мистер Уайлдинг?

Припертому к стене, по природе не способному к изобретательности, сэру Блейку ничего не оставалось, как выложить всю правду.

– Ну, что я говорила? – торжествующе вскричала Диана. – Мистер Уайлдинг, как мог, оттягивал ссору с Ричардом. Он был даже готов проглотить такое оскорбление под предлогом, что Ричард его неправильно понял. Он всем сумел продемонстрировать свое уважение к госпоже Уэстмакотт, а вы, сэр Роланд, смеете утверждать, что он вел себя неуважительно!

– Мадам! – побагровев, воскликнул сэр Блейк. – Это ничего не значит. Не время и не место было упоминать имя вашей кузины.

– Значит, вы думаете, сэр Роланд, – вставила Руфь, – что Ричард поступил достойно?

– Я сам поступил бы так; и будь у меня сын, я гордился бы его поведением, – ответил Блейк. – Но мы попусту препираемся. Я приехал сюда отнюдь не для того, чтобы защищать Ричарда или просто сообщить вам это неприятное известие. Я хотел бы посовещаться с вами, в надежде, что, быть может, удастся спасти вашего брата от угрожающей ему опасности.

– Вы думаете, это возможно? – бледнея как мел, спросила Руфь. – Я бы не хотела… Не хотела бы, чтобы Ричард оказался трусом.

– Сейчас речь не об этом, – серьезно произнес сэр Блейк. – Прошлой ночью мистер Уайлдинг обещал убить его, а свое слово он держит. Я люблю Ричарда и хочу спасти его. И я пришел к вам, чтобы найти у вас поддержку или предложить свою помощь. Объединив наши усилия, мы сможем сделать куда больше, чем в одиночку.

Его ловкая речь тут же была вознаграждена. Руфь протянула ему руки.

– Вы настоящий друг, сэр Роланд, – чуть улыбнувшись, произнесла она; с такой же слабой улыбкой Диана наблюдала за ними, и ни одна из девушек не усомнилась в искренности сказанных им слов.

– Я горжусь, что вы так относитесь ко мне, – сказал баронет, на мгновение задержав руки девушки в своих. – И надеюсь, что и в будущем смогу доказать вам, что вы не ошиблись. Поверьте, если мистер Уайлдинг согласится, я с радостью займу место вашего брата.

Это была безопасная похвальба, поскольку мистер Уайлдинг, как прекрасно было известно сэру Блейку, никогда не согласился бы на подобную сделку. Но он заслужил благодарный взгляд Руфи, которая начала думать, что, пожалуй, несправедливо относилась к нему, и восхищенный взгляд Дианы, увидевшей в нем настоящего рыцаря своей мечты.

– Я бы не хотела, чтобы вы рисковали собой, – сказала Руфь.

– Вполне возможно, что на поверку все это окажется не таким уж рискованным, – произнес Блейк, яростно сверкая своими голубыми глазами. И затем, словно ему было неловко выглядеть хвастуном, он оставил эту тему и перешел к обсуждению средств, с помощью которых можно было бы попытаться предотвратить дуэль.

Сэр Блейк рассчитывал, что юноша, проспавшись и обдумав случившееся на трезвую голову, согласится на шаг, сделать который ему вчера помешали вино и опасение выглядеть в глазах других трусом. Однако он ни в малейшей степени не догадывался о настроениях мистера Уайлдинга, и его следующие слова подтвердили это.

– Я считаю, – сказал он, – что, если Ричард отправится сегодня к мистеру Уайлдингу и выскажет ему свои сожаления по поводу случившегося в разгаре застолья, тот будет вынужден принять его извинения, и такой поступок только добавит уважения окружающих Ричарду.

– Вы уверены? – с сомнением спросила Руфь, и в ее глазах вспыхнул беспокойный огонек надежды.

– А что еще можно придумать?

– Однако, – проницательно заметила Диана, – таким образом Ричард расписался бы в своей оплошности.

– Совершенно верно, – согласился он, и у Руфи перехватило дыхание.

– И вы, однако, утверждали, что даже от своего сына не могли бы ожидать более достойного поступка, – напомнила ему Диана.

– Я не отказываюсь от своих слов, – ответил Блейк, еще не догадываясь, к чему она клонит.

– Вы, наверное, не понимаете, – открыла ему глаза Руфь, – что подобное поведение Ричарда было бы насквозь лживым и свидетельствовало бы о его желании избежать дуэли из трусости. В самом деле, сэр Роланд, вы беспокоитесь за его жизнь куда больше, чем за его честь.

Диана, выполнив свою задачу, многозначительно молчала. А сэр Роланд, наголову разгромленный, с ужасом подумал, что он, городской щеголь, может выглядеть дураком в глазах этих деревенских простушек. Он еще раз торжественно заявил о своей любви к Ричарду, перепугал Руфь замечанием о мастерском владении шпагой мистера Уайлдинга и в конце концов решил, что пора спасаться бегством, пока не испорчен положительный эффект, который он поначалу произвел на девушек заботой об их брате. И под предлогом, что ему необходимо посоветоваться с лордом Джервейзом Скорсби, он откланялся, пообещав вновь явиться к полудню.

Лишь ценой огромного усилия воли Руфи Уэстмакотт удавалось сохранять хорошую мину в присутствии сэра Роланда.

Ее сердце буквально разрывалось от боли и страха за своего брата, но, от природы наделенная сильным характером, она умела терпеть. Диана, едва ли питавшая к Ричарду и десятую долю чувств своей кузины, тоже была не на шутку взволнована.

Кроме того, ее собственные интересы подсказывали ей, что дуэль необходимо предотвратить, и она решила во что бы то ни стало добиться этого. Ее пожелания полностью совпадали с точкой зрения самого Ричарда, который через несколько минут после ухода Блейка наконец-то решился присоединиться к ним. Вид его был жалким и подавленным. Обе девушки отметили бледность лица и темные круги под бесцветными глазами, а его отнюдь не изысканные манеры – Ричард частенько вел себя как избалованный ребенок – ничуть не улучшились. Он остановился перед ними и, воровато переводя взгляд с сестры на кузину, нервно потер руки.

– Ваш драгоценный друг, сэр Роланд, уже успел навестить вас, – медленно, с долей насмешки, проговорил он, обращаясь как бы к ним обеим, – и я уверен, что все новости вам известны.

Руфь приблизилась к нему и положила руку ему на его рукав.

– Мой бедный Ричард… – начала она с сочувствием в голосе, но он стряхнул ее руку и сердито рассмеялся.

– Э-ка, – раздраженно прокаркал он, прерывая ее, – к чему сейчас такая заботливость?

Руфь отпрянула назад, словно ее ударили. Брови Дианы удивленно поползли вверх, и, слегка пожав плечами, она присела на стоявшую рядом скамью.

– Ричард! – воскликнула Руфь, внимательно вглядываясь в его смертельно-бледное лицо. – Ричард!

Он уловил скрытый вопрос в этом восклицании и ответил на него:

– Если бы ты в самом деле умела заботиться и беспокоиться обо мне, ты никогда не стала бы поводом к такому делу, – брюзгливо упрекнул он ее.

– Что ты говоришь? – вскричала она. «Боже, не трус ли он?» – промелькнуло в голове у девушки.

– Я хочу сказать, – проговорил он, подняв плечи и нервно поеживаясь, – что из-за тебя мою глотку сегодня вечером вполне могут перерезать.

– Из-за меня? – прошептала она, и ей показалось, что склон лужайки закачался и поплыл на нее. – Из-за меня?

– Из-за твоего легкомыслия, – сурово обвинил ее он, все так же избегая ее взгляда. – Ты, наверное, позволяла этому Уайлдингу чересчур многое, если он не погнушался произнести твое имя в моем присутствии. И теперь, чтобы спасти честь семьи, мне придется умереть.

Он мог бы еще продолжать, но ее взгляд остановил его. Наступило молчание. Издалека доносился мелодичный звон церковных колоколов. Высоко в небе заливался невидимый жаворонок, а за вишневым садом раздавался дробный стук копыт. Диана заговорила первой. Слова Ричарда возмутили ее, а когда Диана была возмущена, она не владела собой.

– Я думаю, – сказала она, – что честь семьи будет спасена только в том случае, если тебя убьют. Пока ты жив, она в опасности. Ты трус, Ричард.

– Диана! – взревел Ричард – с женщинами он мог быть очень смелым.

Руфь вцепилась в руку кузины, пытаясь остановить ее, но та, не смущаясь, продолжала:

– Ты трус, жалкий трус, – бросила она ему в лицо. – Взгляни-ка на себя в зеркало. Оно лучше всего скажет тебе об этом. И как ты смеешь так разговаривать с Руфью?!

– Не надо! – взмолилась Руфь.

– Да, – прорычал Ричард. – Пусть она лучше помолчит.

Диана вскочила со скамейки, не желая сдаваться, и ее щеки покраснели.

– Не всякий храбрец заставит меня слушаться, – кипя от негодования, сообщила она ему. – Ну и ну! Могу поспорить: если бы мистер Уайлдинг узнал, как ты разговариваешь с Руфью, тебе нечего было бы опасаться его шпаги. Он воспользовался бы простой палкой, чтобы свести с тобой счеты.

Блеклые глаза Ричарда злобно сверкнули, и владевший им страх окончательно уступил место гневу – ничто не раздражает мужчину так, как язвительная правда. Руфь опять положила ему руку на рукав, и он опять стряхнул ее. Трудно сказать, что еще могло бы произойти в следующие мгновения, если бы ситуацию не спас слуга, выбежавший к ним из дома.

– Мистер Вэлэнси спрашивает вас, сэр, – объявил он.

Ричард вздрогнул. Приехал Вэлэнси! Известие словно парализовало его, он смертельно побледнел, потом поежился, словно от сквозняка, и, с трудом взяв себя в руки, спросил:

– Где он, Джаспер?

– В библиотеке, сэр, – ответил слуга. – Привести его сюда?

– Не надо, – отозвался Ричард. – Я сам приду к нему.

Он повернулся спиной к девушкам и помедлил некоторое время в нерешительности. Затем, сделав над собой усилие, зашагал за слугой через лужайку и исчез на крыльце. Как только он скрылся из виду, Диана бросилась к своей кузине.

– О, бедняжка, – жалостливо пробормотала она, обнимая Руфь за талию и усаживая ее на скамейку.

Печально вздохнув, Руфь опустилась рядом с ней и, подперев руками подбородок, уставилась на раскинувшуюся перед ними безмятежную гладь реки.

– Это неправда! – наконец проговорила она. – То, что Ричард сказал обо мне, – неправда.

– Ну конечно же, – с презрением отозвалась Диана. – Верно лишь то, что Ричард сильно трусит.

– О, пожалуйста, – взмолилась Руфь, – не говори так, Диана!

– Дело не в том, что я говорю, – нетерпеливо фыркнула та. – Весь его вид подтверждает это.

– Быть может, он себя плохо чувствует. – Руфь попыталась выгородить своего брата.

– Как ты слепа! – взмолилась Диана. – Да его трясет от страха. Но он должен был сам сказать тебе это.

Руфь покраснела, вспомнив его слова, и волна негодования поднялась в ее благородной душе, но лишь затем, чтобы тут же уступить место невыразимой печали. Что они могли предпринять? Она повернулась за советом к Диане, но та еще не успокоилась.

– Пойми, прошу тебя: его дуэль с мистером Уайлдингом навсегда покроет позором всех носящих фамилию Уэстмакотт, – заключила она.

– Ему нельзя идти, – горячо ответила насмерть перепуганная Руфь, – они не должны драться.

Диана искоса взглянула на нее.

– Разве будет лучше, если мистер Уайлдинг придет сюда и отдубасит Ричарда?

– Неужели он способен на это?

– Конечно, если ты не заступишься за брата, – резко ответила Диана, едва не задохнувшись от неожиданного озарения.

– Диана! – укоряюще воскликнула Руфь и повернулась к кузине.

Но та, ухватившись за свое открытие, принялась усердно развивать его.

– Почему бы и нет? – невинно промолвила она после небольшой паузы. – Почему бы тебе не сделать этого?

Руфь нахмурилась, озадаченная, а Диана, охваченная неожиданным вдохновением, продолжала:

– Руфь! – воскликнула она. – В самом деле, попроси мистера Уайлдинга отказаться от дуэли.

– Но как я смогу добиться этого? – нерешительно проговорила Руфь.

– Он не посмеет отказать тебе, ты сама знаешь.

– Откуда же я знаю? – ответила Руфь. – Я даже не представляю, что могла бы ему сказать.

– Будь Ричард моим братом, я нашла бы подходящие слова. Подумай только: если дуэль состоится, он потеряет не только жизнь, но и честь. Будь я на твоем месте, я немедленно отправилась бы к мистеру Уайлдингу.

– Прямо к нему? – задумчиво произнесла Руфь и выпрямилась. – Но разве это возможно?

– Конечно же, конечно, – настаивала Диана. – Нельзя терять ни минуты.

Руфь поднялась со скамейки, сделала пару шагов в сторону реки и, задумавшись, остановилась. Диана, словно игрок, поставивший все свое состояние на последнюю карту, с трудом скрывала волнение, наблюдая за ней – ведь для нее речь шла об устранении соперницы.

– Я не пойду одна, – нерешительно произнесла Руфь.

– Ну, если дело только в этом, – сказала Диана, – то я готова составить тебе компанию.

– Но как я смогу вынести такое унижение?!

– Вспомни лучше о Ричарде, – был готов ответ у этой белокурой соблазнительницы. – И не сомневайся, мистер Уайлдинг избавит тебя от унижения. Он не откажет тебе, если ты его попросишь; я знаю, что он сделает – он признает себя виновным. Он вполне может позволить себе такое, поскольку его мужество слишком хорошо всем известно, чтобы усомниться в нем.

Она встала, подошла к Руфи и вновь обняла ее за талию.

– Сегодня вечером ты поблагодаришь меня, – заверила она ее. – Почему ты медлишь? Неужели столь ничтожное унижение для тебя значит больше, чем жизнь и честь Ричарда?

– Нет, нет, – слабо запротестовала Руфь.

– Тогда что же? Неужели Ричард, прежде чем погибнуть от руки человека, которого он оскорбил, погубит и свою честь, показав свой страх?

– Я согласна, – сказала Руфь. – Идем же, Диана. – Теперь, когда решение было принято, она заговорила оживленно и нетерпеливо. – Мы немедленно отправляемся в Зойланд-Чейз, и пусть Джерри седлает для нас лошадей.

Не сказав ни слова Ричарду, который заперся с Вэлэнси, они выехали из дома, пересекли мост через реку и поскакали на юг, в сторону Вестон-Зойланда, по дороге, огибающей Седжмурское болото. Но, не доехав примерно милю до Зойланд-Чейза, Диана неожиданно вскрикнула и резко натянула поводья. Руфь тоже придержала лошадь и поинтересовалась, что случилось.

– Это, наверное, солнце, – пробормотала Диана. – Мне нехорошо, у меня кружится голова.

Руфь проворно спрыгнула на землю и поспешила к ней. Диана тяжеловато спешилась. Она выглядела бледной и утомленной, но Руфи было невдомек, что ее состояние определялось лишь волнением и неуверенностью в успехе задуманной хитрости.

– Не мешкай, Руфь, – взмолилась Диана. – Я сумею отдохнуть вон там. – И она сделала слабый жест рукой в сторону стоявшего неподалеку небольшого домика, где жила пожилая леди, их добрая знакомая.

– Но я не могу тебя бросить, – твердо сказала Руфь.

– Вспомни о Ричарде, – настаивала Диана, – ведь речь идет о его жизни. Руфь, дорогая, поезжай скорее, поезжай в Зойланд. Мне скоро станет лучше, и я догоню тебя.

– Я останусь здесь, – не уступала Руфь.

При этих словах Диана выпрямилась и, пошатнувшись, схватилась за руку своей кузины.

– Тогда в дорогу, сейчас же! – с усилием, словно ей было трудно говорить, вымолвила она.

– Диана, ты еле стоишь на ногах! – воскликнула Руфь.

– Нельзя терять ни минуты. В любой момент мистер Уайлдинг может уехать, и все будет потеряно. Я не хочу, чтобы кровь Ричарда была на мне.

Руфь в отчаянии заломила руки. Стоявшая перед ней дилемма казалась ей неразрешимой: нельзя было позволить Диане в таком состоянии сопровождать ее, но задержка действительно могла стоить жизни Ричарду. Мысль о том, чтобы появиться в Зойланд-Чейзе одной, казалась ей абсолютно недопустимой, однако, склонная по характеру к героическим поступкам, Руфь решила, что сейчас не время колебаться. Проводив Диану к домику, где жила их общая знакомая, и взяв со своей кузины слово, что она останется там, пока не пройдет ее слабость, Руфь поскакала дальше.

– Мистер Уайлдинг уехал сегодня утром вместе с мистером Тренчардом, мадам, – объявил Уолтер, дворецкий в Зойланд-Чейзе.

Старый слуга немало повидал на своем веку, но и он с трудом смог скрыть удивление при виде госпожи Уэстмакотт, рискнувшей в одиночку приехать к его господину.

– Уехал… утром? – пробормотала Руфь и на мгновение нерешительно замерла в тени огромного крыльца.

Если он уехал утром, значит, его отъезд никак не был связан с дуэлью – они с Дианой покинули Бриджуотер около одиннадцати, и, следовательно, он непременно должен вернуться домой, прежде чем отправится драться с Ричардом.

– Он сказал, когда вернется? – собравшись с духом, спросила Руфь.

– Он велел ждать его к полудню, мадам, – получила она ответ, будто бы подтверждающий ее предположения.

– Значит, он может появиться в любой момент? – задала она еще один вопрос.

– В любой момент, мадам, – с важностью ответил дворецкий.

– Тогда я подожду его, – решительно заявила она, к величайшему изумлению слуги. – Позаботьтесь о моей лошади.

Он поклонился ей, и Руфь последовала за ним по вымощенному камнем вестибюлю, затем через огромный, сумрачный зал в просторную библиотеку.

– За мной сюда едет госпожа Гортон, – сообщила она дворецкому. – Как только она объявится, будьте добры, приведите и ее сюда.

Еще раз молчаливо поклонившись, седовласый слуга закрыл за собой дверь и оставил ее в одиночестве. Она впервые оказалась в доме мистера Уайлдинга и чувствовала себя взволнованной и испуганной. Его дед в свое время много путешествовал; по возвращении он построил Зойланд-Чейз в соответствии с итальянскими канонами архитектуры, столь поразившими его воображение, и не поскупился украсить апартаменты многочисленными произведениями искусства, которые привез с собой из-за границы. Она бросила перчатки и хлыст на стол, уселась в стоявшее рядом кресло и стала ждать. Побежали минуты, и тишина, царившая в огромном доме, подействовала на нее успокаивающе. Часы церкви в Вестон-Зойланде пробили двенадцать, и почти сразу же она уловила стук копыт. Может быть, это Диана?

Она поспешила к окну и успела заметить очертания двух фигур – мистера Уайлдинга и мистера Тренчарда. Она почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, а в груди опять испуганно заколотилось сердце. Ей захотелось вылезти в окно и бежать отсюда без оглядки, и наверняка она так бы и поступила, если бы не вспомнила о Ричарде и грозящей ему опасности.

Она услышала мужские голоса и резкий смех Ника Тренчарда.

– Дама?! – донеслось до нее его восклицание. – Черт возьми, Тони! Разве сейчас время якшаться с красотками?

Она покраснела и сжала зубы, но продолжения не последовало, голоса быстро удалились, и вновь все стихло. Но вскоре за дверью библиотеки послышались быстрые шаги и звяканье шпор, а еще через мгновение мистер Уайлдинг, в ярко-красном костюме для верховой езды и белых от пыли сапогах, поклонился ей с порога.

– Ваш покорный слуга, госпожа Уэстмакотт, – негромко проговорил он. – Какая честь увидеть вас в моем доме!

Не сумев найти подходящего ответа, она молча присела в реверансе и опять побледнела. Он повернулся к следовавшему за ним Уолтеру, чтобы отдать ему шляпу, хлыст и перчатки, закрыл за ним дверь и приблизился к ней.

– Прошу простить мой не совсем подобающий случаю наряд, – сказал он. – Я подумал, что, прождав меня, как сказал Уолтер, почти час, вы, быть может, торопитесь. Не желаете присесть? – И он пододвинул к ней кресло.

Его вытянутое, бледное лицо напоминало маску, однако темные, слегка раскосые глаза пожирали ее. Ему не составляло большого труда догадаться о цели ее визита. Женщина, унижавшая и доведшая его почти до пределов отчаяния, была теперь в его власти, и под личиной безразличия его душа ликовала.

– Мой визит… наверное, удивил вас, – неуверенно начала она, словно не замечая предложенного кресла.

– Вовсе нет, – мягко ответил он. – О его причине, я думаю, нетрудно догадаться. Вы ведь пришли по просьбе Ричарда?

– Отнюдь, – ответила она. Теперь, когда лед был сломан и неопределенность ожидания осталась позади, она почувствовала, как к ней быстро возвращается мужество. – Эта дуэль не должна состояться, мистер Уайлдинг, – заявила она.

Его брови, такие же тонкие и ровные, как у нее, удивленно поползли вверх, и на губах появилось слабое подобие улыбки.

– Я считаю, что Ричард сам должен предотвратить ее, – сказал он. – Такая возможность была у него прошлой ночью. И она вновь ему представится, когда мы встретимся. Если он выразит свое сожаление…

Он оставил предложение незаконченным. В сущности, он насмехался над ней, хотя она об этом и не подозревала.

– Вы хотите сказать, что он должен извиниться? – медленно проговорила она.

– А что же еще остается?

Она покачала головой.

– Это невозможно, – решительно сказала она. – Прошлой ночью он мог бы еще это сделать без ущерба для своей чести. Сегодня уже слишком поздно. Произнести извинения прямо перед дуэлью равносильно признанию себя трусом.

Мистер Уайлдинг надул губы и переступил с ноги на ногу.

– Это непросто, – сказал он, – но вполне возможно.

– Это невозможно, – продолжала настаивать она.

– Не будем спорить из-за слов, – дипломатично ответил он. – Пускай невозможно, если хотите. Но иного я не могу предложить. Вы должны согласиться, мадам, что, даже приняв извинения вашего брата, я поступаю чрезвычайно лояльно по отношению к вам. Но если вы, чьим пожеланиям я с радостью повинуюсь, – при этом он поклонился, а она поморщилась, – интересуетесь моим мнением, то я никогда и никому не прощу такого оскорбления, которое нанес мне ваш брат.

– Вы немилосердны, – сказала она, – предлагая ему выбирать между смертью и бесчестием.

– Дуэль сама выберет победителя, – ответил Уайлдинг.

– По-моему, вы смеетесь надо мной, – произнесла она, нервно, с негодованием вскинув голову.

Он пристально посмотрел на нее.

– Будьте со мной откровенны, мадам. Чего вы от меня ждете? – спросил он.

Ее щеки зарделись под его взглядом, и мистер Уайлдинг понял, что догадался правильно, – она пришла к нему, питая слабую надежду, что он поведет себя как рыцарь и сам скажет те слова, которые вертелись у нее на языке, но произнести их сейчас ей не хватало мужества. Но, чтобы наказать ее за насмешки, чуть было не превратившие его любовь в ненависть, он отнюдь не собирался делать этого, – хотя в тот момент он еще не знал, удовлетворит ли ее просьбу, если таковая все же будет высказана. Она молча склонила голову, а мистер Уайлдинг, все с той же полунасмешливой-полудружеской улыбкой на устах, не спеша подошел к окну. Спрятав глаза под вуалью длинных ресниц, она украдкой наблюдала за ним, ощущая, как с каждой минутой в ней растет чувство ненависти к нему; он был слишком уверен в себе – уже за одно это его можно было ненавидеть, – но мало того: он заставил ее расписаться в собственном бессилии, ловко сыграв на ее привязанности к брату, и теперь ситуация полностью находилась в его руках. И однако же, помимо своей воли, она не могла не отметить его элегантный вид и аристократичную манеру поведения.

– Вы же видите, мисс Уэстмакотт, – все так же стоя вполоборота к ней, проговорил он, и его голос был ласковым и почти печальным, – что ничего другого не остается.

Ее взгляд рассеянно скользнул по орнаменту паркетного пола. Не дождавшись от нее ответа, он вновь, не меняя позы, заговорил, и на этот раз внимательное ухо могло бы уловить в его словах слабый намек на насмешку:

– Если же вас это не устраивает, то для меня остается загадкой, почему вы, рискуя скомпрометировать себя, все же решились приехать сюда.

Она испуганно взглянула на него.

– Ском… Скомпрометировать себя? – запнувшись, откликнулась она.

– А как вы думали? – спросил он, резко поворачиваясь к ней лицом.

– Со мной… Со мной была госпожа Гортон, – задыхаясь, ответила Руфь, и ее голос задрожал, будто она вот-вот расплачется.

– Как жаль, что вы расстались с ней, – посочувствовал он.

– Но… Но, мистер Уайлдинг, я… я полагаюсь на вашу честь. Я считала вас джентльменом. Я думала, вы сохраните в тайне, что я… была у вас. Так ведь?

– В тайне? – удивился он. – Мадам, мои слуги уже говорят о вашем визите, а это значит, что завтра весь Бриджуотер будет знать об этом.

Она почувствовала, что почва уходит у нее из-под ног, и, не в силах произнести хотя бы слово, она лишь неотрывно смотрела на него расширившимися от ужаса глазами. Она выглядела настолько несчастной и потерянной, что сердце Уайлдинга дрогнуло. Он ощутил укол совести за свою жестокость, а затем, совершенно неожиданно для него самого, все его существо захлестнула давно сдерживаемая страсть. Его щеки слегка порозовели, он быстро шагнул к ней и нервным движением схватил ее руку.

– Руфь, Руфь! – вскричал он, и его голос впервые прозвучал нетвердо. – Забудьте обо всем! Я люблю вас, Руфь. Одно ваше слово, и ваше имя останется незапятнанным.

Она с трудом проглотила комок в горле.

– Какое же слово? – машинально спросила она.

Он низко склонился к ее руке, пряча от нее лицо.

– Слово согласия, – если вы окажете мне честь, выйдя за меня замуж… – Он не окончил фразы, поскольку она резко выдернула свою руку.

Щеки девушки горели, а глаза пылали негодованием. Он сделал шаг назад и тоже покраснел. Теперь его душила ярость. Ни о каком снисхождении больше не могло быть и речи.

– О! – воскликнула она. – Это оскорбление. Сейчас не время и не место…

Не дав ей закончить, он стремительно притянул ее к себе и крепко сжал в объятиях.

– Именно сейчас самое подходящее время и место для любви, поскольку жизнь полна неожиданностей и коротка, – проговорил он, приблизив свое лицо к ней, и от неожиданности она даже не попыталась оказать сопротивление. – Я боготворил вас, но вы ответили мне насмешкой. Однако, клянусь, вы полюбите меня – даже вопреки самой себе.

Она откинула голову назад, настолько, насколько позволяла его хватка, и лишь слабо причитала: «Пустите! Пустите!»

– Не волнуйтесь, я отпущу вас, – с глухим смешком ответил он. – Но сперва выслушайте меня, не ради меня или себя – ради Ричарда. Я знаю, как спасти и жизнь и честь Ричарда. Вы тоже знаете, но хотите, чтобы я сам сказал об этом. Вы не учли только одного – моей любви. Одно ваше слово, Руфь, и Ричарду нечего будет бояться, а сегодня вечером, когда мы с ним встретимся, я сам принесу извинения и признаюсь, что его вчерашний поступок был заслуженным наказанием за упоминание вашего имени в неподходящей компании. Все это я исполню, если ответите на мои чувства.

Она взглянула на него со страхом и надеждой одновременно.

– Каким образом? – еле слышно спросила она.

– Обещайте стать моей женой.

– Вашей женой?! – с негодованием воскликнула она и попыталась вырваться из его объятий. – Пустите меня, трус! – С этими словами ей удалось освободить одну руку, которой в следующее мгновение она ударила его по лицу.

Его руки бессильно опустились, и он, бледный и дрожащий, сделал шаг назад. Пламя, сверкавшее в его глазах, потухло, словно задутое ледяным порывом ветра, и они смотрели теперь тупо и безжизненно.

– Пусть будет так, – проговорил он и быстро подошел к висевшему около двери шнурку для колокольчика. – Я не хочу больше оскорблять вас, и ни за что не оскорбил бы, – словно поясняя, продолжал он, и его голос звучал холодно и безразлично, – если бы мне не казалось, что в тот момент, когда я возник в вашей жизни, вы отнеслись ко мне благосклонно.

Его пальцы сомкнулись на шнурке, и она догадалась о его намерении.

– Подождите! – вскричала она, протягивая к нему руки. Он помедлил. – Вы… вы не убьете Ричарда? – спросила она.

Его резко взлетевшие брови были для нее красноречивее любого ответа. Он дернул за шнурок. Где-то в глубине Дома мелодично звякнул колокольчик.

– О, подождите, подождите! – взмолилась она, прижимая руки к щекам. – Если… если я соглашусь… то как скоро?..

Уайлдинг понял смысл этого неоконченного вопроса, и его глаза оживились. Он сделал к ней шаг, но вновь остановился, увидев ее смятение.

– Если вы пообещаете выйти за меня замуж на этой неделе, то Ричард может не беспокоиться ни за свою жизнь, ни за честь.

Она почувствовала, как к ней возвращается ее привычное самообладание.

– Хорошо, – неожиданно твердо произнесла она, – заключим сделку: если вы пощадите жизнь и честь Ричарда – и то и другое, запомните, то в следующее воскресенье…

На последних словах обретенное было мужество изменило ей и ее голос сорвался. Не в силах добавить ничего больше, она замолчала, так и оставив последние слова висеть в воздухе.

Мистер Уайлдинг судорожно вздохнул и сделал еще один шаг к ней.

– Руфь! – с чувством раскаяния в голосе вскричал он, готовый в эту секунду к безоговорочной капитуляции.

Чуть не сгорая от стыда, он уже собирался сказать ей, что пощадит Ричарда и ничего не потребует от нее взамен, но ее красноречивый, полный презрения жест, которым она как бы запрещала ему подходить ближе, остановил его. Пытаясь справиться с собой, он замер на месте. Дверь отворилась, и на пороге появился Уолтер.

– Госпожа Уэстмакотт уезжает, – сообщил ему Уайлдинг и низко поклонился ей в знак прощания. Она прошла мимо него, не проронив ни слова, и старый слуга последовал за ней. Не сходя с места, мистер Уайлдинг проводил ее взглядом и погрузился в глубокую задумчивость, из которой его вывело только появление Ника Тренчарда.

– К старости мои глаза, Энтони, стали изменять мне, – сказал тот, пристально взглянув на своего друга. – Не обманули ли они меня и на этот раз? Я имею в виду твою посетительницу.

– Леди, которая только что ушла отсюда, – несколько сурово произнес Уайлдинг, – будет через неделю госпожой Уайлдинг.

Мистер Тренчард вынул изо рта длинную глиняную трубку, с которой не расставался ни при каких обстоятельствах, и выпустил огромный клуб дыма.

– Черт побери! – изумился он. – Как можно жениться сейчас, когда вот-вот объявится Монмут?

Уайлдинг с досадой взмахнул рукой.

– Я уже говорил тебе, Ник, что это все вранье, зря ты мне не веришь, – проговорил он, усаживаясь в кресло за своим письменным столом.

Ник подошел к нему и взгромоздился на край стола.

– А что ты скажешь насчет перехваченного письма из Лондона к нашим друзьям в Тонтоне? – спросил он.

– Ничего. Но я совершенно уверен, что его светлость тут ни при чем. Пока Баттискомб не вернется в Голландию, он будет лежать тихо, а Баттискомб все еще в Чешире.

– И все-таки на твоем месте я повременил бы с женитьбой.

– На моем месте, – улыбнулся Уайлдинг, – ты ни за что не женился бы.

– Клянусь, никогда! – воскликнул Тренчард. – Я с большей охотой сыграю в прятки или в жмурки. Это куда веселее и скорей кончается.

Руфь Уэстмакотт ехала домой как во сне, едва ли отдавая себе отчет в том, что происходит вокруг. Она была настолько потрясена случившимся, что не вспомнила о Диане до тех пор, пока не увидела ее у себя дома. Она нашла свою кузину в слезах, в компании ее матери, сурово выговаривавшей ей. Оказалось, Диана прибыла в Люптон-хаус полчаса назад и выразила удивление – искреннее или наигранное – по поводу отсутствия Руфи. Почувствовав беспокойство, которое Диана постаралась не особенно скрывать, леди Гортон с пристрастием допросила дочь и, узнав обо всех деталях поведения своей племянницы, пришла в такое негодование, что пригрозила немедленно забрать Диану отсюда и отвезти ее домой, в Тонтон.

И теперь, когда Руфь наконец появилась, на ее голову посыпались упреки.

– Как я ошиблась в тебе, Руфь! – с пафосом воскликнула эта достойная дама, обычно мягкая и добродушная. – Я не могу поверить своим ушам. Ты всегда была образцом для Дианы – и вот на тебе! Ты одна отправляешься в дом мужчины, и не какого-нибудь, а мистера Уайлдинга!

– Некогда было думать об условностях, – с усталым безразличием ответила Руфь. – Надо было спасать Ричарда.

– А стоило ли губить себя ради этого? – спросила леди Гортон, повышая голос.

– Губить себя? – откликнулась Руфь и слабо улыбнулась. – Я и в самом деле погубила себя, но не так, как вы думаете.

Озадаченные мать и дочь уставились на нее.

– Прежде всего ты погубила свою репутацию, – сказала леди Гортон и, не удержавшись от насмешки, добавила: – Если только он не попросил тебя стать его женой.

– Именно это мистер Уайлдинг имел честь предложить мне, – с горечью проговорила Руфь. – Мы поженимся в следующее воскресенье.

Ее слова были встречены гробовым молчанием, обе женщины лишь остолбенело глазели на нее. Затем Диана медленно поднялась. Бледное, искаженное мукой лицо кузины наполнило ее сердце раскаянием и сожалением. Это была ее работа, результат ее интриги. Но она никак не могла предвидеть такой скорой развязки, и, хотя все случившееся как нельзя лучше совпадало с ее самыми сокровенными надеждами, в первый момент она испугалась и почувствовала себя виноватой.

– Руфь! – воскликнула она. – О, если бы я поехала с тобой!

– Но тебе ведь стало плохо, – ответила Руфь, вспоминая хитрость Дианы. – Как ты себя чувствуешь сейчас? – с неподдельной заботой спросила она кузину.

– Со мной все в порядке, – чуть ли не огрызнулась та, но затем, спохватившись, повторила с оттенком сожаления: – О, если бы я поехала с тобой!

– Ничего не изменилось бы, – с усилием проглотив комок в горле, заверила ее Руфь. – Мы заключили с мистером Уайлдингом сделку, и я заплатила за жизнь и честь Ричарда. Кстати, где он?

– Полчаса как ушел с мистером Вэлэнси и сэром Роландом, – ответила леди Гортон.

– Значит, сэр Роланд вернулся? – удивилась Руфь.

– Да, но лорд Джервейз ничем не помог ему, – ответила Диана. – Его светлость не намерены вмешиваться. Он поклялся, что мистер Уайлдинг сдерет со щенка шкуру живьем. Именно так его светлость выразились, и сэр Роланд очень беспокоится за Ричарда.

– Теперь ему не о чем беспокоиться, – с горькой улыбкой сказала мисс Уэстмакотт и, обессиленная, опустилась в кресло.

Леди Гортон, повинуясь неожиданно заговорившим в ней материнским чувствам, поспешила к ней, выросшей без матери, со словами утешения. Она усматривала в поведении Руфи слабость и безрассудство, хотя вряд ли еще какая-нибудь девушка смогла бы поступить в подобной ситуации более мужественно и разумно.

А тем временем Ричард и двое его друзей скакали в сторону лежащих за рекой болот, где должна была состояться дуэль. Но еще прежде, чем они выехали из Люптон-хауса, мистер Вэлэнси успел не раз пожалеть, что согласился ввязаться в эту ссору. Сегодня утром он нашел Ричарда в жалком состоянии, бледного и дрожащего, подавленного мыслью о неизбежной смерти и словно предвкушающего ее.

– Это твой день, Дик, – бодро приветствовал Вэлэнси Ричарда. – Повеса Уайлдинг уехал сегодня в Тонтон и вернется лишь к полудню. Подумать только! Более двадцати миль в седле, прежде чем взяться за оружие. Ты когда-нибудь слышал о подобном безумии? Да он станет как палка после такой гонки, и у тебя не будет с ним проблем.

Ричард рассеянно слушал и, заметив, что его секундант пристально наблюдает за ним, попытался улыбнуться.

– Что с тобой, приятель? – вскричал мистер Вэлэнси, когда увидел жуткую гримасу, исказившую лицо Ричарда, и схватил его за подрагивающее запястье. – Убей меня, но ты в никудышной форме. Какая муха тебя укусила?

– Я нездоров сегодня, – тихо ответил Ричард. – Это все кларет[18] лорда Джервейза, – добавил он, проводя рукой по лбу.

– Кларет лорда? – в ужасе переспросил Вэлэнси, словно услышав вопиющую ересь. – Его фронтиньяк по десять шиллингов за бутылку?!

– Кларет всегда плохо ложится на мой желудок, – объяснил Ричард, намереваясь свалить ответственность за свое состояние на вино лорда Джервейза.

Мистер Вэлэнси подозрительно взглянул на него.

– Черт возьми, – выругался он, – если ты собираешься драться, тебе надо сперва прийти в чувство.

Он позвонил в колокольчик и, не дожидаясь согласия Ричарда, велел принести им две бутылки канарского[19] и бутылку бренди. Мистер Вэлэнси очень добросовестно относился к своим обязанностям секунданта и теперь собирался хоть таким образом помочь Ричарду возместить испарившееся за ночь мужество.

Ричарда, никогда не отказывавшегося поднять настроение, не пришлось долго упрашивать отведать коктейль из канарского и доброй порции бренди, а затем, чтобы отвлечь юношу от мрачных мыслей, мистер Вэлэнси завел речь о протестантском герцоге и его правах на корону Англии. Когда сэр Роланд вернулся из Скорсби-Холла с печальным известием о своей неудаче, они все еще сидели за столом и Ричард медленно, но верно пьянел. Ричард шумно приветствовал Блейка и, рассыпая проклятия и угрозы в адрес мистера Уайлдинга, велел тому спросить у слуг еще один стакан. Постепенно теряя рассудок под действием крепкого напитка, которым потчевал его мистер Вэлэнси, он становился свирепым и неистовым, словно подгулявший дровосек.

– Черт возьми! – недовольно выругался Блейк. – Если ты в таком состоянии собираешься драться, я, пожалуй, заранее попрошу у тебя те восемь гиней, что ты проиграл мне вчера.

Опираясь на край стола, Ричард с трудом поднялся и уставился на Блейка, пытаясь поймать его взгляд.

– Проклятье! – взревел он. – Ты хочешь обесчестить меня, но обесчестишь скорее себя. Ты получишь их, когда мы вернемся, и ни секундой раньше.

– Хмм! – проворчал Блейк, для которого восемь гиней представлялись немалыми деньгами. – А если ты не вернешься, кто мне их отдаст?

Это очевидное предположение, видимо, дошло до затуманенного алкоголем сознания Ричарда, поскольку на его лице отразился испуг.

– Черт побери, Блейк, – выругался мистер Вэлэнси сквозь зубы. – Разве можно так говорить перед дуэлью. Не обращай на него внимания, Дик! Пусть он подождет свои стоклятые гинеи.

– Какие там сто! – захихикал Ричард. – Да их всего-то восемь. Но все равно потерпи, пока я не перережу глотку этому Уайлдингу. – Он остановился, будто пораженный внезапной мыслью, и высокопарно произнес: – Я окажу плохую услугу герцогу. Это измена – никак не меньше.

С последними словами он изо всех сил ударил ладонью по столу.

– Что, что? – быстро спросил оживившийся Блейк, и мистер Вэлэнси поспешил загладить промашку, сделанную его собратом-заговорщиком.

– Галлюцинации после бренди и канарского, – рассмеялся он, поднимаясь из-за стола, и тут же заявил, что им пора ехать.

Сборы отвлекли Ричарда от мыслей о герцоге и лишили Блейка возможности вытянуть из него более подробные сведения. Но слово не воробей, и разбуженные подозрения сэра Роланда не собирались успокаиваться. Он знал о слухах, циркулировавших в окрестностях, а вспомнив о намеках, которыми обменивались в последние дни Ричард и Вэлэнси, подумал, что Ричард, скорее всего, имел в виду не кого иного, как герцога Монмутского. И сама поспешность, с которой мистер Вэлэнси отреагировал на оплошность Ричарда, лишь подтверждала такое предположение. Что ж, если мистер Уэстмакотт действительно замешан в этом деле, размышлял Блейк, то ему может представиться отличная возможность поправить свои расстроенные финансовые дела. Однако в данный момент он счел за лучшее усыпить их бдительность и не проявлять особого любопытства. Они проехали через Бриджуотер и первыми прибыли на место дуэли – большую лужайку, расположенную на краю Седжмурского болота, под защитой Тюльденского холма. Им не пришлось долго ждать мистера Уайлдинга и мистера Тренчарда, и их появление возымело отрезвляющее действие на Ричарда – последнее обстоятельство особенно порадовало мистера Вэлэнси, уже начинавшего испытывать сильные сомнения насчет целесообразности собственного усердия в накачивании Ричарда «заменителем мужества».

Мистер Вэлэнси и мистер Тренчард уже было собирались выбрать место для схватки, когда к ним подошел мистер Уайлдинг.

– Мистер Вэлэнси, – с отсутствующим видом щелкая хлыстом по траве, начал он, – не будете ли вы так любезны позвать сюда мистера Уэстмакотта?

– Но зачем, сэр? – удивленно спросил мистер Вэлэнси.

– Я должен кое-что сказать ему, – все так же безразлично продолжал он. – Я не намерен драться с мистером Уэстмакоттом.

– Энтони! – вскричал Тренчард, изумленный настолько, что даже забыл выругаться.

Мистер Вэлэнси подумал, что такое известие наверняка придется по сердцу Ричарду. Однако он не представлял себе, каким образом можно было бы избежать дуэли, и высказал свои сомнения мистеру Уайлдингу.

– Вы узнаете это, как только исполните мою просьбу, – ответил тот, и мистер Вэлэнси, фыркнув и пожав плечами, отправился за Ричардом.

– Ты намерен, – кипя от негодования, спросил мистер Тренчард, – оставить в живых человека, оскорбившего тебя?

Уайлдинг взял своего друга за плечо.

– Это мой каприз, – мягко сказал он. – Как ты считаешь, Ник, я могу позволить его себе?

– Почему бы и нет, – ответил тот, – однако…

– Я так и думал, – проговорил мистер Уайлдинг, прерывая его, – и если кто-нибудь позволит себе в чем-либо усомниться, я всегда готов доказать, что он ошибается.

Он рассмеялся, и мистеру Тренчарду не оставалось ничего иного, как присоединиться к нему. Затем Ник пустился излагать терзавшие его сомнения относительно лояльности Ричарда и посоветовал ему – в интересах их движения и ради собственной безопасности – заставить Ричарда замолчать.

– При чем тут моя безопасность? – возразил Уайлдинг. – Ведь он должен быть благодарен мне.

Мистер Тренчард снисходительно улыбнулся.

– Нет более мстительного чувства, чем злоба пощаженного ничтожества. Умоляю, подумай об этом. – Он понизил голос и прервал свои наставления, поскольку мистер Вэлэнси и мистер Уэстмакотт, в сопровождении сэра Роланда Блейка, приближались к ним.

Ричард, чье мужество убывало до этого с каждой минутой, приближавшей дуэль, теперь шел с высоко поднятой головой и надменной миной на лице. Еще бы! Его вчерашний расчет полностью оправдался: мистер Уайлдинг, обдумав случившееся и поняв свою ошибку, собирается извиниться перед ним, и с его, Ричарда, стороны было глупо предаваться столь необоснованным страхам.

– Мистер Уэстмакотт, – тихо проговорил мистер Уайлдинг, в упор глядя в глаза Ричарду и чуть улыбаясь, – я пришел сюда не для того, чтобы драться, а чтобы принести свои извинения.

Ричард не стал скрывать своей усмешки. Теперь, когда опасность миновала, мужество быстро возвращалось к нему и безудержная дерзость готова была вот-вот перелиться через край.

– Что ж, мистер Уайлдинг, – оскорбительным тоном произнес он, – это ваше личное дело.

– Именно так, – мягко и смиренно, словно монах, ответил мистер Уайлдинг, и мистер Тренчард разразился проклятиями.

– Все дело в том, – продолжал мистер Уайлдинг после небольшой паузы, – что вчера ночью я находился под воздействием выпитого вина и теперь глубоко сожалею об этом. Я признаюсь, что спровоцировал ссору, упомянув имя госпожи Уэстмакотт, чем подал мистеру Уэстмакотту повод оскорбить меня. Я приношу свои искренние извинения и надеюсь, что они будут приняты.

Вэлэнси и Блейк от изумления замерли, не в силах произнести ни слова, мистер Тренчард побледнел от ярости, а мистер Уэстмакотт сделал два шага вперед и, все так же кривя нижнюю губу в презрительной усмешке, произнес:

– Раз мистер Уайлдинг настаивает, придется принять их.

Эти слова были произнесены с таким откровенным оттенком сожаления, что терпению мистера Тренчарда пришел конец.

– Если мистер Уэстмакотт считает себя разочарованным, – выпалил он, – и не прочь поупражняться в занятии, которого лишился сегодня, то я всегда к его услугам.

Мистер Уайлдинг предостерегающе опустил руку на плечо Тренчарда. Ричард резко повернулся к нему, и усмешка исчезла с лица юноши.

– Я не ссорился с вами, сэр, – с трудом сохраняя чувство собственного достоинства, проговорил он.

– Это легко поправить, – огрызнулся мистер Тренчард и уже, как впоследствии сам признавался, готов был швырнуть свою шляпу в лицо Ричарда, если бы мистер Уайлдинг не удержал его.

Положение спас Вэлэнси.

– Мистер Уайлдинг, – в душе проклиная идиотизм Ричарда, сказал он, – вы чрезвычайно великодушны. Немного найдется счастливчиков, которые способны поступить так же, как вы, и не покрыть себя бесчестием.

– Вы очень любезны, сэр, – ответил мистер Уайлдинг, сделав поклон.

– Вы дали полное удовлетворение мистеру Уэстмакотту; мое уважение к вам стало еще больше, и я готов признать это от его имени.

– Вы, сэр, воистину сама изысканность, – проговорил мистер Уайлдинг, оставив Вэлэнси в недоумении, не смеются ли над ним.

Однако дело действительно так и закончилось, несмотря на попытки мистера Тренчарда придать ему иной оборот. Уайлдинг буквально утащил его с места несостоявшегося поединка, но всю дорогу, пока они ехали к Зойланд-Чейзу, старый забияка не переставал удивляться чудачеству своего друга.

– Я молю Небеса, – непрестанно повторял он, – чтобы тебе не пришлось дорого заплатить за это.

– Довольно же, в конце концов! – воскликнул мистер Уайлдинг, выведенный из терпения. – Разве я могу жениться на девушке, перед свадьбой зарезав ее брата?

