Каменный мостик через небольшой ручей с крутыми и высокими берегами являлся единственной достопримечательностью города. До войны были ещё две: собор, стоявший на левом, крутом, берегу Западной Двины, колокольным звоном объединявший тысячи две домов друг с дружкой да с небесной высью, и добротный, царских времён, большой мост, связывавший две стороны реки. Но и собор с его колокольней, ставшей в военное лихолетье наблюдательным пунктом для корректировки стрельбы, и большой бетонный мост были разрушены во время затяжных боёв, когда река на много месяцев стала линией фронта.

Десять лет полуразрушенные толстые стены из красного кирпича напоминали горожанам о греховно забытом Боге. Женщины, живущие на правом берегу, проходя от парома на базар и обратно мимо этих стен, незаметно крестились; мужики крякали, затягивались едкими самокрутками, в который раз отмечая умение старых мастеров: вот ведь, чего только не делали с этими стенами, из каких калибров не били, живого места нет, а стоят…

Обломки моста, быки, торчащие из воды, меньше бросались в глаза — лишь засушливым летом они становились спортивным снарядом для пацанов, перепрыгивающих по ним с берега на берег, да заставляли обладателей лодок проходить это место с осторожностью, а катера, нечасто, но поднимающиеся в город из Витебска, и вовсе не могли идти выше и, если что и привозили для расположенных в верховьях редких селений, выгружали здесь, у паромной переправы, передавая привезённое хозяевам телег или стареньких грузовиков.

…В то лето, довольно сухое, удивлявшее вечерними сильными бездождевыми грозами, напоминавшими о войне, в город на запылённых грузовиках приехали сапёры. Они обложили оставшиеся стены собора взрывчаткой, и однажды июльским безоблачным утром прогремели несколько взрывов, от которых вылетели стёкла в близ расположенных домах, и толстые стены старого собора превратились в ярко-красную груду обломков кирпича.

Спустя пару дней ещё несколько взрывов потревожили горожан, и остатки большого моста разлетелись по реке, освобождая будущий фарватер, оставив лишь прибрежные, не препятствующие судоходству клетки опор: в городе открылась лесосплавная контора, а в верховьях Двины заработал леспромхоз.

Битый кирпич от храма постепенно вывезли, место расчистили, разгладили и сделали широкий спуск к переправе, замостив его булыжником. Теперь через реку на пароме переправлялись не только пешеходы и телеги, но и машины, которые прежде подъехать сюда не могли и преодолевали Двину лишь при крайней нужде за семь километров от города, через брод на стареньком военном понтоне, с помощью заржавевшей лебёдки. В паводок эта переправа не действовала, как и в ледостав и в ледоход. Паром ходил до крепкого льда и начинал работать сразу же после ледохода.

Реликтовый же мостик, небольшой, всего с десяток метров длиной, но мощный, выгнутый, как спина рассерженной кошки, был на своём месте на правом берегу всегда, соединяя берега ручья, впадающего в реку, и продолжая тракт от далёкого Смоленска к столь же неблизкому Невелю. Говорили, что по нему в своё время проезжала с надзором за своими западными границами императрица Екатерина.

На этой же правой стороне, на окраине города, располагалась контора леспромхоза, и по мостику каждое утро, кроме воскресенья, проходили Жовнеры. Сразу за мостом они расходились: Полина шла налево, к конторе отдела рабочего снабжения леспромхоза, где служила младшим бухгалтером, а Иван торопился к узкоколейке, пересекавшей тракт, и по ней дребезжащая тихоходная дрезина увозила его с лесорубами на делянку, где ночевал его трактор-трелёвочник.

Школа, в которую ходил Саша Жовнер, стояла посередине между паромной переправой и каменным мостиком, и улица под окнами его класса периодически наполнялась перестуком тележных колёс по булыжникам и тряским урчанием машин. Тогда голос Варвары Ефимовны исчезал в этом шуме, и можно было пошептаться с соседом по парте Вовкой Коротким, самым длинным в классе и самым веснушчатым.

А обсудить было что. Заканчивался апрель, на берёзах набухли почки, вот-вот должен был потечь сладкий сок, и днём под яркими лучами солнца по песчаным улицам уже бежали ручьи. Лёд на реке стал тёмным и рыхлым, и по нему отваживались ходить только самые отчаянные смельчаки. Им приходилось закраины либо перепрыгивать, либо перебегать по брошенным доскам, и не было дня, чтобы здесь, у самого берега, кто-нибудь не провалился. Суматошно выскакивая на берег, недотёпа на глазах у подростков, играющих в лапту на вытаявшем пустыре, и стариков, сидящих на скамеечке перед большим домом Сопко и покуривающих ядрёный самосад, бежал вверх по косогору, отмахиваясь от безобидных шуток.

Хуже было тем, кто умудрялся провалиться по пути из дома на правой стороне. Бедолага на некоторое время замирал в раздумье, а потом или трусцой продолжал свой путь, или, махнув рукой, торопился обратно на свой берег, уже не осторожничая и с лёту преодолевая свою закраину. Как правило, такому торопыге везло и он благополучно выскакивал на берег.

Это были последние дни, когда можно было покататься на коньках. У Вовки были дутыши, доставшиеся от старшего брата, который осенью ушёл в армию и служил где-то на Урале, у Сашки — старые снегурочки. Они нашли хорошее место: от Вовкиного дома — он стоял как раз там, где ручей впадал в Двину, — вниз по течению, мимо мостовых быков тянулась ровная бесснежная поверхность. Она появилась только этой зимой, когда остатки моста перестали перегораживать реку. Под коньками лёд шуршал, потрескивал, прогибался, заставляя сердце быстро-быстро колотиться, а потом на берегу долго ещё переживать, рассказывая друг другу о самых страшных моментах стремительного и опасного бега…

С каждым днём желающих покататься становилось всё меньше, и теперь выходить на лёд отваживались только Сашка и Вовка. Из них рисковым считался Короткий, потому что был почти на голову выше Сашки и весил больше. Сашка первым выходил на кромку, потом катил по прозрачному льду, сквозь который возле