И изумленный мистер Тренчард, не переставая испытывать сожаление, что Ричард остался жив, обозвал себя в душе дураком и тупицей, поскольку должен был догадаться об этом раньше.

Вряд ли кто из сопровождавших Ричарда Уэстмакотта к месту предполагаемой дуэли мог предположить, что он будет возвращаться оттуда в столь приподнятом расположении духа. Казалось, не будет конца его разглагольствованиям, как мистер Уайлдинг находился на волосок от гибели и чем бы завершилась их дуэль, если бы он вовремя не одумался. Его хвастливая речь и уверенные манеры произвели некоторое впечатление на сэра Роланда, но мистер Вэлэнси, который прекрасно помнил, в каком состоянии нашел юношу и каким способом его удалось привести в чувство, испытывал к нему такое отвращение, что сам был готов немедленно затеять с ним ссору. Чтобы не поддаться этому искушению, мистер Вэлэнси, доехав до первого же перекрестка, довольно язвительно поздравил Ричарда с благополучным исходом и затем откланялся, сославшись на неотложные дела, которые ждали его у лорда Джервейза. Блейк, сгорая от любопытства поскорее узнать о характере этих дел, попытался задавать Ричарду наводящие вопросы, но тот слушал только самого себя, и сэр Роланд остался разочарован.

Наконец они приехали в Люптон-хаус, и когда Ричард развязной походкой шел к поджидавшим его дамам – Руфь и леди Гортон сидели на скамейке, а Диана устроилась на сиденье, устроенном вокруг ствола огромного дуба в середине лужайки, – это был совсем не тот бледный, испуганный Ричард, которого они видели несколькими часами раньше. Теперь он выглядел уверенным в себе и был подчеркнуто безразличен к окружающим; и конечно же, от его взгляда ускользнула насмешливо-печальная улыбка, появившаяся на губах его сестры, когда он рассказывал, как мистер Уайлдинг предпочел благоразумие поединку. Трудно сказать, как долго еще распинался бы Ричард, если бы Диана не взяла на себя смелость открыть ему глаза на происходящее, тем более что ее подталкивал к этому собственный интерес – присутствие здесь сэра Роланда.

– Мистер Уайлдинг испугался? – чуть ли не взвизгнула она от негодования. – Ну-у-у, Ричард, мистер Уайлдинг никогда никого не боялся.

– Клянусь честью! – согласился с ней сэр Роланд. – Я совсем недавно знаком с ним, но, по крайней мере, сегодня он не выглядел испуганным.

Ричард почуял неладное, и его обычно бледное лицо порозовело, а глаза лихорадочно заблестели.

– На это могли быть причины, – туманно намекнула Диана, и глаза сэра Роланда настороженно сузились.

Вновь он вспомнил слова, которые вырвались утром из уст Ричарда. Несомненно, и мистер Уэстмакотт, и мистер Уайлдинг были замешаны в каком-то таинственном деле. И если Ричард считал, что их дуэль была бы предательством, то, возможно, и сам мистер Уайлдинг испытывал те же чувства, отказываясь от нее? Увидев, что Ричард с ленивой улыбкой отмахнулся от Дианы, сэр Блейк решил, что настало время вмешаться в разговор.

– Слушая вас, госпожа, – сказал он, – можно предположить, что вам известно, что это за причины.

Диана вопросительно взглянула на Руфь, но та сидела безучастно, словно речь шла не о ней. Леди Гортон тоже молчала и лишь внимательно смотрела на свою дочь.

– Известно, – произнесла Диана после небольшой паузы, не сводя глаз с Руфи.

Будь сэр Блейк более проницателен, он наверняка догадался бы, что ответ на его вопрос находится здесь, перед ним.

Но Ричарду, видимо, надоело играть в кошки-мышки, и, чтобы положить конец этим недомолвкам, он с грубоватой прямотой спросил Диану:

– Что ты имеешь в виду?

Однако Диана лишь пожала плечами.

– Спроси лучше Руфь, – ответила она.

Оба приятеля удивленно уставились на девушку, ожидая от нее разъяснений. Щадя самолюбие своего брата, Руфь нежно и жалостливо улыбнулась ему и тихо произнесла:

– Я помолвлена с мистером Уайлдингом.

Сэр Роланд непроизвольно шагнул вперед и замер как вкопанный. Ричард почувствовал, что сходит с ума или бредит.

– Это шутка, – натянуто рассмеявшись, сказал он, но в его голосе отсутствовала былая уверенность.

– Это правда, – все так же тихо заверила его Руфь.

– Правда? – переспросил он, и его лицо потемнело от гнева. – Ах ты…

Руфь поняла, что пора рассказать все.

– Я обещала выйти замуж за мистера Уайлдинга ровно через неделю, если он пощадит твою жизнь и честь, – спокойно произнесла она и добавила: – Мы с ним заключили сделку.

Застыв на месте, Ричард лишь тупо смотрел на нее. Новость оказалась слишком велика для него, чтобы проглотить сразу, и он осмысливал ее по кусочкам.

– Итак, – сказала Диана, – тебе известна цена, которую твоя сестра заплатила за твою жизнь, и теперь, когда ты будешь говорить об извинениях мистера Уайлдинга, пожалуйста, делай это потише.

Однако без сарказма вполне можно было обойтись. Прежнее настроение Ричарда улетучилось, как воздух из проколотого шарика, и он стоял перед ними уничтоженный и робкий. Наконец он начал понимать, чем пожертвовала ради него Руфь.

– Ты не сделаешь этого! – внезапно вскричал он. – Руфь, ты не должна поступать так даже ради меня, – почти нежно продолжил он, подойдя к сестре и заботливо опустив руку ей на плечо.

– Клянусь, нет! – выпалил сэр Блейк, прежде чем она успела ответить, и в его восклицании прозвучали и бесконечная тоска и бурные эмоции. – Ты прав, Ричард, госпожа Уэстмакотт не Ифигения[20] и не козел отпущения, то есть не… коза…

Но Руфь лишь улыбнулась.

– А что еще мне оставалось делать? – спросила она.

Ричард на секунду – всего лишь на секунду – хладнокровно взглянул в лицо опасности, не пугаясь даже угрозы смерти.

– Я возобновлю эту ссору, – объявил он. – Я смогу заставить мистера Уайлдинга драться со мной.

Руфь с гордостью и обожанием взглянула на брата. Ей было приятно слышать, как брат говорит о ней. Она вновь начала обретать уверенность, что он был отнюдь не трус, каковым она в сердцах заклеймила его, что его сегодняшнее состояние было вызвано исключительно плохим самочувствием, что свою дурацкую привычку допоздна засиживаться за бутылкой и за карточным столом он с возрастом сумеет преодолеть, и, самое главное, она получила доказательство, что он оказался достоин ее жертвы. Однако Диана, с удивлением наблюдавшая за происшедшей с ним переменой, ничуть не сомневалась, что он пожалеет о своем рвении, когда остынет.

– Это бесполезно, – наконец произнесла Руфь, не столько веря в то, что говорит, сколько опасаясь вновь подвергнуть жизнь Ричарда опасности. – Мистер Уайлдинг не захочет аннулировать сделку.

– Тогда его придется заставить, – прорычал Блейк и, шагнув к девушке, низко поклонился ей. – Мадам, – продолжил он, – позволите ли вы защитить вас и убрать с вашей дороги этого назойливого мистера Уайлдинга?

Глаза Дианы сузились, а лицо побледнело. Руфь дружески улыбнулась сэру Роланду и медленно покачала головой.

– Благодарю вас, сэр, – сказала она. – Но это уже семейное дело.

Сэр Роланд никогда не отличался особой деликатностью, однако что-то в ее словах, несмотря на дружелюбность тона, намекало, что ему пора восвояси. Попрощавшись со всеми, он поспешил удалиться, мысленно поклявшись, однако, разделаться с мистером Уайлдингом. Другого пути к сердцу Руфи, как он считал, у него быть не могло.

Диана встала и взглянула на свою мать.

– Идем, – сказала она, – Руфь и Ричард, наверное, хотят побыть одни.

Руфь благодарно взглянула на нее. Ричард понурил голову и задумчиво уставился в землю, словно ничего не слыша. Он так и стоял, пока их шаги не затихли в отдалении, затем тяжело опустился на скамью рядом с сестрой и взял ее руки в свои ладони.

– Руфь… – неуверенно произнес он. – Руфь!

Она погладила его руку и с жалостью посмотрела на него, – жалея брата, она совсем забыла, что сама куда более его нуждается в участии.

– Тебе не стоит так сильно переживать, – успокаивающе, как мать ребенку, сказала она ему. – Рано или поздно я ведь должна была выйти замуж, и, может статься, мистер Уайлдинг окажется не такой уж плохой партией. Я не сомневаюсь, – добавила она исключительно для того, чтобы успокоить Ричарда, – что он любит меня, тем более что он ведь это уже доказывал.

Ричард застонал, будто от нестерпимой боли; лицо его стало бледным как мел, а глаза налились кровью.

– Я не допущу этого, я не выдержку такой пытки! – хрипло восклицал он.

– Ричард, дорогой… – начала было Руфь, но он резко вскочил на ноги.

– Я немедленно еду к мистеру Уайлдингу, – решительно заявил он. – Он должен отменить сделку, на которую не имел никакого права. Мы возобновим нашу ссору, как если бы ничего не случилось.

– Нет-нет, Ричард, так нельзя! – испуганно уговаривала она его, встав рядом с ним и прильнув к нему.

– Можно, – отозвался он. – Пусть я погибну, но тебе не придется жертвовать собой.

– Сядь, Ричард, – уговаривала она его. – Ты не все понимаешь. Если ты умрешь, если мистер Уайлдинг убьет тебя… – Она оставила фразу незаконченной.

Он посмотрел на нее, и постепенно смысл ее последних слов возымел свое действие, и недавно обретенное в эйфории самолюбования мужество стало вновь покидать его. На его лице отразился страх. Он с трудом проглотил застрявший комок в горле и хрипло спросил:

– Что тогда? – Руфь решительно взяла его за руку и почти силой заставила сесть рядом с собой на скамью. Серьезно и обстоятельно она начала говорить о том, что он является главой семьи, последним мужчиной в роду Уэстмакоттов, а она всего лишь девушка, и само ее существование не имеет ни малейшего значения там, где речь идет о сохранении фамилии.

Она еще раз повторила, что рано или поздно вышла бы замуж и что нельзя придавать столь большого значения сплетням, распространяемым о мистере Уайлдинге; скорее всего, он ничуть не хуже других мужчин, у него есть состояние и имя, носить которое не отказалась бы добрая половина женщин Сомерсета.

Ее доводы разбудили его затаившееся на время малодушие, и в конце концов он позволил убедить себя, что его жизнь имеет слишком важное значение, чтобы рисковать ею в мелочной ссоре. Он не стал соглашаться с ней сразу же, сказав, что впереди еще целая неделя, чтобы все обдумать, однако обещал не предпринимать никаких шагов, не посоветовавшись предварительно с ней.

А тем временем Диана прощалась с сэром Роландом у главных ворот поместья.

– Сэр Роланд, – сказала она, – ваша галантность заставляет вас принимать происходящее слишком близко к сердцу. Поэтому вы не допускаете и мысли о том, что у моей кузины могут быть веские основания отказываться от вашей помощи.

Он пристально взглянул на эту невысокую девушку, которой месяц назад чуть было не сделал предложение и которая, как подсказывал ему инстинкт дамского угодника, все еще любила его.

– Что это значит, мадам? – спросил он.

– Я, по-моему, ясно выразилась, – ответила она после секундного замешательства. Диана явно что-то скрывала, и сэр Роланд мысленно похлопал себя по плечу за свою проницательность, не догадываясь, что увидел только то, что ему хотели показать.

– Я вас не понимаю, – сурово сказал он и тут же переменил тон на просительный, чуть ли не умоляющий. – Скажите мне, прошу вас!

– Не могу! Не могу! – в поддельном ужасе вскричала она. – Это было бы предательством.

Он нахмурился. Потом схватил ее руку и сильно сжал ее, а его сердце заныло от ревности.

– О чем вы говорите? Скажите же, скажите, госпожа Гортон! – воскликнул он.

Диана опустила глаза.

– Вы не выдадите меня? – попробовала она поставить условие.

– Ну, конечно же, нет. Говорите.

Она слегка покраснела.

– Я не хочу предавать Руфь, – сказала она, – но еще меньше я хочу видеть вас обманутым.

– Обманутым? – хрипло спросил он. – Обманутым?

– Руфь сегодня была у него в доме, – объяснила она, – и более часа оставалась с ним наедине.

– Невероятно! – воскликнул он.

– А где еще они могли бы договориться? – спросила она и, чтобы рассеять его последние сомнения, добавила: – Вы ведь знаете, что мистер Уайлдинг сегодня отсутствовал.

– Но она ездила ходатайствовать за Ричарда, – запротестовал он, героически пытаясь сопротивляться.

Мисс Гортон взглянула на него, и под ее взглядом сэр Роланд почувствовал себя наивным мальчишкой. Затем она опустила глаза и выразительно пожала плечами.

– Вы ведь светский человек, сэр Роланд, – сказала она.

– Неужели вы можете всерьез предположить, что найдется девушка, способная безоговорочно пожертвовать своим добрым именем?

Цветущее лицо мистера Блейка потемнело.

– Вы хотите сказать, что она его любит? – полувопросительно-полуутвердительно сказал он.

– Вы сами сделаете выводы, – надув губы, ответила она.

Он тяжело дышал и поднимал свои широкие плечи, словно собирался сразиться с противником сильнее себя.

– А как же ее разговоры о жертве?

Диана рассмеялась, и вновь он почувствовал себя уязвленным, услышав нотку презрения в ее смехе.

– Ричард против их брака, – сказала она. – Это был ее единственный шанс. Неужели вам это не ясно?

Он с сомнением взглянул на нее:

– Но почему вы все это говорите мне?

– Потому что ценю вас, сэр Роланд, – ласково ответила она, – и не хочу, чтобы вы выглядели дураком, вмешиваясь в безнадежное дело.

– Об участии в котором меня даже не просят, – с мрачным сарказмом вымолвил он. – Думаю, вы правы, Диана; у меня теперь нет сомнений, что мистер Уайлдинг ничего, кроме смерти, не заслуживает.

Он торопливо откланялся и ушел, оставив ее напуганной своей же оплошностью.

Но осуществить эти замыслы оказалось не так-то просто. Хотя мистер Уайлдинг и не придавал большого значения слухам о скорой высадке в Англии герцога Монмутского, однако четыре роты пехоты и кавалерийский эскадрон, присланные помощником губернатора в Тонтон, произвели на него впечатление, и сразу же после объяснения с Ричардом они с мистером Тренчардом отправились в Уайт-Лакингтон, в надежде узнать что-нибудь определенное. Так что сэру Блейку пришлось отложить свой визит к мистеру Уайлдингу, но это, однако, ничуть не уменьшило его решимости.

На другой день он застал мистера Уайлдинга за обедом, в компании мистера Тренчарда. Резко оборвав их приветствия, он грубо швырнул свою черную касторовую шляпу, украшенную черными же перьями, прямо на стол, посреди тарелок.

– Я пришел сюда, мистер Уайлдинг, – проговорил он, – чтобы спросить вас, какого цвета этот колпак.

Мистер Уайлдинг вопросительно поднял бровь и искоса взглянул на остолбеневшего от изумления Тренчарда.

– Мне трудно не ответить на вопрос, заданный с такой изысканной любезностью, – сказал мистер Уайлдинг и с невинной улыбкой посмотрел на побагровевшего, осклабившегося сэра Блейка. – Вы, вероятно, не поверите, но я готов на компромисс – ваша шляпа, сэр, бела, как горный снег.

Такой неожиданный ответ привел сэра Блейка в замешательство.

– Вы ошибаетесь, мистер Уайлдинг, – придя в себя и злобно ухмыльнувшись, сказал он. – Моя шляпа черна как уголь.

Мистер Уайлдинг внимательно оглядел со всех сторон предмет спора. Сегодня он находился не в лучшем расположении духа, а дурацкое упорство этого беглого должника давало ему возможность выместить на нем свое настроение.

– В самом деле, – сказал он, – теперь, когда я внимательно пригляделся, я нахожу, что она и в самом деле черная.

Сэр Блейк вновь на секунду смутился, однако не отступил.

– Вы опять ошиблись, – произнес он. – Эта шляпа – зеленая.

– Неужели? – произнес мистер Уайлдинг и повернулся к Тренчарду. – А как твое мнение, Ник?

– Раз уж ты меня спрашиваешь, – последовал ответ, – то мне кажется, что этой отвратительной вещице вообще не место на столе.

С этими словами он схватил шляпу и выкинул ее в раскрытое окно.

Сэр Роланд совершенно растерялся. Все складывалось совсем не так, как он задумал. Он понимал, что обязан считать себя оскорбленным действиями мистера Тренчарда, но он пришел сюда вовсе не для того, чтобы ссориться с ним. Он почувствовал, что выходит из себя.

– Дьявольщина! – вскричал он. – Неужели надо сорвать со стола скатерть, чтобы меня поняли?

– Если бы вы позволили себе подобное, мне пришлось бы вышвырнуть вас из дома, – сказал мистер Уайлдинг. – Но мне не хотелось бы так обращаться с человеком вашего положения и ваших достоинств. Поговорим-ка лучше о вашей шляпе. Мистер Тренчард, правда, убрал ее со стола подальше, но наши воспоминания восполнят ее отсутствие. Так какого цвета, вы говорите, она была?

– Я сказал – зеленая, – ответил сэр Блейк, с готовностью возвращаясь к исходной теме.

– Нет, я думаю, вы ошибаетесь, – с серьезной миной возразил мистер Уайлдинг. – Хотя это ваша шляпа и никто лучше вас не может судить о ее цвете, но, по моему мнению, она абсолютно черная.

– А если я скажу, что белая? – спросил сэр Блейк, чувствуя себя идиотом.

– В таком случае вы подтвердите мое первое впечатление, – ответил мистер Уайлдинг, и мистер Тренчард, не в силах больше сдерживаться, расхохотался прямо в лицо баронету.

– Ну а раз мы пришли к обоюдному согласию, – закончил мистер Уайлдинг, – то, смею надеяться, вы присоединитесь к нам.

– Будь я проклят, – взревел сэр Блейк, – если сяду за один стол с вами, сэр.

– Ну-у, – с сожалением протянул мистер Уайлдинг, – своим отказом вы можете обидеть меня.

– Именно этого я и хочу, – сказал сэр Блейк.

– Да неужели?!

– Вы шут! – с триумфом выпалил сэр Роланд, наконец-то добившись своего.

Мистер Уайлдинг откинулся в кресле и с сожалением взглянул на него.

– Вы по своей воле покинете нас или вас все же отправить по пути, проложенному вашей шляпой? – поинтересовался он.

– Вы хотите сказать, – изумленно спросил сэр Блейк, – что не потребуете от меня удовлетворения?

– Завтра мистер Тренчард встретится с вашими друзьями и, я надеюсь, мы сможем возобновить наш увлекательный диалог.

Сэр Роланд пренебрежительно фыркнул, повернулся на каблуках и, не прощаясь, направился к выходу.

– Спокойной ночи, сэр Роланд, – произнес ему вслед мистер Уайлдинг. – Уолтер, бездельник, посвети сэру Роланду у дверей.

Не удивительно, что бедняга Блейк вернулся домой в отвратительнейшем расположении духа: ведь что может быть унизительней для задиры, когда противник отказывается воспринимать его всерьез. Однако это еще было только начало. Они с мистером Уайлдингом встретились на другое утро, и уже к полудню Бриджуотер наполнился слухами о новых проделках повесы Уайлдинга. Рассказывали, что он сначала дважды обезоружил столичного щеголя, который, впрочем, каждый раз яростно настаивал на продолжении дуэли, – а затем, чтобы унять наконец ненасытного баронета, был вынужден проткнуть ему правую руку.

Ричард дрожал от бессильной ярости, услышав это известие, а Руфь, помимо своей воли, испытала чувство глубокой благодарности к мистеру Уайлдингу за его терпение и выдержку.

Все так бы и закончилось, если бы мелочная натура сэра Роланда не подстегивала его на поиски иных способов расквитаться с мистером Уайлдингом. Он непрестанно размышлял о неосторожных словах, вырвавшихся у Ричарда, и, сопоставляя их с пугающими слухами, которыми обменивались в последнее время местные жители, сделал очевидные выводы. Более того, он предположил, что Ричард может оказать ему неоценимую помощь. В самом деле, обстоятельства сложились так, что эти двое оказались союзниками, чему способствовало и теперешнее настроение обоих джентльменов и, самое главное, крушение их планов на безоблачное будущее. И однажды вечером, сидя за картами с полупьяным Ричардом, сэр Блейк без особого труда выудил у него историю о движении герцога Монмутского и о той роли, которую в нем играл мистер Уайлдинг.

Так что когда Ричард, ближе к полуночи уехал домой, он оставил в руках сэра Роланда разрушительное средство, с помощью которого тот рассчитывал не только отомстить Энтони Уайлдингу, но и поправить свое безвыходное положение.

Однако сэр Роланд вскоре убедился, что радоваться по поводу обретения столь мощного оружия рано – оно могло оказаться обоюдоострым. Трудно было бы предать мистера Уайлдинга, не предав при этом и Ричарда; и, хотя сэр Роланд при иных обстоятельствах пошел бы на это без малейшего колебания, он отдавал себе отчет, что сейчас такой поступок равносилен отказу от надежды когда-либо завоевать Руфь. Поэтому ему не оставалось ничего другого, как лечить свою раненую руку и дожидаться возможности воспользоваться добытой информацией.

Надо сказать, мистер Уайлдинг тоже не терял времени даром. Каждый день в Люптон-хаусе появлялись огромные охапки цветов, которые он посылал своей возлюбленной, и каждый раз дело не обходилось без дорогого подарка, сопровождавшего их.

Сегодня это было прекрасное бриллиантовое колье, завтра – нитка жемчуга, на другой день – бесценное кольцо, принадлежавшее еще матери мистера Уайлдинга. Руфь не отклоняла знаков внимания, оказываемых ей мистером Уайлдингом, – глупо было бы так поступать, собираясь через несколько дней выйти за него замуж, – однако она чувствовала себя крайне неловко, принимая подарки.

Трижды в течение этой недели ожидания он приезжал в Люптон-хаус, и Руфь, уступая настойчивым уговорам Дианы и ее матери, неожиданно ставших его союзниками, любезно принимала его. Впрочем, стоило ли ей отказываться? Находясь рядом с ней, он держался как нельзя лучше, успев, казалось, начисто забыть о ссоре с Ричардом. Он был галантен, внимателен, почтителен – одним словом, покорный слуга во всем. Будь она менее предубеждена к нему, она, несомненно, восхищалась бы его бесподобным умением сдерживать свои чувства, вместо того чтобы, празднуя одержанную победу, дать им волю. Ничего удивительного, что в эту неделю он переложил большую часть своих обязанностей одного из лидеров протестантского движения на плечи мистера Тренчарда. Этому способствовало еще одно обстоятельство – мистер Уайлдинг, как и большинство сторонников герцога, с недоверием относился к слухам о предстоящей высадке герцога Монмута в Англии, поскольку, по общему мнению, это граничило с безумием.

Правда, Тренчард испытывал сильные сомнения на этот счет, однако мистер Уайлдинг лишь посмеивался над его предчувствиями. Накануне свадьбы он последний раз посетил Руфь в качестве жениха. Она приняла его, и от его взора не укрылось, что она выглядела бледнее, чем обычно, ее лицо было печально, а во взгляде проступала затаившаяся грусть. Он был тронут до глубины души, и несколько мгновений – пока он в неловком молчании стоял возле старой скамейки, на которой расположилась девушка, – совесть его безнадежно боролась со страстью. Руфь уже привыкла к его ни к чему ее не обязывавшей словоохотливости в ее присутствии, и столь неожиданная и продолжительная пауза удивила и насторожила ее. Она взглянула на него, их глаза встретились, и он наклонился, чтобы поцеловать ее. Она не отпрянула, а лишь осталась сидеть неподвижно, с расширившимися зрачками, словно загипнотизированная его мрачным, задумчивым взглядом. Он замер над ней, словно ястреб, охотящийся за голубкой.

– Дитя мое, – наконец проговорил он, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность и печаль, – почему вы боитесь меня?

Его слова лучом света озарили ее смятенную душу.

Она действительно боялась его – его силы и властности, которые прятались под маской безмятежного спокойствия; она опасалась подчиниться его страстной любви, которая могла растворить и преобразовать ее натуру и превратить ее в конце концов в частичку его собственного «я».

Однако теперь, узнав правду, она попыталась бороться с ней.

– Я не боюсь вас, – сказала она, и голос ее в самом деле звучал бесстрашно.

– Значит, вы по-прежнему ненавидите меня? – спросил он.

Она потупилась, а затем перевела взгляд на безмятежную гладь реки, сверкающей золотом в лучах заходящего солнца. Вновь возникла пауза. Уайлдинг тяжело вздохнул и выпрямился.

– Вам не следовало принуждать меня к браку, – наконец нарушила она молчание.

– Наверное, – с некоторой горечью ответил он. – Я согласен с вами, но разве у меня был выбор? Вы понимаете, – не получив от нее ответа, пояснил он, – что я никогда не завоевал бы вас иначе, как принуждением.

– Может статься, – сказала Руфь, – так было бы лучше для нас обоих.

– Ни для кого из нас! – воскликнул мистер Уайлдинг. – Забудьте об этом! Придет время, и вы полюбите меня, Руфь!

Последние слова он произнес с такой твердой убежденностью, что девушка недоуменно взглянула на него.

– Если мужчина сильно и искренне любит женщину, – ответил он на ее немой вопрос, – и если он сам не заслуживает презрения в ее глазах, то рано или поздно ему ответят взаимностью.

Слабая, недоверчивая улыбка тронула ее уста.

– Будь я неоперившимся юнцом, – неожиданно горячо продолжил он, – слепо боготворящим женщину, вы имели бы основания сомневаться во мне. Но я мужчина, Руфь, – верный и, увы, небезгрешный; вы нужны мне, и я добьюсь взаимности любой ценой.

– Любой ценой? – переспросила она, и на ее губах промелькнула ироническая усмешка. – И вы называете свой эгоизм любовью? Тогда вы, конечно, правы, поскольку ваша любовь прежде всего любовь к самому себе.

– А разве любовь к другим не начинается с любви к себе? – поправил он, приоткрывая ее проницательному уму глубины, о существовании которых она даже не подозревала. – Настанет день – молю Бога, чтобы он пришел скорее, – когда вы взглянете на меня более благосклонно, чем сейчас; не будет ли тогда ваша любовь ко мне означать, что я оказался необходим вам и вашему счастью? Разве вы стали бы лишать меня своей любви, если бы я был нужен вам сейчас? Вы сказали, что я люблю вас, потому что я люблю себя. Пусть так. Но вы должны согласиться, что если еще не любите меня, то лишь по той же самой причине, более того, когда вы наконец полюбите меня, причина все равно останется та же.

– Значит, вы не сомневаетесь, что я полюблю вас? – сказала она, уклоняясь от прямого ответа.

– Иначе я не вел бы вас завтра к алтарю, – ответил он со спокойной уверенностью.

Руфь почувствовала, как по всему ее телу пробежала дрожь. Она не на шутку испугалась, что его слова на самом деле могут сбыться.

– Раз вы так уверены в этом, – сказала она, – то куда более благородно и великодушно с вашей стороны было бы сперва завоевать мое сердце, а потом уже жениться на мне.

– Конечно, я предпочел бы этот старинный, проверенный способ, – невозмутимо ответил он. – Но, увы, у меня не было возможности. На меня здесь смотрели слишком недоброжелательно, чуть было не отказали от дома. Какие я имел шансы завоевать вас, если ваш ум был отравлен этими непристойными и потому еще более отвратительными слухами?

– Вы хотите сказать, что все эти истории беспочвенны? – с неожиданной горячностью, которая не укрылась от него, спросила она.

– Бог – свидетель: я хотел бы этого! – вскричал он. – Я вижу, насколько это возвысило бы меня в ваших глазах. Но, будучи, смею надеяться, джентльменом, я не в силах отрицать их целиком. Но чем я хуже других? Или, быть может, вы одна из тех, кто считает, что будущие мужья должны проводить свою юность как монахи? Я не люблю сравнивать себя с другими людьми, но вы вынуждаете меня делать это. Вы пренебрегали мною, что, однако, не мешало вам принимать этого малого, Блейка – лондонского повесу и разорившегося игрока, сбежавшего от кредиторов, который ухаживал за вами исключительно ради того, чтобы избежать долговой тюрьмы с помощью вашего состояния.

– Такие речи недостойны вас, – негодующе воскликнула она, и он впервые ощутил укол ревности.

– Мы с ним не соперники, – спокойно ответил он. – Принуждая вас, как вы считаете, выйти за меня замуж, я просто спас вас от таких хищников, как он.

– Чтобы вместо этого попасть в когти других, – съязвила она.

Секунду он смотрел на нее, грустно улыбаясь.

– Я думаю, – без ложной скромности сказал он, – что лучше оказаться добычей льва, чем шакала.

– Для жертвы это не имеет значения, – ответила она, и в ее глазах сверкнули слезы.

Он почувствовал, как в груди у него шевельнулось сострадание. Он присел рядом с ней на скамью.

– Клянусь, – бесстрастно проговорил он, – что, выйдя за меня замуж, вы никогда не посчитаете себя жертвой. Все мужчины станут оказывать вам почтение, но больше всех тот, кто всегда будет стараться быть достойным называться вашим мужем.

Он взял ее руку и почтительно поцеловал ее.

– До завтра, – взглянув ей в глаза, сказал он и, низко поклонившись, ушел, оставив ее в состоянии полного смятения, причины которого были ей самой непонятны, и от растерянности и бессилия она разрыдалась.

День бракосочетания выдался солнечным, но Руфь чувствовала себя так, будто ей предстояло взойти на эшафот. Однако она старалась не падать духом, подбадривая себя постоянными напоминаниями о том, что жертва эта необходима ради Ричарда. Она жалела только об одном – что сейчас рядом с ней не было брата. Увы, он уехал еще вчера, и никто не знал, где он задерживается.

В полдень вместе с леди Гортон и Дианой она пришла в церковь Святой Марии, где их поджидал мистер Уайлдинг со своим двоюродным дядей лордом Джервейзом Скорсби. Странным могло показаться и отсутствие Ника Тренчарда, однако тот наотрез отказался участвовать в церемонии, подкрепив свой отказ некоторыми весьма нелестными замечаниями насчет супружеской жизни. В церкви слонялось несколько зевак, которые всегда находятся в таких случаях, но вряд ли кто-нибудь из них мог предположить, что за трагедия разыгрывается на их глазах. О торжестве напоминали лишь прекрасные цветы, которыми мистер Уайлдинг распорядился убрать неф, хоры и ограждение возле алтаря; они наполняли церковь тяжелым ароматом.

«Кто выдает эту женщину за этого мужчину?» – брюзжал голос священника, будто гудело большое насекомое, и мистер Уайлдинг пренебрежительно улыбнулся, словно отвечая ему: «Никто, я сам беру ее».

Как во сне, Руфь почувствовала на своей руке твердую хватку мистера Уайлдинга. Церемония оказалась недолгой, и в заключение молодые дали обет принадлежать друг другу до тех пор, пока смерть не разлучит их.

Рука об руку они уже спускались по ступеням крыльца: она – бледная и спокойная, с печалью в сердце, он – с безмятежной улыбкой на устах, – как вдруг перед ними неожиданно возник мистер Тренчард, задыхающийся, возбужденный, покрытый пылью с головы до пят. Он шагнул к жениху и ухватился грязной перчаткой за рукав его отливающего серебром небесно-голубого сатинового камзола.

– Одно слово, Энтони! – ломающимся от волнения голосом просипел он.

Мистер Уайлдинг остановился и недовольно взглянул на него.

– Ну, что случилось? – спросил он.

– Измена! – выпалил Тренчард и добавил, переходя на шепот: – Черт подери, сделай же шаг в сторону.

Мистер Уайлдинг повернулся к лорду Джервейзу и попросил его позаботиться о госпоже Уайлдинг.

– Мне очень жаль, – обратился он к ней самой, – что нам придется ненадолго расстаться. Но я скоро присоединюсь к вам, а пока я поручаю вас его светлости.

Удивленному лорду Джервейзу ничего не оставалось, как взять невесту под руку и повести к экипажу, ожидавшему их около церковных ворот.

– Шенке, – сказал Тренчард, когда копыта застучали по камням, – тот самый, что ехал к тебе из Лайма с письмом от герцога, был ограблен прошлой ночью в миле от Тонтона.

– Разбойники? – посуровев, спросил мистер Уайлдинг.

– Если бы! Скорее всего, агенты правительства. Их было двое – он сам мне рассказал, они прицепились к нему, когда он ужинал в «Зайце и Гончей». Один из них назвал пароль, но он заподозрил неладное и промолчал. Затем они тайком последовали за ним, нагнали и напали. Его сбили с лошади, проломили голову, обчистили бумажник и, сочтя мертвым, бросили у края дороги. Слава Богу, что он, еще в гостинице, заподозрив неладное, успел избавиться от конверта.

Мистеру Уайлдингу не надо было объяснять, что ему угрожает смертельная опасность. На секунду он подумал о Руфи: вот уж кто обрадуется неожиданной свободе! Но это наблюдение было ему ненавистно, и он пожалел, что может умереть, не успев приучить ее горевать о нем. Затем его мысли вернулись к Тренчарду и тому, что он сообщил.

– Ты сказал – агенты правительства, – медленно произнес он, – но как они узнали пароль?

Мистер Тренчард открыл рот от изумления.

– Я даже не подумал об этом… – начал было он и, прервав сам себя, закончил фразу проклятием: – Дьявольщина! Нас предали!

– Да, – кивнул мистер Уайлдинг, – должно быть, кто-то из тех, с кем мы встречались в Уайт-Лакингтоне третьего дня.

– Нам лучше уйти, – с тревогой в голосе сказал мистер Тренчард, кивнув в сторону зевак, с вполне понятным интересом наблюдавших за столь необычным поведением жениха. – А еще лучше убраться из Англии, пока все не стихнет. Фокус раскрыт.

Уайлдинг взял его руку и крепко сжал ее.

– Где ты его оставил? – глядя Нику прямо в глаза, спокойно спросил он.

– Он здесь, в Бриджуотере, в гостинице «Колокол».

– Немедленно едем, – сказал Уайлдинг. – Прежде чем бежать, надо поговорить с ним и разузнать все поподробней. Ты ведь даже не потрудился узнать, кто были эти воры.

– Проклятье! – возмутился мистер Тренчард. – Я торопился сообщить тебе новости. А потом, я узнал от него еще более важное известие – лорд Альбемарль отправился в Экстер, а сэр Эдвард Филипс и полковник Латтрелл получили от короля повеление прибыть в Тонтон.

Мистер Уайлдинг бросил на него беглый взгляд, и в его глазах промелькнул страх.

– Эге, – воскликнул он, – неужели король Яков пугается теней?

Он рассмеялся и пожал плечами.

– Дай Бог, – отозвался мистер Тренчард, – чтобы это была только тень.

– Глупости! – отрезал мистер Уайлдинг. – Монмут известил бы нас заранее. Идем же, – торопливо добавил он, – надо попытаться выяснить, что за парни ограбили посыльного.

И он увел мистера Тренчарда с церковного двора, прочь от изумленных зрителей.

Пока мистер Уайлдинг в своем великолепном облачении новобрачного торопился в гостиницу «Колокол», его молодая жена в сопровождении лорда Джервейза направлялась в Зойланд-Чейз, хозяйкой которого она теперь стала. Но судьба не позволила ей даже переступить порог своего нового владения. Едва их экипаж пересек мост через реку, как дорогу им преградил всадник. Лорд Джервейз высунул голову в окошко и с удивлением узнал в нем Ричарда Уэстмакотта.

– Лорд Джервейз! – выкрикнул он. – Велите кучеру разворачиваться и ехать в Люптон-хаус!

– В Люптон-хаус? – озадаченно переспросил лорд Джервейз, все меньше и меньше понимавший, что же все-таки происходит на этой свадьбе. – Теперь госпожа Уайлдинг решает, куда ей ехать.

Он убрал голову из окошка и повернулся к Руфи за указаниями, но та, заинтригованная неожиданной заминкой, в свою очередь, высунулась наружу и спросила брата, что он имеет в виду.

– Возвращайся домой, – сказал он. – Мне надо тебе кое-что сказать, а уж потом ты сама будешь решать, куда тебе ехать.

– В чем дело? О чем ты говоришь? – забросала его вопросами Руфь.

– Послушай, – нетерпеливо ответил он, – твое спасение в моих руках. Об остальном сейчас не время и не место говорить. Вели кучеру поворачивать.

Руфь села на свое место в экипаже и вопросительно взглянула на своих спутников. Увы, от них оказалось мало проку. Руфь задумалась, а потом вдруг неожиданно сказала лорду Джервейзу:

– Давайте послушаемся его.

Его светлость только изумленно надул щеки, однако, поколебавшись мгновение, велел кучеру разворачиваться. У самых ворот Люптон-хауса лорд Джервейз откланялся – ему явно не хотелось участвовать в этом деле. Теперь, по его мнению, необходимо было срочно разыскать мистера Уайлдинга и предоставить ему право предпринимать меры, которые он сочтет нужными.

Ричард попросил оставить их с сестрой наедине, и они ушли в библиотеку.

– Ты могла подумать, Руфь, – дрожа от волнения, начал он, – что я опустил руки и согласился на твой брак с этим Уайлдингом. Но ты очень ошиблась. Мы – Блейк и я – не покладая рук трудились всю эту неделю, чтобы спасти тебя, и, слава Богу, наши усилия не пропали даром.

– Но, послушай, я ведь уже замужем, – сказала она.

– Ерунда! – воскликнул он и пренебрежительно махнул рукой.

– Это гораздо серьезнее, чем тебе кажется, – задумчиво ответила она. – Ричард, Ричард, где же ты был раньше?

Он нетерпеливо пожал плечами; ее возражения начинали выводить его из себя.

– О-о! – протянул он. – Я пришел, когда было с чем прийти, и, мне кажется, успел как раз вовремя.

Он вытащил из внутреннего кармана листок бумаги и швырнул его на стол.

– Теперь у меня есть все, чтобы его повесить!

– Повесить? – отпрянув, испуганно переспросила она.

– Да, повесить, – повторил Ричард и, гордо выпрямившись, указал ей на бумажку: – Читай.

Она почти автоматически взяла листок и некоторое время изучала каракули, которыми было написано послание.

– Это от герцога Монмутского! – испуганно воскликнула она.

Он только рассмеялся.

– Читай же, – еще раз велел он, но Руфь уже начала расшифровывать безобразный почерк и косноязычные обороты речи, которыми славился его милость. Письмо было отправлено из Гааги и адресовано «Моему доброму другу У., в Бриджуотер». Оно начиналось словом «сэр», в нем сообщалось о скором прибытии герцога на запад страны и давались некоторые инструкции насчет сбора оружия и подготовки людей к восстанию. Письмо заканчивалось клятвенными заверениями в дружбе его милости к адресату.

Руфь дважды прочла текст, прежде чем его смысл дошел до нее. Закончив, она с недоумением взглянула на Ричарда, и он, отвечая на ее немой вопрос, рассказал ей, как они с сэром Блейком перехватили курьера в гостинице «Заяц и Гончая» в Тонтоне – не упомянув, правда, откуда им стало известно о его появлении там, как преследовали, настигли и атаковали его и как затем опустошили его бумажник. Это письмо, по мнению Ричарда, было одним из нескольких посланий, которые Монмут отправил своему другу в Лайм, чтобы тот распространил их среди его главных агентов на западе страны. На письме отсутствовал точный адрес, однако, как заявил Ричард, надписи «Моему доброму другу У.» и их с Блейком показаний будет вполне достаточно, чтобы инкриминировать мистеру Уайлдингу участие в заговоре.

– Я благодарю Небо, – закончил он, – что ты еще не стала его женой; теперь в моей власти сделать тебя вдовой.

– Неужели ты пойдешь на это? – спросила Руфь, не выпуская письма из рук.

– А как же иначе?

– Этому не бывать, Ричард, – покачала она головой. – Я этого не допущу.

Не ожидавший такого ответа, он изумленно посмотрел на нее и, рассмеявшись, воскликнул:

– Что за чертовщина! Разве ты любишь его? Послушай, а может, ты до сих пор водила нас всех за нос?

– Нет, – твердо ответила она. – Но я не стану соучастницей убийства.

– Какого убийства? Кто об этом говорит?

Она многозначительно посмотрела ему в глаза.

– Откуда ты узнал, что к мистеру Уайлдингу едет курьер? – спросила она, и внезапно изменившееся выражение его лица подсказало ей, что она правильно нащупала болевую точку. – Ты знал о заговоре, – продолжила она, отвечая на свой же вопрос, прежде чем он успел раскрыть рот, – потому что сам был одним из заговорщиков.

– По крайней мере, я больше не являюсь им, – проболтался он.

– И слава Богу, Ричард; ты ведь рисковал жизнью. Но ты не имеешь права пользоваться этой информацией; нельзя поступать как Иуда – ты оставишь это письмо мне.

– Черт возьми, никогда… – начал было он.

– Да, Ричард, – властно прервала она его. – Ты оставишь письмо мне, и, не сомневайся, я непременно воспользуюсь им для своего спасения.

– Для этого мне надо поехать в Экстер и положить его перед лордом Альбемарлем, – ответил он и нехорошо рассмеялся.

– Совершенно необязательно, – возразила она. – Я обращу это письмо в оружие защиты, а не нападения. Поверь мне, я знаю, что делать с ним.

– Но остается Блейк, – возразил он, приходя в ярость, – я поклялся ему…

– Интересы сестры должны быть важнее…

– Цыц! – прервал он ее. – Блейк считает своим долгом доложить о заговоре губернатору, и я полностью согласен с ним.

– Сэр Роланд не поступит наперекор моему желанию, – сказала она.

– Глупости! – воскликнул он, все больше горячась. – Дай мне письмо!

– Нет, Ричард, – ответила она, отстраняясь от него.

– Отдай немедленно, – настаивал он. – Зачем только я сказал тебе это. Если бы я только знал, что ты окажешься такой дурой!

– Послушай, Ричард… – умоляла она его, предусмотрительно пряча руку с письмом за спину, но он уже был глух к увещеваниям.

– Отдай письмо! – вскричал он, хватая ее за запястье другой руки.

В этот момент неожиданно отворилась дверь и на пороге появилась Диана.

– Руфь, – объявила она, – приехал мистер Уайлдинг.

Это имя подействовало на Ричарда как раскат грома над головой.

– Уайлдинг?! – воскликнул он, и его хватка ослабла. «Почему он здесь, почему еще не удрал? – спрашивал себя Ричард. – Он что, спятил?»

– Он сейчас войдет сюда, – сказала Диана, и тут же за ее спиной послышались шаги.

– Письмо! – прорычал в бессильной ярости Ричард. – Отдай мне его! Ты слышишь?

– Ш-ш! Ты выдашь себя! Он уже здесь.

С этими словами в дверном проеме возникла высокая фигура мистера Уайлдинга, еще не снявшего свой свадебный камзол. Он был, как всегда, спокоен. Казалось, что ни раскрытие заговора, ни бегство молодой жены к себе домой не нарушили безмятежного состояния его духа. Он поклонился и шагнул к ним, бросив беглый взгляд на запыленные сапоги Ричарда.

– Ты, похоже, далеко ездил, Дик, – улыбаясь, сказал он, и Ричард поежился, уловив насмешливую нотку, прозвучавшую в его словах. – Я видел твоего друга, сэра Роланда, в саду, – добавил он. – Он уже давно ждет тебя.

Затем он резко повернулся к Диане.

– Госпожа Гортон, – сказал он, придерживая дверь, – вы позволите нам побыть вдвоем?

Диана присела в реверансе и вышла из библиотеки, и Ричард, сжав зубы, последовал за ней, хотя в его планы никак не входило оставлять их наедине. Мистер Уайлдинг закрыл за ними дверь, а Руфь в это время успела спрятать письмо за корсаж платья.

– Руфь, вы поступили нехорошо, – укоризненно проговорил он.

– Плохо или хорошо, – ответила она, – но такова была моя воля.

Он поднял брови.

– Значит, я неверно понял случившееся. Лорд Джервейз сказал мне, что ваш брат заставил вас вернуться.

– Он не заставлял меня, сэр, – возразила она.

– Значит, вынудил, – уточнил он. – А теперь мой черед вынудить – или лучше сказать – попросить вас исправить свою ошибку.

– Я решила остаться здесь, – покачала она головой.

– Прошу извинить мой эгоизм, но я предпочитаю Зойланд-Чейз этому дому. И, несмотря на его многочисленные достоинства, я не намерен жить тут.

– Вас и не просят об этом.

– Вот как?!

Как она ненавидела сейчас его улыбку, уверенный вид и непоколебимое хладнокровие! Он играл с ней, как кот с мышкой, не желая применять свою власть, да и зачем – она и так целиком находилась в его власти.

– Поговорим начистоту, – сказала она. – Я считаю, что выполнила свою часть сделки, которую мы заключили. Я обещала выйти за вас замуж, если вы пощадите моего брата, и сдержала свое обещание. Но на этом я намерена остановиться.

– Неужели? – сказал он. – А мне кажется, что мы еще толком не завязали наших супружеских уз.

Он шагнул к ней, взял за руку, и она едва справилась с собой, чтобы не вырвать ее.

– Такой поступок был бы недостоин вас, – серьезно и почтительно проговорил он. – Наша сделка должна быть выполнена по сути, а не только по форме. Не пытайтесь увильнуть от этого, – мягко улыбнувшись, закончил он. – Экипаж ждет нас. Мы возвращаемся в Зойланд-Чейз, где вы отныне станете хозяйкой.

– Вы ошибаетесь, – сказала она и решительно вырвала свою руку. – Вы сказали, что я поступила недостойно. Возможно. Но с моей стороны это был всего лишь ответный шаг. Неужели вы считаете, что одни вы обошлись со мной благородно?

– Я постараюсь загладить свой проступок, когда вы приедете домой.

– Мой дом здесь. И вам не удастся заставить меня покинуть его.

– Мне будет жаль, если меня к этому вынудят, но, видимо, придется, – вздохнул он.

– У вас ничего не выйдет, – не уступала она.

– Ну как же так? – настаивал он. – Ведь существует закон…

– По закону вас и повесят, если вы рискнете обратиться к нему за помощью, – решительно перебила она его. – Это я вам могу обещать.

Ей не потребовалось разъяснять, что именно она имеет в виду. Мистер Уайлдинг всегда схватывал с полуслова то, для чего другому потребовалась бы целая фраза. И теперь, когда его губы сжались плотнее, а глаза посуровели, она догадалась, что он понял ее.

– Вы предлагаете еще одну сделку? Я начинаю подозревать, что в жилах Уэстмакоттов течет кровь торговцев. Будем откровенны: у вас есть средство уничтожить меня, и вы им воспользуетесь, если я стану настаивать на своих супружеских правах. Так или нет?

Она молча кивнула головой, удивляясь его проницательности.

– Что ж, тогда я попал между молотом и наковальней, – согласился он и отрывисто рассмеялся. – Но все-таки поясните мне: верно ли я понял, что, если оставлю вас в покое – то есть не стану требовать от вас ничего иного, кроме как носить мое имя, – тогда вы не воспользуетесь своим оружием?

– Именно так, – ответила она.

Он задумчиво прошелся по комнате. Сейчас он беспокоился не о себе – о герцоге Монмутском. Сегодня утром Тренчард справедливо упрекнул его, что он в любовном угаре чуть не погубил их движение в самом зачатке. Если это письмо – неважно, что в нем написано, – попадет в Уайтхолл[21], то все погибло. Он понял, что проиграл, но он умел проигрывать.

– Письмо у вас? – неожиданно повернувшись к ней, поинтересовался он.

– Да, – ответила она.

– Можно взглянуть на него? – спросил он.

Не решаясь обнаружить его местонахождение, чтобы он, в свою очередь, не попытался применить силу, она просто покачала головой.

– Теперь вы знаете, чем я занимаюсь, – после секундной паузы проговорил он. – Но давайте договоримся, что, если я избавлю вас от своего присутствия, вы сохраните в тайне сведения, которые стали вам известны обо мне и об этом деле.

– Именно такую сделку я и предлагаю, – сказала она.

Секунду он жадно глядел на нее, и она едва смогла вынести этот взгляд – столь сильное желание сквозило в нем.

– Руфь, – наконец сказал он, – может статься, что все вскоре сложится по-вашему и после этого восстания вы окажетесь вдовой, но я хотя бы буду знать, что не рука жены подтолкнула мою голову под топор. И за это я вам неизмеримо благодарен.

Он подошел к ней, взял ее безжизненную руку и, низко склонившись, прижал ее к губам. Затем выпрямился, повернулся на каблуках и элегантной походкой вышел из библиотеки.

Но, как бы ни полагался мистер Уайлдинг на слово Руфи, мистер Тренчард был совсем другого мнения.

– Ты понимаешь, – воскликнул он, – что тебя ждет, если это письмо окажется в Уайтхолле?

– Конечно. Но я спокоен на этот счет. Она дала мне слово.

– Слово женщины! – фыркнул Тренчард и принялся обстоятельно проклинать всех на свете обладательниц юбок.

– Ты напрасно беспокоишься, – заверил его мистер Уайлдинг. – Она человек слова.

– А ее братец? – спросил мистер Тренчард. – Ты подумал об этой птичке? Он наверняка разнюхает, где это письмо, и сейчас у него есть причины опасаться тебя более, чем когда-либо. Ты уверен, что он не захочет расквитаться с тобой?

Но мистер Уайлдинг только рассмеялся над горячностью мистера Тренчарда.

– Она обещала, – сказал он с уверенностью, еще больше рассердившей мистера Тренчарда, – и я полностью доверю ей.

– А я нет, – огрызнулся тот.

– Меня куда больше интересует содержание письма, – сказал мистер Уайлдинг, игнорируя замечание своего друга. – Я не сомневаюсь, что оно успокоило бы нас насчет этих идиотских слухов.

– Ну да, – или подтвердило бы их, – пессимистично отозвался мистер Тренчард и покачал головой. – Говорят, герцог уже вышел в море.

– Глупости! – возразил мистер Уайлдинг.

– Уайтхолл иного мнения. Почему тогда войска в Тонтоне?

– Глупости в квадрате!

– Эх, если бы у нас было письмо.

– По крайней мере, по словам Шенке, в нем не упоминалось мое имя, – сказал мистер Уайлдинг.

– Едва ли это поправит дело, – заметил мистер Тренчард и глубоко задумался; у него в голове возник неожиданный план, и через два дня ему удалось осуществить его.

Как-то раз вечером, в начале недели, Ричард Уэстмакотт в одиночестве вышел из дома и пешком направился в кабак «Голова Сарацина», в котором он провел немало ночей за картами и вином с сэром Роландом – к немалой выгоде последнего, научившегося в городе не только щегольству, но и плутовству.

Проходя по Хай-стрит, Ричард вплотную столкнулся с мистером Тренчардом, который только что вышел, пошатываясь, из дверей гостиницы «Колокол». Ричарду было невдомек, что мистер Тренчард, зная о его привычках, уже два вечера дежурил в гостинице. И, уж конечно, он ничего не подозревал о его выдающихся актерских способностях, о которых высоко отзывался такой видный авторитет театрального искусства, как мистер Пепис, и которые в свое время покоряли и придворных, и простой люд.

Мистер Тренчард с трудом выпрямился, попутно проклиная всех и вся, и высокомерно потребовал:

– Дорогу, сэр!

Ричард поспешил назвать себя, и мистер Тренчард, позабыв свои печали, дружески схватил мистера Уэстмакотта за руку и рассыпался в извинениях. После этого Тренчард – разыгрывая из себя в стельку пьяного – принялся со слезами на глазах объясняться в любви Ричарду и настаивал на том, чтобы вернуться вместе с ним в гостиницу, где он мог бы выпить за его здоровье.

Ричард с удовольствием отделался бы от этого не в меру назойливого выпивохи – тем более что его поджидал сэр Блейк, – но вдруг вспомнил, что мистер Тренчард был самым близким другом мистера Уайлдинга и, следовательно, мог знать кое-что о его планах насчет письма. Намереваясь выудить из Тренчарда эти сведения, он позволил увести себя в просторную общую комнату гостиницы, где находилось с десяток посетителей, и усадить за свободный столик у окна.

Мистер Тренчард потребовал вина и бренди, и вскоре Ричард позабыл и о сэре Блейке, ждущем его в «Голове Сарацина», и о письме герцога Монмутского.

– Я хочу поговорить с тобой, Ричард, – где-то через час сказал мистер Тренчард, и в его голосе, хриплом от алкоголя, появилась заботливая нотка, отсутствовавшая ранее.

– Ходят слухи… – Он шумно закашлялся, наклонился через стол и, взяв своего собутыльника за локоть, хриплым шепотом начал снова: – Ходят слухи, мой милый, что тобой недовольны.

Ричард вздрогнул и, словно птица, запутавшаяся в сетях, постарался найти точку опоры в клубившемся у него в голове винном тумане, чтобы защититься от столь опасного обвинения.

– Это ложь! – выпалил он.

Мистер Тренчард прикрыл один глаз и по-совиному взглянул на него.

– Говорят, – добавил он, – что ты изменил герцогу.

– Вранье! – запротестовал Ричард. – Я перережу глотку всякому, кто говорит так.

И залпом осушив оловянную кружку, он изо всех сил стукнул ею по столу, подчеркивая серьезность своих намерений.

Мистер Тренчард поспешил наполнить ее, откинулся на спинку стула и неторопливо раскурил очередную трубочку.

– «В твоих глазах, – процитировал он, – я вижу честь и смелость». И все же, будь это правдой, я разделался бы с тобой, не сходя с этого места. – Он коснулся заостренным концом своей трубки жилета Ричарда.

Вдруг его лицо потемнело и глаза яростно засверкали.

– А ты уверен, что ты не предатель? – неожиданно спросил он. – Если не уверен, то…

– Клянусь, нет! – вскричал он. – Клянусь чем угодно, что нет.

– Клянешься? – ухмыльнулся мистер Тренчард, и лицо его еще больше потемнело. – А если ты лжешь? Мне нужны доказательства твоей лояльности. Докажи – иначе тебе несдобровать, – закончил он зловещим шепотом.

– К-как доказать? – запинаясь от страха, произнес Ричард.

Мистер Тренчард глубоко затянулся, размышляя.

– Тост за здоровье герцога, – наконец решил он. – Истина в вине. Тост за герцога, и проклятье этому попугаю – его величеству.

Ричард потянулся к кружке, радуясь легкости испытания.

– Встань, – проворчал мистер Тренчард, – встань, и пусть в твоих словах звучит правда.

Ричард с трудом поднялся на ноги. Его стул с грохотом упал на пол, привлекая всеобщее внимание, но Ричард, сконцентрировавшийся на выполнении своего задания, не обратил на это ни малейшего внимания.

– Смерть папизму! Боже, спаси протестантского герцога! – во весь голос вскричал он. – Смерть папизму!

Сзади него, в комнате, послышался приглушенный гомон голосов, но Ричард, словно ничего не слыша, глядел на мистера Тренчарда, ожидая одобрения. Однако в том, совершенно неожиданно, произошла разительная перемена. Мистер Тренчард, казалось, в одно мгновение протрезвел и теперь смотрел на Ричарда с нескрываемым удивлением. Затем он, неловко ворочая свое грузное тело, с такой яростью хватил своей трубкой по столу, что ее мелкие осколки усеяли весь пол вокруг.

– Проклятье! – взревел он. – Я сижу за одним столом с предателем!

Он легонько – поскольку особой силы тут не требовалось – толкнул Ричарда рукой, и тот растянулся на посыпанном песком полу. Зрители повскакали со своих мест и приблизились к ним. Додли, владелец заведения, поспешил к Ричарду и помог ему подняться.

– Мистер Уэстмакотт, – зашептал он ему на ухо, – вам лучше уйти отсюда.

Ричард, опираясь на его руку, огляделся, не понимая, что с ним случилось и почему все стояли и глазели на него. Словно издалека он услышал голос мистера Тренчарда.

– Джентльмены, – проговорил тот, – я думаю, никто из вас не заподозрит, что я разделяю те же чувства, что и мистер Уэстмакотт, и в этих ножнах находятся веские аргументы, чтобы убедить всякого, кто усомнится в правдивости моих слов.

Он ударил кулаком по рукоятке своей шпаги, нахлобучил шляпу на свой золотоволосый парик, схватил хлыст и с ленивым достоинством направился к выходу. У дверей он, сардонически улыбаясь, оглянулся, чтобы насладиться картиной смятения, произведенного им, и вышел вон. Через десять минут он уже скакал во весь опор по дороге к Тонтону. Он прибыл туда поздно вечером и, заглянув предварительно в гостиницу «Заяц и Гончая», нанес визит сэру Эдварду Филипсу и полковнику Латтреллу.

Результатом столь необычного поведения мистера Тренчарда было появление на другой день, рано утром, у ворот Люптон-хауса констебля и трех стражников, имевших на руках приказ за подписью губернатора об аресте мистера Уэстмакотта по обвинению в государственной измене. Ричард был еще в постели; пока он одевался, сыщики перевернули все вверх дном и в потайном ящичке секретера в библиотеке нашли письмо за подписью герцога Монмутского.

Они забрали и письмо, и самого Ричарда в Тонтон. Руфь собралась было поехать за братом и дать показания насчет того, каким образом письмо попало в их дом, однако, вспомнив о действительной роли Ричарда в заговоре, сочла за лучшее не спешить с поездкой. Но что ей оставалось делать? На всем белом свете был только один человек, на изобретательность которого она могла бы надеяться, – Энтони Уайлдинг, ее муж. И однако же сама мысль обратиться к нему за помощью после всего произошедшего казалось ей отвратительной. В конце концов, побуждаемая увещеваниями Дианы и чувством долга по отношению к Ричарду, она велела седлать лошадь и в сопровождении конюха отправилась в поместье, хозяйкой которого теперь была. Она нашла мистера Уайлдинга в той же библиотеке, где состоялось их первое свидание полторы недели назад, за работой – он готовил воззвания и памфлеты.

– Руфь, – сказал он, и его лицо странно прояснилось, – вы пришли наконец.

– Мне пришлось, – попробовала она улыбнуться и рассказала ему о случившемся с ее братом. – Можно не сомневаться, – закончила она, – что письмо, надписанное «моему доброму другу У.», сочтут адресованным Ричарду, поскольку обе наши фамилии начинаются с одной и той же буквы.

Мистер Уайлдинг был готов расхохотаться над иронией столь неожиданного поворота событий – он даже не подозревал о махинациях своего друга Тренчарда.

– Это рука судьбы, – спокойно проговорил он.

– Вы рады? – с негодованием спросила она.

– Ничуть, но я не могу не восхищаться путями божественного провидения. Если же вы пришли ко мне за советом, то я могу только предложить вам поехать в Тонтон и рассказать губернатору все, как есть.

– Вы думаете, мне поверят? – сердито спросила она, удивляясь его черствости.

– Едва ли, – ответил он, – но можно попробовать.

– А если я сообщу, что письмо отправлено вам, – сурово взглянула на него Руфь, – разве вас не вызовут на допрос? И, как джентльмен, вы не станете выгораживать себя ценой жизни моего брата?

– Да, действительно так, – спокойно ответил он. – Но не думаете ли вы, что к тому моменту, когда за мной явятся, я уже буду далеко?

Он рассмеялся, увидев ее смятение, и продолжил:

– Я благодарен вам за предупреждение и велю немедленно седлать коней. Я уже и так изрядно задержался здесь.

– Значит, Ричарда повесят?

Мистер Уайлдинг достал табакерку из черепаховой кости, украшенную золотом, и неторопливо открыл ее.

– Если это и произойдет, то вы должны признать, что его повесят на виселице, которую он сам же и построил. Клянусь, он не первый болван, попадающий в собственные сети, и в настигшем его возмездии есть даже своеобразная поэзия. Знаете ли, Руфь, вот я всегда любил эти две вещи – поэзию и возмездие.

– Вы когда-нибудь бываете серьезным? – спросила она.

– Мистер Тренчард сказал бы, что для меня это явилось бы исключением из правила, – улыбаясь заверил он ее. – Но, чтобы доставить вам удовольствие, я готов на все.

– Тогда спасите его.

– Ценой своей шеи? – спросил он. – Вы думаете, Ричард того стоит?

– А как можно спасать себя ценой его шеи? – ответила она вопросом на вопрос.

Секунду он задумчиво глядел на нее.

– Вам никогда не приходило в голову, – медленно проговорил он, – что речь идет не только о нас с Ричардом? Все личные соображения должны отступать на второй план, когда дело касается нашего движения. Будь жизнь Ричарда более ценной для Монмута, чем моя, я, не колеблясь, поехал бы в Тонтон и занял его место. Но все складывается совсем наоборот, и, честно говоря, его светлость едва ли сочтет потерей даже двадцать таких людей, как Ричард, тем более, что он проявил себя предателем. Только это я могу принимать в расчет.

– А меня вы уже не принимаете в расчет? – спросила она в отчаянии и, повинуясь внезапному импульсу, упала перед ним на колени. – Умоляю вас! – воскликнула она.

– Не надо так, – нахмурившись, сказал он, беря ее под локти и заботливо помогая подняться. – Только на молитве можно вставать на колени.

– Мистер Уайлдинг, – продолжала она упрашивать его, – неужели вы позволите Ричарду погибнуть?

Она стояла сейчас совсем близко от него, и ее руки оставались все в том же положении, в каком они были, когда он поднимал ее, – у него на плечах. Он с нежностью посмотрел на нее и обнял за талию.

– Мне трудно отказывать вам, Руфь, – сказал он, – но мой долг, а не эгоизм диктует мне, как поступать сейчас. Я оказался бы предателем, если бы добровольно подверг свою жизнь опасности.

Она крепче прижалась к нему, используя, почти инстинктивно, свое очарование, чтобы склонить его к своей воле.

– Вы сказали, что любите меня, – перейдя на шепот, произнесла она. – Докажите это, чтобы я могла поверить вам.

– Ох! – вздохнул он. – Предположим, я поверю. И что дальше?

– Я… я буду послушной… вам женой, – с трудом проговорила она, покраснев.

Не в силах больше сдерживаться, он привлек ее к себе, сжал в объятиях и стал целовать. На одно мгновение ее захлестнула волна восторга: она было решила, что победа осталась за ней и ее красота превратила в пар твердость его намерений. Но в следующий момент его хватка разжалась, он отпрянул от нее, стряхнув с плеч ее руки, и чуть презрительно улыбнулся.

– Вы опять хотите пойти на сделку со мной, – сказал он. – Но вы слишком ловко торгуетесь, чтобы честный джентльмен мог рискнуть заключить ее с вами.

– Вы хотите сказать, – она чуть не задохнулась от страха и смертельно побледнела, – что не спасете его?

– Я хочу сказать, что не намерен больше торговаться, – пояснил он.

В его словах была такая решимость, что ей нечего было возразить. Она поняла, что проиграла, позволив поцеловать себя, и теперь у нее осталось лишь послевкусие стыда и унижения. И прежде чем повернуться и уйти, она лишь на краткий миг позволила себе взглянуть на него.

Когда дверь захлопнулась, он чуть было не бросился за ней, но сдержался и вернулся к столу, за которым работал.

Сквозь раскрытое окно до него донесся стук копыт. Очень задумчивый и мрачный для человека, ничего в жизни не принимающего всерьез, он вздохнул, тяжело опустился на стул и, подперев подбородок руками, долго глядел невидящим взором на залитую солнцем лужайку около его дома.

А тем временем Руфь спешила с известием о своей неудаче в Люптон-хаус, где ее встретила побледневшая Диана, только что узнавшая об аресте сэра Роланда. Обе девушки решили – хотя каждая исходила из своих соображений, – что для них не остается ничего иного, как немедленно ехать в Тонтон, и через час, несмотря на увещевания леди Гортон, они уже мчались туда в компании того самого конюха, который сопровождал свою хозяйку в Зойланд-Чейз.

В высоком, просторном зале ратуши, за длинным столом, восседали сэр Эдвард Филипс, полковник Латтрелл и Кристофер Монк, герцог Альбемарльский, губернатор Девоншира, срочно приехавший из Экстера, чтобы присутствовать при разбирательстве дела первостепенной важности. А перед ними, охраняемые констеблем и стражниками, стояли мистер Уэстмакотт и его друг сэр Роланд; оба безоружные, со связанными за спиной руками. Им предстояло отвечать на обвинения в государственной измене. Ричард, не подозревая об истинной причине своего ареста, выглядел очень испуганным; он полагал, что каким-то образом стало известно о его участии в протестантском движении. Мистер Блейк, наоборот, держался уверенно, пожалуй, даже заносчиво, сознавая свою невиновность; он только что спросил губернатора, в чем его обвиняют, и приготовился все опровергнуть.

Альбемарль поднял свою крупную голову и зловеще ухмыльнулся, глядя в глаза румяному лондонскому щеголю. Кристофер Монк выглядел весьма грозно: отвисшие, желтоватого оттенка, щеки, черный парик, густые, темные брови, мешки под тусклыми глазами, темно-синяя щетина на массивной челюсти и толстая, выпяченная нижняя губа; одним словом – законченный тупица.

– Мы осведомлены, сэр, о вашем прошлом, – ответил он, неприязненно осклабившись и еще дальше двигая свой массивный подбородок. – Нам известно, почему вы покинули Лондон и ваших кредиторов; не секрет, что разорившиеся игроки охотнее других склоняются к измене, в последней надежде поправить свои расстроенные дела.

– Меня, наверно, оклеветали, – покраснев до самых корней волос, ответил сэр Блейк, дерзко вскинув голову и в упор взглянув на судей: – Могу ли я хотя бы узнать, кто меня обвиняет?

– Не сомневайтесь в справедливости нашего суда, – вкрадчиво вставил сэр Филипс. – Скоро вы не только узнаете имя вашего обвинителя, но и увидите его. А сейчас ответьте нам, – он перевел взгляд с сердитого раскрасневшегося лица сэра Блейка на робкого и бледного Ричарда, – признаете ли вы обвинения, предъявленные вам?

– Но мне еще ничего не предъявили, – высокомерно ответил сэр Роланд.

Альбемарль повернулся к одному из присутствовавших здесь секретарей.

– Зачитайте обвинительный акт, – сказал он и, пока клерк монотонным голосом читал документ, тупо смотрел на арестованных.

Сэр Роланд Блейк и мистер Ричард Уэстмакотт обвинялись в преступной связи с Джеймсом Скоттом, герцогом Монмутским, и в участии в заговоре против жизни и трона его величества. Сэр Блейк едва дождался того момента, когда чтение закончится, презрительно фыркнул, когда клерк наконец замолчал. Альбемарль мрачно взглянул на него.

– Слава Богу, – сказал он, – что благодаря оплошности мистера Уэстмакотта вовремя открылся этот подлый заговор, это низкое предательство, и теперь мы успеем потушить пламя, пока пожар еще не разгорелся. Что вы скажете на это, сэр?

– Я заявляю, что все обвинение – грязная и безосновательная ложь, – смело ответил сэр Роланд. – Я никогда в жизни не участвовал ни в каком заговоре, кроме как против своего состояния.

Альбемарль холодно улыбнулся своим коллегам и повернулся к мистеру Уэстмакотту.

– А вы, сэр? – обратился к нему он. – Вы так же упрямы, как и ваш друг?

– Я полностью отрицаю обвинения в мой адрес, – ответил Ричард, стараясь, чтобы его голос звучал твердо и решительно.

– Все они сотканы из воздуха, – добавил сэр Блейк, – и рассыплются от первого же толчка. Не позволит ли ваша милость ознакомиться нам с, так сказать, доказательствами нашей вины? Я думаю, мы без особого труда опровергнем их.

– Вы хотите сказать, что заговора не существует? – спросил герцог.

– Откуда я знаю? – пожав плечами, ответил сэр Блейк. – Я сказал только, что не участвую в нем.

– Позовите мистера Тренчарда, – тихо проговорил герцог стоявшему неподалеку от дверей привратнику.

Полковник Латтрелл, худощавый и жилистый, решил тоже принять участие в допросе.

– И все же, – сказал он, обращаясь к сэру Блейку, – вы допускаете, что такой заговор может существовать?

– Почему бы и нет – впрочем, это не мое дело, – неосторожно прибавил он.

– Клянусь честью! – вскричал Альбемарль и ударил кулаком по столу. – Это слова изменника! Вам нет дела до заговоров против жизни и короны! И вы еще хотите убедить меня в своей верноподданности!

– Я ни в чем не собирался убеждать вашу милость, – грубо ответил сэр Блейк, которого ничего не стоило вывести из себя. – Мне это не нужно, и я сомневаюсь, что меня привели сюда только для того, чтобы я ознакомился с убеждениями вашей милости. Я требую доказательств, а ваши мнения и ваши убеждения меня совершенно не интересуют.

– Боже, сэр, какая наглость! – воскликнул Альбемарль.

Глаза сэра Роланда вспыхнули недобрым огнем.

– Ваша милость, когда ваши обвинения рассыплются в пух и прах, я попрошу вас извиниться за эти слова.

Ошарашенный Альбемарль вытаращил глаза, но в этот момент отворилась дверь и в зал вошел мистер Тренчард.

Оставив без ответа угрозу Блейка, герцог обратился к старому щеголю.

– Эти мошенники, – сказал он, – требуют доказательства, отрицая обвинения.

– Доказательства, – ответил мистер Тренчард, – в руках вашей милости.

– Да, но они просят очной ставки с обвинителем.

– Вы желаете, – поклонился мистер Тренчард, – чтобы я повторил им свои обвинения?

– Если вам будет угодно, – сказал Альбемарль.

– Проклятье!.. – взревел сэр Блейк, но герцог помешал ему продолжить.

– Ради Бога, сэр! – вскричал он. – Я не позволю употреблять здесь подобные выражения. Попридержите свой язык, иначе, клянусь, вы ответите за это, наглый мошенник.

– Я попытаюсь изо всех сил, – ответил с притворным смирением сэр Блейк, – следовать стилю вашей речи.

– Сделайте любезность, сэр, – сказал герцог, не уловивший сарказма в словах Блейка.

– Но я протестую, сэр, – не унимался сэр Блейк. – Чудовищно, что меня обвиняет мистер Тренчард – мы с ним едва знакомы.

– Совершенно с вами согласен, сэр, – с поклоном в сторону сэра Блейка проговорил тот. – Мне нечего делать в такой компании.

– С позволения вашей милости, – обратился он уже к Альбемарлю, который затрясся от смеха, услышав его предыдущую реплику, – я начну с выражений, использованных прошлой ночью мистером Ричардом Уэстмакоттом в гостинице «Колокол», что в Бриджуотере. Хочу заметить, что при этом присутствовал не только я, но и другие свидетели, которые могут подтвердить мои показания.

– Вы помните эти выражения, сэр? – перебил его полковник Латтрелл, обращаясь к Ричарду.

Тот поежился, услышав вопрос, однако постарался собраться с духом, отвечая на него.

– Я еще не слышал их, а если бы и слышал, то вряд ли признал бы своими. Действительно, я, пожалуй, перебрал вчера, но… но…

Пока он подбирал подходящие слова, мистер Тренчард разразился хохотом.

– In vino veritas[22], джентльмены! – воскликнул он, и герцог Альбемарльский и сэр Эдвард важно кивнули в знак согласия.

– Может быть, вы повторите выражения мистера Уэстмакотта? – обратился сэр Эдвард к мистеру Тренчарду.

– Я повторю лишь одно, на мой взгляд, самое серьезное. Мистер Уэстмакотт вскочил на ноги и громко воскликнул: «Боже, спаси протестантского герцога!».

– Вы признаете это, сэр? – громыхнул Альбемарль, и его глаза сверкнули из-под насупленных бровей.

Бледный и дрожащий Ричард не знал, что и ответить.

– Не пытайтесь отрицать это, – вкрадчиво проговорил мистер Тренчард, – у меня есть свидетельства трех джентльменов, слышавших ваши слова в гостинице.

– Клянусь, сэр! – вскричал сэр Блейк. – Где же тут измена? Вот если бы…

– Молчать! – взревел Альбемарль. – Пусть мистер Уэстмакотт отвечает за себя.

– Я признаю, что, выпив лишнего, мог произнести такие слова, – начал Ричард, уловив из восклицания сэра Блейка возможную тактику защиты, – но их нельзя считать изменническими. Масса людей пьет за здоровье сына короля…

– Внебрачного сына, сэр, внебрачного, – поправил его Альбемарль. – Говорить о нем иначе – измена.

– Нельзя вздохнуть, чтобы это не назвали изменой, – усмехнулся сэр Блейк.

– Раз так, то вам недолго осталось быть изменником, – вставил мистер Тренчард.

– Клянусь, вы правы, мистер Тренчард, – со смешком сказал герцог, которому старый щеголь нравился все больше.

– Все равно, – упрямо настаивал Ричард, – есть немало людей, которые каждый день пьют за здоровье внебрачного сына короля.

– Да, сэр, – ответил Альбемарль, – но не за успех его заговоров против жизни нашего возлюбленного государя.

– Верно, ваша милость, совершенно верно, – промурлыкал сэр Эдвард.

– Я не имел этого в виду, поднимая тост, – заявил Ричард.

Альбемарль сделал нетерпеливый жест и взял со стола листок бумаги.

– Почему же тогда, – спросил он, потрясая им в воздухе, – оказалось у вас это письмо, которое проливает свет как на предательские замыслы герцога Монмутского, так и на ваше участие в них?

Ричард побледнел как полотно; не видя иного выхода, он попытался искать спасения в правде, не подозревая даже, что она будет звучать более фальшиво, чем самая наглая ложь.

– Это письмо адресовано не мне, – пробормотал он, заикаясь.

– «Моему доброму другу У., в Бриджуотере», – прочитал надпись Альбемарль и ухмыльнулся: – Что вы скажете на это? Разве буква «У» не означает фамилию Уэстмакотт?

– Нет.

– Ну конечно, – с сарказмом проговорил Альбемарль, – она означает Уильям, Уилкинс или… или что угодно.

– Я могу подтвердить эти слова! – воскликнул сэр Роланд.

– Замолчите, сэр! – снова рявкнул на него герцог. – Потерпите немного, мы доберемся и до вас. Итак, – подытожил он, обращаясь к Ричарду, – кому же, по вашему мнению, адресовано письмо?

– Мистеру Уайлдингу – Энтони Уайлдингу, – ответил Ричард.

– Смею заметить, ваша милость, – вставил мистер Тренчард, – что мистер Уайлдинг, строго говоря, не проживает в Бриджуотере.

– Тихо! – вскипел Альбемарль. – Мошенник назвал первое имя, пришедшее ему в голову. И как же, сэр, – спросил он Ричарда, – у вас оказалось письмо, адресованное мистеру Уайлдингу?

– Да, сэр, – поддакнул сэр Эдвард, моргая своими близорукими глазами, – скажите-ка нам, как?

Ричард колебался. Он взглянул на сэра Блейка, но тот, решив, что своим вмешательством только запутает дела друга, ухмыльнулся и задумчиво пожал плечами.

– Смелее, сэр, – подбодрил его полковник Латтрелл. – Отвечайте на вопрос.

– Да, – загремел Альбемарль. – Дайте-ка волю своей фантазии.

И вновь бедный Ричард решил прибегнуть к правде.

– Мы – я и сэр Роланд – давно подозревали, что он получит такое письмо.

– Почему, сэр? На каком основании? – спросил герцог, откровенно издеваясь над ним и совершенно ошеломив Ричарда.

– Мы догадались об этом из некоторых фраз, оброненных мистером Уайлдингом в нашем присутствии, – только и смог ответить он.

– Каких фраз? – настаивал герцог.

– Мне трудно вспомнить, каких именно, ваша милость, но они возбудили наши подозрения.

– И вы хотите заставить меня поверить, что вы начисто забыли те самые слова, которые побудили ваши подозрения? Да вы просто наглый лжец!

– Ваша милость, не тратим ли мы время понапрасну и не лучше ли нам перейти к более важному предмету? – сказал мистер Тренчард, почтительно поклонившись судьям. – Пусть он расскажет, как письмо попало в его руки.

– Да, – кивнул Альбемарль, – пожалуй. Итак, каким образом вы овладели этим письмом?

– Мы вместе с сэром Роландом ограбили курьера, который ехал из Тонтона в Бриджуотер.

– Так вы ограбили его, да? – рассмеялся Альбемарль, а сэр Эдвард улыбнулся. – Отлично. Но откуда вы узнали, что письмо находится у него? Быть может, оно лишь случайно оказалось среди других вещей, которыми вы завладели?

– Нет-нет, сэр, – поспешно ответил Ричард. – Мы искали только письмо.

– А откуда вы знали, что оно у курьера? Тоже из обмолвок мистера Уайлдинга?

– Именно так, ваша милость.

– О Боже! Какой же вы бессовестный плут! – рассерженно вскричал герцог, считавший его слова сплошным вымыслом. – Мистер Тренчард, вы, похоже, не ошиблись. Мы действительно напрасно тратим время. Будьте так любезны, расскажите сами всю правду.

– Это письмо, – начал Тренчард, – было доставлено в гостиницу «Заяц и Гончая», здесь, в Тонтоне, неким джентльменом, который встретился там с мистером Уэстмакоттом и сэром Роландом Блейком. Они начали беседу с некоторых жаргонных словечек, очевидно, служивших им паролем. Подсев за стол к курьеру, обвиняемые сказали ему: «Сэр, вы выглядите иностранцем», на что тот ответил: «Да, я прибыл из Голландии». – «Из провинции Оранж?» – спросил один из обвиняемых. «Из тех самых мест, – ответил курьер и добавил: – Там дует ласковый ветер». Затем один из них – по-моему, это был сэр Роланд – сказал: «Да здравствует протестантский герцог, к дьяволу папизм». После этого, как сообщил хозяин гостиницы, было упомянуто о письме, но заговорщики, опасаясь, что их подслушают, отправили его за вином. Через полчаса курьер отбыл из гостиницы, а обвиняемые последовали за ним через несколько минут.

– Вы слышали, что сказал мистер Тренчард, – обратился Альбемарль к арестованным. – Отвечайте, правда это или ложь?

– И не пытайтесь отрицать, – посоветовал им мистер Тренчард, – здесь находится хозяин гостиницы, который клятвенно подтвердит мои слова.

– Мы не станем отрицать их, – вставил сэр Блейк, – но у нас есть другое им объяснение.

– Оставьте при себе ваши объяснения, – огрызнулся Альбемарль. – Я слышал более чем достаточно, чтобы отправить вас в тюрьму.

– Но ваша милость! – воскликнул сэр Роланд с такой яростью, что один из стражников на всякий случай взял его за плечо. – Я готов поклясться, что мы сделали это в интересах его величества. Мы хотели раскрыть заговор.

– Наверное, именно по этой причине, – лукаво заметил мистер Тренчард, – ваш друг, мистер Уэстмакотт, запер письмо у себя в столе, вместо того чтобы сообщить о нем властям.

– Да они сами запутались в своем вранье! – воскликнул Альбемарль. – Так всегда бывает с изменниками.

– Я начинаю думать, что именно вы, мистер Тренчард, – подлый изменник… – начал было Блейк, но Альбемарль не дал ему закончить, велев удалить арестованных из зала. Но едва прозвучали последние слова его приказа, как в дальнем углу зала распахнулась дверь и за ней послышались женские голоса.

К судьям подошел дворецкий.

– Ваша милость, – обратился он к Альбемарлю, – здесь две дамы, которые хотят дать показания по делу мистера Уэстмакотта и сэра Блейка.

Альбемарль на секунду задумался.

– Мне кажется, – сказал он, к великому облегчению мистера Тренчарда, – что я слышал уже достаточно показаний.

Сэр Филипс кивнул в знак согласия. Однако, как оказалось, полковник Латтрелл думал иначе.

– Я считаю, – высказал он свое мнение, – что интересы его величества диктуют нам выслушать новых свидетелей.

Альбемарль хмуро взглянул на Латтрелла и устало пожал плечами.

– Так и быть, – ворчливо согласился он, – пусть войдут.

Диану, очень бледную и дрожащую, и Руфь, тоже бледную, но спокойную и невозмутимую, пропустили в зал. Не щадя ни себя, ни мистера Уайлдинга, Руфь в немногих словах рассказала, как письмо попало в ее руки и почему она молчала о нем. Альбемарль очень внимательно выслушал ее объяснения.

– Все это крайне странно, – проговорил он, когда она закончила. – Однако, если вы сказали правду, – а я не хотел бы усомниться в словах леди, – тогда мне понятно, почему ни ваш брат, ни сэр Роланд не сообщили нам о письме. Вы готовы поклясться, что оно было адресовано мистеру Уайлдингу?

– Да, готова, – ответила она.

– Все это очень серьезно, – сказал герцог.

– Чрезвычайно серьезно, – поддакнул сэр Филипс.

– Что вы на это скажете, – обратился Альбемарль к своим коллегам. – Может быть, нам стоит вызвать мистера Уайлдинга?

– Джентльмены, зачем беспокоиться понапрасну? – уверенно сказал мистер Тренчард, и Альбемарль слегка даже растерялся.

– Берегитесь мистера Тренчарда, ваша милость, – заявила Руфь, – он друг мистера Уайлдинга и сам наверняка знает о заговоре.

Изумленный Альбемарль уставился на мистера Тренчарда. Произнеси подобное обвинение кто-либо из арестованных, герцог немедленно заставил бы его замолчать, но в устах этой милой молодой женщины оно как будто заслуживало внимания. Но мистер Тренчард легко овладел ситуацией.

– Вашей милости, я думаю, не надо говорить, сколько сил за последние сутки я потратил, чтобы раскрыть этот заговор, – с легким сарказмом ответил он. – Что же касается всего остального, то я действительно друг мистера Уайлдинга, но эта леди состоит с ним в куда более интимных отношениях. Она – его жена.

– Его жена! – ахнул герцог.

Сэр Филипс криво усмехнулся, а полковник Латтрелл побагровел. Злорадная улыбка промелькнула на подвижном лице мистера Тренчарда.

– Ходят слухи, что этот вот сэр Роланд ухаживал за ней. – Он вопросительно поднял брови и поджал губы. – Женщины – странные создания, а мужья иногда вдруг начинают им очень мешать. Пусть ваша милость сам решает, в какой степени можно верить обвинениям этой леди против мистера Уайлдинга.

– О! – воскликнула Руфь, краснея от стыда. – Это ужасно!

– И я так же думаю, – не смущаясь, ответил мистер Тренчард.

Бедной девушке ничего не оставалось, как рассказать целиком историю своего замужества, и ее слова звучали столь искренне и убедительно, что трудно было не поверить им. Мистер Тренчард был в отчаянии: на его глазах рушился его рискованный замысел спасти мистера Уайлдинга для протестантского движения ценой предательства самого движения. Мистер Тренчард никогда не отважился бы на столь отчаянный шаг, не будь он уверен, что, если он сам не сделает его, то это сделает Ричард Уэстмакотт. Ухватив быка за рога, он едва не разгромил Ричарда и Блейка их же собственным оружием, и вот теперь эта девчонка могла свести на нет все его усилия.

– Ложь, ложь, ложь! – воскликнул он, прерывая ее, но герцог неодобрительно взглянул на него.

– Мы желаем выслушать эту леди до конца, мистер Тренчард, – с укором произнес он.

Однако мистер Тренчард не сдавался. Он вспомнил о последней, оставшейся у него карте и теперь решил, что пора выкладывать ее на стол.

– Ваша милость, почему вы позволяете злоупотреблять вашим терпением! – с жаром проговорил он. – Эта леди дурачит вас. Если вы позволите мне задать ей два-три вопроса, обещаю вам, я выведу ее на чистую воду. Вы позволите, ваша милость?

– Ну-ну, – согласился сэр Альбемарль. – Задавайте ваши вопросы.

Его коллеги одобрительно кивнули, и мистер Тренчард победительно взглянул на девушку.

– Это письмо, мадам, – издалека начал он, – которое попало вам в руки столь… столь живописным способом, – оно, как вы говорите, было адресовано мистеру Уайлдингу, не так ли? Вы готовы поклясться в этом?

– Я не желаю отвечать на вопросы этого человека, – с негодованием обратилась Руфь к судьям.

– Я думаю, будет лучше, если вы все же ответите, – со сдержанной учтивостью ответил ей герцог.

Вскинув голову, она повернулась к мистеру Тренчарду и в упор взглянула на него.

– Хорошо, я клянусь, – начала она, но тот великолепным актерским жестом поднял, останавливая ее, свою узловатую руку. – Что и говорить, он знал, как произвести впечатление на публику.

– Нет-нет, – сказал он, – я совсем не хотел бы, чтобы вас обвинили в лжесвидетельстве. Я не прошу вас клясться. Достаточно, если вы будете готовы сделать это.

Она презрительно надула губы.

– Я не боюсь оказаться лжесвидетельницей, – бесстрашно ответила она. – Клянусь, что письмо было адресовано мистеру Уайлдингу.

– Как вам угодно, – сказал мистер Тренчард, избегая вопроса, откуда у нее такая уверенность. – Письмо, несомненно, находилось в конверте, на котором было написано имя адресата? – полувопросительно проговорил он, и Латтрелл, догадавшись, к чему он клонит, понимающе кивнул.

– Несомненно, – сказала Руфь.

– Я уверен, вы согласитесь, мадам, что этот конверт является документом величайшей важности, поскольку с его помощью можно было бы внести ясность в вопрос, по которому мы расходимся?

– Да, конечно, – дрогнувшим голосом ответила она, увидев наконец ловушку, в которую ее заманили.

– Тогда как вы объясните, что этот конверт исчез? – мягко улыбаясь, спросил он. – Как могло случиться, что ваш брат, рискнувший, если верить вашей истории, оставить у себя столь опасное письмо, не сохранил конверт даже ради собственной безопасности?

Руфь потупила взор, Альбемарль вновь осклабился, торжествующе посматривая на своих коллег и на Ричарда, бледного и растерянного, словно только что выслушавшего свой приговор.

– Я… я не знаю, – наконец проговорила она, запинаясь.

– Ага! – облегченно вздохнув, сказал мистер Тренчард и повернулся к судьям. – Трудно ли догадаться, почему отсутствует этот конверт? – спросил он. – Надо ли говорить, чье имя было написано на нем? Думаю, нет. Мне кажется, достопочтенные судьи, что наиболее вероятный ответ уже известен вам.

Сэр Роланд сделал шаг вперед.

– Ваша милость, – обратился он к Альбемарлю, – вы позволите мне объяснить?

Вместо ответа герцог изо всех сил ударил кулаком по столу. Он, очевидно, пришел к выводу, что Руфь действительно разыгрывала их, и сейчас его терпению пришел конец.

– Я слышал слишком много объяснений, сэр, – хрипло прорычал он, поворачиваясь к секретарям. – Обвиняемые подлежат суду, – вынес он решение, забыв в гневе справиться о мнении своих коллег.

Мистер Тренчард наконец-то смог перевести дыхание, но ненадолго, поскольку в следующее мгновение он услышал, как чей-то голос потребовал немедленной аудиенции у его милости герцога Альбемарльского, и этот голос принадлежал Энтони Уайлдингу.

Появление мистера Уайлдинга вызвало у присутствующих весьма противоречивые чувства. Диана глядела на него с изумлением, Руфь – с надеждой, Ричард уперся взглядом в пол, а сэр Роланд враждебно усмехнулся – они не встречались лицом к лицу с момента их злополучной дуэли. На лицах Альбемарля и его коллег было написано полнейшее удовлетворение, а мистер Тренчард едва смог скрыть страх. Взглянув на своего друга, мистер Уайлдинг сразу догадался о происходящем здесь и о роли, которую тот играл во всем этом. Он был глубоко тронут таким доказательством дружбы с его стороны и некоторое время стоял в замешательстве, не зная, с чего начать.

– Вы очень вовремя прибыли, мистер Уайлдинг, – проговорил наконец Альбемарль. – Вы поможете нам разрешить некоторые сомнения насчет этих изменников.

– Именно поэтому, – ответил мистер Уайлдинг, – я здесь. До меня дошли слухи об арестах, и я прошу, ваша милость, ознакомить меня с фактами, которыми вы располагаете.

Альбемарль повелительно кивнул головой, и один из секретарей вновь зачитал обвинение. Уайлдинг внимательно выслушал все до конца и затем попросил разрешения посоветоваться с мистером Тренчардом.

– Но, мистер Уайлдинг, – удивленно возразил полковник Латтрелл, – мы сперва хотели бы услышать…

– С вашего разрешения, сэр, – перебил его мистер Уайлдинг, – я предпочел бы ничего не отвечать, не переговорив предварительно с мистером Тренчардом. Я прошу об этом в интересах следствия, – поторопился добавить он, увидев недовольные лица судей. – Его милость говорил о сомнениях, остающихся у вас насчет письма: все остальное – пустяки в сравнении с ним. В моих силах разрешить их, но, предупреждаю, я не произнесу ни слова, пока не проконсультируюсь с мистером Тренчардом.

Его заявление было встречено многозначительным молчанием. Латтрелл наклонился к герцогу Альбемарльскому и что-то зашептал ему на ухо, и то же самое, но с другого края, сделал сэр Эдвард.

– Ваша милость, этого нельзя допустить! – нетерпеливо воскликнул сэр Блейк.

– Что? – переспросил, ухмыльнувшись, Альбемарль.

– Если эти два злодея договорятся, мы погибли, – поспешил пояснить баронет.

– Поступайте, как вам угодно, мистер, – сказал Альбемарль, решив, что сэра Роланда замучила его неспокойная совесть. – Я надеюсь, вы не заставите нас долго ждать.

– Я не задержу мистера Тренчарда ни на одно лишнее мгновение, – ответил мистер Уайлдинг, и только очень чуткое ухо могло бы уловить скрытый смысл в его словах.

Уайлдинг и Тренчард покинули зал и молча, словно недруги, пошли по коридору, ведшему во двор. И только оказавшись в дальнем конце его, мистер Уайлдинг отрывисто спросил:

– Где твоя лошадь, Ник?

– При чем здесь моя лошадь? – вскипел мистер Тренчард. – Ты что, спятил? Чума тебя побери, Энтони, зачем ты только сунулся сюда в такое время?

– Я не знал, что это твоих рук дело, – пояснил мистер Уайлдинг и сухо добавил: – Тебе следовало сказать мне. Однако еще не все потеряно. Так где твоя лошадь?

– Пропади она пропадом! – в сердцах воскликнул мистер Тренчард. – Ты все испортил!

– Совсем наоборот, – возразил мистер Уайлдинг. – Пока еще можно все поправить. Я весьма тронут твоим отношением ко мне, но скажи, пожалуйста, как ты мог решиться на предательство?

– А что ты сам предпринял бы на моем месте?

– Оставил все как есть.

– Оставил бы как есть? – откликнулся мистер Тренчард и от раздражения аж топнул ногой. – Черт возьми! Ты что, спятил? Разве можно было оставить все как есть? В любую минуту тебя могли схватить по доносу Ричарда или Блейка. Вот это действительно было бы предательство.

– Не большее, чем твое.

– По крайней мере, ничуть не меньшее, – огрызнулся мистер Тренчард. – Ты что, считаешь, что у меня в голове солома вместо мозгов? Да, я выдал наше движение Альбемарлю, но неужели ты думаешь, что я не позаботился о последствиях?

– О чем, о чем? – удивленно переспросил мистер Уайлдинг.

– О последствиях. Как ты думаешь, что сделает сейчас Альбемарль?

– Не позже чем через час пошлет гонца с письмом в Уайтхолл.

– Именно! А где, черт тебя подери, будет находиться Ник Тренчард, когда этот курьер отправится в путь?

Мистер Уайлдинг наконец понял, о чем идет речь.

– Поздравляю, – сыронизировал по этому поводу мистер Тренчард. – Почему бы еще раз не украсть это письмо? Курьер поедет через Уолфорд. Там, около ручья, есть отличное место, где можно напасть на него и обчистить. Затем мы отведем его к Вэлэнси, который живет неподалеку, и оставим там до тех пор, пока не высадится герцог.

– Когда он еще высадится! – вскричал мистер Уайлдинг. – Ты говоришь так, словно это не за горами.

– Да за какими горами? Очень возможно, что он уже в Англии.

Мистер Уайлдинг рассмеялся.

– Ты всегда торопишься и принимаешь желаемое за действительное, Ник, – сказал он. – Веришь каким-то слухам.

– Слухам! – прорычал тот. – Если бы слухам, ха! – Он сам сменил тон. – Извини, я совсем забыл: ты ведь не читал письма.

Мистер Уайлдинг вздрогнул. Никакие слухи и даже военные приготовления правительства не могли убедить его, что действия Аргайла в Шотландии могут оказаться прелюдией преждевременного вторжения в страну герцога Монмутского. Он знал, что Монмут окружен бездарными и безответственными советниками – Греем, Фергюсоном и другими, но не допускал и мысли, что герцог рискнет появиться прежде, чем получит от своих сторонников подтверждение об их полной готовности. Он озабоченно взглянул на мистера Тренчарда.

– А ты видел письмо, Ник? – с тревогой в голосе спросил он.

– Альбемарль показал мне его час назад, – ответил мистер Тренчард.

– Ну и?..

– То, чего мы боялись. Оно написано рукой герцога, и он сообщает, что через несколько дней – несколько дней, запомни, появится в Англии.

Кулаки мистера Уайлдинга сжались.

– Боже, помоги нам, – мрачно процедил он сквозь стиснутые зубы.

– Но пока что, – продолжал мистер Тренчард, возвращаясь к исходному пункту, – нас ждут здесь не менее важные дела. У меня был заготовлен отличный план, и он почти удался, но ты своим появлением в последний момент свел на нет все мои усилия. Этот жирный дурак Альбемарль проглотил мои показания, как глоток муската. Эй, ты слышишь меня? – перешел он на более громкий тон, заметив, что мистер Уайлдинг погрузился в глубокую задумчивость.

– Нет, – опуская руку на плечо Ника, сказал он, – но это не имеет значения: даже если бы я был посвящен во все твои интриги, мне все равно бы пришлось вмешаться.

– Ради голубых глазок госпожи Уэстмакотт? – усмехнулся мистер Тренчард. – Хмм! Что за потери несут мужчины из-за женщин!

– Ради голубых глаз миссис Уайлдинг, – услышал он в ответ. – Я никому не позволю занять мое место; тем более ее братцу, хотя я приехал затем, чтобы спасти его.

– Интересно, как ты намерен сделать это?

– Сказав Альбемарлю правду.

– Он не поверит.

– Я могу доказать каждое свое слово, – спокойно ответил мистер Уайлдинг.

Не выдержав, мистер Тренчард сорвался с места и торопливо обошел вокруг Уайлдинга.

– Ты не сделаешь этого, – прорычал он, и в его голосе смешались гнев и тревога за своего друга. В такое время это равносильно измене нашему делу и лично герцогу.

– Я надеюсь избежать этого, – уверенно ответил мистер Уайлдинг.

– Избежать этого? Но как?

– Прекратив сейчас эту болтовню. Спектакль окончен; уходи, Тренчард!

– Ни за что! – отозвался тот. – Я не оставлю тебя. Раз я втянул тебя в это дело, то должен и помочь выпутаться из него.

– Ты помнишь о Монмуте? – предупредил его мистер Уайлдинг.

– К черту Монмута! – ожесточенно воскликнул мистер Тренчард. – Я остаюсь здесь.

– Садись на лошадь, идиот, и скачи в Уолфорд, как хотел. Что бы Альбемарль ни узнал от меня, письмо обязательно будет отправлено в Уайтхолл. А если все обойдется, я скоро присоединюсь к тебе у Вэлэнси.

– В таком случае будет лучше для нас обоих, если мы отправимся вместе, – сказал мистер Тренчард.

– Но хуже для тебя.

– Хмм, тем более я должен остаться.

Неожиданно дверь, ведущая в зал, отворилась, и послышался громкий голос Альбемарля, зовущего их.

– В любом случае, – добавил мистер Тренчард, – ничего другого уже не придумать.

В ответ мистер Уайлдинг только пожал плечами, и они вернулись в зал.

– Вы отнюдь не спешили, господа, – криво усмехнувшись, приветствовал их герцог.

– Мы задержались лишь для того, чтобы поскорее покончить с этим делом, – сухо ответил мистер Тренчард, и мистер Уайлдинг не мог не отметить, как легко этот неподражаемый актер вошел в новую роль. Но Альбемарль лишь отмахнулся от него.

– Подойдите сюда, мистер Уайлдинг, – сказал он. – Мы готовы вас выслушать. Надеюсь, вы не считаете, что эти мошенники должны быть оправданы?

– Именно в этом, ваша милость, – заявил Уайлдинг, – я и постараюсь убедить вас.

Блейк и Ричард удивленно взглянули на него, а затем на мистера Тренчарда, но лишь проницательная Руфь уловила перемену в поведении последнего, и это вселило в нее надежду.

– Как я понимаю, сэр, – не дожидаясь реакции Альбемарля, продолжил он, – обвинение основано целиком на предположении, что письмо было адресовано мистеру Уэстмакотту.

– Что ж, – ответил герцог после секундного замешательства, – если мы увидим доказательства – неопровержимые, – что ни один из них не являлся получателем письма, тогда действительно можно будет считать достоверными их слова о том, что они овладели письмом в интересах его величества.

Он повернулся к Латтреллу и Филипсу, и они оба кивнули в знак подтверждения его слов.

– Но, как мне кажется, – продолжал он, – это не так-то просто сделать.

Мистер Уайлдинг достал скомканную бумажку из своего кармана.

– Заподозрив неладное, – подчеркнуто равнодушным тоном начал он, – курьер вынул письмо из конверта и положил их в разные места: письмо, по содержанию которого, как вы уже убедились, непросто установить получателя, он оставил в бумажнике, а конверт, где был указан адресат, спрятал за подкладку шляпы. Он правильно рассчитал, что охотники за письмом, обнаружив его в бумажнике, этим и удовлетворятся. В подтверждение своих полномочий курьер затем доставил конверт мне, и я думаю, такого доказательства вполне достаточно, чтобы эти несправедливо обвиненные джентльмены обрели свободу.

– Курьер доставил конверт вам? – повторил, ничего не понимающий Альбемарль. – Но почему именно вам?

– Потому что, – ответил Уайлдинг, левой рукой положив конверт перед Альбемарлем и опустив правую в карман, – письмо, как вы сейчас сами убедились, было адресовано мне.

Альбемарль торопливо схватил конверт, а Филипс и Латтрелл вытянули головы в его сторону, чтобы прочитать надпись на нем. Убедившись, что она была сделана той же рукой, что и писала письмо, герцог швырнул обе бумажки на стол перед собой.

– Что за баснями вы нас тут потчевали? – гневно обратился он к мистеру Тренчарду. – Ну я вам покажу. Арестовать этого мошенника, нет, их обоих.

Он приподнялся с кресла и дрожащей от волнения рукой указал на Уайлдинга и Тренчарда. Двое стражников направились к ним, собираясь исполнить приказ, но в то же мгновение мистер Уайлдинг выхватил из кармана пистолет и направил его прямо в лицо оторопевшему герцогу.

– Если хоть один палец коснется меня или мистера Тренчарда, – любезным тоном, словно предлагая судьям табакерку, сказал он, – то, к великому сожалению, мне придется застрелить вашу милость.

Альбемарль побагровел от злобы и страха, сэр Филипс побледнел, но Латтрелл сохранял спокойствие, хотя ситуация его явно озадачила. Руфь с благодарностью смотрела на своего мужа, и ее грудь вздымалась от волнения. Даже сэр Блейк не мог не восхититься смелостью и выдержкой мистера Уайлдинга, и лишь Ричард погрузился в мрачные раздумья о своей судьбе, недоумевая, что может случиться с ним, если Тренчарду и Уайлдингу удастся выбраться отсюда.

– Ваша милость, обещаю вам, что, если вы возвысите голос, чтобы позвать на помощь, это действие окажется последним в вашей жизни. Ник, будь добр, открой дверь и вставь ключ снаружи.

Мистер Тренчард проворно пересек зал под настороженными взорами стражников, но ни один из них даже не пошевелился – им не впервой приходилось иметь дело с отчаянными головами, и сейчас, по поведению мистера Уайлдинга, они видели, что лучше не рисковать.

– Энтони! – позвал мистер Тренчард от двери.

– Мне пора, ваша милость, – учтиво откликнулся тот, – но я не хотел бы оскорблять представителя его августейшего величества, продемонстрировав ему свои пятки.

С этими словами он медленно пошел спиной назад к двери, держа герцога на мушке пистолета. На пороге он поклонился всем присутствующим и со словами: «Ваш покорный слуга» – вышел вон. Мистер Тренчард торопливо запер дверь, вытащил ключ и, встав на цыпочки, засунул его за притолоку.

В зале поднялся шум, но оба друга не слышали его – они устремились во двор, где один из конюших сэра Эдварда держал кобылу мистера Уайлдинга, а конюх Руфи, верхом, выхаживал лошадей Дианы и своей госпожи. Трое вооруженных людей в красно-желтых ливреях сомерсетской милиции скучали у ворот, но ни один из них даже не пошевелился при их появлении.

– Слезай, – велел мистер Уайлдинг конюху своей жены, – мне нужна твоя лошадь. Речь идет о деле государственной важности. Слезай, я сказал, – нетерпеливо закончил он, буквально стащив недоверчивого малого на землю.

– Забирайся, Ник, – сказал он мистеру Тренчарду и затем бросил конюху: – Сейчас появится твоя госпожа.

В два шага мистер Уайлдинг оказался возле своей лошади, и еще через пару мгновений они уже выезжали на узкую улочку за воротами. В ту же секунду во дворе появились судьи, стражники, обвиняемые и свидетели. Руфь первым делом рванулась к своей лошади, опасаясь, что ею могут воспользоваться для погони, и Диана последовала ее примеру.

– Скорее, за ними! – рявкнул Альбемарль за ее спиной, и констебль с двумя стражниками бросились к воротам, где возле которых два милиционера, не трогаясь с места, равнодушно взирали на всю эту суету. Словно перепуганная царившим во дворе смятением, лошадь Руфи неожиданно заржала, встала на дыбы и принялась выделывать караколи прямо перед самыми воротами.

– О, дьявольщина! – выходя из себя, завопил герцог. – Да придержите же свою клячу, леди!

– Вы сами испугали ее своим ревом, – задыхаясь, ответила Руфь, пытаясь удержаться в седле и в то же мгновение сбила с ног констебля, пытавшегося проскользнуть мимо нее к воротам.

Трудно сказать, сколько бы она еще гарцевала, если б не ее конюх, который крепко схватил поводья лошади и этим сразу успокоил животное.

– Дурак! – прошипела она на своего нежданного избавителя и занесла было хлыст, намереваясь его ударить, но тут же опустила руку, вспомнив, что тот, не зная о ее намерении дать фору Уайлдингу и Тренчарду, совершенно искренне хотел ей помочь.

Сломя голову друзья помчались по улицам Тонтона и не обратили внимания на всадника у ворот гостиницы «Красный Лев». Но тот увидел их, узнал и, когда они проскакали мимо него, закричал им во след:

– Эй! Ник Тренчард! Эй! Уайлдинг!

Не получив ответа, он разразился залпом проклятий и, развернув свою лошадь, припустился за ними, сначала по городу, а затем по дороге, ведущей к Уолфорду. Тренчард и Уайлдинг отнюдь не отказались от своих намерений перехватить курьера с письмом в Уайтхолл и, заметив за собой погоню, решили, что подстерегут незадачливого преследователя, когда пересекут вброд ручей. Мистер Тренчард предложил без лишних слов застрелить его, оправдывая свою кровожадность, которая была просто свойством его натуры, тем, что сейчас не время беспокоиться по пустякам. Оказавшись на другом берегу, они придержали лошадей, и в этот момент их преследователь, увидев, что они остановились, вновь закричал во всю силу своих, уже изрядно потрудившихся легких:

– Эй, Уайлдинг! Стой, черт тебя побери!

– Он проклинает тебя, словно старый знакомый, – заметил мистер Тренчард.

– Я как будто слышал где-то этот голос, – повернулся в седле мистер Уайлдинг и прикрыл рукой глаза от солнца, всматриваясь в силуэт всадника, приближающегося к броду.

– Подождите! – закричал тот. – У меня новости для вас!

– Да это же Вэлэнси! – воскликнул Уайлдинг, и теперь уже мистер Тренчард разразился проклятиями.

Вэлэнси наконец поравнялся с ними, раскрасневшийся и чрезвычайно рассерженный из-за того, что они не остановились по его требованию.

– Может, это и невежливо с нашей стороны, – сказал мистер Уайлдинг, – но мы приняли вас за одного из друзей губернатора.

– Вас преследуют? – испуганно спросил Вэлэнси.

– По всей вероятности, да, – ответил мистер Тренчард. – Если только они нашли своих лошадей.

– Тогда вперед! – воскликнул мистер Вэлэнси, хватая поводья. – По дороге я все расскажу вам.

– Не торопитесь, – возразил мистер Тренчард. – У нас есть еще тут дела.

– Дела? Но какие?

Они вкратце рассказали ему о событиях последних дней, но он, не дослушав, нетерпеливо перебил их:

– Сейчас все это не имеет значения.

– Будет иметь значение, когда письмо дойдет в Уайтхолл, – заметил мистер Уайлдинг.

– О Боже! – нетерпеливо возразил мистер Вэлэнси. – Да к тому времени Уайтхолла достигнут новости посерьезней.

– Какие же? – спросил мистер Тренчард.

– Герцог высадился, – лаконично ответил мистер Вэлэнси.

– Герцог? – удивился мистер Уайлдинг. – Какой герцог?

– Какой герцог! Боже мой, вы надо мной издеваетесь! Ну какой может быть герцог? Конечно же, Монмутский, и он сегодня утром появился в Лайме.

– Монмут! – ахнули оба друга.

– Неужели это правда? – спросил мистер Уайлдинг. – Или, может быть, слухи?

– Не забывай о письме, которое перехватили эти приятели, – напомнил ему мистер Тренчард.

– Я знаю, – нетерпеливо отмахнулся мистер Уайлдинг.

– Все это не слухи, – заверил их Вэлэнси. – Три часа назад я был в Уайт-Лакингтоне, когда туда дошло известие о высадке герцога, и я немедленно отправился сообщить вам, заехав, по пути в Тонтон, чтобы предупредить наших друзей в «Красном Льве».

Мистер Тренчард обреченно вздохнул, но мистер Уайлдинг все еще не мог поверить, что герцог Монмутский оказался настолько сумасшедшим, чтобы своим неожиданным и неподготовленным выступлением погубить все.

– Вы были в Уайт-Лакингтоне? – медленно спросил мистер Уайлдинг. – Как и от кого вы все узнали?

– От Хейвуда Дэя, казначея герцога, и мистера Чемберлена, – ответил мистер Вэлэнси, с трудом сдерживая раздражение. – Сегодня рано утром они высадились с фрегата герцога в Ситауне и приехали с новостями прямо к мистеру Спику в Уайт-Лакингтон, а к вечеру должны вернуться в Лайм.

Мистер Уайлдинг изменился в лице. Он схватил мистера Вэлэнси за запястье.

– Вы видели их? – неожиданно охрипшим голосом спросил он. – Сами видели?

– Своими собственными глазами, – ответил тот, – и даже разговаривал с ними.

Значит, это была правда! Больше не могло быть сомнений. Уайлдинг поглядел на мистера Тренчарда, но тот только пожал плечами и кисло скривился.

– Я всегда считал, что мы служим тупицам, – с презрительным смешком выразил он свое мнение.

– Вы узнали, сколько людей было с герцогом? – спросил мистер Уайлдинг у мистера Вэлэнси.

– По словам Дэя, не более сотни.

– Сотни?! Боже милостивый! Можно подумать, он собирается завоевать всю Англию с сотней человек?! Он что, спятил?

– Он рассчитывает, что все истинные протестанты немедленно встанут под его знамена, – вставил мистер Тренчард, и было непонятно, констатирует ли он факт или иронизирует.

– Он привез с собой хотя бы оружие и деньги? – спросил мистер Уайлдинг.

– Похоже, что нет, – ответил мистер Вэлэнси, – но Дэй сообщил, что вскоре прибудут еще три корабля и с ними, вероятно, необходимое снаряжение.

– Будем надеяться, – скептически отозвался мистер Тренчард и тронул Уайлдинга за руку, указывая на облако пыли, приближавшееся в их направлении со стороны Тонтона.

– Я думаю, нам пора в дорогу, – продолжал он. – По крайней мере, высадка герцога освободила меня от угрызений совести насчет этого проклятого письма. Эй, Энтони! – неожиданно воскликнул он, увидев, что мистер Уайлдинг погрузился в глубокую задумчивость и вновь как будто не слышит его. – Куда теперь?

– Ты еще спрашиваешь? – с горечью, которую мистер Тренчард никогда прежде не замечал в настроении друга, откликнулся тот. – Черт возьми! Нам некуда отступать! Поедем в Лайм и попробуем уговорить этого сумасшедшего юнца вернуться в Голландию и забрать нас с собой.

– Наконец-то ты говоришь дело, – пробрюзжал мистер Тренчард. – Но я сомневаюсь, что, зайдя так далеко, он захочет вернуться. У тебя есть что-нибудь в кошельке?

– Гинея или две. Но я могу раздобыть деньги в Ильминстере.

– А как ты намереваешься попасть туда, если нам отрезали путь?

– Мы спрячемся вон в том лесочке, – указал мистер Уайлдинг рукой на густые заросли деревьев у ручья. – Они наверняка решили, что мы поскачем прямо в Бриджуотер, и не станут шарить по окрестностям.

Они торопливо спешились, пересекли неширокое поле, разделявшее дорогу и лес, и углубились, насколько это оказалось возможно, в чащу. Затем мистер Тренчард вернулся к опушке и, невзирая на угрозу, которую представляли заросли ежевики для его роскошного камзола, притаился там, чтобы взглянуть на преследователей.

Они – шестеро милиционеров и сержант – не заставили себя долго ждать; во главе их скакал сэр Роланд Блейк, а вслед за ним – Ричард Уэстмакотт. Среди всадников находился также и человек в сером, в котором мистер Тренчард угадал курьера, направляющегося в Уайтхолл. Он едва не рассмеялся, представив себе, как туго пришлось бы им с Уайлдингом, если бы они решились перехватить это злосчастное письмо. Но больше всего его обеспокоило, что кавалькаду возглавлял сэр Роланд, – вероятно, ему удалось убедить судей позволить ему доказать свою преданность королю, и он взялся за дело с рвением, которому позавидовала бы любая гончая. Впрочем, неудивительно, что именно он вызвался преследовать своего злейшего врага – ведь только через труп мистера Уайлдинга лежал для него путь к Руфи и ко всем связываемым с ней надеждам.

Мистер Тренчард дождался, пока всадники скроются за гребнем ближайшего холма, и вернулся к своим спутникам с рассказом о том, что увидел. Однако мистер Уайлдинг никак не отреагировал на известие о появлении Блейка и Ричарда во главе погони и, подождав для верности еще несколько минут, предложил вернуться к дороге. Они добрались до самой опушки и вот-вот очутились бы на открытом пространстве, как вдруг мистер Тренчард схватил поводья кобылы мистера Уайлдинга и прошипел:

– Тсс! Лошади!

Они замерли, и до их слуха долетел близкий топот копыт, который прежде заглушался треском сучьев и шуршанием листвы, когда они шли через лес. Отступать было поздно: лишь редкие кусты прикрывали их, и можно было надеяться в лучшем случае только на то, что всадники проследуют мимо, не взглянув в их сторону. Увы, этот шанс был слишком ничтожен, и мистер Уайлдинг достал пистолеты, а мистер Тренчард обнажил свой клинок.

– Их всего трое, – прошептал мистер Тренчард, внимательно вслушавшийся в топот копыт, и мистер Уайлдинг кивнул, но ничего не сказал.

В следующую секунду со стороны ручья появились всадники, и при виде их веки мистера Уайлдинга задрожали – он узнал Руфь, рядом с которой ехала Диана, а за ними, шагах в двадцати, торопился Джерри, конюх. Они возвращались в Бриджуотер. Мистер Уайлдинг поспешно вскочил в седло и вонзил шпоры в бока своей лошади.

– Госпожа Уайлдинг, – закричал он, быстро приближаясь к дороге, – подождите минуточку!

– Они упустили вас! – воскликнула Руфь, резко натянув поводья и поворачивая к нему; и прозвучавшая в ее голосе нотка искреннего восторга заставила мистера Уайлдинга на мгновение смутиться. Ее бледное лицо зарделось румянцем, словно от быстрой езды, и только биение сердца и блеск глаз могли бы выдать неподдельную радость, охватившую ее, когда она увидела их целыми и невредимыми.

Действительно, она почти неосознанно восторгалась его хладнокровием в зале суда, когда только он один сохранял выдержку и спокойствие; в самые напряженные моменты он казался чуть ли не единственным мужчиной из всех присутствующих, и, если бы не прошлые обиды, она могла бы гордиться им. Еще бы – он смело явился в самое логово льва, чтобы спасти ее брата, и сделал это либо вследствие ее увещеваний, либо, что было более вероятно, повинуясь собственному пониманию справедливости, не позволившему ему укрыться за чужой спиной. На всем пути из Тонтона Диана поддерживала искорку, теплившуюся в ее груди, превознося его храбрость, рыцарство и благородство и откровенно заявляя подруге, что она очень жалеет, что столь замечательный человек достался в мужья не ей. Руфь почти не отвечала Диане; ей трудно было простить мистера Уайлдинга, но она знала, что обязана ему жизнью брата, и была бы рада поблагодарить его. И сейчас его появление настолько удивило ее, что своим восклицанием: «Они упустили вас!» – она – неожиданно даже для самой себя – выдала переполнявшие ее чувства.

Он указал рукой в сторону Бриджуотера.

– Они проехали здесь всего несколько минут назад, – сказал он, – и мчались так, что сейчас, наверное, уже подъезжают к Ньютону. Они так спешили, что не оглядывались по сторонам – и я весьма признателен им за это.

Руфь промолчала, но за нее ответила Диана:

– Вперед, Джерри, шагом, – приказала она конюху и сама дернула поводья своей лошади.

– Вы очень добры, мадам, – поклонившись ей, сказал мистер Уайлдинг.

Он молча наблюдал за ними, пока они не отъехали на некоторое расстояние, затем тронул свою лошадь и поравнялся с Руфью.

– Прежде чем я исчезну, – печально глядя на нее, проговорил он, – мне хотелось бы кое-что сказать вам. – Необычная для него неуверенность тона удивила и испугала ее. «Что все это могло значить?» – размышляла она, и вдруг ее сердце сжалось от страха – она вспомнила о письме. Теперь, когда мистер Тренчард своими интригами вынудил ее воспользоваться им, оно более не служило ей защитой; письмом, словно пчелиным жалом, можно было воспользоваться для обороны только однажды, но за этим неизбежно последовала бы гибель. Ее лицо окаменело, в глазах появился лихорадочный блеск, и она бросила через плечо тревожный взгляд в сторону удаляющихся Дианы и конюха. В этот момент ей даже в голову не пришло, что закон теперь стоял отнюдь не на его стороне.

Он догадался, что творится в ее душе, и легкая улыбка тронула его губы.

– Чего вы боитесь? – спросил он.

– Я ничего не боюсь, – охрипшим голосом ответила она, выдавая свое волнение.

Чтобы подбодрить ее и не давать пищу для пересудов своим не слишком уж деликатным товарищам, которые явно не желали оставаться глухими к их беседе, он предложил ей отправиться за кузиной. Она развернула лошадь, и они поехали рядом иноходью по пыльной дороге.

– Я хочу поговорить о себе, – наконец сказал он.

– А это будет касаться меня? – холодно поинтересовалась она, стараясь скрыть за небрежностью тона свои ничуть не успокоившиеся страхи. Он искоса взглянул на нее и задумчиво потеребил пальцами прядь своих темно-каштановых волос.

– Мне думается, мадам, – сухо заметил он, – то, что касается мужа, может касаться и его жены.

– Вы правы, – ответила она, потупившись. – Я совсем забыла, что формально я – ваша жена.

Он резко натянул поводья и повернулся к ней, ее лошадь прошла пару шагов и тоже остановилась.

– Я считаю, – заявил он, – что заслужил лучшего отношения с вашей стороны. – Он тронул свою лошадь и, поравнявшись с Руфью, вновь натянул поводья. – Мне кажется, я мог бы рассчитывать хотя бы на небольшую благодарность за свой сегодняшний поступок.

– Я хотела бы быть благодарной, – тщательно выбирая выражения, отозвалась Руфь. – Простите мою недоверчивость.

– Но чем же она вызвана?

– Все дело в вас. Я не знаю, чего вы хотите. Разве вы намеревались спасти Ричарда?

– А вы думаете, я пошел на это ради сэра Блейка? – с иронией спросил он.

Она не ответила, и после небольшой паузы он продолжил:

– Я приехал в Тонтон по двум причинам: во-первых, повинуясь вашей просьбе, а во-вторых, я не мог допустить, чтобы вместо меня пострадали невинные люди – пусть даже они сами угодили в яму, которую рыли для другого. Только поэтому я решился погубить себя.

– Погубить себя? – воскликнула она; он говорил сущую правду, но до сих пор она была чересчур занята другими проблемами, чтобы задуматься над этим.

– А как же иначе? Меня объявили вне закона и вот-вот назначат цену за мою голову. Мои земли и все мое состояние конфискует государство, и я останусь нищим, преследуемым и гонимым. Простите, что я заставил вас выслушать весь список моих неудач. Вы, несомненно, ответите, что я сам навлек их на свою голову, заставив выйти вас за меня замуж.

– Не стану отрицать, что именно так я и думаю, – сказала она, сознательно подавляя проснувшееся в ней сострадание к нему.

Он вздохнул и вновь взглянул на нее, но она опустила глаза.

– Вы считаете, я не проявил великодушия? – с оттенком удивления проговорил он. – Ведь я пожертвовал всем, чтобы согласно вашей воле спасти вашего брата. Неужели вы не понимаете этого?

Он замолчал, ожидая ответа, но она не находила слов.

– Думаю, что нет, иначе у вас нашлось хотя бы одно доброе слово для меня.

Она наконец решилась робко взглянуть на него, словно спрашивая объяснения, и он продолжил:

– Когда вы сегодня утром появились у меня с известием, как обернулись дела с письмом, знаете ли вы, что это значило для меня?

Он сделал небольшую паузу, прежде чем ответить на собственный вопрос.

– А то, что в моей власти стало делать с вами все, что мне заблагорассудится. Пока письмо находилось в ваших руках, оно служило надежным барьером между нами; я был вашим покорным слугой, и вы заказывали музыку, под которую я танцевал. Но все изменилось, когда письмо попало в руки королевских чиновников; я не участвовал в этом деле, и моя честь не была запятнана. Будь я способен на низость, вы сегодня же стали бы моей, а ваш брат и сэр Роланд запутались бы в собственных силках.

Она испуганно, чуть ли не пристыженно взглянула на него. Такая мысль тоже не приходила ей в голову.

– Теперь, я вижу, вы наконец-то поняли, – сказал он и задумчиво улыбнулся. – Только поэтому я так неохотно подчинился вашей просьбе. Вы пришли ко мне, рассчитывая на мое великодушие, упрашивая меня – едва ли сами сознавая это – расстаться со всем, что я имею, даже с самой жизнью! Человек – грешное создание, и я – отнюдь не исключение; я проявил бы сверхчеловеческую добродетель, согласившись на условия сделки, которую вам самой никогда не пришлось бы выполнять.

– Я не подумала об этом! – из ее груди вырвалось восклицание, более похожее на всхлипывание. Она повернулась к нему, и ее глаза увлажнились. – Клянусь, я даже не догадывалась. Я ведь так беспокоилась за Ричарда! О, мистер Уайлдинг! Я всегда буду признательна за вашу… за ваш сегодняшний благородный поступок.

– Да, я поступил благородно, – согласился он, вновь трогая свою лошадь. – Когда вы оставили меня, – продолжал он, – я много думал о вас и о том, как вы обошлись со мной. Я любил вас, Руфь, вы были мне нужны, а вы отвернулись от меня. Я был рабом своей любви, но ваше безразличие странным образом преобразовало ее.

Он замолчал, пытаясь справиться со своим волнением, которое заставило его голос вибрировать, и продолжал далее уже своим обычным, размеренно-спокойным тоном:

– Едва ли надо повторяться, но, ладно, вспомним, как все было. Я заставил вас подчиниться своей воле, когда имел над вами власть, и вы ответили мне тем же. Это была странная война, но я принял ее условия. Но сейчас, когда сила вновь оказалась на моей стороне, я попросту капитулировал и отказался от всего, чем обладал, – включая вас. Что ж, возможно, я получил по заслугам, женившись на вас прежде, чем получил на то согласие.

И вновь в его голосе появились холодноватые будничные нотки.

– Совсем недавно я скакал по этой дороге с единственной надеждой добраться домой, взять с собой немного денег и драгоценностей, а затем ехать к морю в поисках корабля, направляющегося в Голландию. Вы знаете, что я занимался подготовкой восстания, которое должно было положить конец беззакониям и преследованиям людей в моей любимой Англии. Я не стану вдаваться в подробности, скажу только, что, если бы судьба благоприятствовала нам, виноградник, который я выращивал втайне от всех, со временем мог бы принести плоды. Увы, в самый час своего бегства я узнал, что настала пора сбора урожая. Этим утром герцог Монмутский высадился в Лайме, и сейчас я еду к нему.

– Но зачем? – воскликнула она.

– Послужить ему своей шпагой. Не погуби я себя сегодняшним поступком, мои действия были бы совершенно иными и я постарался бы держаться подальше от этих лезущих в петлю заговорщиков. Но сейчас это моя единственная – пускай и слабая – надежда.

Она положила руку ему на запястье. В ее глазах стояли слезы, а губы дрожали.

– Энтони, простите меня, – тихо проговорила она, и по его телу пробежала дрожь – так подействовало на него ее волнение и первое обращение к нему по имени.

– Что я должен простить? – спросил он.

– То, как я поступила с письмом.

– Бедное дитя, – мягко улыбнувшись, сказал он, – вы всего лишь защищались.

– Скажите, что простили меня, скажите, прежде чем уйдете! – взмолилась она.

Он серьезно взглянул на нее.

– Для чего, вы думаете, – спросил он, – я потратил столько слов сейчас? Только для того, чтобы показать вам, сколько я сделал, пытаясь загладить свою вину перед вами; и я надеялся, что, когда вы и увидите эти искренние плоды раскаяния, я смог получить от вас прощение, прежде чем мы расстанемся.

– Мы встретились в несчастливый день, – тихо плача, вздохнула она.

– Для вас – несомненно.

– Нет, для вас.

– Хорошо, пускай для нас обоих, – согласился он. – Руфь, ваша кузина наверняка заждалась вас, да и моим товарищам, я уверен, не терпится поскорее отправиться в путь. Не станем их задерживать. Я попытался, как мог, оправдаться перед вами, но зло, с которым можно справиться одним-единственным способом, никуда не делось.

Он замолчал, чтобы взять себя в руки, прежде чем продолжить.

– Вполне вероятно, что это преждевременное восстание не принесет пользы Англии и оставит вас наконец-то вдовой. Когда это случится и меня настигнет достойное возмездие за содеянное мной, я хотел бы надеяться, что вы станете поминать меня добром. Прощайте, моя Руфь! Как я хотел, чтобы вы полюбили меня. Я даже пытался заставить вас это сделать. Но, наверное, вы были правы: всему должно быть свое время.

Он поднял к своим губам ее маленькую руку в перчатке:

– Да хранит вас Господь, Руфь!

Вместо ответа лишь сдавленное всхлипывание вырвалось из ее груди. Но даже в такой момент он отдавал себе отчет, что в ней говорит вовсе не любовь, а скорее жалость – чувство, которое он сам старался избегать. Он уронил ее руку, приподнял шляпу и, тронув шпорами лошадь, поскакал в сторону опушки, к своим друзьям. Она была готова последовать за ним и уже открыла рот, чтобы окликнуть его, но в этот момент до нее донеслись раздраженно-нетерпеливые слова мистера Тренчарда:

– Какого черта ты мешкаешь здесь в такое время?

И мистер Вэлэнси вслед за ним добавил:

– Ради Бога, поехали!

Она остановилась, словно усомнившись в правоте своего порыва, секунду помешкала, а затем, развернувшись, пустила лошадь вверх по склону холма к поджидавшей ее Диане.

Приближался вечер, когда мистер Уайлдинг и двое его друзей спустились в Лайм с холмов, откуда открывался изумительный вид на всю долину Экса, окутанную тонкой, молочно-белой пеленой тумана. Новости распространялись быстро, и по дороге из Ильминстера, где они поменяли лошадей, а мистер Уайлдинг занял сотню гиней у одного из своих сообщников, им не раз попадались целые группы всадников, направляющихся в Лайм, и однажды они даже услышали восклицание: «Боже, спаси протестантского герцога!»

– Аминь! – мрачно пробормотал на это мистер Уайлдинг. – Больше надеяться просто не на что.

Они выехали на рыночную площадь, где несколько часов назад была прочитана декларация герцога Монмутского, знаменитое творение, вышедшее из-под пера Фергюсона, – и там узнали, где остановился герцог. На Кумб-стрит плотной стеной стояли люди, все окна были распахнуты настежь, и из них торчали головы зевак – в основном женщин, поскольку мужчины толпились внизу на улице. Со всех сторон раздавались крики: «Монмут! Монмут! Протестанты! За веру и свободу!» – последние слова украшали знамя, которое этим вечером герцог Монмутский велел водрузить над клиффской церковью. Мистер Уайлдинг был удивлен: он скорее ожидал увидеть восстание уже подавленным к тому времени, когда они доберутся сюда; о чем только думали власти, позволив Монмуту беспрепятственно высадиться, или, быть может, у мистера Вэлэнси оказались неточные сведения о войске, сопровождавшем герцога?

Красный плащ мистера Уайлдинга привлек чье-то внимание, и раздались крики: «Ура капитану милиции герцога!», и это помогло им протиснуться во двор гостиницы «Святой Георгий». Там тоже толпились люди: портные, конюхи, каменщики, дезертиры – вооруженные и безоружные, а на ступенях стоял ладно скроенный вояка в щегольски заломленной шляпе, которого осаждали нетерпеливые горожане. Мистер Уайлдинг сразу же узнал капитана Веннера – теперь, по прибытии из Голландии, повышенного в чине до полковника. Мистер Тренчард спешился и, схватив за локоть оказавшегося поблизости юнца, велел ему присмотреть за их лошадьми.

– Пустите меня! – яростно завопил тот. – Мне нужен герцог!

– И нам тоже, мой славный бунтовщик, – ответил мистер Тренчард, не ослабляя хватки.

– Пустите же, – не сдавался юноша, – я хочу завербоваться.

– Сначала займись нашими клячами. Эй, Вэлэнси, за этим малым нужен глаз да глаз, похоже, он подцепил воинскую лихорадку.

Бедняга пытался протестовать, но в конце концов ему не осталось ничего другого, как под присмотром мистера Вэлэнси отвести лошадей в стойло, в последний раз исполняя обязанности конюха, перед тем, как стать солдатом протестантской армии. В это время мистер Уайлдинг энергично проталкивался сквозь толпу, и, когда свет фонаря, висевшего возле двери, осветил его лицо, он услышал радостный крик: «Мистер Уайлдинг!» Веннер заметил его и издалека протягивал ему руку – еще бы, первый джентльмен прибыл приветствовать герцога!

– Немедленно идите к его милости, – велел ему Веннер и, повернувшись, прокричал за дверь: – Крэгг!

Оттуда появился молодой человек в куртке из толстой бычьей кожи, и мистер Веннер велел сопроводить мистера Уайлдинга и присоединившегося к нему мистера Тренчарда к герцогу. Они нашли Монмута в большой комнате наверху, за столом, хранившим следы только что законченного ужина. Однако сегодня герцог не мог похвастаться хорошим аппетитом. Он был все еще возбужден недавней высадкой на берег, его переполняли надежды, вдохновленные энтузиазмом, с которым местные жители стекались под его знамена, и терзали сомнения, поскольку никто из окрестных дворян не последовал примеру низшего сословия. По правую руку от герцога сидел Фергюсон – архизаговорщик, склонившийся над пером и бумагами, так что его лицо было почти скрыто под огромным париком. Напротив него расположились лорд Грей и Эндрю Флетчер, а около стола стоял Натаниэль Вэйд, вынужденный после доноса об участии в заговоре бежать в Голландию, где стал майором на службе у герцога.

– Итак, вы поняли, майор Вэйд, – отдавал распоряжения герцог своим приятным, мелодичным голосом. – Решено, что пушки надо немедленно переправить на берег и установить на лафеты.

Вэйд поклонился:

– Я сейчас же займусь этим. Не беспокойтесь, сэр, все будет сделано. Мне можно идти, ваша милость?

Герцог кивнул, и Вэйд – высокий, по-солдатски стройный, с огромной шпагой на перевязи и с пистолетом, торчавшим за поясом, – вышел вон. Трудно было представить себе, что когда-то главным оружием этого человека было красноречие, знание законов и умение лавировать между ними.

Крэгг объявил о мистере Уайлдинге и мистере Тренчарде, и герцог, услышав это известие, вскочил на ноги, и его взгляд просветлел. Флетчер и Грей последовали его примеру; один лишь Фергюсон никак не отреагировал на известие, поглощенный своей работой.

– Наконец-то! – воскликнул герцог. – Немедленно просите их!

Они вошли – впереди мистер Уайлдинг, держа в руках шляпу, и герцог, приветствуя их, шагнул из-за стола навстречу. Он был одет в пурпурного цвета камзол, плотно облегавший его гибкую, словно клинок, фигуру, в которой несмотря на всю ее худощавость, ощущалась недюжинная сила, и на его груди сияла бриллиантовая звезда. У него было очень правильное, овальной формы лицо, яркие глаза, прямой и тонкий нос – наследство, доставшееся ему от матери, «смелой, красивой женщины», как он ее сам называл, однако изящно очерченный чувственный рот выдавал слабость характера его обладателя. Он очень походил на покойного короля, своего отца, несмотря на бородавку на щеке, с помощью которой его дядя, король Яков, сколотил себе немалый политический капитал. Герцог схватил мистера Уайлдинга за руку и энергично потряс ее.

– Вы опоздали, – без тени осуждения сказал он, пока мистер Уайлдинг склонился, чтобы поцеловать руку его милости. – Мы рассчитывали встретить вас здесь, когда высаживались. Вы получили мое письмо?

– Нет, ваша милость, – серьезно ответил мистер Уайлдинг. – Оно было украдено.

– Украдено? – вскричал герцог, и даже Фергюсон бросил писать и прислушался.

– Это уже не имеет значения, – заверил его мистер Уайлдинг. – Только сегодня оно было отправлено в Уайтхолл и едва ли много добавит к тем новостям, которые уже дошли туда.

Герцог негромко рассмеялся, сверкнув белоснежными зубами, и взглянул через плечо мистера Уайлдинга на мистера Тренчарда.

– Мне сказали, что мистер Тренчард… – холодновато начал он, но мистер Уайлдинг, повернувшись вполоборота к своему другу, поторопился объяснить:

– Это мистер Николас Тренчард – двоюродный брат Джона Тренчарда.

– Рад видеть вас, сэр, – с оттенком удивления проговорил герцог. – Я надеюсь, ваш брат вскоре последует за вами.

– Увы, – отозвался мистер Тренчард, – он сейчас во Франции.

В нескольких словах он сообщил о злоключениях, выпавших на долю Джона Тренчарда. Герцог молча выслушал его – Джон Тренчард обещал ему, что приведет с собой полторы тысячи вооруженных людей из Тонтона. Глубоко задумавшись, он прошелся по комнате. Наступила пауза, которую Фергюсон хотел было заполнить чтением декларации – предметом его гордости – специально для вновь прибывших, но лорд Грей с кислой миной напомнил ему, что с этим можно подождать. Мистера Уайлдинга и мистера Тренчарда пригласили к столу, появились свежие стаканы и пара бутылок канарского, и, герцог, без всяких околичностей, напрямую спросил, что они думают по поводу его преждевременной высадки.

– Честно говоря, ваша милость, – без тени колебания ответил Уайлдинг, – мне это совсем не нравится.

Флетчер пристально взглянул на мистера Уайлдинга своими ясными, умными глазами, Фергюсон был, казалось, ошарашен, а толстые губы лорда Грея скривились в усмешке.

– Клянусь, – с наигранным сарказмом проговорил последний, – в таком случае нам остается только поднять якорь и уплыть назад в Голландию.

– Именно это я и посоветовал бы сделать вам, – спокойно сказал мистер Уайлдинг, – будь хотя бы малая вероятность, что моему совету последуют.

Усмешка словно застыла на губах лорда Грея, глаза Флетчера еще больше округлились, а Фергюсон мрачно усмехнулся. На моложавом лице герцога – в свои тридцать шесть он все еще выглядел как мальчишка – отразились удивление и страх. Он озадаченно посмотрел на мистера Уайлдинга, а затем на других, словно ожидая от них реакции. Наконец лорд Грей решился проявить ее.

– Объяснитесь, сэр, иначе мы будем вынуждены считать вас предателем! – воскликнул он.

– Король Яков уже сделал это за вас, – улыбнувшись, сказал мистер Уайлдинг.

– Вы говорите о герцоге Йоркском? – брюзгливо вставил замечание Фергюсон, выдавая акцентом свое шотландское происхождение, и Монмут кивнул, одобряя эту поправку. – Если вы имеете в виду этого проклятого паписта и братоубийцу[23], то лучше называть его так. В декларации написано…

Но вспыльчивый Флетчер, не дав ему толком приступить к излюбленной теме, нетерпеливо перебил его.

– Думаю, что мистеру Уайлдингу, – сказал он, неверными ударениями в словах объявляя себя соотечественником Фергюсона, – следовало бы изложить возникшие у него сомнения, побудившие его дать совет, едва ли достойный дела, которому он поклялся служить.

– Да, Флетчер, – согласился Монмут, – вы правы. Расскажите нам, мистер Уайлдинг, что вас смущает.

– Меня смущает, ваша милость, что это вторжение преждевременно, неосторожно и необдуманно.

– Черт возьми! – вскричал лорд Грей и резко повернулся к герцогу. – Неужели мы станем слушать этот детский лепет?

Ник Тренчард, до сих пор молчавший, прочистил горло настолько основательно, что привлек внимание всех присутствующих.

– Ваша милость, – невозмутимо продолжал объяснять мистер Уайлдинг, – когда я имел честь встречаться с вами в Гааге два месяца назад, было условлено, что это лето вы проводите в Швейцарии, вдали от политики, оставив всю работу по подготовке восстания вашим доверенным агентам здесь, в Англии. В таком деле нельзя торопиться, и невозможно за один день склонить на свою сторону высокопоставленных людей, которым есть что терять и которым требуются гарантии, что они не зря рискуют своим состоянием и самой жизнью. К следующей весне, как мы и говорили, все было бы готово. Само время работает на вас и укрепляет ваши шансы на успех: поскольку гнет с каждым днем становится все тяжелее и соответственно растет ненависть людей к королю Якову. Я помогал ей пустить корни и в хижине пахаря, и в усадьбе сквайра, и, если бы ваша милость дали бы мне обещанное вами же время, вы, может статься, промаршировали бы в Уайтхолл, не пролив и капли крови. Вся Англия содрогнулась бы при вашем появлении, так что самый трон вашего дядюшки опрокинулся бы от этого толчка. Но сейчас… – Он пожал плечами и развел руками, оставив фразу незаконченной.

Этот обстоятельный монолог словно отрезвил Монмута, и от его былой экзальтации не осталось и следа. Он увидел вещи в их истинном свете, и даже приветственные крики толпы на улице не могли рассеять мрачного настроения, навеянного мистером Уайлдингом. Бедный Монмут! Словно флюгер, он всегда управлялся чужими мнениями, и слова мистера Уайлдинга как будто поколебали его; однако лорд Грей своим презрительным замечанием помог герцогу вновь обрести утраченное было мужество.

– А сейчас мы опрокинем этот трон своими руками, – сказал тот после секундной паузы.

– Верно! – воскликнул герцог. – И да поможет нам Бог!

– Наша опора и надежда – владыка горнего мира, во имя которого мы выступаем, – прогудел Фергюсон, цитируя свою драгоценную декларацию. – И да сотворит добро милостивая воля Божья.

– На это трудно возразить, – улыбнулся мистер Уайлдинг, – но Господь Бог, как меня уверяли ваши, так сказать, коллеги, творит добро по своему усмотрению и, что самое важное, в свое время, и я больше всего опасаюсь, что оно еще не наступило.

– Вы забываетесь, сэр! – вскричал Фергюсон. – У вас отсутствует благоговение!

– Здравый смысл сейчас пригодится куда больше, – ответил мистер Уайлдинг с оттенком досады в голосе и повернулся к сбитому с толку герцогу, не знавшему, чью же сторону ему принять.

– Ваша милость, – сказал он, – простите мне мои слова; но я велю себе замолчать, если ваше решение окончательно.

– Оно окончательно, – ответил лорд Грей за герцога, но Монмут мягко поправил его:

– Говорите, мистер Уайлдинг. Что бы вы ни сказали, знайте: мы ни на секунду не усомнимся в ваших добрых намерениях.

– Я благодарен вашей милости, но могу лишь еще раз повторить: даже сейчас я прошу вашу милость вернуться в Голландию.

– Что? Вы сошли с ума! – вырвалось у лорда Грея.

– Боюсь, уже слишком поздно, – медленно проговорил Флетчер.

– Я не уверен, – возразил мистер Уайлдинг. – Но я не сомневаюсь, что это было бы самое надежное и безопасное решение. К сожалению, я нахожусь под подозрением и не смогу остаться в Англии, но здесь есть другие, которые продолжат нашу работу. С помощью писем, отправляемых с континента, мы сможем как следует подготовить почву для возвращения вашей милости, и через год нам наверняка удастся сделать это.

Лорд Грей пожал плечами, но ничего не сказал. Воцарилось молчание. Слова мистера Уайлдинга как будто нашли отклик в сердцах всех присутствующих, особенно у Эндрю Флетчера, который еще две недели назад приводил такие же аргументы, которые были опровергнуты лордом Греем, более других повлиявшим на Монмута; и кто знает, не хотел ли он погубить герцога, подтолкнув его к столь скоропалительному поступку.

Фергюсон первым решился прервать паузу.

– Наше дело правое! – воскликнул он, громыхнув кулаком по столу. – Бог не оставит нас, если мы сами не отвернемся от него.

– Генрих Седьмой[24] высадился с меньшим количеством людей, чем ваша милость, и ему сопутствовал успех, – поддакнул лорд Грей.

– Верно, – вставил Флетчер, – но не забывайте, что Генрих Седьмой был уверен в поддержке дворянства, а в нашем случае на это пока не похоже.

Фергюсон и Грей в неподдельном ужасе уставились на него; Монмут, кусая губы, опустился на стул, – ситуация, казалось, скорее озадачивала его, чем заставляла задуматься.

– О, малодушный! – яростно загремел Фергюсон. – Неужели и ты колеблешься, как тростинка на ветру?

– Я не тростинка, – отвечал ему Флетчер. – Мистер Уайлдинг прав, и вам прекрасно известно, что я говорил то же самое – и капитан Мэттью вместе со мной – еще до нашего отплытия. Своей бессмысленной поспешностью мы можем погубить все. Ну, ну, не смотрите на меня так! – бросил он лорду Грею. – Я не собираюсь отступать и даже советовать сделать это. Все мы взялись за плуг, и назад пути нет. И все же я согласен с мистером Уайлдингом – через год трон узурпатора сам затрещал бы под ним и мог бы рухнуть при одном нашем появлении.

– Я не сомневаюсь, что мы перевернем его своими руками, – возразил лорд Грей.

– И сколько же у вас их? – с оттенком насмешки поинтересовался Ник Тренчард, вступая в разговор.

– Похоже, у мистера Уайлдинга нашелся еще один сторонник! – воскликнул лорд Грей, поворачиваясь к нему.

– Я всегда был им, – ответил мистер Тренчард.

– У нас хватает людей, – заверил его Фергюсон. – Появись вы пораньше, вас наверняка удивило бы количество новобранцев, записавшихся к нам.

Он поднялся, подошел к окну и распахнул его. Немедленно комната наполнилась гулом голосов, поднимавшихся с улицы внизу. «Монмут! Монмут!» – донеслись до них крики.

Театральным жестом Фергюсон протянул руку в сторону окна.

– Вы слышите, господа, – с триумфом в голосе проговорил он, окинув взглядом присутствующих. – Вот ответ вам, маловерам, думающим, что Господь оставит тех, кто служит ему.

Герцог пошевелился в своем кресле, взялся за бутылку и наполнил бокал. Его подвижный, словно ртуть, дух вновь стремился ввысь. Он улыбнулся мистеру Уайлдингу.

– Думаю, вы и в самом деле получили ответ, – промолвил он. – И надеюсь, вы согласитесь, что, раз мы взялись за плуг, отступать некуда.

– Я высказал то, что мучило мою совесть, ваша милость. Быть может, я поспешил дать совет, но, клянусь, когда потребуется, моя шпага окажется не менее проворной.

– О-о! Так-то лучше, – одобрил лорд Грей, любезно улыбнувшись, словно позабыл о недавних разногласиях.

– Я всегда знал это, мистер Уайлдинг, – ответил герцог, – но сейчас мне хотелось бы услышать, что я убедил вас – хотя бы отчасти.

Он помахал рукой в направлении окна, словно умоляя о словах воодушевления, но мистер Уайлдинг никогда не обращал внимания на желания и надежды, когда имел дело с фактами.

– Нет сомнений, что люди последуют за вами, – сказал он. – Притеснения восстановили значительную часть населения против короля. Но все это крестьяне, а не солдаты. Они не умеют обращаться с оружием. Но если к вашему знамени примкнут дворяне, они приведут за собой местную милицию, привезут необходимые нам деньги, оружие и лошадей.

– Они придут, – заверил герцог.

– Кое-кто, – согласился мистер Уайлдинг, – но в будущем году, поверьте, не нашлось бы джентльмена в Девоне и Сомерсете, Дорсете и Гемпшире, Уилтшире и Чешире, который не поспешил бы приветствовать вас и встать рядом с вами.

– Они никуда не денутся, – упрямо повторил герцог, пытаясь заставить себя поверить, как это делают женщины, в реальность своих надежд. В этот момент дверь в комнату распахнулась и на пороге появился Крэгг.

– Ваша милость! – объявил он. – Только что прибыл мистер Баттискомб, и он просит немедленно принять его.

– Баттискомб! – вскричал герцог, и его глаза вновь заблестели, а на щеках появился румянец. – Ради Бога, скорее просите его сюда.

– Господи, укрепи нас добрыми известиями, – проговорил Фергюсон.

Монмут повернулся к Уайлдингу:

– Это мой агент, которого я недавно послал из Голландии расшевелить дворян до самого Мерсея[25].

– Я знаю, – сказал Уайлдинг, – мы встречались несколько недель назад.

– Теперь-то вы убедитесь в беспочвенности ваших сомнений, – пообещал ему герцог.

Но мистер Уайлдинг, который был лучше осведомлен на этот счет, промолчал.

Мистер Кристофер Баттискомб, дорсетский джентльмен, обладатель изысканных манер, был, как и Вэйд, юристом по профессии. Он был одет во все черное, и черты его лица с трудом различались под огромным париком, используемым скорее для предосторожности, чем ради украшения. Держа шляпу в руках, он подошел к столу и склонился в поклоне, приветствуя собравшихся; мистер Уайлдинг заметил, что на нем были шелковые чулки, совершенно не запачканные грязью. Вероятно, мистер Баттискомб очень любил комфорт, если в такой день решился приехать в экипаже. Он едва успел поцеловать руку герцога, как Грей, Фергюсон и Флетчер засыпали его вопросами.

– Джентльмены, джентльмены, не торопитесь… – мягко укорил их герцог. – Мы рады видеть вас, Баттискомб, – сказал он, когда восстановилось спокойствие, – и надеюсь, вы принесли нам добрые известия.

Бледное лицо юриста было сейчас необычайно торжественным, а улыбка не выражала ни радости, ни удовлетворения. Словно борясь с волнением, он прочистил горло. Избегая ответа на вопрос герцога, он ответил лишь, что удивлен тем, что встретил его здесь; он был послан с поручением выяснить настроения дворянства, а затем, вернувшись в Голландию, доложить о них герцогу.

– Новости, новости, Баттискомб! – настаивал герцог.

– Да, да, – нетерпеливо вставил лорд Грей, – ради Бога, говорите скорее.

Баттискомб вновь нервно откашлялся.

– Мне едва хватило времени нанести все запланированные визиты, – взмолился он. – Ваша милость застали нас врасплох. Я… я был у сэра Уолтера Янга, когда пришли известия о вашей высадке.

Он запнулся, и его голос словно увял.

– Ну? – вскричал герцог, начиная догадываться, какого сорта новости привез Баттискомб. – Хотя бы сэр Уолтер с нами?

– Мне очень жаль, но боюсь, что нет.

– Нет? – ахнул лорд Грей и разразился проклятиями. – Но почему нет?

– Мы только можем надеяться, господа, – отвечал мистер Баттискомб, умело используя приемы казуистики для драпировки плохих известий, – что через несколько дней, увидев рвение других, он излечится от своего равнодушия.

Монмут ошеломленно взглянул на него.

– Равнодушия? – ошарашенно повторил он. – Сэр Уолтер Янг равнодушен?

– Увы, ваша милость, увы! – вздохнул мистер Баттискомб.

Вновь загромыхал голос Фергюсона, заставив всех вздрогнуть от неожиданности.

– Бык знает своего хозяина, – вскричал он, – осел знает свое стойло, но как Израиль не ведал своего господина, так и мой народ не хочет знать меня.

Лорд Грей нарочито грубо подтолкнул бутылку через стол к пастору.

– Выпей и приди в чувство, – пробрюзжал он и повернулся к Баттискомбу с расспросами.

– А как сэр Фрэнсис Ролле? – поинтересовался он.

– Увы! – обращаясь к герцогу, ответил мистер Баттискомб. – Нет сомнений, что сэр Фрэнсис Ролле сохранил верность вашей милости, но он схвачен и сейчас в тюрьме.

Монмут нахмурился, и его пальцы непроизвольно забарабанили по крышке стола. Лорд Грей же, закинув ногу на ногу, беззаботным тоном продолжал расспросы:

– Ну а мистер Сидней Клиффорд?

– Он колеблется и еще не принял решения, – сказал мистер Баттискомб. – Но я собирался вновь повидаться с ним в конце месяца.

– А лорд Джервейз Скорсби? – менее уверенно спросил лорд Грей.

– Мистер Уайлдинг лучше меня знает дела лорда Джервейза, – ответил Баттискомб, вновь обращаясь к герцогу. Все обернулись к молчаливо сидящему мистеру Уайлдингу, и в глазах Монмута читались тревога и неуверенность.

Мистер Уайлдинг печально покачал головой.

– Нельзя на него рассчитывать, – медленно проговорил он. – Лорд Джервейз еще не созрел. Еще немного, я думаю, и мне удалось бы убедить его принять нашу сторону.

– О Боже! – раздраженно воскликнул герцог. – Неужели никто не придет к нам?

Нестройный гул голосов был ему ответом, но тут лорд Грей спросил насчет мистера Строу, и все вновь замолчали.

– Я думаю, – сказал мистер Баттискомб, – что мы могли бы рассчитывать на него.

– Могли бы? – задал свой первый вопрос Флетчер.

– Он в тюрьме, как и сэр Ролле, – пояснил Баттискомб.

Монмут наклонился вперед и, подперев подбородок кулаком, пристально посмотрел на него.

– Мистер Баттискомб, – спросил он, – на кого же мы можем положиться?

Тот на секунду задумался.

– Скорее всего, на мистера Легге, мистера Хупера и, вероятно, на полковника Черчилля, хотя я не знаю, сколько людей они приведут с собой.

– А как же Придо из Форда? Он тоже равнодушен? – спросил герцог.

– Мне не удалось заручиться его обещанием, ваша милость, но он расположен к вам.

Герцог сделал нетерпеливый жест рукой, словно вычеркивая Придо из списка своих сторонников.

– Ну а мистер Хакер из Тонтона?

– Мистер Хакер наверняка уже был бы с вами, – явно чувствуя себя не в своей тарелке, отвечал мистер Баттискомб, – но его брат – ярый приверженец тори[26].

– Ну ладно, – вздохнул герцог. – Как я понимаю, мы едва ли можем рассчитывать на мистера Хакера. Но есть ли другие, помимо Легге и Хупера?

– Возможно, лорд Уилтшир, – без энтузиазма ответил мистер Баттискомб.

– К черту все «возможно»! – раздраженно воскликнул Монмут. – Я хочу знать имена людей, безусловно преданных нам.

Мистер Баттискомб вновь задумался. Сейчас он выглядел совсем как школьник, не выучивший урока и не смеющий признаться в этом учителю.

– Неужели вы ни в ком не уверены, мистер Баттискомб?! – воскликнул Флетчер. – Неужели весь цвет английского дворянства будет представлен только Легге и Хупером? Неужели никто больше не поднимется на защиту свободы и религии?

В каждом его слове сквозило презрение, и Баттискомб только молча развел руками.

– Я не зря говорил вашей милости, – продолжил Флетчер, – что нельзя проводить параллелей между высадкой Генриха Седьмого и нашей, в чем вас как будто успел убедить лорд Грей.

– Увидим, – огрызнулся Грей, усмехаясь. – Сотни, нет, тысячи людей приходят к нам, и дворяне последуют за ними.

– О, не обольщайтесь, ваша милость, не обольщайтесь, – взмолился мистер Уайлдинг. – Деревенщине нечего терять, кроме своей жизни.

– А что же еще можно потерять? – презрительно спросил лорд Грей, неприязнь которого к мистеру Уайлдингу росла с каждой минутой.

– Немало, – лаконично ответил тот. – Человек может потерять честь и погубить свою семью. Для джентльмена эти понятия значат куда больше, чем сама жизнь.

– Черт побери! – взорвался лорд Грей, давая выход своим чувствам. – Вы намекаете, что можно потерять честь на службе его милости?

– Ничуть нет, – безмятежно ответил мистер Уайлдинг. – В противном случае меня не было бы здесь. Я думаю, такой ответ удовлетворит вас.

Лорд Грей неприязненно рассмеялся, и мистер Уайлдинг, на щеках которого зарделся слабый румянец, смерил его светлость суровым, неустрашимым взглядом, которого тот не смог выдержать и опустил глаза.

– Вы видите, ваша милость, – обратился мистер Уайлдинг к герцогу, и выражение его лица смягчилось, – насколько обоснованны оказались мои опасения.

– Так что же, по-вашему, я должен делать? – вскричал герцог, и в его голосе прозвучали обида и недовольство.

Мистер Уайлдинг поднялся и прошелся по комнате, не в силах более скрывать волнение под маской спокойствия.

– Я не хочу еще раз давать советы вашей милости, – искренне сказал он. – Вы слышали мое мнение и знаете взгляды джентльменов, собравшихся здесь. Решайте, ваша милость.

– Вы хотите спросить, пойду я вперед или нет? Но есть ли у меня выбор?

– Нет выбора, – отрезал лорд Грей. – И он нам не нужен. Мы доведем до конца наше дело, несмотря на все зловещие предзнаменования, на все карканье, которым пытаются нас запугать.

– Мы служим одному Богу! – вторя ему, вскричал Фергюсон. – И Бог не оставит нас!

– Вы уже говорили это, – едко заметил Флетчер. – Но сейчас нам нужно не божество, а люди, деньги и оружие.

– Мистер Уайлдинг дурно повлиял на вас, – усмехнулся лорд Грей.

– Форд! – обращаясь к лорду Грею по имени, вскричал герцог, заметив огонь, вспыхнувший в глазах Уайлдинга. – Вы слишком невоздержанны. Мистер Уайлдинг, прошу вас, не обращайте внимания на его светлость.

– Мне не хотелось бы, ваша милость, – ответил Уайлдинг, усаживаясь на свой стул.

– Что это значит? – возмутился лорд Грей, вскакивая на ноги.

– Объясни ему, Тони, – прошептал мистер Тренчард на ухо мистеру Уайлдингу, но тот в отличие от остальных не потерял чувства уважения к герцогу.

– Мне кажется, вы забываетесь, – спокойно сказал он.

– Забываюсь? – рявкнул лорд Грей.

– Здесь присутствует его милость.

Лорд Грей побагровел. Упрек, казалось, только еще больше раззадорил его.

– Сядьте, – поспешил вмешаться герцог, обращаясь к нему, и лорд Грей с неохотой повиновался.

– Обещайте мне оба, что остановитесь на этом. Вспомните, как мало здесь тех, на кого я могу положиться. Я не желаю потерять кого-либо из своих друзей из-за нескольких запальчивых слов, сказанных, я уверен, из любви ко мне.

Лорд Грей недовольно надул свои пухлые губы и угрюмо уставился в пол. Мистер Уайлдинг дружелюбно улыбнулся через стол герцогу.

– Что касается меня, то я с радостью повинуюсь вашей милости, – сказал он, стараясь не замечать усмешки, искривившей губы лорда Грея, однако и тому ничего не оставалось, как последовать примеру Уайлдинга и дать такое же обещание.

– Но я заявляю, – не сдавался его светлость, – что те, кто теперь советует отступать, вместо того чтобы смело идти вперед, – плохие советчики. Вернувшись в Голландию, вы оставите за бортом все надежды. Для вас не будет второго пришествия. Ваше влияние здесь испарится, и в другой раз вам никто не поверит. Думаю, что даже мистеру Уайлдингу нечего возразить против этого.

– Ну почему же? – сказал мистер Уайлдинг, и Флетчер с пониманием и симпатией взглянул на него – этот коренастый шотландец, единственный из последователей герцога, достойный называться солдатом, всегда был против преждевременной высадки.

Монмут тяжело поднялся из-за стола.

– Мне некуда отступать, джентльмены, – взволнованно начал он. – Пусть немногие из тех, на кого мы рассчитывали, присоединятся к нам, но Небеса на нашей стороне, и мы должны сражаться за священное дело освобождения нации от гнета тирании, папизма и суеверии. Пусть у вас не останется сомнений на этот счет.

Это были смелые слова, но, если вдуматься, они являлись парафразом уже сказанного лордом Греем и Фергюсоном. Судьба не предназначила герцогу иного жребия, кроме как быть рупором идей, рождавшихся в головах других людей, и вот теперь он служил орудием для осуществления замыслов этой парочки, для одного из которых составление заговоров являлось чем-то вроде навязчивой идеи, а другой руководствовался либо амбициями, либо местью, – чем именно, так и осталось невыясненным.

Поздно ночью, уже находясь в комнате, которую предоставили в их распоряжение, Уайлдинг и Тренчард еще раз обменялись мнениями о совещании, в котором последний участвовал лишь как зритель.

– Я не собираюсь отступать, – ворчал мистер Тренчард, – но говорю тебе, Энтони, у меня на сердце неспокойно. Эх-хе-хе, черт побери, – выругался он. – Что за пугалу мы служим – тюфяк, а не мужик.

– Он вряд ли годится для такого дела, за которое взялся, – вздохнул мистер Уайлдинг. – Боюсь, мы сделали неверную ставку.

– Похоже, – согласился мистер Тренчард, стягивая сапоги.

– Наша слепота обманула нас. Но чего еще мы могли ожидать? Наше дело правое, но его лидер – тряпка. Ты можешь представить себе такую куклу на троне Англии?

– Он так высоко не метит.

– Увидишь. Помяни мои слова – вот-вот станет известно о тайном брачном свидетельстве, которое они сфабрикуют, чтобы доказать брак его отца с Люси Уолтерс[27]. Энтони, Энтони! Ну и в историю мы влипли!

Мистер Уайлдинг, уже улегшийся в постель, резко повернулся к нему:

– Терпение народа иссякло, и ему нужен был вождь. Пусть наши шансы ничтожны, но они могут вырасти.

– И все этот чертов Форд, лорд Грей, – пробрюзжал мистер Тренчард, управляясь с чулками. – Это его рук дело. Ты слышал, как Флетчер говорил, что всегда возражал против такой спешки. Дьявольщина! – внезапно вскричал он и выпрямился. – Как ты думаешь, а может, его светлость хочет погубить Монмута?

– О чем ты говоришь, Ник?

– Ходят слухи о его милости и леди Грей. Такой человек, как Грей, вполне мог захотеть отомстить.

– Давай спать, Ник, – зевая ответил мистер Уайлдинг. – Тебе, похоже, уже снятся сны. Едва ли милорд мог придумать столь тонкий план, не позаимствовав предварительно твоей злодейской изобретательности.

Мистер Тренчард улегся на кровать и натянул на себя одеяло.

– Может, нет, – протянул он, – а может, и да; знаю лишь одно: не будь этого проклятого письма, которое стащил у нас Ричард Уэстмакотт, наши с герцогом Монмутским тропки уже разошлись бы.

– Н-да, это верно, – согласился мистер Уайлдинг. – Я не самоубийца, но отступать некуда – мы успели по уши увязнуть.

– Жаль, что сегодня утром ты объявился в Тонтоне, – задумчиво проговорил мистер Тренчард. – И еще более досадно, что тебя потянуло жениться, – добавил он и задул лампу.

К вечеру следующего дня, в пятницу, силы Монмута насчитывали уже тысячу пехотинцев и полторы сотни всадников. Новобранцам немедленно выдавали оружие, и каждая улочка и окрестный пустырь содрогались от топота ног, лязганья железа и резких окриков офицеров, превращавших вчерашних крестьян в солдат. К субботе их стало столько, что Вэйд, Холмс, Фоукс и Фокс начали формировать четыре полка – герцогский, зеленый, белый и желтый. От мрачного настроения герцога Монмутского не осталось и следа – особенно после того, как прибыли не только Легге и Хупер, но и полковник Черчилль, а лорд Уилтшир и дворяне Гемпшира обещали присоединиться к нему, если смогут пробиться сквозь заслоны милиции, которые Альбемарль уже расставил вокруг Лайма. Но дело было не только в людях – для них не хватало оружия. Мистер Тренчард, теперь в чине майора прикомандированный к полку герцога, не скрывал своего возмущения по поводу состояния дел, – впрочем, как и многие другие офицеры.

Один Флетчер ратовал, подобно истинному солдату, за решительные действия; он предлагал совершить бросок армии к Экстеру и захватить имеющиеся там запасы снаряжения, тем более что местная милиция могла, по достоверным слухам, перейти на сторону герцога. Но Монмут, как всегда, колебался, взвешивая шансы за и против. Он решил наконец созвать ночью совещание, но, увы, оно так и не состоялось, поскольку Эндрю Флетчер, единственный толковый военачальник из всех окружавших герцога, той же ночью был вынужден навсегда покинуть герцога и его армию. Вспыльчивый шотландец ввязался в пустяковую ссору с одним из взбудораженных новобранцев, но она приняла такой оборот, что последний оказался убит, а Флетчера, спасая от мести разгневанных товарищей убитого, Монмут велел отправить на борт корабля, как будто под арест, но на самом деле немедленно доставить его в Голландию.

Последствия не заставили долго ждать. Утром состоялась намеченная еще ранее атака на расположенный в восьми милях от Лайма Бриджпорт, куда выдвинулись отряды дорсетской милиции, во время которой постыдное поведение лорда Грея чуть было не поставило повстанцев на грань поражения. Мистер Уайлдинг сообщил Монмуту, что милорд попросту бежал с места схватки, а полковник Мэттью откровенно посоветовал отстранить лорда Грея от руководства войсками. Герцог согласился и отпустил их, пообещав переговорить с лордом Греем наедине. Но когда Уайлдинг, Мэттью, Вэйд и другие явились к его милости на совет – отряды дорсетской милиции приближались к Лайму, и оставаться здесь означало оказаться в ловушке – лорд Грей первым предложил свой план.

– Мы все знаем, что надо покинуть Лайм, – самоуверенно, словно это не он только что проявил себя трусом, сказал лорд Грей. – Я предложил его милости двинуться маршем на север, в Глостер, где мы соединимся с нашими сторонниками из Чешира.

Полковник Мэттью напомнил о предложении Флетчера сделать вылазку в Экстер, и мистер Уайлдинг горячо поддержал его.

– Я уверен, ваша милость, – сказал он, – что большая часть милиции дезертирует при одном нашем появлении.

– Вы гарантируете это? – спросил лорд Грей, выпячивая нижнюю губу.

– В таком деле, – ответил мистер Уайлдинг, – никто не может дать гарантии. Но я осведомлен о настроениях жителей тех мест, из которых составлена милиция: в своем подавляющем большинстве они поддерживают вашу милость.

– Ваша милость, – вмешался Мэттью, – у мистера Уайлдинга наверняка есть веские основания считать так.

– Я не сомневаюсь, – ответил Монмут. – Я и сам подумывал об этом, и ваши мнения только укрепили мое.

– Не забывайте, ваша милость, – нахмурившись, сказал лорд Грей, – что мы еще не можем сражаться.

– О каком сражении вы говорите? – спросил герцог.

– Между нами и Экстером стоит Альбемарль.

– Но у него только милиция, – напомнил мистер Уайлдинг, – и если она дезертирует, то кто у него останется?

– А если нет? Если вы ошибаетесь, сэр? Что тогда? – запетушился лорд Грей.

– Да, верно – что тогда, мистер Уайлдинг? – спросил герцог, поддаваясь влиянию милорда.

Мистер Уайлдинг на секунду задумался.

– В любом случае, – наконец ответил он, – я считаю, что бросок к Экстеру чрезвычайно выгоден для нас. Если надо – мы будем драться. У нас уже три тысячи человек…

– Нет, – грубо перебил его лорд Грей, – об этом нечего и думать. Мы еще не готовы. Сейчас самое главное – обучить их и привлечь на свою сторону как можно больше наших друзей.

– Нам уже приходится отказывать людям, поскольку их нечем вооружить, – напомнил мистер Уайлдинг, и его слова были встречены одобрительным шепотом, но это, казалось, только подзадорило лорда Грея.

– Но к нам приходят не с пустыми руками, – вскипел милорд. – В Гемпшире нас поддержат дворяне. У них есть оружие, и за ними пойдут люди. Нам надо только запастись терпением.

– Что ж, потерпим еще и дождемся правительственных войск, – съязвил мистер Уайлдинг. – Не сомневайтесь, ваша светлость, они тоже явятся с оружием.

– О, ради Бога, не начинайте перепалку, – взмолился герцог. – И так трудно выбирать. Ведь если нам удастся пробиться в Экстер…

– Не удастся, – вновь прервал его лорд Грей.

Монмут замолчал и устало взглянул на милорда. Свобода, которую тот позволял себе в разговоре с герцогом, изрядно удивила присутствующих. Наступила пауза. Наконец мистер Уайлдинг попытался продолжать:

– Нет смысла настаивать, ваша милость. С таким настроением ваших советников мы только запутаемся в противоречиях. Я думаю, многие согласятся со мной, что в отчаянном положении неожиданные действия могут повергнуть противника в ужас.

– Это верно, – без энтузиазма согласился Монмут и взглянул на Грея, словно ожидая от него противовеса высказанному мнению. Нерешительность герцога была бы достойна жалости, если бы не обстоятельства, в которых она грозила оказаться трагичной.

– Нам лучше полагаться на факты, – сказал лорд Грей.

– Именно это я и пытаюсь сделать, ваша милость, – возразил мистер Уайлдинг, и в его голосе прозвучала нотка отчаяния. – Быть может, кто-нибудь из присутствующих подаст лучший совет, чем смог это сделать я.

– Н-да! Будем надеяться, – хмыкнул лорд Грей, и Монмут, заметив, как вспыхнули глаза мистера Уайлдинга, положил руку на плечо милорда. Но тот продолжил:

– Когда говорят о том, что неожиданные действия обратят врага вспять, это не более чем плод фантазии.

– Я не ожидал услышать это от вашей светлости, – сказал мистер Уайлдинг, намекая на недавнее поведение милорда во время схватки у Бриджпорта, и его плотно сжатые губы слегка улыбнулись, придав лицу недоброе выражение.

– Почему же? – спросил ничего не заподозривший лорд Грей.

– Мне казалось, сегодня утром вы сделали кое-какие выводы для себя.

Покрасневший от стыда лорд Грей вскочил на ноги, и герцог с Фергюсоном едва смогли успокоить его. Но, может статься, это только подтолкнуло Монмута согласиться с лордом Греем и принять решение двигаться через Тонтон, Бриджуотер и Бристоль в Глостер. Подобно всем слабохарактерным и недальновидным людям, он часто находился во власти сиюминутных настроений. Прежде чем распустить совет, герцог потребовал от мистера Уайлдинга и лорда Грея пожать друг другу руки и вновь, как и прошлой ночью, велел им не углублять разногласий.

– Если в своем рвении послужить вашей милости я сказал что-то, не устраивающее лорда Грея, – сказал Уайлдинг, – я попросил бы его обратить внимание на смысл сказанного, а не на сами слова.

Но когда все ушли и герцог остался наедине с Фергюсоном, последний предложил удалить мистера Уайлдинга из армии.

– Иначе мы увидим повторение того, что случилось с Флетчером, – пророчил пастор. – Нужно ли это вашей милости?

– Но как я смогу убрать мистера Уайлдинга? – растерянно произнес герцог. – Это произведет плохое впечатление на остальных моих сторонников – вы ведь знаете его влияние.

Фергюсон погладил свой длинный, узкий подбородок.

– Нет, нет, – сказал он, – я предлагаю подыскать ему дело в другом месте.

– В другом? – переспросил герцог. – Но в каком же?

– Я подумал об этом. Пошлите его в Лондон, к Дэнверсу, за помощью, и велите ему, – он перешел на полушепот, – выяснить настроения Сандерленда[28].

Предложение понравилось Монмуту, да и сам мистер Уайлдинг, когда узнал о нем, нисколько не возражал и отбыл в ту же ночь, оставив Ника Тренчарда в отчаянии по поводу их разлуки, которая в таких обстоятельствах грозила оказаться вечной. Возможно, герцог и Фергюсон поступили разумно, подавив в зародыше ссору лорда Грея и мистера Уайлдинга. Зная мастерство последнего во владении шпагой, нетрудно было угадать ее наиболее вероятный исход, а случись так, восстание герцога Монмутского могло бы иметь совсем другой исход.

Мистер Уайлдинг покинул армию Монмута 14 июня, в воскресенье, чтобы присоединиться к ней ровно через три недели, уже в Бриджуотере. За это время утекло немало воды, и совсем не в ту сторону, в какую предполагал Уайлдинг.

Расставленные на дорогах посты не помешали ему добраться до Лондона – вернуться обратно было бы куда сложнее; впрочем, мистеру Уайлдингу не раз доводилось наблюдать, насколько лениво выполняли свои обязанности констебли и стражники, особенно в Сомерсете и Уилтшире, и это обстоятельство слегка приободрило его.

Однако царившие в Лондоне настроения подействовали на него удручающе: никто из возможных сторонников герцога – хотя их было достаточно – и не думал шевелиться.

По совету полковника Дэнверса мистер Уайлдинг остановился в Ковент-Гардене и с головой погрузился в деятельность. Он узнал о том, как палач сжег декларацию у здания Лондонской биржи и как Палата общин издала указ, объявляющий изменой всякое утверждение о браке Люси Уолтере и покойного короля. В «Бычьей Голове» в Бишопсгейте он встречался с Дисни, Дэнверсом, Пэйтоном и Локом. Они много говорили, но никто не выразил желания участвовать в столь безответственно организованном предприятии; было условлено ждать, пока не поднимутся чеширцы, и лишь затем принимать решение.

Тем временем правительственные войска под командованием Кирка и лорда Черчилля маршировали на запад, а парламент выделил почти полмиллиона фунтов, чтобы подавить восстание. Советники Монмута считали, что король Яков, опасаясь бунта в столице, будет вынужден держать там значительные войска. Но король поступил как раз наоборот и не оставил в Лондоне ни одного солдата. Ситуация весьма благоприятствовала заговорщикам в столице, и их выступление не только оказало бы огромную помощь повстанцам – поскольку большая часть войск была бы отозвана назад, – но и воодушевило бы тех членов правительства, которые, подобно Сандерленду, готовы были объявить себя сторонниками защитника протестантов, как называл себя Монмут. Мистер Уайлдинг прекрасно понимал все это и потратил немало сил, убеждая полковника Дэнверса, что настало время решительных действий. Но тот предложил ему самому возглавить выступление, и будь Уайлдинг уверен, что за ним, почти совершенно неизвестным в Лондоне, пойдут люди, он непременно поднял бы знамя герцога Монмутского.

Говорили, что в рядах восставших насчитывается более двадцати тысяч человек, и недовольство в народе еще более усилилось после королевского указа, который повелевал перешедшим в католичество лордам набирать новые войска. Затем появились известия о коронации Монмута в Тонтоне. Теперь в Англии правили два человека, называвшие себя король Яков Второй, и Дэнверс ухватился за этот предлог, чтобы окончательно отказаться от участия в деле, для которого ему не хватало ни мужества, ни решительности. Монмут – по словам Дэнверса – нарушил собственную клятву, объявив себя королем, и этим, пророчествовал он, неизбежно оттолкнет многочисленных республиканцев, смотревших на герцога как на спасителя страны. Мистер Уайлдинг и сам был ошарашен новостями, поскольку Монмут действительно перешел все разумные границы поведения, но ему ничего не оставалось делать, кроме как поддерживать герцога хотя бы из чувства самосохранения. Они наверняка поссорились бы с сэром Дэнверсом, но неожиданный арест мистера Дисни настолько перепугал полковника, что тот в спешке покинул столицу.

Мистера Уайлдинга ожидало в Лондоне еще одно тонкое и важное дело: попытаться завязать контакты с государственным секретарем лордом Сандерлендом. Понимая, что имеет дело с человеком, пытающимся усидеть на двух стульях, он тщательно выбирал момент, чтобы отправить тому письмо, и сделал это сразу после известия о сражении при Эксминстере, когда превосходящие силы лорда Альбемарля и сомерсетской милиции бежали под натиском войск Монмута. Скоро стало ясно, что причиной этого бесславного отступления была вовсе не трусость, а настроения, царившие среди милиции на западе страны, и что многие из тех, кто сегодня отступал перед протестантами, завтра окажутся в их рядах.

Ответа не последовало, и мистеру Уайлдингу пришлось дожидаться другого благоприятного момента, чтобы повторить попытку, и такой шанс ему представился через две недели, когда герцог Сомерсетский прислал депешу с требованием срочного подкрепления и сообщил о переходе полка лорда Стоуэла – почти в полном составе – на сторону противника. Однако через несколько дней последовало еще более устрашающее известие – поползли упорные слухи, что герцог Альбемарльский убит своими же взбунтовавшимися милиционерами, дезертировавшими затем к Монмуту.

Сандерленд всерьез заволновался и в один из вечеров, когда мистер Уайлдинг уже начал терять всякую надежду, явился к нему переодетый и без всякого сопровождения в Ковент-Гарден. Они оставались наедине более часа, и в конце их беседы Сандерленд вручил Уайлдингу письмо, в котором объявлял себя покорным слугой герцога Монмутского.

– Вы должны правильно понять, сэр, – сказал лорд Сандерленд, прощаясь, – что такое письмо я не могу отправить со случайным человеком.

Мистер Уайлдинг склонился в глубоком поклоне и поблагодарил его светлость за столь высокое доверие.

– И я надеюсь, что вы примете все меры, – добавил милорд, – чтобы оно не попало в руки посторонних.

– Ваша светлость может положиться на меня, – торжественно обещал мистер Уайлдинг. – Не напишете ли вы несколько строк, скрепив их вашей подписью, которые позволят мне надежнее сохранить письмо?

– Я уже подумал об этом, – ответил лорд Сандерленд, подавая пропуск, именем короля разрешавший его подателю беспрепятственно передвигаться в любом районе страны.

Они пожали друг другу руки и расстались. Лорд Сандерленд отправился в Уайтхолл, на службу королю Якову, которого он был готов предать, как только настанет подходящий момент, а мистер Уайлдинг стал готовиться к возвращению в Сомерсет, к другому королю Якову, который не внушал ему доверия, но с которым его судьба оказалась накрепко связана.

Монмут стоял в Бриджуотере, вновь вернувшись туда после сражения при Эксминстере. Нельзя сказать, чтобы возвращение воодушевило жителей города, напротив, многие сочли и так уже изрядно пострадавшего от войск герцога за грозного предвестника грядущей катастрофы. Однако сэр Роланд Блейк, который со времени своей неудавшейся погони за мистером Уайлдингом и мистером Тренчардом считал себя на стороне правительственных войск, усмотрел для себя немалую выгоду, которую мог бы извлечь из недовольства горожан герцогом.

По приглашению своего друга Ричарда Уэстмакотта он жил в Люптон-хаусе и открыто ухаживал за Руфью – к великой досаде мисс Гортон, все расчеты которой пошли прахом – невзирая на то, что Руфь номинально являлась женой мистера Уайлдинга.

В глубине души ему было глубоко наплевать, кто из Яковов, Стюарт или Скотт, займет трон Англии. Однако возмущение на западе страны как нельзя лучше устраивало его, поскольку затрудняло поиски кредиторам, а серьезные матримониальные проекты возбуждали в нем ненависть к мистеру Уайлдингу и, следовательно, превращали его в ревностного сторонника правительства. Во время первой оккупации города Монмутом сэр Роланд не погнушался сообщить Февершэму и Альбемарлю некоторые сведения относительно войск повстанцев, и переданная им информация оказалась настолько точной, что он заслужил полное доверие обоих. Недовольство, вызванное второй оккупацией города, неожиданно подсказало Блейку способ, как можно было бы сразу погасить восстание. План был чрезвычайно прост: требовалось лишь захватить герцога Монмутского, за голову которого, впрочем, парламент назначил солидное вознаграждение в пять тысяч фунтов. Но для этого требовались сообщники. Сперва он хотел было использовать Ричарда Уэстмакотта, чуть ли не боготворившего лондонского щеголя и видевшего в нем воплощение всех достоинств, обладать которыми хотел бы и сам, но затем остановил свой выбор на мистере Ньюлингтоне. Он был преуспевающим купцом и, возможно, одним из богатейших людей в Западной Англии; восстание Монмута практически парализовало его деятельность, обернувшись огромными убытками, и сейчас он испытывал серьезные опасения, что вторичное появление герцога может окончательно разорить его, несмотря на нейтралитет, который он соблюдал ради собственной безопасности.

В пятницу, в самую ночь возвращения Монмута, сэр Роланд отправился в дом к этому купцу, и тот, польщенный выпавшей на его долю честью увидеть у себя баронета, принял его, несмотря на поздний час. Предварительно прозондировав настроения своего хозяина и убедившись в справедливости сделанных им ранее предположений, сэр Роланд изложил тому свой план. Мистер Ньюлингтон сначала испугался, но затем проявил такой энтузиазм, что назвал сэра Блейка своим спасителем, несомненно, имея в виду свой кошелек, и пообещал всяческое содействие. Довольный успехом, сэр Роланд вернулся в Люптон-хаус, решив утром познакомить со своим замыслом и Ричарда, причем сделать это, как ему подсказывало его неуемное тщеславие, в присутствии Руфи.

Они только что позавтракали и еще не успели разойтись из столовой Люптон-хауса. Это была самая большая и красивая комната поместья, и сейчас в ней царила приятная прохлада, особенно желанная в такой жаркий июльский день, когда солнце немилосердно выпаривало из земли влагу после недавних дождей. Руфь стояла у окна, поправляя розы в старинной бронзовой вазе, сэр Роланд устроился в кресле возле холодного камина, а Ричард, усевшись на край стола, с которого уже убрали скатерть, болтал ногами, подыскивая убедительный повод для того, чтобы потребовать принести кружку выдержанного октябрьского эля.

Руфь закончила заниматься розами и взглянула на брата.

– Ты неважно выглядишь, Ричард, – сказала она, заметив отечность на его лице, и правда – слишком обильные возлияния начинали постепенно сказываться на нем.

– Ну что ты, я в полном порядке, – несколько раздраженно ответил он.

– Ба! – воскликнул сэр Роланд. – Ты должен быть в форме. У меня есть работенка для тебя, Дик.

– Я успел устать от ваших поручений, – без энтузиазма откликнулся Дик.

– Я думаю, на этот раз ты не будешь разочарован, – не моргнув глазом продолжал настаивать сэр Блейк, – особенно если захочешь наконец-то проявить свою храбрость.

Он мрачно улыбнулся и бросил взгляд на Руфь, которая внимательно слушала и наблюдала за ними. Ричард ухмыльнулся, но ничего не сказал.

– Мне, наверное, сначала надо обо всем рассказать тебе, – предположил Блейк. – Что ж, слушай, но, – он остановился и выразительно посмотрел в сторону двери, – я не хотел бы, чтобы нас подслушали.

– Здесь нет соглядатаев, – беззаботно ответил Ричард, и в его тоне чувствовалось пренебрежение – он уже успел хорошо изучить деятельность, которой занимался сэр Роланд. – Вы что-то замышляете? – поинтересовался он.

– Положить конец бунту, – заговорщически понизив голос, ответил Блейк.

Ричард расхохотался.

– Тут вы не одиноки; и его величество, и герцог Альбемарльский, и граф Февершэм с удовольствием составят вам компанию. Но ни одному из них до сих пор почему-то это не удалось.

– Какое мне до этого дело! – самодовольно заявил Блейк. – У меня совсем иной план.

Он повернулся к Руфи, желая втянуть ее в беседу; зная ее роялистские симпатии, он не сомневался, что его замысел будет встречен с одобрением.

– Что вы скажете, Руфь? – теперь он предпочитал называть ее по имени. – Я думаю, это дело, достойное джентльмена.

– Если вам удастся спасти людей, связавших свою судьбу с этим дерзким выскочкой, герцогом Монмутским, вы действительно совершите достойный поступок.

– Мадам, – сказал Блейк, вставая и делая поклон, – ничто иное так не подкрепило бы мои намерения, как ваши слова. Мой замысел таков: надо захватить Монмута и его главных помощников и выдать их королю.

– Всего-то навсего, – хмыкнул Ричард.

– А разве нет? – спросил Блейк. – Ведь когда армия бунтовщиков лишится своего вождя, она сама по себе рассеется.

– Вы говорите о цели, а не о плане, – напомнила ему Руфь. – И еще неизвестно, насколько хорош последний…

– Насколько хорош? – усмехнувшись, отозвался он. – Судите сами.

И в нескольких словах он обрисовал западню, которую собирался устроить с помощью мистера Ньюлингтона.

– Ньюлингтон богат, а герцогу нужны деньги. Ньюлингтон сегодня должен предложить ему двадцать тысяч фунтов, и завтра вечером герцог – по просьбе мистера Ньюлингтона – нанесет ему визит и отужинает вместе с ним. В саду мистера Ньюлингтона я собираюсь спрятать десятка два хорошо вооруженных людей. О-о! Я не стану рисковать жителями Бриджуотера, я попрошу генерала Февершэма дать мне солдат. За ужином мы схватим герцога и тех, кто будет с ним, свяжем их, заткнем рот и вывезем из города. В Зойланд-Чейзе нас будет ждать другой отряд, который примет у нас пленников и передаст затем Февершэму. Что может быть проще?

Ричард, в восторге от этой идеи, спрыгнул со стола и одобрительно хлопнул своего друга по спине.

– Отличный план! – вскричал он. – Верно, Руфь?

– Удача означала бы сотни, если не тысячи спасенных жизней, – отозвалась та. – Дай Бог, чтобы она была на вашей стороне. Но с герцогом могут оказаться его офицеры…

– Их вряд ли будет больше полудюжины, и мы с ними легко справимся; они не успеют даже поднять тревогу. – Он увидел, как ее глаза затуманились. – Да, это самая неприятная часть, – торопливо добавил он с наигранной печалью в голосе, – но, увы, уже ничего не поделаешь. Придется ими пожертвовать, чтобы спасти, как вы сказали, тысячи. А кроме того, – продолжил он, – офицеры Монмута – честолюбивые карьеристы, заботящиеся только о своей выгоде. Они поставили свои жизни в надежде на крупный выигрыш и знают это. Моя цель – освободить не их, а тех несчастных людей, которые были обмануты призывами к свободе.

Речь сэра Роланда звучала горячо, поступок, который он задумал, вполне мог быть назван геройским, и Руфь с удивлением взирала на него, недоумевая, не ошибалась ли она в нем раньше. Затем она вспомнила о мистере Уайлдинге и вздохнула.

Он был на другой стороне, но где? Ходили упорные слухи, что он поссорился с лордом Греем в Лайме и был убит на дуэли, но Диана неустанно внушала ей не прислушиваться к разным сплетням. Перед ее мысленным взором возникла – как уже неоднократно бывало за эти последние недели – сцена их прощания возле Уолфордского ручья: она словно услышала его последние слова, и на глаза у нее навернулись слезы.

Пытаясь скрыть свои эмоции от пристально наблюдавшего за ней сэра Блейка, она встала, собираясь уйти.

– Я думаю, сэр Роланд, вы затеяли прекрасное и благородное дело, достойное увенчаться успехом, – сказала Руфь, и, пока он бормотал слова благодарности, согнувшись в поклоне, она вышла из столовой в залитый солнцем сад.

– Это великое дело, Дик! – вскричал сэр Блейк, когда ее шаги стихли, оценивая по своим меркам замысел, более подходящий для Иуды Искариота и лишь для Руфи облаченный в мантию героических слов. – Я могу рассчитывать на тебя?

– Да, – ответил Дик, находя наконец-то необходимый ему предлог, – можете считать меня своим союзником, и давайте выпьем за успех нашей авантюры.

Молниеносный план, задуманный сэром Роландом, требовал, однако, основательных приготовлений. Следовало еще раз переговорить с мистером Ньюлингтоном и дать ему необходимые указания, надо было пробраться сквозь посты повстанцев в лагерь Февершэма в Сомертоне, заручиться его согласием, а затем вернуться. И все же он не мог заставить себя покинуть Люптон-хаус, не сказав несколько слов Руфи. Сидя с Ричардом за элем, он видел через окно в столовой, как она гуляла в саду вместе с Дианой, и ждал удобной минуты, чтобы поговорить с Руфью наедине. Он считал, что произвел на нее сегодня благоприятное впечатление, показав себя в героическом свете, но если бы он верно истолковал эмоции, которые та проявила в конце их разговора, его душа не томилась бы сейчас столь сладостными ожиданиями. Он был по натуре осторожен и умел ждать, но присутствие Дианы начинало постепенно раздражать его. В последнее время он буквально возненавидел эту белокурую куклу, за которой когда-то ухаживал. Она постоянно путалась у него под ногами, напоминая Руфи о мистере Уайлдинге всякий раз, когда сэр Роланд желал, чтобы о нем покрепче позабыли. Его неприязнь нашла выход в презрении и насмешках, которые не замедлили посыпаться на голову бедной девушки и окончательно испепелили ее былое чувство к баронету. Она прекрасно видела, чего добивается Блейк, и, потерпев неудачу завоевать его для себя, решила отплатить ему той же монетой, встав барьером между ним и Руфью, Знай она, что сэр Роланд сейчас наблюдает за ней, с нетерпением ожидая ее ухода, она непременно нашла бы предлог, чтобы провести с Руфью все утро, а если потребуется, то и весь день. Но полагая, что он уже уехал из Люптон-хауса, она вскоре распрощалась со своей кузиной, и буквально через секунду после ее ухода Блейк появился рядом с объектом своего воздыхания.

– Вы еще здесь, сэр Роланд? – удивленно спросила она, и такой прием наверняка обескуражил бы человека менее самонадеянного, чем он.

– Да, и, я думаю, мою задержку нетрудно оправдать, если вспомнить, что мне, может статься, не суждено вернуться, – с пафосом ответил он, изображая из себя героя, приготовившегося идти на смерть.

Он пристально взглянул на нее, ожидая увидеть признаки волнения, но разве что взгляд ее темно-синих глаз чуть смягчился.

– Значит, вам может угрожать опасность? – полувопросительно произнесла она.

– Мне не хотелось бы преувеличивать, но вы, наверное, сами догадываетесь, чем я рискую.

– Это достойное дело, – сказала она, вспоминая о сбитых с толку людях, собравшихся под знаменем Монмута, которых Блейк мог спасти своей операцией, – и Бог, несомненно, на вашей стороне.

– Мы победим! – с горящими глазами воскликнул Блейк, которого сейчас можно было принять за фанатика, но никак не за обанкротившегося игрока, избравшего грязный способ поправить свои делишки. – Мы победим, пускай дорого заплатив за победу. У меня есть предчувствия… – Он запнулся и вздохнул, словно стряхивая со своей души тяжелый груз.

Сам Ник Тренчард позавидовал бы мастерству, с каким была сыграна эта сцена, и, надо сказать, она произвела свой эффект, добавив к тоге героя, недавно примеренной им, еще и ореол мученика. Это был мастерский ход, и никакой другой – как научил его предыдущий опыт – не тронул бы ее столь глубоко.

– Вы не против маленькой прогулки, госпожа? – предложил он, и она, не желая оказаться бессердечной, согласилась.

Бок о бок они в молчании спустились по лужайке к желтоватой и взбухшей от недавних дождей реке, сверкавшей в лучах солнца, как полоса меди.

– С такими предчувствиями, – проговорил наконец сэр Роланд, – мне трудно было уехать, не повидавшись с вами напоследок.

Он украдкой взглянул на нее из-под густых нависших бровей, и от него не укрылась тень, пробежавшая по ее лицу, словно рябь по поверхности воды от дуновения ветерка. Но она быстро взяла себя в руки и приготовилась отражать атаку, которую, как она догадывалась, он собирался начать.

– Я думаю, вы преувеличиваете, – ответила она. – Ваши опасения вполне могут оказаться беспочвенными, и я надеюсь, что вы вернетесь целым и невредимым.

Он услышал, как ему показалось, намек в этих словах.

– Вы надеетесь? – вскричал он, хватая ее руку. – Надеетесь? О, если вы надеетесь, тогда я непременно вернусь. Но я должен знать, что вы меня будете ждать, иначе… – тут его голос искусно задрожал, – пусть лучше мои предчувствия не обманут меня. Скажите, Руфь…

Она решила, что пора прервать его, и не спеша высвободила свою руку.

– Что вы имеете в виду? – спросила она, и его лицо покраснело, а в глазах появился стальной блеск. – Говорите, сэр Роланд, говорите прямо, чтобы и я могла ответить вам недвусмысленно.

В ее словах звучал вызов, и любой другой мужчина, заметив это, понял бы, насколько безосновательны его ожидания, и, признавая поражение, постарался бы, не роняя достоинства, отступить. Но сэр Роланд, обуреваемый тщеславием, был неудержим.

– Что ж, раз вы меня спрашиваете, я буду откровенен, – ответил он. – Я хочу… Но разве вы сами не видите, чего я хочу, Руфь?

– Я боюсь поверить своим глазам, – сказала она, – и не хочу давать волю своей фантазии, поэтому прошу вас, не лицемерьте.

– А почему вы не хотите поверить самой себе? – продолжал он, упрямо двигаясь к своей цели. – Неужели вас удивляет, что я люблю вас? Неужели…

– Довольно! – отступила она на шаг, и оба замолчали.

Она словно собирала силы, чтобы уничтожить его, а он покорно склонил голову, ожидая надвигающуюся бурю. Но она передумала. Ее напружинившаяся, словно приготовившаяся к прыжку фигура, расслабилась, и она ограничилась советом:

– Оставьте меня, сэр Роланд.

– Вы ненавидите меня, Руфь? – хрипло спросил он.

– Почему же? – с грустью в голосе ответила она. – Вовсе нет, – перешла она на более дружелюбный тон, словно объясняя ему необычное явление. – Ведь вы друг моего брата. Но я разочарована в вас, сэр Роланд. Я знаю, вы не хотели оскорбить меня и тем не менее сделали это.

– Каким образом? – спросил он.

– Вам ведь известно, что я замужем.

– Соломенное замужество! – взорвался он. – Если только оно стоит между нами…

– Мне кажется, не только, – ответила она. – Простите, но сейчас вы сами вынуждаете меня, как хирурга, причинять вам боль, чтобы излечить вас.

– Напрасное беспокойство, – подавив усмешку, произнес он сквозь зубы, но тут же поспешил вернуться к хорошо послужившей ему позе героя-мученика.

– Мне пора, госпожа, – печально проговорил он, – и если я не вернусь…

– Я помолюсь за вас, – окончила она за него. Наконец-то она стала догадываться о том, что за игру он ведет, и в ней проснулось презрение – слишком уж некрасивым и коварным способом он пытался растрогать ее.

Он отпрянул, словно от удара, и, пытаясь подавить свой гнев, побагровел от макушки до подбородка. Мистер Тренчард намекал ему, что люди с такой короткой шеей, как у него, подвержены апоплексии, и никогда прежде он не был ближе к припадку, чем в этот момент. Он низко поклонился и, не проронив ни слова, ушел, терзаемый сомнениями. Какую пользу мог он извлечь из своего плана, если Энтони Уайлдинг останется жив? Да, голову Монмута оценили недешево, но разве это единственная награда, о которой он мечтал? На его пути – как и всегда, с тех пор как он появился в Бриджуотере, – стоял Уайлдинг; Руфь оставалась его женой, и тот был хозяином если не ее сердца, то хотя бы ее состояния. Но сейчас этот Уайлдинг был вне закона, и любой мог застрелить его, как бешеного пса, не заботясь о последствиях.

И, поклявшись, что не успокоится, пока не узнает, что Уайлдинг мертв, сэр Роланд отправился к мистеру Ньюлингтону.

Торговец, как оказалось, уже отправил приглашение его величеству и даже получил ответ, в котором мятежный король выражал свое согласие отужинать у него и обещал появиться на другой день в девять вечера в сопровождении ближайших соратников. Сэр Роланд с удовлетворением воспринял такое известие и лишь вздохнул при мысли, что среди свиты Монмута не окажется мистера Уайлдинга. Оставалось договориться с графом Февершэмом, и сэр Роланд, вскочив на лошадь, помчался в Сомертон.

Он вернулся в Бриджуотер на следующий день, в воскресенье, после полудня, успешно завершив все предварительные приготовления, и к восьми часам вечера двадцать человек, которых дал ему граф Февершэм и которые поодиночке просочились в город, стали собираться в саду, разбитом за домом мистера Ньюлингтона.

В этот же самый час в Бриджуотер въезжал мистер Уайлдинг, запыленный с головы до пят и от усталости едва держащийся в седле. Узнав, где находится Монмут, он первым делом отправился туда и потребовал, чтобы его немедленно приняли.

Через несколько минут он уже вошел в просторную, с высоким потолком комнату, где его величество собрал совет. С ним были Грей, Вэйд, Мэттью, Спик, Фергюсон и другие, а у конца длинного дубового стола с расстеленной на нем картой стоял коренастый, деревенского вида малый, незнакомый Уайлдингу. Это был Годфри, который согласился провести ночью их армию через Седжмурское болото. Они только что закончили обсуждать этот вопрос, который был частью принятого на совете решения неожиданно напасть на лагерь Февершэма взамен отвергнутого плана отступления в Глостер.

Мистера Уайлдинга шокировала перемена, произошедшая в Монмуте за последние несколько недель. Его лицо осунулось, а под глазами обозначились огромные темные круги – следствие бессонницы и постоянной тревоги; даже его голос, казалось, потерял свой характерный мелодичный тембр и стал хриплым и резким. Разочарование за разочарованием преследовали герцога, достигнув кульминации в массовом дезертирстве, происходившем в последние дни, и бегстве его казначея, который прихватил с собой все деньги, предназначенные для ведения войны.

При появлении мистера Уайлдинга в комнате воцарилось молчание, и глаза всех присутствующих устремились на него.

Герцог заговорил первым, и горечь, прозвучавшая в его словах, не укрылась от острого слуха мистера Уайлдинга.

– Мы рады приветствовать вас, сэр, мы никак не ожидали вновь увидеть вас.

– Не ожидали увидеть, ва… ше величество, – с удивлением откликнулся мистер Уайлдинг, заметно споткнувшись на новом титуле Монмута.

– Мы считали, что столичные развлечения целиком захватили вас.

Мистер Уайлдинг перевел взгляд на советников герцога и прочитал явное неудовольствие, написанное на их лицах.

– Столичные развлечения? – нахмурился он. – Какие развлечения? Боюсь, я чего-то не понимаю.

– Разве вы приехали не для того, чтобы сообщить, что лондонцы восстали? – задал вопрос лорд Грей.

– Увы, нет, – печально улыбнувшись, ответил мистер Уайлдинг.

– Что же здесь смешного? – сердито спросил лорд Грей.

– Я всего лишь улыбнулся, ваша светлость, – ответил мистер Уайлдинг, задетый за живое.

– Мистер Уайлдинг, – мрачно произнес Монмут, – мы недовольны вами.

– В таком случае, ваше величество, – возразил мистер Уайлдинг, с каждой секундой все более раздражаясь, – вы ожидали от меня невозможного.

– Вы попусту теряли время в Лондоне, сэр, – объяснил герцог. – Мы послали вас туда, рассчитывая на вашу преданность движению, а где же результат?

– Я сделал все, что в моих силах… – начал было Уайлдинг, но лорд Грей вновь прервал его.

– Вы ничего не сделали, – отрезал он. – Не будь его величество самым милосердным королем всего христианского мира, наградой за вашу деятельность в Лондоне стала бы виселица.

Мистер Уайлдинг замер, его длинное лицо посуровело, а глаза зло сверкнули. Такого приема, да еще оказанного человеком, который объявил его своим глашатаем и ради которого он пожертвовал всем, что имел, Уайлдинг не ожидал. Если опасность, которой он подвергался в Лондоне, рискуя в любую минуту, подобно бедняге Дисни, быть арестованным и казненным, не заслуживала иной оценки, то с какого сорта людьми он связался? Он твердо взглянул в глаза лорду Грею.

– Мне помнится случай, когда его величеству можно было бы куда с большим основанием предъявить обвинения в милосердии, – с подчеркнутым спокойствием сказал он.

Его светлость побледнел при столь явном намеке на мягкое обращение герцога с ним после трусливого бегства во время схватки при Бриджпорте, и его глаза загорелись недобрым огнем. Но Монмут не дал ему ответить.

– Сэр, – упрекнул он мистера Уайлдинга, – ваша долгая отлучка отрицательно сказалась на ваших манерах.

С учтивостью, граничащей с иронией, мистер Уайлдинг молча поклонился, и щеки Монмута слегка порозовели.

– Возможно, мистер Уайлдинг объяснит нам причины своей неудачи, – вмешался Вэйд, пытаясь восстановить мир.

Неудача! Это было уже слишком – ведь в подкладку его сапога было зашито письмо лорда Сандерленда!

– Благодарю вас, сэр, – сдержанно ответил мистер Уайлдинг, пытаясь придать своему голосу естественное звучание. – У меня действительно есть объяснения.

– Мы выслушаем их, – снисходительно разрешил Монмут, и лорд Грей усмехнулся, выпятив свои толстые губы.

– Все очень просто: в Лондоне сторонниками вашего величества оказались тщеславные и самодовольные трусы, которые только мешали мне, вместо того, чтобы помогать. Особенно это касается полковника Дэнверса.

– Что за бесстыдство, сэр! – прервал его лорд Грей. – Как можно называть Дэнверса трусом?

– Его поступки говорят сами за себя: полковник Дэнверс бежал.

– Бежал? – в ужасе воскликнул Фергюсон.

Мистер Уайлдинг пожал плечами и улыбнулся.

– Дэнверс лишь последовал заразительному примеру прочих верных последователей его величества, – безжалостно закончил он.

Лорд Грей, не выдержав, вскочил на ноги.

– Этот мошенник невыносим! – вскричал он, имея в виду мистера Уайлдинга.

Монмут усталым жестом велел ему сесть, но лорд Грей не повиновался.

– Разве я чем-то задел вашу светлость? – спросил мистер Уайлдинг и сардонически улыбнулся прямо в глаза лорду Грею.

– Да – своими намеками.

– Но зачем же называть меня мошенником?! – в притворном ужасе воскликнул мистер Уайлдинг, с дьявольской ловкостью передавая интонациями скрытый смысл сказанных им слов. И действительно, едва ли кто из присутствующих не догадался, что мистер Уайлдинг считает ниже своего достоинства потребовать от лорда Грея ответа за нанесенное ему оскорбление.

Лорд Грей медленно повернулся к Монмуту.

– Я считаю, – взяв себя наконец-то в руки, сказал он, – что мистера Уайлдинга надо арестовать.

– На каком основании, сэр? – в упор глядя на герцога, резко спросил мистер Уайлдинг, едва сдерживаясь. Не хватало, чтобы в довершение ко всему его еще и посадили под арест! Ну что ж, в таком случае герцог никогда не узнает о письме Сандерленда.

– Нам не нравятся ваши манеры, сэр, – ответил ему герцог, почти повторяя уже сказанные им слова. – Вы вернулись из Лондона с пустыми руками, не выполнив своей задачи, и вместо раскаяния мы слышим от вас одни дерзости. – Он покачал головой. – Мы вами недовольны, мистер Уайлдинг.

– Но, ваша милость, – воскликнул мистер Уайлдинг, словно забыв о королевском титуле, – разве я виноват, что ваши сторонники в Лондоне не смогли организовать восстание? Оно произошло бы, если бы ваше величество располагало там более надежными людьми…

– Но вы ведь сами находились там, мистер Уайлдинг, – с сарказмом заметил лорд Грей.

– Не лучше ли нам отложить дело мистера Уайлдинга? – предложил Фергюсон. – Уже половина девятого, нам еще надо обсудить некоторые детали завтрашней битвы, а в девять ваше величество ждет ужин у мистера Ньюлингтона.

– Верно, – ответил Монмут, как всегда, с готовностью хватаясь за чужое решение. – Мы поговорим с вами в другой раз, мистер Уайлдинг.

В знак согласия мистер Уайлдинг поклонился.

– Но прежде чем я уйду, ваше величество, – начал он, – мне надо кое-что сообщить вам…

– Вы слышали, сэр? – вмешался лорд Грей. – В другой раз. У нас нет времени.

– Да, действительно, сейчас я очень занят, – поддакнул герцог.

– Но у меня важные сведения, ваше величество, – сжав зубы, проговорил мистер Уайлдинг, и Монмут, казалось, заколебался.

– Ваше величество, время не ждет, – напомнил ему Фергюсон.

– Возможно, ваше величество сочтет нужным встретиться с мистером Уайлдингом у мистера Ньюлингтона, – дружелюбно предположил Вэйд.

– Ну зачем же? – спросил лорд Грей.

– Я хочу напомнить, что сегодня свита его величества будет очень невелика, – сказал Вэйд, намекая на необходимость подготовиться к ночной атаке, – и мистер Уайлдинг мог бы ее пополнить.

– Мне думается, вы правы, полковник Вэйд, – отозвался Монмут. – Мистер Уайлдинг, мы ужинаем у мистера Ньюлингтона сегодня в девять. Мы ожидаем увидеть вас там. Лейтенант Крэгг, – обратился герцог к юноше, объявившему о прибытии мистера Уайлдинга и теперь стоящему у дверей, – проводите мистера Уайлдинга.

Стиснув зубы, чтобы не дать вылиться кипевшей в нем ярости, мистер Уайлдинг поклонился и, не сказав ни слова, покинул комнату. Такого обращения он не ожидал. Конечно, даже вскользь брошенное упоминание о письме лорда Сандерленда заставило бы их заговорить по-другому, но он решил оставить выбор за Монмутом; пусть герцог сам захочет узнать об известиях, которые он привез.

– Высокомерный, несносный плут! – прокомментировал уход мистера Уайлдинга лорд Грей.

– Ваша светлость, вернемся лучше к нашим делам, – постучав по карте, сказал мистер Спик, приглашая всех продолжить обсуждение, прерванное появлением мистера Уайлдинга.

Расстроенный мистер Уайлдинг вышел во двор и чуть было не столкнулся там с нетерпеливо прохаживающимся Ником Тренчардом, успевшим узнать о его возвращении. Но, несмотря на бурные излияния радости, которые, как мальчишка, позволял себе мистер Тренчард, пока они шли по городу к Хай-стрит, мистер Уайлдинг оставался угрюмым и задумчивым. Наконец мистер Тренчард не выдержал. Он резко остановился и внимательно посмотрел на друга.

– Какая муха тебя укусила, Тони? – спросил он, хлопая его по плечу. – Разве ты не видишь, что я буквально сгораю от нетерпения услышать от тебя новости?

Мистер Уайлдинг вкратце рассказал ему о приеме, которого только что удостоился, и как на него свалили вину за отказ лондонцев поддержать Монмута.

– И все этот ублюдок Грей, – зло прорычал мистер Тренчард. – Эх, Энтони, с кем только мы связались! Этот малый все делает наперекосяк. – Он понизил голос и положил свою руку Уайлдингу на локоть. – Я не удивлюсь, если в конце концов он окажется предателем. Неудача везде сопутствует ему, словно он сам прикладывает к этому руку. А Монмут! Фу! Вот что значит служить слабаку. Страна в смятении, и, окажись на его месте другой, мы уже наверняка были бы хозяевами Англии.

В этот момент мимо торопливо прошли две дамы в плащах с накинутыми капюшонами, и одна из них взглянула в сторону Тренчарда, привлекшего ее внимание своей бурной жестикуляцией.

– Мистер Уайлдинг! – воскликнула она, останавливаясь.

Это была леди Гортон.

– Мистер Уайлдинг! – повторила за ней Диана, ее спутница.

Мистер Уайлдинг приподнял шляпу, и мистер Тренчард последовал его примеру.

– Мы уже не надеялись вновь встретить вас в Бриджуотере, – сказала леди Гортон, и по ее тону было ясно, что она рада видеть его целым и невредимым.

– Бывали минуты, – ответил мистер Уайлдинг, – когда я и сам не надеялся вернуться. Но ваше приветствие показало мне, сколь многого я лишился бы в таком случае.

– Вы только что приехали? – спросила Диана.

– Да, час назад, из Лондона.

– Час назад? – окинув взглядом его запыленную одежду, переспросила она. – И вы еще не заглянули в Люптон-хаус?

– Пока нет, – ответил он, и от наблюдательной Дианы не укрылась пробежавшая по его лицу тень.

– Ну и увалень! – рассмеялась она, и он почувствовал, как на сердце у него потеплело. На что она намекала? Быть может, его приезда ждут с радостью? Сцена их последнего прощания около Уолфордского ручья не выходила у него из головы.

– Меня задержали неотложные дела, – объяснил он, и мистер Тренчард фыркнул, вспомнив о приеме, оказанном его другу герцогом.

– Раз они остались позади, может быть, мы вместе поужинаем? – как ни в чем не бывало предложила леди Гортон.

– С удовольствием, но сегодня я ужинаю вместе с его величеством у мистера Ньюлингтона, – ответил мистер Уайлдинг, – и мне придется отложить визит к вам до утра.

– Будем надеяться, что не дольше, – вставил мистер Тренчард, имея в виду ночную атаку на лагерь Февершэма, в которой мистер Уайлдинг, по его мнению, должен был принять участие.

– Так вы идете к мистеру Ньюлингтону? – изумилась Диана, и от мистера Тренчарда не укрылась внезапная бледность девушки, широко раскрытые глаза и прижатые к груди руки. Она словно хотела что-то добавить, но не решилась.

– Мы задерживаем мистера Уайлдинга, мама, – наконец проговорила она, и ее голос дрожал, выдавая с трудом сдерживаемое волнение. Они коротко распрощались и расстались. Однако буквально через секунду Диана догнала их.

– Где вы остановились, мистер Уайлдинг? – спросила она.

– У своего друга мистера Тренчарда – в гостинице «Крест».

Узнав то, что хотела, Диана торопливо вернулась к поджидавшей ее матери, и обе поспешили прочь. Мистер Тренчард задумчиво посмотрел им вслед.

– Странно! – сказал он. – Ты заметил, что девушка словно не в себе?

Но мысли мистера Уайлдинга были далеко.

– Идем, Ник! – отозвался он. – Если я хочу пристойно выглядеть за столом у Монмута, то должен торопиться.

Но, как быстро они ни шли, им едва ли удалось угнаться за Дианой, летевшей, словно на крыльях, и буквально тащившей за собой не поспевающую за ней матушку.

– Где госпожа? – возбужденно спросила она у первого же слуги, встретившегося ей в Люптон-хаусе.

– В своей комнате, мадам, – ответил тот, и Диана стремглав побежала наверх, оставив леди Гортон переводить дыхание и недоумевать.

Руфь в задумчивости сидела у окна, когда Диана бледная, растрепанная, в сумерках похожая на призрак, не постучав, ворвалась к ней.

– Диана! – вскричала она, вскакивая. – Ты испугала меня.

– Сейчас испугаю еще больше, – выдохнула та, откидывая с головы капюшон. – Мистер Уайлдинг в Бриджуотере, – объявила она.

Платье Руфи слабо зашуршало.

– Значит… – ее голос запнулся, – значит, он жив? – полуутвердительно спросила она, чувствуя, что надо как-то отреагировать на известие.

– Пока да, – мрачно произнесла Диана.

– Пока да?

– Сегодня он ужинает у Ньюлингтона! – выпалила мисс Гортон.

– А-ах! – вырвалось у Руфи, и она медленно опустилась на свое сиденье у окна, будто стрелами пораженная словами Дианы; та подошла к своей кузине и положила руку ей на плечо.

– Его надо предупредить, – сказала Диана.

– Но… но как? – пробормотала Руфь. – Это значит предать сэра Роланда.

– Сэра Роланда? – насмешливо-презрительно воскликнула Диана.

– И… и Ричарда, – попыталась продолжить Руфь.

– А заодно мистера Ньюлингтона и прочих кровожадных мерзавцев, – закончила за нее Диана. – Итак? Кто из нас сделает это – ты или я?

– Но ты подумала, что это будет значить для бедных обманутых людей, которые погибнут, если герцога не удастся схватить и тем самым положить конец восстанию? – спросила Руфь.

– Подумала! – фыркнула Диана. – Я-то как раз подумала о том, что не позднее, чем через час, мистеру Уайлдингу перережут глотку.

– Почему ты так в этом уверена? – спросила Руфь.

– Твой муж сам кое-что сообщил мне, – ответила Диана и вкратце пересказала о встрече с мистером Уайлдингом.

– Диана! – в отчаянии воскликнула Руфь. – Что же мне делать?

– Что делать? – переспросила Диана. – Тут и ребенку ясно. Надо срочно предупредить мистера Уайлдинга.

– Но как же Ричард?

– Мистер Уайлдинг уже спас однажды Ричарда…

– Я знаю, знаю. Теперь я должна спасти мистера Уайлдинга.

– Что же ты медлишь?

– Я не могу предать Ричарда и всех несчастных, которым грозит гибель, – в отчаянии простонала Руфь.

Диана нетерпеливо топнула ногой:

– Надо было мне самой сказать ему!

– О, что же тебе помешало?

– Я подумала, что ты сама захочешь вернуть ему долг, который остался за тобой.

– Я не в силах, Диана! – голосом, вот-вот готовым сорваться в рыдания, проговорила она.

Но Диана и не думала отступать. Для нее не было более надежного способа отомстить Блейку, кроме как сообщив мистеру Уайлдингу об угрожающей ему опасности.

– Ты знаешь, что Ричард не принимает активного участия в заговоре и, следовательно, ничем не рискует, – настаивала она. – Он будет всего лишь стоять на часах.

– Я думаю не о жизни Ричарда, а о его чести и его вере в меня.

– А если его друзья убьют мистера Уайлдинга? – спросила Диана. – Думай, да поскорее – через полчаса может быть уже слишком поздно.

Как знать, не упоминание ли об отсутствии времени подстегнуло Руфь в поисках решения; ей показалось, что на нее снизошло вдохновение, и среди мрака отчаяния сверкнул луч надежды. Она поняла, как спасти Уайлдинга – одного его – и не предать Ричарда; для этого нужно было всего лишь задержать Уайлдинга до того момента, когда он сам будет в безопасности, но не успеет уже предупредить остальных. Она резко встала, воодушевленная своей идеей.

– Дай мне твой плащ, Диана, – велела она ей. – Где остановился мистер Уайлдинг?

– В гостинице «Крест», вместе с мистером Тренчардом. Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет, – решительно сказала Руфь. – Я иду одна.

Она надвинула на голову капюшон и запахнула плащ, совершенно скрывший ее сатиновое платье, усеянное жемчугом по краю глубокого выреза.

Она торопилась по плохо освещенным улицам, не обращая внимания ни на грубые булыжники мостовой, ранящие ее ноги в легких домашних туфлях, ни на толпы людей, собравшихся в эту ночь в Бриджуотере, чтобы попрощаться со своими родными, завтра уходящими вместе с армией – как единодушно считалось – на север, в Глостер.

Часы церкви святой Марии – той самой, где они когда-то венчались, – пробили половину девятого, когда Руфь подошла к гостинице, где остановился ее муж. Она собиралась постучать, как вдруг дверь отворилась, и на пороге возник мистер Уайлдинг собственной персоной, в сопровождении мистера Тренчарда. Он успел сменить свою поношенную дорожную одежду на черный камзол из рубчатого плиса, его темно-каштановые волосы были тщательно уложены, а на белоснежных кружевах вокруг шеи сверкали алмазы. В руках он держал шляпу и, увидев перед собой женщину, автоматически шагнул в сторону, уступая ей дорогу.

– Мистер Уайлдинг, – произнесла она, чувствуя, что ее сердце готово выскочить из груди, – можно… можно поговорить с вами?

Не веря своим ушам, он наклонился вперед, всматриваясь в тени, скрывавшие ее. Она сделала движение головой, и луч света упал на ее бледное лицо.

– Руфь! – воскликнул он и шагнул к ней.

У него за спиной мистер Тренчард недовольно оскалился – флирт мистера Уайлдинга с этой леди никогда не был ему по душе: уж больно многих неприятностей он стоил его другу.

– Мне надо поговорить с вами. Немедленно! – бесстрашно потребовала она.

– Я нужен вам? – заботливо отозвался он.

– Да – и очень, – ответила она.

– Слава Богу, – без тени иронии произнес он. – Ваш покорный слуга. Говорите.

– Нет, не здесь, только не здесь, – умоляюще проговорила она.

– Но где еще? – удивился он. – Может быть, по дороге?

– Нет-нет, – выдавая свое волнение повторами, ответила она. – Нам лучше побеседовать внутри. – Она кивнула головой в сторону двери, из которой он так и не вышел.

– Это едва ли удобно, – сконфуженно сказал он, на секунду забыв об отношениях, в которых они формально состояли. Впрочем, эта оговорка была совсем не случайна, если вспомнить, что мистер Уайлдинг до сих пор считал себя скорее ухажером, чем мужем, ему еще предстояло завоевать сердце возлюбленной.

– Удобно? – откликнулась она. – Но разве я не ваша жена? – после небольшой паузы спросила она, понизив голос, и ее щеки покраснели.

– Ха! Клянусь честью, я почти забыл об этом. – И его слова прозвучали грустно, хотя он постарался придать им насмешливый оттенок.

Около них стали уже останавливаться прохожие, привлеченные их необычной беседой; Руфь, надвинув поглубже капюшон, решительно вошла в гостиницу и, взяв мистера Уайлдинга за рукав, потянула его за собой.

– Закройте дверь, – велела она, и мистер Тренчард, оказавшийся ближе к выходу, поспешил повиноваться.

– А теперь отведите меня к себе, – сказала она, и мистер Уайлдинг в изумлении повернулся к мистеру Тренчарду, словно спрашивая его согласия, – в конце концов, это было его жилище.

– Я подожду здесь, – сказал Ник и указал на дубовую скамейку, стоявшую в коридоре. – Но мы уже опаздываем, и, прошу тебя, потрудись поскорее решить все проблемы, если хочешь попасть к королю Монмуту. Впрочем, Энтони, на твоем месте я не стал бы торопиться, – добавил он себе под нос.

Руфь ожидала от Уайлдинга какого-либо ответа, но тот молча пошел вверх по лестнице в апартаменты, состоящие из крохотной прихожей и спальни. Убедившись, что окна плотно занавешены, она скинула плащ и в свете свечей, горевших на простом дубовом столе, предстала перед ним во всей своей ослепительной красоте, подчеркнутой ее белоснежным платьем. Мгновение он стоял, не сводя с нее глаз, и слабая улыбка играла у него на устах, затем закрыл дверь в комнату и вновь, уже вопросительно, взглянул на нее.

– Мистер Уайлдинг… – начала она, но он сразу перебил ее.

– Вы только что напомнили мне, что я имею честь быть вашим мужем, – полушутя-полусерьезно проговорил он. – Стоит ли забывать об этом? И, помнится мне, когда мы виделись в последний раз, вы в разговоре со мной использовали другое имя. Но может статься, – добавил он, – вы считаете, что я нарушил свое обещание?

– Обещание? Но какое?

– Увы! – вздохнул он. – Как мало значения придавалось моим словам, раз о них так скоро забыли. Что ж, я позволю себе напомнить. Дело в том, что я обещал тогда – или, возможно, намекал – сделать вас вдовой, раз уж заставил выйти за себя замуж. К сожалению, этого пока не случилось, но не теряйте надежды: восстание еще продолжается.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, сверкавшими, словно сапфиры, и ей в голову пришла мысль, что, если бы она действительно хотела его смерти, ее сейчас не было бы здесь.

– Вы несправедливы ко мне, полагая, что я могу питать подобные надежды, – ровным голосом ответила она. – Нет на свете человека, которому я желала бы умереть, если это не… – Она запнулась, почувствовав, что ее откровенность завела ее чересчур далеко.

– И кто же это? – с вежливым интересом спросил он.

– Герцог Монмутский.

– Надеюсь, вы пришли ко мне не для разговоров о политике? – пристально взглянув на нее, сказал он. – Или, быть может…

У него перехватило дыхание, и все тело содрогнулось от неожиданного приступа ярости. Он знал, что герцог всегда славился, и заслуженно, репутацией распутника. Не посещал ли он Люптон-хаус и не преследовал ли ее своими домогательствами?

– Вы знакомы с его милостью? – спросил он, пытаясь заставить свой голос звучать спокойно.

– Я даже никогда не разговаривала с ним, – не подозревая, что творилось в его мыслях, ответила она.

Он облегченно рассмеялся, вспомнив, что нынешние дела Монмута едва ли оставляли ему время для любовных развлечений.

– Но вы стоите, присядьте, прошу вас, – галантно проговорил он и придвинул ей стул. – Жаль, что я не могу оказать вам лучший прием; и сомневаюсь, что это мне когда-либо удастся. Мне сказали, что Альбемарль оказал мне любезность, разместив в моем доме, словно в стойле, своих кляч.

Она опустилась на стул словно бы нехотя, и это не укрылось от него.

– Зачем же я вам понадобился? – спросил он.

Но она молча сидела, колеблясь и не зная с чего начать, и ее лицо начала заливать краска смущения.

– Как давно вы приехали в Бриджуотер? – спросила она, решив любой ценой тянуть время.

– Не более двух часов назад, – ответил он.

– Два часа! И вы даже не заглянули ко мне. Узнав о вашем появлении, я испугалась, что вы, может быть, станете избегать моего общества.

У него опять перехватило дыхание – на этот раз от изумления, – и его рука опустилась на высокую спинку стула, на котором она сидела.

– Вы так и хотели поступить? – спросила она.

– Я уже говорил вам, – с трудом сохраняя спокойствие, ответил он, – о своем обещании.

– Мне… мне не хотелось бы, чтобы вы сдержали его, – еле слышно произнесла она.

Она почувствовала, что он склоняется к ней, и ее сердце наполнилось безотчетным страхом.

– Вы пришли сюда, чтобы сказать мне это? – почти шепотом произнес он.

– Нет… да, – ответила она, мучительно подыскивая слова, которые помогли бы ей задержать его до тех пор, пока не минует опасность.

– Нет или да? – повторил он и выпрямился. – Что вы имеете в виду?

– Многое.

– Гм-м! – с оттенком разочарования протянул он. – Но что же еще?

– Я хочу, чтобы вы оставили Монмута.

От изумления он замер, затем обошел стул, на котором она сидела, и встал напротив нее. Он заметил, что она побледнела и ее грудь высоко вздымалась от волнения. Он озадаченно нахмурился. Здесь было все не так просто, как казалось на первый взгляд.

– Почему же? – спросил он.

– Ради вашей собственной безопасности, – ответила она.

– Меня, честно говоря, удивляет ваша неожиданная забота, Руфь.

– Почему неожиданная? – Она на секунду запнулась и, проглотив комок в горле, продолжила: – Я обеспокоена тем, что, встав под его знамена, вы рискуете запятнать свое имя. Он назвал себя королем, чтобы проще было обманывать несчастных людей, привлекая их к себе щедрыми обещаниями, но этим лишь подтвердил свои эгоистические намерения.

– Вы неплохо заучили урок, – сказал он. – Чье же учение вы проповедуете? Не сэра ли Роланда Блейка?

В иных обстоятельствах насмешка наверняка задела бы ее. Но сейчас ее задачей было выиграть время, а для этого годились любые средства.

– Сэр Блейк? – вскричала она, схватившись за предложенную им самим тему. – Разве он что-то значит для меня?

– Об этом я и сам не прочь бы узнать.

– Меньше, чем ничего, – заверила она, и некоторое время, пока маленькие деревянные часы на камине не пробили без четверти девять, они оживленно обсуждали этот вопрос. Неожиданно он запнулся на полуфразе, вспомнив о мистере Тренчарде, терпеливо ждавшем его внизу.

– Госпожа, – сказал мистер Уайлдинг, – вы еще не сказали мне о цели вашего визита. Мы говорим о пустяках, но мое время очень ограничено.

– Куда вы собираетесь? – спросила она, украдкой взглянув на часы.

Он перехватил ее взгляд, и у него на губах появилась странная улыбка, – наконец-то он начал кое о чем догадываться.

– Вы проявляете необычный интерес к моим делам, – не спеша произнес он и потянулся за шляпой, которую бросил на стол, когда они вошли. – Говорите же, чего вы хотели. Мне пора уходить.

– Куда вы собираетесь? – повторила она свой вопрос и поднялась со стула, с трудом сдерживая волнение.

– Я ужинаю у мистера Ньюлингтона в компании его величества.

– Его величества?

– Короля Монмута, – нетерпеливо пояснил он. – Смелее, Руфь. Я уже опаздываю.

– Если я попрошу вас ради меня не ходить туда, – медленно произнесла она, протягивая руки и умоляюще глядя на него, – вы послушаете?

Он пристально взглянул на нее из-под нахмуренных бровей.

– Руфь, – сказал он, беря ее руки в свои, – я чего-то не понимаю. О чем вы говорите?

– Обещайте, что останетесь здесь, и я все расскажу вам.

– Но какое отношение имеет Ньюлингтон к..? Нет, я уже обещал быть там.

Она сделала шаг к нему и положила руки ему на плечи.

– Но если об этом прошу я, ваша жена? – умоляла она.

Он уже готов был уступить, но неожиданно вспомнил о другом случае, когда она, добиваясь своих целей, вела себя похожим образом. Он притворно рассмеялся:

– Вы как будто соблазняете меня, но, когда я пытался делать то же самое, вы проявили завидную твердость.

Она отпрянула от него, и ее лицо залилось краской.

– Я думаю, мне лучше уйти, – сказала она. – Как всегда, мне достаются от вас одни насмешки. Будь вы более тактичны, тогда… тогда… – она запнулась, словно не считая нужным продолжать. – Спокойной ночи! – закончила она и направилась к выходу.

– Подождите! – воскликнул мистер Уайлдинг, когда Руфь уже взялась за ручку двери. Она остановилась и через плечо посмотрела на него.

– Вы не уйдете, пока не расскажете, почему вы так настаиваете, чтобы я не ходил к Ньюлингтону. А? – запнулся он, пораженный неожиданным озарением. – Готовится предательство, верно? – торопливо выпалил он, метнув взгляд на часы.

– Что вы делаете? – изумленно вскричал он секундой позже, услышав резкий, скрежещущий звук, раздавшийся со стороны двери. – Почему вы заперли замок?

Но она не ответила, дрожащими от возбуждения руками силясь вытащить застрявший в скважине ключ. Одним прыжком он очутился у двери, но мгновением раньше ключ скользнул в ее ладонь, и она успела повернуться к нему, торжествующая и бесстрашная.

– Что за дьявольщина?! – возмутился Уайлдинг. – Немедленно отдайте ключ.

Ему все стало ясно, и сами ее действия подтверждали его догадки красноречивее любых слов. Он почти не сомневался, что сэр Роланд и Ричард участвуют в заговоре против Монмута. Разве слова самой Руфи не свидетельствовали о ее неприязни к герцогу? Он и сам не симпатизировал ему, но не до такой степени, чтобы позволить перерезать ему глотку. Руфь наверняка знала о заговоре, и ее единственной целью было уберечь его от гибели – здесь ход его мыслей на мгновение остановился, не решаясь выбрать продолжение, – хотя бы из чувства долга за спасенную жизнь брата. Все эти соображения он тут же высказал ей, и она, любой ценой стремясь протянуть время, даже дополнила их некоторыми деталями. Новый страх неожиданно обуял ее – ведь если Монмут останется жив благодаря ее вмешательству, Блейк сможет выместить свою ярость на Ричарде.

– Дайте мне ключ, – холодно потребовал он.

– Нет, нет! – вскричала она, пряча руку за спиной. – Останьтесь, Энтони, останьтесь!

– Я должен идти, – настаивал он. – Сейчас это дело моей чести.

– Вы можете найти там смерть, – напомнила она.

Он усмехнулся.

– Не все ли равно где? Давайте же ключ.

– Я люблю вас, Энтони! – побледнев как полотно, воскликнула она.

– Ложь, – презрительно отозвался он. – Ключ!

– Нет, – все так же твердо ответила она, – я не допущу, чтобы вас убили.

– Я не собираюсь пока умирать. Но я должен предупредить других. Боже, неужели мне придется применить силу против женщины! Не вынуждайте меня.

Он решительно шагнул к ней, но она проворно ускользнула от него и оказалась на середине комнаты. Он развернулся, чувствуя, что теряет контроль над собой, и готов был броситься за ней. Но она опередила его. Проворно подбежав к окну, она изо всех сил ударила рукой, державшей ключ, по стеклу. Зазвенели посыпавшиеся осколки, еще через секунду где-то внизу о камни мостовой звякнул легкий металлический предмет, а ее рука залилась кровью.

– О, Господи! – вскричал мистер Уайлдинг, позабыв обо всем на свете. – Вы поранились?

– Зато вы спасены! – смеясь и плача одновременно, воскликнула она, не обращая внимания на обильно струившуюся кровь из раны, пачкающую ее безупречное, сверкающее платье.

Он схватил стул за ножки и одним ударом выбил дверь, оказавшуюся весьма хлипкой.

– Ник! Ник! – заорал он, отшвырнув ненужный теперь стул, и исчез в прихожей.

Через секунду он вновь появился, держа в руках таз, кувшин и рубашку мистера Тренчарда – первый попавшийся ему на глаза кусок материи. Он помог ей сесть на стул, разорвал на полосы тонкую батистовую рубашку – позже, комментируя этот факт, Тренчард никогда не приводил меньше трех драматических цитат из творений знаменитых английских авторов – и быстрыми, точными движениями обмыл, а затем перевязал ее руку. К своему великому облегчению, мистер Уайлдинг убедился, что, несмотря на обильное кровотечение, рана не представляла большой опасности, и, когда Ник, разинув от изумления рот при виде представшей перед ним сцены, замер на пороге комнаты, первая помощь могла считаться уже оказанной.

Появилась испуганная служанка, на чье попечение оставили готовую упасть в обморок Руфь, и мистер Уайлдинг, потащив за собой мистера Тренчарда, заторопился вниз по лестнице. В этот момент пробило девять, и вряд ли стоит говорить, сколь разный отклик вызвал бой часов в сердцах мистера Уайлдинга и его жены.

Первая помощь могла считаться уже оказанной

Итак, роковой час, как думал в отчаянии мистер Уайлдинг, настал. И если бы не хладнокровие и рассудительность Ника Тренчарда, вполне вероятно, что его худшие опасения подтвердились бы.

– Что ты собираешься делать? – спросил Ник у своего друга, когда тот в двух словах сообщил ему о готовящемся заговоре.

– Бежать к Ньюлингтону и предупредить герцога, если еще не поздно.

– И этим только ускорить катастрофу? Мне кажется, ты кое о чем забываешь. Неужели ты думаешь, что Монмута должны зарезать ровно в девять?

– А как же иначе? – искренне удивился мистер Уайлдинг.

Мистер Тренчард взял друга под локоть.

– Пусть ужин назначен на девять часов. Но скорее всего герцог чуть задержится, и потом, убийцы наверняка подождут, пока он и его свита не почувствуют себя в полной безопасности за столом. Я вижу, ты забыл об этом. Слушай, Энтони, отправляйся немедленно к полковнику Вэйду, возьми у него пару десятков солдат и выясни, как пробраться к саду Ньюлингтона. Если ты быстро обернешься, то сможешь перестрелять головорезов сэра Роланда, прежде чем они сообразят, что происходит. Я тем временем прикрою герцога со стороны улицы. Торопись!

Никто и никогда не подумал бы, что мистер Уайлдинг – человек, умеющий хранить собственное достоинство, станет бежать сломя голову в шелковых чулках и сапогах с серебряными застежками под градом проклятий прохожих, которых он чуть не сбивал с ног. Он уже не застал Монмута, но зато наткнулся на капитана Слейпа, командира роты мушкетеров полка, который возглавлял сам герцог. Задыхаясь на каждом слове, он сумел в рекордно короткое время убедить не сразу поверившего ему Слейпа отправить с ним двадцать человек, но, пока солдаты собирались и готовили оружие, часы пробили четверть десятого.

Быстрым шагом они заторопились к саду мистера Ньюлингтона, выбирая путь по окраинным улочкам города, чтобы привлекать как можно меньше внимания. В сотне ярдов от сада мистер Уайлдинг велел остановиться и послал вперед разведчика. Дом мистера Ньюлингтона был ярко освещен, и, хотя никаких подозрительных звуков оттуда не доносилось, опасность оставалась все так же велика – кто знает, быть может, убийцы уже начали проникать внутрь здания, – и мистер Уайлдинг, не мешкая, дал своим солдатам знак окружить сад. Тем временем мистер Тренчард, раскурив очередную трубочку и щеголевато надвинув шляпу на свой золотоволосый парик, не спеша прогуливался по Хай-стрит, помахивая длинной тросточкой с таким видом, словно отправился подышать свежим воздухом и нагулять аппетит перед ужином. Около дома мистера Ньюлингтона – цели его прогулки – уже собралась небольшая толпа зевак, жаждущих увидеть его величество, и в одном из них мистер Тренчард неожиданно узнал мистера Ричарда Уэстмакотта. Сделав вид, что не заметил юношу, мистер Тренчард прошел было мимо, но после нескольких шагов остановился, повернулся и с отсутствующим видом пошел назад. Чуть было не наступив на носки сапог Ричарда, старый щеголь с наигранным удивлением воскликнул:

– Мистер Уэстмакотт!

Ричард, сознавая, что Тренчард имеет все основания считать его изменником, смущенно покраснел и шагнул в сторону, давая тому пройти. Но это отнюдь не входило в намерения мистера Тренчарда.

– Эй! – с шутливым негодованием воскликнул он, хлопая Ричарда по плечу. – Ты сердишься на меня, мой мальчик?

– Почему я должен сердиться на вас, мистер Тренчард? – спросил застигнутый врасплох Ричард.

Мистер Тренчард расхохотался, да так громко, что ему пришлось придержать свою шляпу, заходившую у него ходуном на голове.

– Я вспомнил нашу последнюю встречу и маленькую шутку, которую тогда сыграл с тобой, – сказал он и взял Ричарда за локоть. – Никогда нельзя сердиться на стариков, мой мальчик.

– Поверьте, этого у меня и в мыслях не было, – с облегчением ответил Ричард, радуясь, что мистер Тренчард не держит на него зла.

– Я не поверю тебе, пока ты это не докажешь, – не отставал мистер Тренчард. – Идем-ка и опорожним бутылочку лучшего канарского, которое найдется в «Белой Корове».

– Может быть, не сейчас? – замялся Ричард, вспоминая о своих обязанностях часового.

– Ты, я вижу, все не можешь забыть о нашей последней выпивке, – укорил его мистер Тренчард.

– Вовсе нет, я… я просто не хочу пить.

– Не хочешь? – изумился мистер Тренчард. – Ну разве это аргумент? Мальчик мой, одни только звери пьют, когда им захочется: в этом главная разница между животными и человеком. Идем же! – И он тихонько потянул Ричарда за рукав.

Но в этот момент на улице раздался грохот подков и восторженные крики. К дому мистера Ньюлингтона подкатила карета короля-герцога, за которой следовали сорок всадников его личной охраны. Из кареты появился Монмут, и на его лице, освещенном красноватым светом факелов, отразилось удовлетворение, когда он услышал приветственные крики толпы. Он поднялся вверх по ступенькам навстречу стоявшему у самых дверей Ньюлингтону – толстому, бледному и расфуфыренному, как индюк, – и оба они, а вслед за ним шесть человек свиты, среди которых были Вэйд и лорд Грей, исчезли в глубине дома. Огромная карета развернулась, заставив зевак прижаться к самым стенам соседних домов, и с грохотом укатила прочь в сопровождении телохранителей.

Мистеру Тренчарду показалось, что у Ричарда вырвался вздох облегчения, хотя при таком шуме на улице трудно было определить это с уверенностью.

– Идем, – возобновил он свои приглашения, – и хлебнем немного молочка «Белой Коровы».

Ричард почти инстинктивно повиновался – трактир «Белая Корова» всегда славился своим хересом. Он сделал несколько шагов, но лишь затем, чтобы резко остановиться, вспомнив, о чем говорил ему сэр Роланд: после приезда герцога он должен был занять наблюдательный пост у задней ограды сада и в случае опасности поднять тревогу.

– Нет-нет, – пробормотал он, – прошу извинить меня…

– Только не я, – возразил мистер Тренчард, догадываясь о причине нерешительности Ричарда. – Пить в одиночку – преступление, а ты подталкиваешь меня к нему.

– Но… – начал было Ричард.

– Никаких «но», иначе мы поссоримся. Идем! – И он двинулся вперед, буквально таща юношу за собой.

Тот недолго сопротивлялся и вскоре уже бодро шагал рядом с мистером Тренчардом, воодушевленно болтавшим о разных пустяках. Он всегда выбирал линию наименьшего сопротивления и сейчас уже успел придумать целый набор оправданий для себя: во-первых, он никогда не относился всерьез к своим обязанностям часового, считая их чуть ли не формальными при той скрытности, с которой был организован заговор; во-вторых, он знал, что от мистера Тренчарда не так-то просто избавиться и, самое последнее, но не менее важное: херес в «Белой Корове» был лучшим во всем Сомерсете.

Не менее четверти часа они провели за столом в переполненном трактире, обсуждая достоинства поданной им бутылки вина, когда мушкетный залп, раздавшийся неподалеку, заставил всех вздрогнуть и на мгновение замереть от неожиданности. В следующую секунду люди бросились к окнам и двери, и в трактире воцарились хаос и смятение.

Бледный и испуганный, Ричард медленно поднялся из-за стола, но мистер Тренчард схватил его за рукав.

– Садись, садись, – сказал он, – это пустяки.

– Пустяки? – повторил заподозривший неладное Ричард и со страхом взглянул на мистера Тренчарда. В этот момент прогремел второй залп, за которым последовали беспорядочные выстрелы, топот бегущих ног и крики на улице, и вскоре в трактире не осталось никого, кроме Ричарда Уэстмакотта и мистера Тренчарда. Оба они прекрасно понимали, что произошло, и, не испытывая ни малейшей нужды спешить, мистер Тренчард с удовлетворением посасывал трубочку, а Ричард словно окаменел от ужаса. Ему было хорошо известно, что люди сэра Роланда имели при себе только пистолеты, которыми собирались воспользоваться лишь в крайнем случае, больше полагаясь на бесшумную сталь. Значит, на отряд Блейка кто-то неожиданно напал и он, Ричард, оказался предателем, на совесть которого, возможно, легла смерть двух десятков человек. Это была его вина – нет, не его, а этого пьяницы, с безмятежным видом сидящего с ним за одним столом и дымящего своей проклятой трубкой.

Резким движением Ричард вырвал трубку изо рта у мистера Тренчарда. Тот изумленно взглянул на него.

– Какого дьявола… – начал было он, но Ричард не дал ему закончить.

– Это вы виноваты! – вскричал Ричард, смертельно бледный, с пылающими, словно раскаленные угли, глазами. – Вы заманили меня сюда!

– О чем, черт побери, ты говоришь? – разыгрывая негодование, свирепо произнес мистер Тренчард.

Он пристально взглянул на юношу, будто пытаясь прочитать, что творится у него в голове, в свою очередь, встал, расплатился за вино и вышел вон.

А тем временем прозвучавший в саду залп произвел немалое смятение за столом, накрытым мистером Ньюлингтоном для высоких гостей. Герцог имел все основания бояться за свою жизнь – в последние дни в него несколько раз стреляли люди, желающие заработать на его гибели, и сразу догадался, какая опасность ему угрожает.

Полковник Вэйд подкрался к выходящему в сад раскрытому окну – ночь стояла очень теплая, – а герцог повернулся к хозяину за объяснениями. Последний, однако, не смог произнести ни слова; он был очень бледен, и его руки заметно дрожали, но в такой ситуации это выглядело вполне естественно. Отбросив всякие церемонии, в комнате появились жена и дочь мистера Ньюлингтона, жаждущие убедиться, что их гости целы и невредимы.

Из окон комнаты, в которой они находились, было хорошо видно происходящее внизу. Там лихорадочно сновали черные тени, громкий, низкий голос велел им искать укрытие и проклинал предателей. Затем вдоль края стены, окружавшей сад, сверкнула полоса огня и прогремел второй залп, вслед которому раздались проклятия и стоны раненых, смешавшиеся с криками нападающих, устремившихся в сад через стену. Несколько мгновений там продолжалась схватка, гремели пистолетные выстрелы и сталь звенела о сталь, но скоро все стихло, и из-под окна прозвучал голос, спрашивающий, жив ли его величество; против него был организован заговор, однако злодеи сами попали в вырытую для других яму, и ни один из них не уцелел. Впрочем, было одно исключение: под лавровым кустом лежал, притаившись, сэр Роланд Блейк, ни живой ни мертвый от страха, однако не получивший ни одной серьезной раны, за исключением кровоточащей царапины на щеке.

Услышав об очередном посягательстве на его жизнь, Монмут устало опустился в кресло. Глубокая, горькая меланхолия охватила его душу.

– Где мистер Уайлдинг? – внезапно спросил лорд Грей, сразу вспомнив о человеке, которого более всего ненавидел и который – единственный из всех приглашенных – отсутствовал. – Кто знает, почему его нет?

В красивых глазах Монмута промелькнула невыразимая грусть. Вэйд повернулся к лорду Грею.

– Ваша светлость предполагает, что он мог быть в числе заговорщиков?

– Факты как будто дают возможность сделать такие выводы, – ответил лорд Грей, в глубине души желая, чтобы именно так все и оказалось.

– Факты скажут сами за себя, – услышал он ясный, звенящий голос.

Все обернулись и увидели стоящего на пороге мистера Уайлдинга – простоволосого, с обнаженной шпагой в руке, который незаметно для всех вошел в комнату. На его шпаге и правом рукаве камзола темнели пятна крови, но во всем остальном, исключая промокшие сапоги, он выглядел так же безупречно, как и час назад, когда выходил с мистером Тренчардом из гостиницы и встретил Руфь.

При его появлении Монмут встревоженно вскочил на ноги, а лорд Грей выхватил шпагу и встал чуть впереди своего господина, словно готовясь защищать его.

– Вы ошибаетесь, господа, – спокойно произнес мистер Уайлдинг. – Я участвовал в этом деле лишь с целью спасти его величество от врагов. Сегодня вечером, когда я был уже готов присоединиться к вам, я случайно узнал о ловушке, расставленной для вашего величества. Слава Богу, мне хватило времени уговорить Слейпа дать мне двадцать мушкетеров его роты, вернуться сюда и уничтожить заговорщиков. Это знак свыше; совершенно очевидно, что Небесам угодно, ваше величество, сохранить вас для лучших дней.

Глаза Монмута увлажнились. С неловкой усмешкой лорд Грей вложил шпагу в ножны и еще более неловко пробормотал слова извинения. Герцог, вдруг устыдившийся, обнажил шпагу и сделал шаг вперед.

– Преклоните колени, мистер Уайлдинг, – потребовал он.

– Ваше величество, вас ждут куда более неотложные дела, – холодно проговорил мистер Уайлдинг, приближаясь к столу и беря салфетку, чтобы вытереть клинок, – чем оценка трудов своего недостойного слуги.

Воодушевление Монмута погасло, как свеча, задутая порывом ветра.

– Мистер Ньюлингтон, – после секундной паузы продолжал мистер Уайлдинг, и купец задрожал с ног до головы, словно услышал глас трубы, зовущей на Страшный суд, – его величество прибыл сюда, насколько я знаю, для того, чтобы принять из ваших рук двадцать тысяч фунтов стерлингов для ведения своей дальнейшей кампании. Вы приготовили эти деньги?

Его взгляд, в котором читались насмешка и презрение, уперся в пепельно-бледное лицо торговца.

– Они прибудут к утру, – запинаясь пробормотал мистер Ньюлингтон.

– Как к утру? – удивленно воскликнул лорд Грей, все еще не догадываясь, к чему клонит мистер Уайлдинг.

– Вам ведь известно, что этой ночью моя армия уходит, – укорил Монмут купца.

– И вы сами просили его величество оказать вам честь, отужинав у вас, чтобы передать эти деньги, – нахмурившись, напомнил мистер Вэйд.

Но, прежде чем мистер Ньюлингтон успел ответить, вновь заговорил мистер Уайлдинг.

– То обстоятельство, что у него нет денег, могло бы показаться слегка странным, если бы не последние события. Я смею предложить вашему величеству взять у мистера Ньюлингтона не двадцать, а тридцать тысяч, и не как обещанный вам заем, а как штраф за… за халатное отношение к своему саду.

Монмут сурово взглянул на купца.

– Вы слышали, мистер Ньюлингтон. Благодарите Бога, что ваше предательство не наказано строже. Вы заплатите деньги завтра, до десяти часов утра, мистеру Уайлдингу, которому я поручаю забрать их у вас. – Он с отвращением отвернулся от торговца. – Я думаю, господа, нам здесь больше нечего делать. Мистер Уайлдинг, улицы безопасны?

– Да, ваше величество, двадцать человек из роты Слейпа и ваши телохранители готовы сопровождать вас.

– Тогда, ради Бога, идемте, – сказал Монмут, вкладывая в ножны шпагу – он не собирался дважды предлагать рыцарский титул своему спасителю.

Мистер Уайлдинг поспешил к выходу, чтобы отдать необходимые распоряжения, а герцог и его офицеры молча последовали за ним. Они были уже у самых дверей, когда за их спинами, в глубине комнаты, раздался пронзительный женский крик. Герцог остановился и повернулся. Мистер Ньюлингтон, побагровевший, с вытаращенными от ужаса глазами, хватал руками воздух. Затем он пошатнулся и рухнул прямо посреди хрустальной посуды и серебряной утвари, которая стояла на столе, специально накрытом для ничего не подозревающей жертвы. Его жена и дочь бросились к нему, повторяя его имя, но мистер Ньюлингтон был уже мертв.

Истерзанная душевными муками, Руфь спешила домой по темным улицам, не обращая внимания ни на грубые шутки прохожих, ни на боль в раненой руке. Она вбежала в столовую Люптон-хауса, где ужинали Диана и леди Гортон, и ее вид – бледное, измученное лицо и испачканное кровью платье – лишил аппетита обеих дам. Они подбежали к ней, наперебой спрашивая, что случилось, но Руфь поспешила успокоить их, объяснив, что лишь слегка поцарапала руку. Затем она вкратце рассказала о том, что произошло между ней и ею мужем.

– Мистер Уайлдинг спешил предупредить герцога, – закончила она с отчаянием в голосе. – Я старалась насколько возможно задержать его, и, кажется, мне это удалось, но… но… О, я так боюсь, Диана!

– Чего ты боишься, чего? – спросила Диана, подойдя к кузине и обняв ее за плечи.

– Боюсь, что мистер Уайлдинг может погибнуть вместе с герцогом, – ответила Руфь.

Леди Гортон, которая ни слова не поняла из ее рассказа, стала умолять объяснить ей, что все-таки происходит, и когда Диана растолковала ей, что к чему, пришла в ужас. Симпатии леди Гортон были целиком на стороне Монмута – ведь он был так красив и ему сопутствовала удача, – и участие ее племянника и столь уважаемого ею сэра Роланда в заговоре против его жизни возмутило ее до глубины души. Она искренне похвалила Руфь – не отдавая себе отчета в том, что в ее цели отнюдь не входило спасение герцога, – и вскоре распрощалась с девушками, объявив, что отправляется к себе помолиться за избавление от бед благородного сына умершего короля.

Оставшись наедине с кузиной, Руфь выплакала ей свои опасения за жизнь Ричарда, но, поскольку время шло, а он все не появлялся, ее страхи постепенно переросли в уверенность. Диана, сама заразившаяся ее настроениями, изо всех сил пыталась успокоить Руфь, но тщетно.

Наконец уже около полуночи у входной двери раздался торопливый стук. Девушки схватились за руки и замерли, готовые к любым, самым неприятным известиям. Дверь в столовую широко распахнулась, и на пороге появился Ричард, бледный и дрожащий, но в остальном выглядевший ничуть не хуже, чем во время их последней встречи. Он захлопнул за собой дверь – прямо перед носом изумленного Джаспера, дворецкого, – и шагнул в комнату. Руфь рванулась навстречу брату и прижалась к нему, обхватив шею руками.

– О, Ричард, Ричард! – всхлипывала она. – Слава Богу! Слава Богу!

Он с явным раздражением освободился из ее объятий.

– Хватит! – грубо оттолкнув от себя сестру, прорычал он и, подойдя к столу, схватил бутылку, налил себе вина, жадно выпил и поежился.

– Где Блейк? – спросил он.

– Блейк? – переспросила Руфь, побледнев.

Испуганная Диана присела в кресло, внимательно наблюдая за ними.

Ричард в отчаянии сцепил руки.

– Так его нет? О Боже! – простонал он и бессильно рухнул в кресло. – Вы, наверное, уже все знаете, – безразлично добавил он.

– Вовсе нет, – хрипло произнесла Диана. – Расскажи, что произошло.

Ричард облизал губы.

– Нас предали, – дрогнувшим голосом объяснил он. – Предали! Если бы я знал, кто… – Он разразился горьким смехом и кровожадно потер ладони друг о друга. – Люди Блейка попали в засаду. Полурота мушкетеров расстреляла их прямо в саду у старика Ньюлингтона, и их тела сейчас валяются там. Никто из них не ушел. Никто! Говорят, что и сам Ньюлингтон мертв.

Он налил себе еще вина. Руфь слушала его в напряженном молчании, словно окаменевшая, и лишь глаза ее лихорадочно сверкали.

– Но… слава Богу, что ты жив, Дик! – воскликнула она.

– Как тебе удалось спастись? – поинтересовалась Диана.

– Как? – подскочил он, словно его ужалили. Из его груди вновь вырвался хриплый, надтреснутый смех, а глаза налились кровью. – Как? Может быть, и неплохо, что Блейк уже нашел свой конец. Может быть… – Не договорив, он вскочил на ноги, а Диана испуганно закричала, поскольку дверь от сильного удара распахнулась и в комнату ворвался Блейк. Его трудно было узнать: лицо обезображено запекшейся кровью из раны на щеке, а вся одежда измята, разорвана и запачкана грязью. Увидев Ричарда, он выхватил шпагу и устремился прямо на него.

– Подлый предатель! – взревел он. – Сейчас ты умрешь, падаль!

Но в следующую секунду он замер на пути – между ним и Ричардом встала Руфь, бесстрашно закрывая собой своего оцепеневшего от ужаса брата.

– Прочь с дороги, госпожа, или мне придется оттащить вас.

– Вы с ума сошли, сэр Роланд, – твердо проговорила она. Ее тон как будто несколько отрезвил его, и он снизошел до объяснения.

– Двадцать человек, которые были со мной, погибли в саду Ньюлингтона, – повторил он новость, принесенную Ричардом. – Я чудом уцелел, но что толку от этого? Февершэм потребует от меня ответа за их жизни, а в Бриджуотере мое имя у всех на устах, и, если меня схватят здесь, расправа будет короткой. А все почему? – с неожиданной яростью спросил он. – Почему? Да потому, что этот мерзавец предал меня.

– Это не он, – уверенно ответила она, и Ричард, спрятавшийся у нее за спиной, удивленно поднял голову.

Недоверчивая улыбка исказила и без того обезображенное лицо сэра Роланда.

– Я оставил его на страже у нас в тылу, чтобы в случае опасности он мог предупредить нас, – сообщил он ей. – Я всегда знал, что он трус и на него нельзя положиться, поэтому я дал ему простейшую и безопаснейшую задачу, но и тут он подвел меня – подвел, потому что предал и продал!

– Это не он. Клянусь вам, он тут ни при чем.

– Больше некому, – сказал он и грубо велел ей отойти в сторону.

Руфь не двинулась с места, и он резко шагнул вбок, намереваясь обойти ее. Ричард, не имея оружия, чтобы защищаться, бросился было к двери, пытаясь спастись, но слова Руфи, которые он услышал за своей спиной, заставили его замереть, несмотря на смертельную опасность, угрожавшую ему.

– Вы ошибаетесь, сэр Роланд! – воскликнула она. – Вас предал не Ричард, вас предала… я.

– Вы? – ошарашенно спросил он, словно позабыв обо всем на свете. – Вы? Вы хотели спасти Монмута? – пробормотал он и презрительно рассмеялся.

– Думаете, я лгу? – не теряя мужества, спросила она.

Он недоуменно взглянул на нее, провел рукой по лбу и взглянул на Диану, в ужасе наблюдавшую за развязкой своего хитроумного плана.

– Это невероятно! – воскликнул он наконец.

– Судите сами, – ответила она и вкратце рассказала о том, как узнала, что ее муж вернулся в Бриджуотер и должен был ужинать с герцогом у мистера Ньюлингтона. – Я не собиралась предавать вас или спасать герцога, – пояснила она. – Я никогда не сомневалась в справедливости ваших намерений, но я не могла позволить погибнуть мистеру Уайлдингу. Я пыталась задержать его и сообщила ему о заговоре лишь тогда, когда, как мне казалось, все уже было кончено. Увы, вы слишком долго медлили…

Хриплое, бессвязное восклицание прервало ее речь в этом месте. Она бросила взгляд на сэра Роланда и увидела нацеленное прямо ей в сердце острие его шпаги. Она закрыла глаза, ожидая неминуемой смерти. И, действительно, в тот момент Блейк собирался убить ее. Мало того, что его предали – это уже само по себе было весомым мотивом, – последней каплей явилось то, что его предали ради спасения Уайлдинга; не только тщательно продуманный им план оказался разрушенным, но, как выяснилось, ему еще и помешали убрать с дороги соперника.

Он отвел руку, намереваясь ударить; Диана в своем кресле окаменела от ужаса, не в силах ни пошевелиться, ни закричать, а Ричард – увы – помышлял только о своем спасении.

Но Блейк шагнул назад, резким движением вложил шпагу в ножны, а затем, сделав некое подобие поклона, вышел вон. В его действиях угадывалась какая-то непонятная цель; но сейчас им было не до решения загадок – слава Богу, что они остались живы.

Диана встала и подошла к Руфи.

– Пошли, – сказала она и попыталась увести ее из комнаты. Но она забыла о Ричарде, который теперь, когда опасность миновала, начинал разводить пары.

– Подождите, – сказал он, подходя к двери и широко распахивая ее. – Оставь нас, Диана, – велел он. – Нам с Руфью надо поговорить.

Диана мешкала.

– Тебе лучше уйти, дорогая, – сказала Руфь, и той ничего не оставалось, как подчиниться.

Как только брат и сестра остались наедине, Ричард начал осыпать Руфь упреками, но она храбро выдержала этот шторм, который прекратился столь же неожиданно, как и начался, когда в комнате опять появился сэр Блейк, собранный и полный решимости. Ричард в страхе отпрянул от него, но тот даже не взглянул в его сторону.

– Мадам, – сказал Блейк, – нельзя заботиться о муже до такой степени, чтобы совершенно забыть о других. Подумайте только, что я скажу лорду Февершэму, когда он спросит о судьбе своего офицера и двадцати солдат, которых он доверил мне?

– И что же? – недоумевая проговорила она. – О, сэр Роланд, я так сожалею об этом! – воскликнула она, вспомнив о своей причастности к смерти этих людей.

– Сожалею! – хмыкнул он и язвительно рассмеялся. – Вы поедете со мной к Февершэму и объясните ему все это.

– Я? – в страхе отпрянула она.

– И немедленно, – добавил он.

– Что… что? – запинаясь, пробормотал Ричард, собирая остатки своего мужества. – О чем вы говорите, Блейк?

– Идемте, госпожа, – не обращая внимания на него, сказал сэр Блейк и, схватив Руфь за запястье, грубо потащил за собой. Она попыталась вырваться, но он только злобно ухмыльнулся и, отпустив запястье, подхватил ее на руки. Легко, как куклу, – он был очень силен – понес девушку к двери, невзирая на ее крики и попытки сопротивления.

– Стойте! – заорал Ричард. – Стой, безумец!

– Заткнись, или я убью тебя, – огрызнулся через плечо сэр Блейк.

– Джаспер! Джаспер! – позвал Ричард в отчаянии от того, что у него нет оружия. Но Блейк уже торопился со своей ношей через лужайку, туда, где была привязана его лошадь, которую он, выйдя из столовой, успел оседлать несколько минут назад. Руфь догадалась о намерениях Блейка и забилась в его объятиях, словно попавшая в силки птица, пытаясь потянуть время, но это только рассердило его. Он грубо усадил ее на землю и, склонившись к ней, прорычал:

– Послушайте, госпожа, живой или мертвой, но я доставлю вас к Февершэму. Выбирайте!

Что-то в его тоне подсказало ей, что он выполнит угрозу, и, чуть не падая в обморок и надеясь, что Февершэм, быть может, окажется джентльменом, она позволила ему усадить себя на холку лошади, к самым поводьям. Они шагом выехали через распахнутые настежь ворота на пустынную улочку, где сэр Роланд пустил лошадь рысью, а когда они пересекли мост и город остался позади, перевел ее в стремительный галоп.

Итак, мистер Уайлдинг был оставлен в Бриджуотере с единственной целью – взыскать штраф с мистера Ньюлингтона. Можно строить предположения насчет того, понял ли Монмут, что произошло у него перед глазами после их злосчастного ужина, и не принял ли он фатальный для мистера Ньюлингтона апоплексический удар за обморок, но своего приказа он не отменил.

И когда в воскресенье, в одиннадцать вечера, армия герцога выступила из Бриджуотера, направляясь не в Глостер и Чешир, а к Седжмуру, имея целью застать врасплох королевскую армию, мистер Уайлдинг, в полном одиночестве, садился ужинать в комнате, сломанная мебель в которой напоминала ему о странных обстоятельствах их недавнего свидания с Руфью. Это были грустные воспоминания; он ни в грош не ставил искренность ее чувств, когда она призналась ему в любви, и ее неразборчивость в средствах для достижения своих целей еще больше огорчала его. Единственным утешением являлось то, что она захотела сохранить ему жизнь, но и оно было отравлено – Руфь, как прекрасно понимал мистер Уайлдинг, хотела лишь вернуть долг за спасение своего брата из когтей Альбемарля.

Он тяжело вздохнул. Вот до чего довела его слепая страсть, в пылу которой он совершил совершенно недостойный – как он сам теперь это оценивал – поступок. Стоило ли льстить себе, что он без труда заставит ее полюбить себя? И сейчас только смерть, – размышлял он, в который раз возвращаясь к этой теме, – может оставить в ее сердце добрую память о нем или хотя бы чувство благодарности. Да и за что ей было любить его? Куда легче отыскать причины для ненависти! Но эта мысль была невыносима для него.

Он встал и прошелся по комнате. От недавней усталости не осталось и следа, и теперь ему показалось тесно и душно в этой убогой гостинице. Ему хотелось свежего воздуха и действия. Он схватил свои изящные сапоги из испанской кожи, но они были еще мокрые от росы в саду мистера Ньюлингтона, и мистер Уайлдинг швырнул их в сторону, открыл дверцу дубового шкафа и достал оттуда тяжелые, грязные сапоги, в которых приехал из столицы. Он натянул их на ноги, схватил шляпу и шпагу, спустился по скрипящей лестнице и вышел на улицу. Если бы он знал в тот момент, как ему повезло, что он выбрал именно эти простые ездовые сапоги!

Город затих; армия ушла, и обыватели теперь укладывались спать. Словно повинуясь инстинкту, ноги сами понесли его по Хай-стрит до узенькой улочки, ведущей к Люптон-хаусу. Войдя в ворота, он остановился, словно очнувшись от наваждения, и осмотрелся. Что-то здесь было не так. Почему открыта дверь в дом и внутри горит свет? Зачем чья-то черная фигура беспрестанно снует в дверном проеме?

До его слуха донесся дрожащий голос: «Мистер Уайлдинг! Мистер Уайлдинг!» Свет упал на лицо человека в черном, и мистер Уайлдинг узнал Джаспера.

– Что случилось, Джаспер? – спросил он.

– Госпожа Руфь! – простонал старый слуга, заламывая руки. – Ее… ее… увезли… – Волнение мешало ему закончить фразу, он ловил широко раскрытым ртом воздух, но был не в силах произнести ни слова.

Мистер Уайлдинг, ничего не понимая, озадаченно глядел на него. Но в этот момент в дверях появилась еще одна фигура, высокая и худощавая. Это был Ричард. Он подбежал к мистеру Уайлдингу и схватил его за руку.

– Блейк увез ее! – прокричал он.

– Блейк? – механически повторил мистер Уайлдинг, почувствовав приступ тошноты при мысли: а не побег ли это? Но следующие слова Ричарда рассеяли его сомнения.

– Он увез ее к Февершэму… за то, что она рассказала о заговоре против герцога.

Мистер Уайлдинг вздрогнул, как от удара. Не тратя лишних слов на расспросы, он схватил Ричарда за плечо.

– Давно? – выпалил он.

– Не прошло и десяти минут… – неуверенно ответил тот.

– А ты стоял и смотрел! – с презрением, усиленным тревогой за Руфь, воскликнул мистер Уайлдинг. – Ты был рядом и не помешал ему!

– Я не смог, но я готов отправиться с вами, если вы решите преследовать их, – захныкал Ричард, чувствуя себя – и совершенно справедливо – полнейшим ничтожеством.

– Я? – возмущенно откликнулся мистер Уайлдинг и потащил Ричарда к дому. – Какие могут быть сомнения? У тебя есть хотя бы лошади?

– Сколько угодно, – ответил Ричард.

Они обогнули дом и оказались около конюшни, дверь которой была распахнута с тех пор, как там побывал Блейк. Они в спешке оседлали лошадей и через пять минут уже мчались по дороге, ведущей в сторону Зойланд-Чейза.

– Каким чудом вы остались в Бриджуотере? – на скаку спросил Ричард.

– Мне надо закончить одно дельце до завтрашнего возвращения герцога, – машинально ответил мистер Уайлдинг, поглощенный мучительными раздумьями о судьбе Руфи.

– Завтрашнего возвращения? – удивленно вскричал Ричард, но затем решил, что мистер Уайлдинг оговорился и переспросил: – Вы сказали – до завтрашнего возвращения?

– Да, именно так.

– Но ведь герцог ушел в Глостер.

– Герцог движется окольным путем в Седжмур, – пояснил мистер Уайлдинг, не подозревая, что говорит лишнее, да и вообще едва ли в такую минуту отдавая себе отчет в том, что именно говорит – сейчас его занимали куда более важные проблемы.

– В Седжмур? – ахнул мистер Уэстмакотт.

– Да, он хочет неожиданно напасть на Февершэма и уничтожить его солдат, пока они спят. Он уже, наверное, готовится к атаке. Но довольно! Давай пришпорим коней и побережем дыхание, если хотим нагнать сэра Роланда.

Они во весь опор неслись сквозь ночную мглу, не сбавляя скорости до тех пор, пока впереди не замаячили тлеющие огоньки мушкетных фитилей передового поста королевской армии. Но Ричард прокричал им: «Альбемарль!» и вновь пришпорил свою лошадь, когда солдаты, услышав пароль, отпрянули в сторону, давая им проехать. Они буквально ворвались в Сомертон, деревушку, где находился штаб Февершэма, и только когда они спрыгнули на землю около домика, который занимал генерал королевских войск, и сквозь распахнутое окно до них донесся гневный голос Блейка, Ричард впервые усомнился в правильности своих действий.

Все его надежды основывались на том, чтобы догнать Блейка прежде, чем тот успеет оказаться у Февершэма. А что они могли сделать сейчас? Перспектива появиться перед Февершэмом в компании столь известного бунтовщика, как мистер Уайлдинг, отнюдь не улыбалась ему. Будь его воля, он, скорее всего, поджал бы хвост и уехал домой спать.

Но мистер Уайлдинг, увидев нерешительность своего спутника, схватил того за руку и подтолкнул сначала вверх по ступенькам, а затем, через открытую дверь, в просторную комнату с низким потолком, где Февершэм и с ним кавалерийский капитан внимательно слушали сэра Блейка, рассказывающего о постигшей его неудаче.

Не тратя времени даром, мистер Уайлдинг быстро подошел к стоявшему к нему спиной и ничего не подозревающему сэру Блейку, схватил его за воротник плаща и с невероятной силой отшвырнул в угол комнаты, где тот, как куль, рухнул на пол, наполовину оглушенный падением. С гневным восклицанием кавалерийский капитан вскочил из-за стола, за которым они с Февершэмом сидели, но мистер Уайлдинг сделал предостерегающий жест, словно протестуя против дальнейшего применения насилия.

– Поверьте, джентльмены, – без малейших признаков волнения произнес он, – я не намерен никому причинять зла, кроме похитителя этой леди.

С этими словами он взял руку Руфи в свою, и его прикосновение будто вернуло ее к жизни, успокоив смертельные страхи и восстановив уверенность в себе. Рядом с ней вновь появился человек, которому, как научил ее опыт, можно было верить и который мог защитить ее от грубости и посягательств других людей.

Луи Дьюро, маркиз Бланкефор, граф Февершэм, с насмешливой учтивостью кашлянул в кулак. Он был хорош собой, однако прямой нос, выразительные глаза, добродушная улыбка, подчеркнутая мягкой линией подбородка, выдавали в нем слабохарактерного сластолюбца. Сейчас на нем был лишь расшитый золотом голубой сатиновый халат да разноцветный шарф вместо парика на голове – перед самым появлением сэра Блейка он намеревался укладываться спать.

– Смотрите не покалечьте сэра Роланда, – на скверном английском сказал Февершэм. – Кто вы, сэр?

– Я муж этой леди, – ответил мистер Уайлдинг, и брови генерала поползли вверх.

– Ну-у! Неужели? – воскликнул тот, словно получил исчерпывающие объяснения. – Это меняет акценты в вашем рассказе, сэр Роланд, – усмехнувшись, добавил он, а затем откровенно рассмеялся. – Хо-хо-хо – l'amour![29]

– Какое это имеет значение, – проговорил Блейк, поднимаясь с пола. Он, вероятно, добавил бы что-нибудь, но Февершэму хотелось услышать ответ на свой вопрос.

– Parbleu![30] – недовольно выругался он. – Еще как имеет.

– Черт возьми! – возмутился побагровевший сэр Блейк и сделал шаг вперед, держась, однако, подальше от мистера Уайлдинга, стоявшего между ним и Руфью. – Неужели вы считаете, что, если бы его жена бежала вместе, со мной, я приехал бы с ней к вам?

Февершэм сардонически поклонился.

– Вы неподражаемый льстец, сэр Роланд, – с трудом сдерживая смех, сказал он.

Блейк с презрением взглянул на этого французского генерала английской армии, ломающего, по его мнению, неуместную комедию, когда речь шла о серьезном деле.

– Я уже говорил вашей светлости, – с пеной на губах начал он, – что двадцать ваших солдат и лейтенант Норрис погибли, а весь мой план провалился только из-за предательства этой женщины. Рядом с ней стоит человек, которому она предала нас.

Но Февершэма совершенно не устраивал высокомерный тон, который взял с ним сэр Роланд, и сердитое презрительное выражение его лица. Глаза француза сузились, и усмешка медленно увяла на его губах.

– Да, да, я помню, что эта леди предала вас, – сказал он. – Но вы забыли сообщить нам, кто предал вас этой леди.

У сэра Блейка отвисла челюсть. Вопрос был достаточно логичен, однако оглушил его, как оконное стекло оглушает птицу, не заметившую преграды на своем пути.

– Все ясно! – сказал Февершэм и почесал ямочку на подбородке. – Капитан Вентворт, прошу вас, вызовите стражу.

Вентворт встал из-за стола, собираясь исполнить приказ, но в этот момент сэр Блейк, словно почувствовав за своей спиной чье-то присутствие, оглянулся и заметил Ричарда, притаившегося у двери.

– Клянусь, ваша светлость, – вскричал он, – я могу исчерпывающе ответить на ваш вопрос.

Вентворт помедлил и взглянул на Февершэма.

– Voyons[31], – сказал генерал.

– Вот человек, который виновен в нашей неудаче, – баронет театральным жестом указал на Ричарда.

Февершэм удивленно взглянул на юношу. Сегодняшний вечер – или скорее раннее утро, поскольку только что пробило час – оказался щедрым на загадки.

– А вы кто, сэр? – спросил он.

Собравшись с духом, Ричард смело шагнул вперед. Он только что вспомнил, что у него имеется карта, которой можно при необходимости побить всю крапленую колоду сэра Блейка.

– Я брат этой леди, – твердо ответил он.

– Tiens![32] – воскликнул Февершэм и с улыбкой повернулся к Вентворту.

– Настоящий семейный визит! – сказал капитан, в свою очередь подобострастно улыбнувшись.

– Oh! mais tout a fait[33], – рассмеялся генерал, но в этот момент его внимание привлек мистер Уайлдинг, который подвел Руфь к креслу, стоящему около дальнего конца стола.

– А, да, – беззаботно сказал Февершэм, – пусть мадам присядет.

– Вы очень добры, сэр, – сдержанно проговорила Руфь.

– Хотя и несколько забывчивы, – заметил мистер Уайлдинг, и Февершэм нахмурился.

– Прикажете позвать стражу, милорд? – жестко спросил Вентворт.

– Думаю, да, – ответил Февершэм, и капитан вышел на улицу, к солдатам.

– Ваша светлость, – негодующе воскликнул сэр Блейк, – ради Бога, не верьте ему на слово. – Он кивнул в сторону мистера Уайлдинга.

– Он не так уж много сказал, – заметил Февершэм.

– Вам известно, кто это?

– Вы же слышали – муж этой леди.

– Да, но кто он? – горячился сэр Блейк. – Вы знаете, что его зовут мистер Уайлдинг?

Впечатление, которое произвело это имя на генерала, могло бы польстить человеку, носящему его. Возвратившийся обратно Вентворт так и застыл на пороге, а Февершэм посуровел, и от его зубоскальства не осталось и следа.

– Это правда? – резко спросил он. – Вы мистер Уайлдинг?

– Покорный слуга вашей светлости, – с учтивым поклоном ответил тот.

– Как вы осмелились прийти сюда, прямо ко мне? – прогремел Февершэм, которого начинало раздражать невозмутимое поведение мистера Уайлдинга.

Тот снисходительно улыбнулся.

– Я пришел за своей женой, милорд, – напомнил он ему. – Мне очень жаль, что пришлось побеспокоить вашу светлость в столь поздний час, и могу заверить вас, это совсем не входило в мои намерения: я надеялся перехватить сэра Роланда по дороге.

– Nom de Dieu![34] – воскликнул Февершэм. – Что за наглость! Сэр Роланд, – сердито велел он, повернувшись к Блейку, – расскажите-ка нам по порядку обо всем, что произошло в Бриджуотере.

Но Блейк, с лиловым от волнения лицом, путался в словах и отчаянно пытался перевести дыхание, и мистер Уайлдинг ответил за него.

– Сэр Роланд слишком взволнован, – пояснил он, – и едва ли сейчас способен связно излагать свои мысли. Но я готов помочь ему; прежде всего я могу вас заверить, что он послужил вам самым лучшим образом, и, если бы не случай, ваш изумительный план увенчался бы полным успехом. Но в самую последнюю минуту мне – хотя меня тоже намечали в жертву – удалось застать врасплох и уничтожить ваших головорезов в саду мистера Ньюлингтона. Я даже не подозревал, что сэру Роланду удалось ускользнуть живым, и поверьте, ваша светлость, я искренне сожалею об этом.

– Но эта женщина? – нетерпеливо воскликнул Февершэм. – При чем тут она?

– Она предупредила его, – выпалил сэр Блейк, наконец-то обретший способность говорить.

– Едва ли ее можно обвинять в этом, ваша светлость, – сказал мистер Уайлдинг. – Она лояльная подданная короля Якова, но, помимо этого, она, как вы, наверное, успели заметить, послушная жена. Могу добавить, что ей хотелось лишь задержать меня насколько возможно, а сэр Роланд чересчур замешкался…

– Молчать! – вскипел Февершэм. – Теперь я знаю, кто вы, и с меня хватит ваших басен. Где стража, Вентворт?

– Я уже слышу их, – ответил капитан, и действительно, с улицы, в открытое окошко до них долетел топот солдат, идущих строевым шагом.

Февершэм вновь повернулся к Блейку.

– Итак, – словно подводя итог всему, что понял, начал Февершэм, – этот негодяй, – он указал на Ричарда, – выдал ваш план сестре, а та, в свою очередь, выдала его мужу, который и спас Монмута. N'est-ce pas?[35]

– Именно так, – ответил Блейк, но Руфь едва ли была в состоянии вспомнить о том, что слышала о заговоре из уст самого Блейка. Правда, генерал вряд ли поверил бы ей, жене известного бунтовщика мистера Уайлдинга.

– Но кто выдал вас этому негодяю? – имея в виду Ричарда, вновь задал вопрос Февершэм.

– Уэстмакотту? – переспросил Блейк. – Да он был одним из нас! Его оставили охранять наш тыл, и, если бы он не сбежал со своего поста, мы выполнили бы свою задачу, несмотря на вмешательство мистера Уайлдинга.

Февершэм мрачно взглянул на Ричарда, и его глаза недобро сверкнули.

– Это правда, сэр? – спросил он его.

– Не совсем, – вставил мистер Уайлдинг. – Мистера Уэстмакотта, насколько мне известно, просто задержали. Он вовсе не собирался…

– Tais-toi![36] – рявкнул Февершэм. – Кого я спрашиваю: вас или мистера Уэстмакотта? А вы, мистер Уайлдинг, – наклонился генерал в его сторону, – сами ответите за себя, обещаю вам. Eh bien?[37] – Он вновь обратился к Ричарду: – Вы будете говорить?

Ричард, не потерявший, как можно было ожидать, самообладания в столь критической ситуации, сделал шаг вперед.

– В какой-то степени это правда, – сказал он, – но то, что сказал мистер Уайлдинг, ближе к истине. Меня действительно задержали, но я даже не предполагал, что наш план станет кому-то известен и мое отсутствие обернется катастрофой.

– Значит, вы ушли, так ведь, vaurien?[38] Ушли, когда надо было исполнять свой долг! И вы же разболтали обо всем своей сестричке.

– Я мог случайно обмолвиться, но не раньше, чем она узнала все от сэра Блейка.

Февершэм усмехнулся и пожал плечами.

– Разве вы скажете правду. Я давно заметил, что предатели всегда лгут.

Ричард неожиданно выпрямился, словно его достоинство было задето этим безапелляционным заявлением.

– Ваша светлость считает меня предателем? – спросил он.

– Да, грязным предателем, – ответил Февершэм.

В этот момент отворилась дверь и сержант, которого сопровождали шестеро солдат, отсалютовал с порога.

– A la bonne heure[39], – приветствовал их милорд. – Сержант, арестуйте этого мошенника и эту даму, – он указал рукой на Ричарда и Руфь, – и посадите их под замок.

Сержант шагнул к Ричарду, и тот отпрянул от него. Взволнованная Руфь поднялась на ноги, а мистер Уайлдинг, взявшись за рукоять шпаги, встал между нею и стражей.

– Ваша светлость, – воскликнул он, – неужели во Франции не учат приличным манерам?

– Мы скоро поговорим об этом, сэр, – мрачно улыбаясь, проговорил Февершэм.

– Но, милорд… – начал Ричард. – Я могу доказать, что я не предатель…

– Утром, – отмахнулся от него Февершэм.

Сержант взял Ричарда за плечо. Но тот сбросил с себя его руку.

– Утром будет слишком поздно! – вскричал он. – Вы даже не представляете, какую огромную услугу я могу вам оказать.

– Уведите его, – устало обронил генерал.

– Я могу спасти вас, – выпалил Ричард, – вас и вашу армию.

Может статься, если бы не вмешательство мистера Уайлдинга, Февершэм не обратил бы ни малейшего внимания на его слова.

– Молчи, Ричард! – взволнованно закричал тот. – Неужели ты предашь?..

Он запнулся, не решаясь закончить фразу, но Февершэму сразу бросилась в глаза произошедшая в нем перемена.

– Что? – спросил генерал. – Минуточку, сержант. Что все это значит? – перевел он взгляд с мистера Уайлдинга на Ричарда.

– Я скажу, ваша светлость, но мне нужны гарантии.

– Я не торгуюсь с предателями, – чопорно заявил милорд.

– Прекрасно, – ответил Ричард и театрально сложил руки на груди, – но завтра утром вы ни о чем не пожалеете так горько, как о своем отказе – если только останетесь в живых.

Февершэм неловко поднялся из-за стола.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Гарантии, и вы обо всем узнаете, – повторил Ричард. – Хорошо, я сам назову их, – видя нерешительность француза, добавил он, – но вы можете не торопиться с выполнением до тех пор, пока мои сведения не подтвердятся.

Февершэм изучающе взглянул на юношу.

– Говорите, – сказал он.

– Только при условии, что ваша светлость обещает сохранить свободу мне и моей сестре.

– Говорите, – повторил Февершэм.

– Вы даете гарантии?

– Хорошо – если дело того стоит.

– Я полагаюсь на ваше слово, – удовлетворенно сказал Ричард, склонив голову. – Ваша светлость, что вы скажете, если узнаете, что армия Монмута сейчас движется на ваш безмятежно спящий лагерь и не позже чем через час нападет на него?

Мистер Уайлдинг простонал и в отчаянии всплеснул руками, но глаза всех были прикованы к Ричарду, и никто не обратил на него внимания.

– Вранье! – ответил Февершэм и рассмеялся. – Друг мой, я сегодня сам был в полночь на болоте и слышал, как армия герцога Монмутского движется к Бристолю по дороге… Как она называется, Вентворт?

– Восточная дамба, милорд, – ответил капитан.

– Voila![40] – сказал Февершэм, разводя руками. – Что вы на это скажете?

– В план Монмута входит пересечь болото около Чедзоя, миновав ваш единственный пост, и неожиданно атаковать вас. О Боже! Прошу вас, сэр, поверьте мне; пошлите разведчиков к болоту, и я готов поклясться, что им не придется долго шарить там в поисках противника.

Февершэм взглянул на Вентворта.

– Что вы думаете? – спросил он.

– В самом деле, милорд, это звучит правдоподобно, – ответил Вентворт. – Я… я удивляюсь, как мы не предусмотрели такую возможность.

– Зато я предусмотрел! – самодовольно заявил генерал. – Около болота стоят Огелторп и сэр Френсис Комптон. Как они могли не заметить Монмута? Ну, хорошо, немедленно сообщите милорду Черчиллю, пусть он выяснит обстановку, вы слышите, Вентворт, – немедленно.

Вентворт отсалютовал и вышел из комнаты.

– Если ваши сведения подтвердятся, – продолжал Февершэм, поворачиваясь к Ричарду, – я не только выполню вашу просьбу, но и поблагодарю от имени короля. Но если нет…

– Они подтвердятся, – вставил мистер Уайлдинг, и его голос более походил на стон.

Февершэм посмотрел на него и вновь усмехнулся.

– Я что-то не припомню, чтобы мистер Уэстмакотт потребовал гарантий и для вас.

Но тот только презрительно фыркнул – такая мысль даже не приходила ему в голову. Генерал предложил Ричарду сесть и принялся допрашивать мистера Уайлдинга, стараясь выпытать у него сведения, главным образом, о Монмуте, к которому он питал личную неприязнь: Февершэм некогда добивался руки леди Генриетты Вентворт, но та бежала с герцогом, бросившим ради нее свою жену. Такой поступок только подтвердил правило, что сын частенько пускается по стопам своего отца, и разразившийся впоследствии грандиозный скандал окончательно перечеркнул все надежды Февершэма.

Однако мистер Уайлдинг оказался неразговорчивым собеседником, и его светлость уже подумывал о том, чтобы поподробней расспросить сэра Блейка, недоумевавшего, как столь ценная и хорошо оберегаемая информация о движении армии Монмута могла оказаться у столь ничтожного труса, каким он считал Ричарда, но тут за дверью послышались торопливые шаги и в комнату ворвался взбудораженный капитан Вентворт.

– Милорд! – вскричал он. – Это правда. Нас окружают.

– Окружают? – откликнулся Февершэм. – Уже окружают?

– Они пересекли болото и через десять минут будут здесь. Я разбудил полковника Дугласа, и полк Данбартона готов отразить их атаку.

– А что еще вам надо было сделать? – взорвался Февершэм. – Где милорд Черчилль?

– Лорд Черчилль скрытно выстраивает своих людей в засаде, собираясь неожиданно атаковать врага. Клянусь, сэр, мы чрезвычайно обязаны мистеру Уэстмакотту. Если бы не он, нас перерезали бы, как слепых котят, прямо в постели.

– Позовите Бельмонта, – велел капитану Февершэм, – и пусть он не забудет мои сапоги. Мы вам очень обязаны, мистер Уэстмакотт, – добавил он, обернувшись к Ричарду.

Неожиданно где-то забил барабан. Февершэм прислушался.

– Это Данбартон, – пробормотал он. – Ah, pardieu![41] – воскликнул он затем. – Монмут приготовил нам грязный подарочек. Это убийство, а не война.

– Однако это больше похоже на войну, – заметил мистер Уайлдинг, – чем одобренная вами затея в Бриджуотере.

Февершэм надул губы и пристально посмотрел на него. В этот момент в дверях появился Бельмонт в сопровождении Вентворта.

– Капитан Вентворт, – остановил генерал своего офицера на пороге, – немедленно отправляйтесь в свой полк. Но сперва возьмите этих солдат, уведите мистера Уайлдинга и расстреляйте его. Вы поняли? Отлично.

Капитан Вентворт щелкнул каблуками и отсалютовал. Сэр Блейк в глубине комнаты удовлетворенно вздохнул и выпрямился. Сдавленный крик вырвался из груди Руфи, и она встала со своего стула, заломив руки. У Ричарда отвисла челюсть, а мистер Уайлдинг, более удивленный, чем испуганный, подошел к столу.

– Сэр, вы слышали? – напомнил ему капитан Вентворт.

– Боюсь, что ослышался, – не смущаясь ответил мистер Уайлдинг. – Одну минуту, сэр, – сделал он повелительный жест рукой, и капитан, несмотря на полученный приказ, замер в нерешительности. Февершэм, только что взявший галстук – целый ярд бесценного голландского шелка – из рук слуги и стоявший теперь перед маленьким овальным зеркалом ко всем спиной, недовольно взглянул через плечо.

– Милорд, – сказал мистер Уайлдинг, и даже сэр Блейк не мог не восхититься мужеством этого человека, не терявшего самообладания даже в столь отчаянном положении, – надеюсь, вы не собираетесь поступить со мной подобным образом?

– Ah, са![42] – откликнулся Февершэм, словно успев забыть, о чем шла речь. – Считайте это шуткой, если вам угодно. Для чего тогда вы вообще появились здесь?

– Безусловно, не для того, чтобы меня расстреляли. – Мистер Уайлдинг слегка улыбнулся и будничным тоном, будто обсуждал серьезный, но никакой не архиважный вопрос, продолжил: – Я вовсе не хочу сказать, что безупречен перед законом, но моя вина должна быть формально доказана перед судом, и мне необходимо предварительно уладить некоторые дела.

– Ну, ну, – отмахнулся Февершэм, – это меня не касается. Вентворт, вы слышали приказ?

Он повернулся к зеркалу и стал возиться с галстуком.

– Но, милорд, – настаивал мистер Уайлдинг, – не в вашей власти поступать так. Человека моего положения не могут расстрелять без суда.

– Если захотите, вас могут повесить, – безразлично отозвался Февершэм, затягивая концы галстука и разглаживая их на груди. – Подайте мне мундир, Бельмонт, – бросил он через плечо слуге. – Его величество наделили меня полномочиями вешать и расстреливать на месте любого, кто примкнет к Монмуту. Мне действительно жаль, что приходится подобным образом поступать с вами, но как мне быть в данной ситуации? Нас атакует враг. Вентворт и все мои офицеры должны находиться на своих местах. Думаю, вы понимаете, что у меня сейчас просто нет времени возиться с вами, n'est-ce-pas?

Капитан Вентворт тронул мистера Уайлдинга за плечо. От его прикосновения тот на мгновение замер, затем вздохнул и улыбнулся. Февершэм с помощью слуги наконец-то влез в свой мундир и, обращаясь к мистеру Уайлдингу, добавил, словно выражая соболезнование:

– Это fortune de guerre[43], мистер Уайлдинг. Мне очень жаль, но такова судьба.

– Что ж, тогда пусть она окажется более благосклонной к вашей светлости, – сухо ответил мистер Уайлдинг и повернулся, собираясь уйти, но в этот момент он услышал крик Руфи: «Милорд!», в котором прозвучало такое невыносимое отчаяние, что его сердце застучало быстрее. Февершэм, застегивая свой шитый золотом мундир, взглянул на нее.

– Мадам? – проговорил он.

Но ей нечего было сказать. Смертельно бледная, с горящими глазами, она стояла, чуть наклонившись вперед, будто собираясь побежать, и ее грудь высоко вздымалась.

– Гм-м! – промычал Февершэм, пожав плечами и взглянув на Вентворта. – Finissons![44] – бросил он ему.

Его жест и слова подстегнули Руфь.

– Пять минут, милорд! – взмолилась она. – Дайте ему пять минут – и мне тоже.

Потрясенный, мистер Уайлдинг застыл на месте, со страхом ожидая ответа Февершэма.

– Bien[45], – нерешительно начал он и развел руками, но в этот момент ночную тишину разорвали недалекие выстрелы.

– Ха! – как ужаленный вскричал генерал, отбрасывая всякую нерешительность. – А вот и они.

Он выхватил из рук лакея парик, торопливо нахлобучил его на голову и на секунду вновь взглянул в зеркало, чтобы поправить завитки.

– Быстрее, Вентворт, быстрее! Не теряйте времени. Немедленно расстреляйте мистера Уайлдинга и поспешите в свой полк. – Он окинул взглядом присутствующих и схватил шпагу, протянутую ему слугой. – Au revoir, messieurs! Serviteur, madam![46]

Застегивая на ходу пряжку пояса, он торопливо вышел вон в сопровождении Бельмонта, капитан Вентворт отсалютовал ему, а солдаты взяли на караул.

– Идемте, сэр, – приглушенным голосом сказал Вентворт, стараясь не смотреть на Руфь.

– Я готов, – твердо ответил мистер Уайлдинг и, обернувшись, посмотрел на жену.

Та стояла, в отчаянии протягивая к нему руки и не в силах произнести хотя бы слово.

– Подождите, сэр, одну минуту, не более, – с трудом проглотив комок в горле, попросил мистер Уайлдинг.

Вентворт был незлобивым по натуре человеком и джентльменом. Но он также был солдатом, и в его обязанности входило беспрекословно повиноваться приказам. Трудно сказать, какая из доминант перевесила бы, если бы со двора не донесся стук копыт уезжавшего Февершэма.

– Хорошо, сэр, – согласился капитан, – минуту я могу потерпеть – но это все, что в моих силах.

– Я благодарен вам от всего сердца, – ответил мистер Уайлдинг, и по его тону можно было предположить, что Вентворт даровал ему жизнь.

– Двое наружу, охранять окно, – приказал капитан своим солдатам, – остальные в коридор. Живее!

– Конечно, предосторожности никогда не помешают, сэр, – заметил мистер Уайлдинг, – но я даю вам слово джентльмена, что не попытаюсь бежать.

Капитан Вентворт молча кивнул в знак согласия. В глубине души этот вояка успел проникнуться глубоким уважением к человеку, оказавшемуся столь достойным противником и готовому, не моргнув глазом, встретить свой конец. Затем он взглянул на Блейка и Ричарда, о которых в суматохе успел почти забыть.

– Вам лучше уйти, сэр Роланд, – сказал он. – А вы, мистер Уэстмакотт, подождите в коридоре вместе с моими людьми.

Блейк, однако, осмелился было напомнить о приказе Февершэма, но Вентворт, не тратя лишних слов, велел ему убираться к дьяволу.

Руфь и мистер Уайлдинг остались наконец наедине. Он шагнул к ней, и она, едва сдерживая рыдания, бросилась к нему и обняла его за шею. Он легонько потрепал ее по плечу, сдерживая свои эмоции, чтобы не пробудить в ней излишнее сейчас, как ему казалось, чувство жалости.

– Ну, не надо, дитя мое, – шепнул он ей на ухо. – Стоит ли плакать обо мне, когда я сам во всем виноват?

Вместо ответа она только крепче прижалась к нему своим хрупким телом, сотрясающимся от беззвучных рыданий.

– Не надо меня жалеть, – продолжал он утешать ее. – Меня вполне устраивает такой конец. Я всего лишь исполню данное вам обещание – и перестаньте убиваться.

Она подняла к нему лицо, слепое от заливавших его слез.

– Это не жалость! – вскричала она. – Ты нужен мне, Энтони! Я люблю тебя, Энтони!

Он побледнел как полотно.

– Значит, это правда? – выдохнул он. – Значит, то, что ты сказала вечером, было правдой! А мне казалось, что ты всего лишь хотела задержать меня.

– О, это правда, чистая правда! – ответила она.

Он вздохнул и, высвободив руку, погладил ее по волосам.

– Я счастлив, – проговорил он и попытался улыбнуться. – Останься я в живых, кто знает…

– Нет, нет, нет! – прервала она его и потянула к себе.

Он склонился к ней, и их губы сомкнулись. В дверь постучали, и мистер Уайлдинг мягко отстранил ее.

– Мне пора, любовь моя, – сказал он.

– О, Боже милосердный! – простонала она и попыталась удержать его. – Это я погубила тебя. Ради меня ты приехал сюда, невзирая на смертельную опасность. Как я наказана теперь! Как я могла слушать других и не слушать голоса своего сердца. Если бы только я полюбила тебя раньше, если бы…

– Все равно было бы поздно, – не особенно веря в то, что говорит, сказал он, пытаясь успокоить ее. – Будь храброй, Руфь, хотя бы ради меня; я знаю – ты способна на это. Любовь моя, я счастлив, и не омрачай мою радость своей печалью.

Она подняла к нему свое залитое слезами лицо и попыталась улыбнуться.

– Мы скоро встретимся, – уверенно сказала она ему.

– Да, и не забывай об этом, – велел он ей и в последний раз крепко прижал к себе. – Прощай, любимая; да хранит тебя Бог, пока не окончится наша разлука, – нежно добавил он.

– Мистер Уайлдинг! – окликнул его капитан Вентворт, чуть приоткрыв дверь. – Мистер Уайлдинг!

– Иду, – хладнокровно отозвался он и почувствовал, как ее тело слабеет в его объятиях.

– Ричард! Ричард! – отчаянно закричал он.

Услышав тревогу в его голосе, Вентворт широко распахнул дверь и шагнул внутрь комнаты. Из-за его плеча боязливо выглянул бледный как полотно Ричард, на чье попечение мистер Уайлдинг и оставил свою упавшую в спасительный обморок жену.

– Позаботься о ней, Дик, – велел он и, не доверяя более себе, шагнул к выходу. Однако возле самой двери он вновь остановился – к явному неудовольствию капитана Вентворта – и обернулся.

– Дик, – сказал он, – нам давно следовало подружиться. Я всегда хотел этого, и давай хотя бы сейчас расстанемся друзьями.

Он протянул ему руку, улыбаясь, и Ричард не смог устоять перед таким благородным жестом. Как всякий слабый человек, Ричард чуть ли не боготворил силу, и сейчас, оставив Руфь в кресле с высокой спинкой, в которое ее заботливо усадил мистер Уайлдинг, он со слезами на глазах бросился к нему.

– Позаботься о ней, Дик, – с чувством повторил мистер Уайлдинг и в сопровождении капитана Вентворта вышел вон.

В окружении небольшой команды мушкетеров полка Данбартона мистер Уайлдинг отправился по деревенской улочке навстречу своей судьбе, но все его мысли остались позади, с Руфью.

Слабая улыбка играла у него на устах: наконец-то он завоевал ее. Он вспомнил об их встрече около Уолфордского ручья месяц назад, когда ее сердце впервые оттаяло. Но если тогда лед равнодушия растопила жалость, то сейчас его последние остатки испарило пламя любви. Но и сам Энтони Уайлдинг изменился в этом огне. Его любовь к Руфи очистилась от плотской страсти, некогда заставившей его любой ценой добиваться руки возлюбленной; она стала возвышенной и самоотверженной, словно вера в Бога, ради которой мученики легко и радостно принимали смерть. И Энтони Уайлдинг стал бы одним из таких вдохновенных мучеников, и улыбка на его лице была бы менее задумчивой, будь он уверен, что его кончина принесет Руфи мир и покой. Но он подумал о страданиях, которые ей предстоит вынести, и почти пожалел, что завоевал ее. Ведь его смерть заставит ее страдать. Его смерть! О Боже! Легко быть мучеником, но разве можно назвать мученической его кончину? Разве он имеет право умереть после всего, что произошло сегодня с ними обоими?

Его лицо посерело, глубокие борозды обозначились на его челе, и, сжав губы, он механически шагал в окружении своего марширующего эскорта, не обращая внимания на смятение, охватившее всех вокруг.

А впереди них и дальше к востоку гремели ружейные выстрелы и орудийные залпы разгоравшегося сражения. Войскам Монмута не удалось захватить королевскую армию врасплох, и виной тому была, как подумал мистер Уайлдинг, его собственная неосторожность. Но он не стал мучиться угрызениями совести – в конце концов только благодаря этому Руфь удалось вызволить из цепких лап Февершэма. Кроме того, армия Монмута, как прекрасно знал мистер Уайлдинг, численно значительно превосходила армию Февершэма, и успех должен быть на стороне герцога, несмотря на упреждение его атаки.

Ночь становилась понемногу все прозрачней – свет близкого утра смешивался с мертвенным отсветом выстрелов; нарастающий хор голосов на какое-то время перекрыл грохот пальбы – это шла в бой, распевая псалмы, пехота Монмута, и капитан Вентворт велел своим солдатам двигаться быстрее.

Наконец путь им преградила наполненная илом глубокая дренажная канава, одно из ответвлений огромного оврага, который славно послужил королевской армии в эту ночь. Не дойдя двадцати шагов до ее края, капитан Вентворт приказал солдатам остановиться и хотел уже связать руки и завязать глаза мистеру Уайлдингу, но тот попросил не делать этого. Вентворт, сгоравший от нетерпения вернуться в свой полк, уступил, и сержант подвел пленника к самому краю обрыва.

Уайлдингу страшно захотелось перепрыгнуть через канаву и броситься куда глаза глядят, но было уже поздно: мушкетеры зажигали фитили, и в случае побега его, как труса, ожидала пуля в спину.

Теряющий надежду, но не покорившийся судьбе, он остался балансировать на самом краю обрыва, и его пятки висели над пустотой – так поставил его сержант, рассчитывая, что сразу же после залпа он упадет вниз, в трясину, которая избавит их от необходимости хоронить его тело.

Именно эта неустойчивая позиция и подсказала ему в самый последний момент неожиданную мысль.

– Зажечь фитили! – скомандовал капитан Вентворт. Пламя на мгновение осветило мушкетеров, склонившихся над своим оружием, и вновь угасло, когда прозвучала следующая команда: – Взвести курки. – Затем через секунду: – Готовсь!

Лязгнула сталь, и восемь мушкетеров нацелились на темную фигуру, с трудом различимую в клубах густого серого тумана.

– Огонь!

Услышав это слово, мистер Уайлдинг покачнулся на краю обрыва и, потеряв равновесие, полетел вниз, рискуя сломать себе шею. В тот же момент неровная полоса пламени, вырвавшаяся из мушкетных стволов, разорвала тьму, и грохот залпа смешался с орудийной канонадой кипевшей неподалеку баталии.

Мистер Уайлдинг плашмя рухнул в трясину на дне канавы, перевернулся со спины на живот и, вытянув левую руку, положил на нее голову так, чтобы его лицо находилось выше тины. Вокруг него бурлили пузыри болотного газа, вырвавшиеся на поверхность под тяжестью его тела, и ему пришлось задержать дыхание, чтобы не отравиться ими. Его тело наполовину погрузилось в трясину, и когда капитан Вентворт подбежал к краю канавы и посветил фонарем, чтобы убедиться в результате, мистер Уайлдинг выглядел не только мертвым, но и уже наполовину погребенным.

– Не угостить ли его еще унцией свинца для верности, капитан? – предложил сержант, доставая пистолет и вглядываясь с высоты шести футов в распростертую внизу фигуру. Но Вентворт уже торопливо отвернулся от канавы и отвел руку с фонарем, освещавшим мистера Уайлдинга.

– Зачем? Даже если он еще жив, трясина скоро довершит нашу работу. Нам надо спешить. Идем!

Мистер Уайлдинг услышал удаляющиеся шаги и недовольное ворчание сержанта; затем до него донесся голос капитана Вентворта:

– Взять мушкеты! На плечо! Направо кругом! Марш!

Мерный топот солдатских ног еще не стих, когда мистер Уайлдинг, чуть не падая в обморок, с трудом поднялся на ноги, чтобы тут же почти по колени увязнуть в болотной тине. Хватаясь за неровные края канавы, он высунул голову наружу, и первые жадные глотки свежего воздуха показались ему более желанными, чем отборный мускат для выпивохи. Мистер Уайлдинг перевел дыхание и тихо рассмеялся: он был цел и невредим.

Он прислушался к канонаде, полыхавшей теперь во всю силу битвы, и задумался: что же ему делать дальше? Его первым импульсом было присоединиться к баталии, однако он понимал, что от него будет мало проку в царившем там всеобщем смятении, а затем, когда его мысли вернулись к Руфи, он окончательно решил не подвергать свою жизнь новой опасности в такую ночь. Он ступил обратно в канаву и, глубоко увязая в жиже, перешел на другую сторону. Там он с трудом выбрался наверх и в изнеможении лег на землю. Но медлить было нельзя – в любую минуту на него могли наткнуться солдаты королевской армии и исправить ошибку капитана Вентворта и его людей. Он поднялся и побежал в сторону болот, которые никто не знал лучше его: вполне вероятно, что, находись мистер Уайлдинг сегодня с кавалерией лорда Грея, битва могла бы иметь иной исход.

Сначала он держал направление на Бриджуотер, собираясь первым делом добраться до Люптон-хауса и успокоить Руфь. Но Бриджуотер был далеко, а мистер Уайлдинг с каждым шагом начинал ощущать свинцовую тяжесть во всем теле. Едва не падая с ног от усталости, он вспомнил о Скорсби-холле и лорде Джервейзе, своем дядюшке. Но тот не испытывал симпатий к Монмуту и его сторонникам, и мистер Уайлдинг вряд ли мог рассчитывать там на радушный прием. Наконец он подумал о своем собственном доме, до которого было рукой подать. В Зойланд-Чейзе одно время стоял отряд милиции и там все наверняка было разграблено. Но сейчас мистер Уайлдинг мечтал только о крыше над головой, чтобы немного отдохнуть и набраться сил.

Через полчаса он уже медленно плелся по обсаженной вязами аллее, ведущей к дому, который в неверном свете туманного июльского утра казался занесенным снегом. На всем лежала печать запустения: разбитые окна, выломанные ставни, обезображенные стены. Едва ли солдаты-пуритане Кромвеля в своем иконоборческом рвении поступали хуже с церквями, встречавшимися у них на пути. Дверь была заперта; он обошел вокруг, обнаружил неплотно прикрытое окно библиотеки, перелез через подоконник и тяжело спрыгнул на пол. В этот момент что-то зашевелилось в углу, раздалось грозное рычание и яростный лай, и поджарая гончая выпрыгнула из темноты и устремилась на неожиданного гостя. Одно слово – и собака сначала остановилась на полпути, а затем радостно завизжала, прижимаясь к ногам хозяина. Но тот отнюдь не разделял ее восторгов.

– Сидеть, Джек, – раз двадцать повторил он, похлопывая гончую по узкой морде. – Сидеть, сидеть!

В доме, казалось, кто-то обитал. На стенах не осталось ни одной картины, ни одного целого гобелена – все было изрублено в куски. Огромная люстра, свисавшая с потолка в самом центре библиотеки, исчезла, а на книжных полках царил беспорядок. И все-таки у него возникло ощущение, что чья-то рука пыталась навести хотя бы мало-мальский порядок в доме после ухода мародеров.

– Ш-ш, – вдруг зашипел он на собаку.

В холле послышались шаги. Дверь резко распахнулась, и на пороге появился седовласый старик. Но в руках он держал длинноствольный мушкет, и его дуло было направлено в сторону мистера Уайлдинга.

– Что вам угодно, сэр, в этом опустевшем доме? – услышал мистер Уайлдинг голос своего старого слуги.

– Уолтер!

Мушкет с грохотом выпал из рук дворецкого. Он покачнулся назад и на секунду облокотился о дверной косяк, а затем со всей скоростью, какую позволяли ему развить старые больные ноги, бросился к своему господину и рухнул перед ним на колени, покрывая его руку восторженными поцелуями.

Мистер Уайлдинг почувствовал комок в горле и, не желая выдавать свои чувства словами, потрепал старика по голове точно так же, как чуть раньше приласкал гончую. Трудно было представить себе более печальное возвращение домой, но где еще он испытал бы такую мучительную радость, встретившись с теми, кто любил его, пускай это всего лишь собака да старый слуга!

В следующий момент Уолтер был уже на ногах и изливал сожаления и упреки по поводу изможденного вида своего господина и его грязной, разорванной одежды. Но мистер Уайлдинг прервал не ко времени разговорившегося слугу и поинтересовался, каким образом тому удалось остаться здесь.

– Мой сын, Джон, был сержантом отряда, расквартированного в Зойланд-Чейзе, сэр, – объяснил Уолтер, – потому-то меня и не тронули Они были храбрые ребята и с большой неохотой служили папскому королю. Это офицеры подталкивали их к мародерству, и несколько мерзавцев, получив шанс пограбить, воспользовались им. Я пытался, как мог, навести порядок, но ущерб, увы, слишком велик…

Мистер Уайлдинг вздохнул.

– Это не имеет значения – мне тут уже ничего не принадлежит.

– Ничего… ничего не принадлежит вам, сэр?

– Меня объявили вне закона и лишили всех прав, Уолтер, – объяснил он. – Это имение подарят какому-нибудь папскому временщику, если только удача не окажется на стороне короля Монмута. У тебя в доме есть что-нибудь съестное?

Старый слуга принес ему мяса и вина, чистые полотенца и свежее белье, и через полчаса, умытый, накормленный и переодевшийся, мистер Уайлдинг уже спал на скамейке в библиотеке, а Уолтер и Джек сторожили его сон.

Однако он недолго наслаждался отдыхом. Светало, и восток окрасился золотом. Канонада почти стихла, лишь изредка со стороны поля брани доносились отдельные выстрелы. Вдруг Уолтер поднял голову и прислушался. Совсем близко от дома раздался топот копыт; подъехав ближе, всадник остановился, и через секунду в дверь торопливо постучали. Собака злобно зарычала и ощетинилась.

– Ш-ш! Сидеть, Джек! – прошептал Уолтер, боясь разбудить мистера Уайлдинга. Он осторожно взял мушкет и, позвав собаку, на цыпочках вышел из комнаты.

С каждым мгновением стук становился все более настойчивым, и Уолтер почти успокоился – враг не стучал бы таким образом. Он открыл дверь и увидел перед собой мистера Тренчарда, изможденного, в разорванной одежде и шляпе без перьев, с руками и лицом, покрытыми пороховой сажей.

– Уолтер! – воскликнул он. – Слава Богу, ты здесь. Молчать, Джек! – прикрикнул он на гончую, радостно залаявшую при виде старого знакомого.

– Чума тебя подери! – рявкнул Уолтер на собаку. – Разбудишь мистера Уайлдинга.

– Мистера Уайлдинга? – словно ослышавшись, переспросил мистер Тренчард.

– Он приехал пару часов назад, сэр…

– Так он здесь? Черт возьми, я не зря спешил. Где он, Уолтер?

– Тише, сэр! Он спит в библиотеке. Не будите его, прошу вас!

Но мистер Тренчард, не обращая внимания на увещевания дворецкого, пересек холл и резко распахнул дверь в библиотеку.

– Энтони! – рявкнул он. – Энтони!

Мистер Уайлдинг вскочил на ноги, заспанный и перепуганный.

– Что такое… Ник!

– Уф-ф! Как мне повезло! Как повезло нам обоим, что я застал тебя, – не унимался Ник. – Собирайся – пора драпать из Бриджуотера.

– Как – драпать? Ты разве не был в сражении?

– А разве я выгляжу иначе?

– Но почему…

– Мы проиграли, и все кончено. Монмут спасается бегством; я сам видел, как он во весь опор несся в сторону Полден-Хилл.

Мистер Тренчард устало опустился в кресло и провел рукой по лбу.

– Проиграли? – ахнул мистер Уайлдинг, почувствовав укол совести при мысли, что атака повстанцев сорвалась из-за его неосторожности. – Но почему проиграли?! – секундой позже вскричал он.

– Спроси Грея, – огрызнулся мистер Тренчард, – спроси этого тупоголового труса. Все делалось наперекосяк, как и шло с самого начала. Грей отослал Годфри, проводника, и попытался сам найти в темноте брод через овраг. Конечно же, он заблудился – чего еще можно было ожидать. А когда мы все же переправились, пушки Данбартона накрыли нас, и мы рванули назад, да так, будто дело происходило не на Седжмурском болоте, а на скачках. О последствиях нетрудно догадаться. Пехота, увидев наш конфуз, залегла, отступила и еще раз пошла в атаку, но было слишком поздно! Противник успел занять боевые порядки, а это проклятое болото мешало нам сблизиться с ним. О, Боже! Если бы Грей объехал болото и ударил им во фланг, все могло бы обернуться иначе. Но когда я предложил ему это, он пригрозил застрелить меня, если я еще раз посмею указывать ему, как он должен поступать. Жаль, что я сам тогда не пристрелил его на месте.

Мистер Тренчард замолчал, и в библиотеке воцарилась тишина. Новость была слишком серьезной и неожиданной, чтобы сразу воспринять ее. Наконец мистер Уайлдинг, справившись с собой, махнул рукой в сторону стола с едой.

– Выпей и перекуси, Ник, – сказал он. – А потом мы все обсудим.

– Нечего здесь обсуждать, – яростно ответил Ник, вставая и подходя к столу, чтобы налить себе вина. – Надо бежать, и немедленно. Я собирался ехать в Майнхэд, где можно поменять лошадей, а затем на побережье и сесть на любой корабль, который увезет нас из этой проклятой страны.

Мистер Уайлдинг задумчиво склонил голову. Иного выбора у него не было. Но сперва ему необходимо было попасть в Бриджуотер и успокоить свою жену.

– Куда? – вспыхнул мистер Тренчард, услышав столь нелепое предложение. – Ты с ума сошел. Да через час-два вся королевская армия будет в Бриджуотере.

– Это неважно, – ответил мистер Уайлдинг. – Я должен быть там – ведь меня уже считают мертвецом.

И он вкратце рассказал о своих приключениях в лагере Февершэма. Мистер Тренчард изумленно выслушал его: вполне возможно, что проницательный Ник Тренчард и заподозрил существование некой связи между готовностью войск Февершэма к отражению атаки и любовными делами своего друга, однако он никоим образом не выказал своих сомнений, а только покачал головой, когда мистер Уайлдинг закончил:

– Лучше послать записку, Энтони. Тебе в этом поможет Уолтер, нам нельзя терять ни минуты.

В конце концов мнение мистера Тренчарда взяло верх, и они начали собираться в путь. В конюшне, несмотря на разбой милиционеров, оставалась пара лошадей, и у Уолтера нашлась чистая одежда для мистера Тренчарда. Через полчаса все было готово; у крыльца стояли оседланные лошади, и мистер Уайлдинг уже взялся за новые сапоги, подобранные ему заботливым слугой. Вдруг, наполовину обув одну ногу, он замер, словно пораженный внезапной мыслью.

Наблюдавший за ним мистер Тренчард нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

– Что с тобой? – проворчал он.

Не ответив, мистер Уайлдинг повернулся к Уолтеру.

– Где сапоги, в которых я прибыл сегодня ночью? – с необычайной суровостью, хотя речь шла о тривиальных вещах, спросил он.

– На кухне, – ответил слуга.

– Принеси их, – велел мистер Уайлдинг и стряхнул так и не надетый до конца сапог.

– Но они запачканы грязью, сэр.

– Почисти их, Уолтер, почисти и дай мне.

Уолтер, однако, попытался объяснить, что сапоги, которые он подал своему господину, лучше и крепче, но мистер Уайлдинг нетерпеливо прервал его:

– Сделай, как я тебе сказал, Уолтер. – И недоумевающий слуга отправился исполнять поручение.

– Чума побери твои сапоги! – выругался мистер Тренчард. – Что все это значит?

Но мистера Уайлдинга будто подменили, и от его прежнего уныния не осталось и следа.

– Это значит, Ник, – улыбаясь своему другу, ответил он, – что эти великолепные сапоги совсем не годятся для поездки, которую я задумал.

– Может, ты собираешься в Тауэр-хилл[47]? – фыркнул Ник.

– Примерно в том направлении, – уклончиво ответил мистер Уайлдинг. – Я еду в Лондон, Ник, и ты отправишься вместе со мной.

– Господи помилуй! Ну-ка выкладывай, что у тебя на уме.

Мистер Уайлдинг объяснил, и, когда Уолтер вернулся с его сапогами, мистер Тренчард возбужденно расхаживал по комнате.

– Черт возьми, Тони! – сказал он наконец. – Может, еще не все потеряно.

– Да, Ник, ничего лучшего не придумаешь.

– А раз так, то я… – мистер Тренчард надул щеки и, ударив рука об руку, заявил: – Я еду с тобой.

В тот же день королевские войска под командованием Февершэма вошли в Бриджуотер, и в городе воцарились страх и террор. Тюрьмы были переполнены бунтовщиками – настоящими и подозреваемыми; королевские распоряжения насчет того, как поступать с ними, были совершенно недвусмысленны, и дорога от Бриджуотера до Зойланд-Чейза была уставлена виселицами со страшным грузом. Людей вешали по малейшему доносу, без суда и следствия, и едва ли кто из горожан мог не опасаться за свою жизнь в течение недели после поражения герцога Монмутского.

Но именно эти обстоятельства как нельзя лучше устраивали сэра Роланда Блейка, который рассчитывал воспользоваться ими и взять реванш за все свои предыдущие неудачи.

На третий день после Седжмурской битвы он появился в Люптон-хаусе с заранее заготовленными фразами сожаления и раскаяния по поводу своих действий в ту роковую воскресную ночь, однако, получив от Уэстмакоттов отказ принять его, решил прибегнуть к более надежному и привычному средству убеждения – угрозам.

– Передайте мистеру Уэстмакотту, Джаспер, – со зловещей улыбкой на лице сказал сэр Роланд, – что он поступает неосмотрительно, не желая видеть меня, и госпожа Уайлдинг – тоже.

С ночи, проведенной в лагере Февершэма, Ричард стал другим человеком. Он сравнивал свое поведение в тот критический час с великодушием Энтони Уайлдинга, и его душу охватывало чувство раскаяния и желание стать лучше, чтобы хоть чем-то быть похожим на своего героя. Он бросил пить, играть в карты и, как следствие, стал выглядеть здоровее. Но он не остановился на этом – взялся за Священное писание, вспомнил о молитвах и даже начал регулярно читать их перед едой. «О, Боже! – десятки раз на дню восклицал он. – Ты восставил меня из могилы, Ты сохранил мне жизнь, чтобы моя душа не погибла в преисподней».

Но столь резкая перемена оказалась возможной только благодаря слабости его характера – хотя он сам едва ли сознавал это, и когда Джаспер передал Ричарду слова Блейка и сообщил о манере, с которой они были произнесены, в его душу закрался страх; он подумал, что разумнее будет выслушать баронета, и велел сообщить сестре о его визите.

За эти дни Руфь почернела и словно окаменела от горя. Мистер Уайлдинг, предвидя величайшие опасности, угрожающие его жизни в Лондоне, в последний момент отказался от первоначального намерения послать ей записку о своем чудесном спасении.

Кто знает, быть может, судьба смеялась над ним, лишь оттягивая его конец, и тогда ей придется оплакивать его дважды. Лучше уж подождать. Лучше для них обоих – так думал мистер Уайлдинг, который опять начал сомневаться, не владела ли Руфью жалость во время их последней встречи.

Руфь и Ричард приняли сэра Роланда в гостиной; они безучастно выслушали его заверения в дружбе и глубокие раскаяния, и тогда он поторопился перейти к более действенному пункту своей программы – продемонстрировать, какие печальные последствия может иметь их упрямое нежелание иметь с ним дело.

– Я пришел, – опустив глаза, с печалью в голосе произнес он, – не только для того, чтобы выразить свое сожаление и сострадание, но и предложить свои услуги.

– Мы не нуждаемся в них, сэр, – ледяным тоном ответила Руфь.

Сэр Роланд вздохнул и обратился к Ричарду.

– Это было бы неосмотрительно с твоей стороны, – заверил он своего бывшего друга, – тебе ведь известно, какое влияние я имею.

– Правда? – усомнился Ричард.

– Ты думаешь, неудача у Ньюлингтона уменьшила его? – спросил сэр Блейк. – Что ж, если говорить о Февершэме, то, быть может, это и так. Но Альбемарль, запомни, полностью доверяет мне. Ты знаешь, что творится сейчас в городе. Людей вешают, как белье после большой стирки, и на твоем месте я не считал бы себя в абсолютной безопасности. Не торопитесь гнать меня – вполне может статься, что я окажусь вам полезен.

– Вы угрожаете нам, сэр? – возмущенно воскликнула Руфь, а Ричард побледнел.

– Угрожаю? – переспросил сэр Блейк и возвел глаза к небу. – Разве обещание помощи называется угрозой? Позвольте послужить вам – и это будет лучшей наградой для меня. Одно мое слово – и Ричард может ничего не бояться.

– Для этого не требуется вашего слова, – презрительно сказала Руфь. – Вспомните об услуге, которую он оказал Февершэму.

– О ней скоро забудут, – ловко парировал сэр Блейк. – Вы думаете, его светлость обрадуется, если станет известно, что только благодаря случаю ему удалось спасти армию?

Он рассмеялся и тоном, полным всевозможных намеков, добавил:

– Мы живем в опасное время. Никто не знает, что может случиться, если станет известно о поведении Ричарда в ту ночь, когда ему было велено охранять сад мистера Ньюлингтона.

– Вы намерены сообщить об этом? – гневно вскричал Ричард.

Сэр Блейк негодующе всплеснул руками.

– Ричард! – укоряюще воскликнул он. – Ричард! – повторил еще раз для верности.

– Кого же еще ему опасаться? – спросила Руфь.

– Разве мне одному известно об этом? – ответил он вопросом на вопрос. – О мадам, почему вы так несправедливы ко мне? Ричард был моим другом – самым дорогим для меня другом. Видит Бог, мне не хотелось бы терять его дружбу, и я готов доказать ему – и вам тоже – свое самое искреннее расположение.

– Я вполне могу обойтись без такого благодеяния, – заверила его Руфь и встала. – Сэр Роланд, вы напрасно тратите время, стараясь заключить с нами сделку.

– О, вы скоро сами убедитесь, как вы несправедливы, – с глубокой печалью в голосе произнес он. – Я знаю, что заслужил ваше нерасположение, но, поверьте мне, вы скоро – очень скоро – станете думать обо мне по-другому. Вы увидите, что я смогу защитить Ричарда и вновь завоевать его доверие.

Он откланялся и ушел, считая цель достигнутой – в душе Ричарда удалось посеять семена страха; в последующие дни они пустили корни и дали ростки, часть которых Ричард, сам того не желая, пересадил в сердце своей сестры. Именно она, опасаясь за жизнь брата, последнего мужчины в их роду, решила, несмотря на упреки Дианы и возражения самого Ричарда, все же принимать сэра Роланда.

Дни бежали, складываясь в недели. Главным объектом роялистской чистки стал Тонтон; жители Бриджуотера наконец-то смогли вздохнуть спокойнее и оплакать своих мертвецов, а Блейк – нежеланный гость – упорно продолжал навещать Люптон-хаус. Ричарду и Руфи было одинаково невыносимо его присутствие. Много раз юноша упрашивал сестру позволить ему прогнать баронета, но из опасения за жизнь брата она велела ему воздержаться от решительных действий до тех пор, пока ненасытная жажда крови, охватившая королевских приспешников, не утихнет.

Сэр Роланд терпеливо ждал, больше полагаясь на время, которое рано или поздно должно было притупить, если не излечить совершенно горе Руфи; и тогда, думал он, сломить ее сопротивление не составит труда – мнение Ричарда вообще не принималось в расчет. Нет сомнений, он твердо придерживался бы намеченного плана, если бы непредвиденные обстоятельства не заставили его действовать энергичней. Жалкий, ничтожный кредитор пронюхал о его сомерсетском убежище и прислал ему письмо, полное намеков на долговую тюрьму. Оно было подписано неким мистером Свайни, и это имя заставило сэра Роланда задуматься, поскольку мистер Свайни славился своей железной хваткой и настойчивостью там, где дело касалось преследования несостоятельных должников. Итак, для него оставался лишь один выход – побыстрее жениться на вдове мистера Уайлдинга. Несколько дней он колебался, боясь все испортить своей поспешностью; но он опасался не отказа, нет: его непомерное тщеславие страстно желало получить от Руфи согласие без излишнего давления на нее.

И вот в последнее воскресенье июля, ровно через три недели после Седжмурской битвы, сэр Роланд решил наконец-то поставить все точки над «и».

День клонился к вечеру, и с реки повеяло прохладой, особенно приятной после удушающе-жаркого дня, Ричард растянулся прямо на траве газона, рядом со скамейкой, которую занимали леди Гортон и Диана, и смиренно выслушивал леди Гортон, упрекавшую его в том, что он не делает ничего, чтобы помешать частым визитам сэра Роланда в Люптон-хаус. В некотором отдалении от них сэр Роланд прогуливался в компании Руфи, совершенно не подозревая, о чем говорят у него за спиной.

Он первым нарушил молчание.

– Руфь, – задумчиво вздохнув, произнес он, – мне вспомнился тот вечер, когда мы в последний раз говорили наедине.

Она остановилась и со страхом, смешанным с отвращением, взглянула на него. Он заметил, как быстро отлила кровь от ее лица, как участилось ее дыхание, и понял, что задача будет не из легких. Сжав зубы, он начал наступление.

– Неужели ваше сердце никогда не смягчится, Руфь? – вздохнул он.

Она отвернулась и сделала шаг в сторону своих домочадцев, намереваясь присоединиться к ним, но он схватил ее за руку.

– Подождите! – сказал он таким тоном, что она замерла на месте как вкопанная. – Я устал от этого, – резко добавил он.

– И я тоже, – с горечью ответила она.

– Если мы начали соглашаться, не лучше ли продолжать быть последовательными?

– Это все, о чем я прошу.

– Да, но, к сожалению, вы имеете в виду иное. Прошу вас, выслушайте меня.

– Не хочу. Пустите меня.

– Будь вы моим злейшим врагом, чьи невыносимые муки и безутешные страдания радовали бы мое сердце, я так и поступил бы. Ричарда подозревают…

– Вы опять взялись за старое, сэр Роланд? – язвительно сказала она, и этих слов и тона, которым они были произнесены, хватило бы, чтобы остудить пыл любого ухажера, но перед сэром Блейком маячила долговая тюрьма, и отступать ему было некуда.

– Стало известно, – не смущаясь, продолжал он, – об участии Ричарда в заговоре в пользу Монмута; и если еще вспомнят о том случае, когда его халатность стоила жизни двадцати бравым парням короля Якова, то этого будет вполне достаточно, чтобы повесить его.

Ее рука сжалась в кулак.

– Что вам надо? – вырвался из ее груди крик, более похожий на стон. – Чего вы хотите от меня?

– Вас, – ответил он. – Я люблю вас, Руфь, – добавил он и шагнул к ней.

– О Боже! – в отчаянии воскликнула она. – Если бы рядом был человек, который мог бы отомстить за такое унижение.

И тут – о чудо из чудес! – из зарослей кустарника, возле которых они стояли, раздался голос, словно ответивший на ее мольбу.

– Мадам, этот человек здесь.

Не решаясь оглянуться, она замерла, будто опасаясь разделить судьбу жены Лота[48]. Голос! Это был голос из царства мертвых, который она слышала в последний раз в ту роковую ночь Седжмурской битвы в штабе Февершэма. Ее взгляд упал на сэра Роланда. Его лицо было смертельно бледным от ужаса, а рот приоткрылся, словно ему не хватало воздуха. Что все это значило? Собрав свою волю в кулак, она заставила себя обернуться, и вырвавшийся из ее груди крик заставил ее тетушку, кузину и ее брата поспешить к ним.

Среди ветвей кустарника возникла серая фигура. Слегка улыбаясь, незнакомец поклонился ей. Это был Энтони Уайлдинг собственной персоной. Он шагнул к ней, и, услышав звяканье шпор и шелест раздвигаемых веток, она поняла, что перед ней не призрак.

– Энтони! – выдохнула она и, протянув к нему руки, покачнулась, едва не падая в обморок.

Он проворно подхватил ее и поцеловал в лоб.

– Любовь моя, – сказал он, – прости, если я напугал тебя. Я вошел через ворота в саду, и мое появление оказалось настолько своевременным, что я не мог промолчать, услышав твой крик.

Ее веки затрепетали, она глубоко вздохнула и еще сильнее прильнула к нему.

– Энтони! – прошептала она и провела рукой по его лицу, словно хотела удостовериться, что чувства не обманывают ее.

Сэр Роланд, в свою очередь, убедившийся, что видит не привидение, схватился было за шпагу, но, вспомнив, с каким мастерством мистер Уайлдинг владеет этим оружием, убрал руку. Да и зачем ему было выполнять работу вместо палача?

– Дурак! – прорычал он, приблизившись на шаг. – По вас петля плачет!

– А по вас, сэр Роланд, кредиторы, которых я послал сюда из Лондона, – раздался голос мистера Тренчарда, пробравшегося тем же путем, которым чуть раньше прошел его друг. – Глубокоуважаемый мистер Свайни и с ним еще три джентльмена остановились в гостинице «Булл» и, всякий раз, вспоминая о сумме, которую вы у него заняли, он чуть не падает в обморок. Дорогой мой, долговая тюрьма заждалась вас.

Лицо сэра Блейка исказил приступ ярости.

– Зовите кого угодно! – воскликнул он. – Я думаю, все рады будут узнать, где находится Энтони Уайлдинг; пострадает не только он – каждый, кто присутствует здесь, будет наказан за его укрывательство, – он насмешливо окинул взглядом леди Гортон, Ричарда и Диану, которые, онемев от изумления, стояли в нескольких шагах от них. – Вам известен закон, – продолжал он, – и не пройдет и суток, как вы еще лучше познакомитесь с ним.

– Цыц! – прикрикнул на него мистер Тренчард и процитировал: – «Только Антоний может победить Антония»[49].

– Вы, вероятно, принимаете меня за бунтовщика, – сказал мистер Уайлдинг. – Но это большая ошибка, сэр Роланд: перед вами доверенный слуга государственного секретаря.

Сэр Блейк вытаращил глаза и разразился истерическим хохотом.

Но мистер Уайлдинг достал из кармана какой-то документ и протянул его мистеру Тренчарду.

– Покажи ему, Ник, – сказал он, и лицо Блейка побелело, когда он прочитал строки, скрепленные подписью Сандерленда и государственными печатями.

– Так вы шпион? – с сомнением в голосе проговорил он, словно не веря своим глазам. – Грязный шпион?

– Ваша недоверчивость льстит мне, – любезно ответил мистер Уайлдинг, пряча пергамент. – И она вас не обманула – я никогда не был и никогда не стану им.

– Но документ доказывает это! – презрительно воскликнул сэр Блейк, который, сам будучи шпионом, хорошо знал цену словам.

– Побудь с моей женой, Ник, – резко бросил мистер Уайлдинг.

– Нет, – ответил тот, – теперь твое место рядом с ней, а мое – вон с тем мерзавцем.

Он быстро шагнул к сэру Блейку и похлопал его по плечу.

– Я имел в виду вас, сэр Роланд, – сказал он, и тот удивленно уставился на него. – Вы подлец, сэр Роланд; за свое гнусное обращение с дамой вы, возможно, получите прощение на Небесах, но никак не на земле.

– Убирайтесь прочь! – хрипло огрызнулся сэр Блейк. – Мне нет до вас никакого дела.

– Сейчас оно появится, – пообещал мистер Тренчард. – И только потом, если вы его уладите, к вашим услугам будут все остальные – в том числе и наш бесценный друг мистер Свайни.

– Не надо, Ник, – неожиданно вмешался мистер Уайлдинг. – Эй, Ричард! Побудь же с ней, – велел он своему шурину.

– Черт возьми, Энтони, сколько можно увиливать от своих супружеских обязанностей? Займись-ка наконец женой и не лишай меня развлечения. Сэр Роланд, – заявил он баронету, – я испытываю непреодолимое желание смешать вас с грязью не только на словах, и, если вы сомневаетесь в искренности моих намерений, вам следует всего лишь пройти со мною в сад.

Видя колебания сэра Роланда, мистер Тренчард многозначительно поиграл кончиком хлыста для верховой езды.

– Не хотелось бы вынуждать дам становиться свидетелями сцены насилия, – пренебрежительно пробормотал он. – Они навсегда потеряют уважение ко мне, если увидят человека вашего положения безжалостно выпоротым. Но, клянусь, мне придется сделать это, если вы сию минуту не двинетесь с места.

Сэр Роланд пристально вгляделся в глаза старого щеголя, сверкавшие злобной радостью, и едва не задохнулся от нового приступа ярости: этот человек должен умереть.

– Идемте, – сказал он, – а потом я разберусь с вашим приятелем мистером Уайлдингом.

– Превосходно, – отозвался мистер Тренчард и первым пошел через кустарник в глубь сада.

Они ушли; Руфь открыла глаза, и ее неподвижный взгляд остановился на мистере Уайлдинге.

– Это правда? В самом деле правда? – воскликнула она. – Неужели это не сон?

– Нет, радость моя, это правда, правда; я здесь. Скажи, мне уйти?

Вместо ответа она только крепче прижалась к нему.

– И тебе ничто не угрожает?

– Абсолютно. Я совершенно свободен в своих действиях и поступках.

Он попросил всех остальных ненадолго оставить их наедине и подвел ее к скамье у реки. Они сели, и он рассказал ей, каким образом избежал смерти от пуль мушкетеров Февершэма и как его посетило озарение использовать письмо Сандерленда, которое тот в минуту паники отправил герцогу Монмутскому.

– Это был единственный шанс, – говорил он. – Но мне пришлось почти две недели ждать, чтобы воспользоваться им. Сначала Сандерленд расхохотался и пригрозил мне Тауэром, но, узнав от меня, что письмо в надежных руках и в случае моего ареста оно немедленно окажется перед королем, он призадумался. Честно говоря, ему не следовало так пугаться, поскольку во время нашей беседы драгоценное письмо находилось у меня в сапоге, а сапог, естественно, на ноге. Но он не рискнул проверить это и согласился выдать документ, подтверждающий, что мы с мистером Тренчардом – как можно было не позаботиться о старине Нике – являемся доверенными лицами его величества на западе Англии. Будь у меня выбор, я никогда не принял бы столь ненавистный мне титул, однако, – он развел руками и улыбнулся, – это лучше, чем оставить тебя вдовой.

Но она ничего не ответила и лишь погладила его по лицу. Они еще долго сидели в радостном молчании, словно погрузившись в транс, пока за их спинами не раздалось сухое покашливание. К ним, не торопясь, шел мистер Тренчард, заложив руки за спину и нахлобучив шляпу на самые глаза.

– Ну и жара сегодня, – сообщил он им.

– Иди, пожалуйся Ричарду, – отозвался мистер Уайлдинг, совершенно не подозревавший о новых привычках своего шурина.

– Думаешь, он рискнет выпить со мной? Я припоминаю, что в последние два раза ему крепко не везло.

– Не сомневайся, Бог любит троицу, – отрывисто бросил мистер Уайлдинг, и мистер Тренчард, уловив намек и пожав плечами, направился через лужайку к дому, где на крылечке сидел Ричард, нетерпеливо ожидавший известий.

– Ну как? – дрогнувшим голосом спросил он, вставая.

– Сидят, – ответил мистер Тренчард, махнув рукой в сторону реки.

– Нет-нет, я о сэре Роланде.

– А-а, сэр Роланд? – воскликнул старый забияка, словно успев забыть о нем. Он вздохнул. – Бедняга Свайни! Боюсь, что я перехитрил его.

– Каким образом?

– Ты тугодум, Дик. Сэр Роланд только что закончил свой нечестивый земной путь.

Ричард нервно сцепил руки и возвел глаза к небу.

– Упокой, Господи, его душу! – проговорил он

– Да, да! – удивленно воскликнул мистер Тренчард, и меланхолично добавил: – Боюсь, что он и в самом деле ускользнет из преисподней.

Взор Ричарда внезапно загорелся, и он процитировал строки двадцать девятого псалма:

Мистер Тренчард недоуменно уставился на него. Ошибочно подумав, что его порицают за неуместную радость, Ричард смутился и с трудом выдавил из себя вздох:

– Бедный Блейк!

– Да уж, действительно! – отозвался мистер Тренчард и процитировал более подходящие, по его мнению, строки: – «Да оросят его могилу луковые слезы», впрочем, я, пожалуй, забыл о мистере Свайни. – Затем, уже более буднично, он добавил: – Идем, Ричард, и попробуем твоего муската.

– Я воздерживаюсь от вина, – твердо сказал Ричард.

– Чума тебя подери! – изумился окончательно сбитый с толку мистер Тренчард. – Ты, случаем, не перешел ли в мусульманство?

– Нет, – строго ответил юноша, – я стал христианином.

Мистер Тренчард задумчиво потер нос.

– Хм-м, – наконец произнес он, – в таком случае мир тебе. Можешь сидеть здесь сколько угодно, а я поищу Джаспера: он наверняка знает, чем промыть желудок.

И еще раз подозрительно взглянув на этого бывшего пьяницу, мистер Тренчард направился в дом, испытывая серьезные сомнения в присутствии здравого смысла в семье, в которую вошел его друг Энтони.

Вечерело, и от реки повеяло сыростью.

– Не пора ли нам домой, дорогая? – прошептал мистер Уайлдинг. Сумерки помогли Руфи скрыть смущение, и ее ответ скорее напоминал вздох, хотя Энтони Уайлдингу показалось, что он услышал куда больше.

* Герои серий: *ОТ – Оливер Трессилиан (2), *ПБ – Питер Блад (3), *С – Скарамуш [Андре-Луи Моро] (2), *СК – семейство Керкадью (3), *ЧБ – Чезаре Борджиа (5)

«Поклонники Ивонны» (The Suitors of Yvonne: Being a Portion of the Memoirs of the Sieur Gaston de Luynes, 1902; US title: The Lovers of Yvonne)

«Рыцарь таверны» (The Tavern Knight, 1904)

«Барделис Великолепный» (Bardelys the Magnificent: Being an Account of the Strange Wooing pursued by the Sieur Marcel de Saint-Pol; Marquis of Bardelys, and of the things that in the course of it befell him in Languedoc, in the year of the Rebellion, 1906)

«Попрание лилий» (The Trampling of the Lilies, 1906)

«Любовь и оружие» (Love-At-Arms: Being a Narrative Excerpted from the Chronicles of Urbino during the dominion of the High and Mighty Messer Guidobaldo da Montefeltro, 1907)

«Златоустый шут» (The Shame of Motley: Being the Memoir of Certain Transactions in the Life of Lazzaro Biancomonte, of Biancomonte, sometime Fool of the Court of Pesaro, 1908) *ЧБ

«Лето Святого Мартина» (Saint Martin's Summer, 1909; also: The Queen's Messenger)

«Энтони Уайлдинг» (Anthony Wilding, 1910; US title: Arms and the Maid, 1924; also US title: Mistress Wilding)

«Шкура льва» (The Lion's Skin, 1911)

«Суд герцога» (The Justice of the Duke, 1912) – сборник (7 новелл) *ЧБ

«Жизнь Чезаре Борджиа» (The Life of Cesare Borgia, 1912) – историческое эссе *ЧБ

«Заблудший святой» (The Strolling Saint: Being the Confessions of the High & Mighty Agostino D'Anguissola Tyrant of Mondolfo & Lord of Carmina, in the State of Piacenza, 1913)

«Торквемада и испанская инквизиция» (Torquemada and the Spanish Inquisition: A History, 1913, revised 1930) – историческое эссе

«Врата судьбы» (The Gates of Doom, 1914)

«Морской Ястреб» (The Sea Hawk, 1915) *ОТ

«Знамя быка» (The Banner of the Bull: Three Episodes in the Career of Cesare Borgia, 1915) – сборник (3 новеллы) *ЧБ

«Западня» (The Snare, 1917)

«Ночи истории. Том 1» (The Historical Nights' Entertainment, 1917) 1-й сборник серии (13 исторических эссе)

«Ночи истории. Том 2» [ «Капризы Клио»] (The Historical Nights' Entertainment. Second Series, 1919) 2-й сборник серии (11 исторических эссе)

«Скарамуш» (Scaramouche: A Romance of the French Revolution, 1921) *C, *СК

«Одиссея капитана Блада» (Captain Blood: His Odyssey, 1922; also: Captain Blood) *ПБ

«Пасынок Фортуны» [ «Одураченный Фортуной»] (Fortune's Fool, 1923)

«Каролинец» (The Carolinian, 1924)

«Тиран» (The Tyrant: An Episode in the Career of Cesare Borgia, a Play in Four Acts, 1925) – пьеса *ЧБ

«Белларион» (Bellarion, 1926; US tittle: Bellarion the Fortunate)

«Женитьба Корбаля» (The Nuptials of Corbal, 1927)

«Псы Господни» (The Hounds of God, 1928)

«Принц-романтик» (The Romantic Prince, 1929)

«Жатва» (The Reaping, 1929)

«Фаворит короля» (The Minion, 1930; US tittle: The King's Minion: Being the Rise and Fall of Robert Carr of Ferniehurst, Earl of Somerset, Viscount Rochester, Baron Winwick, Baron Brancepeth, Knight of the Most Noble Order of the Garter, a Member of His Majesty's Most Honorable Privy Council, etc etc etc.)

«Возвращение Скарамуша» (Scaramouche the King-Maker, 1931) *C, *СК

«Хроника капитана Блада» (The Chronicles of Captain Blood, 1931; US title: Captain Blood Returns) – сборник (10 новелл) *ПБ

«Чёрный лебедь» [ «Буканьер Его Величества»] (The Black Swan, 1932)

«Троянский конь» (The Stalking Horse, 1933)

«Венецианская маска» (Venetian Masque, 1934)

«Жизнь, полная героизма» (Heroic Lives, 1934) – сборник (6 исторических эссе)

«Рыцарская честь (Эпоха доблести)» (Chivalry, 1935)

«Удачи капитана Блада» (The Fortunes of Captain Blood, 1936) – сборник (6 новелл) *ПБ

«Потерянный король» (The Lost King, 1937)

«Ночи истории. Том 3» (The Historical Nights' Entertainment. Third Series, 1938) 3-й сборник серии (12 исторических эссе)

«Меч ислама» (The Sword of Islam, 1939) *ОТ

«Маркиз де Карабас» (The Marquis of Carabas, 1940; US title: Master-At-Arms) *СК

«Колумб» (Columbus, 1941)

«Первый король в Пруссии» (King in Prussia, 1944; US title: The Birth of Mischief)

«Захватывающие истории» (Turbulent Tales, 1946) – сборник (16 новелл, одна из них – эпизод с *ПБ)

«Игрок» (The Gamester, 1949)

Составитель В. Матющенко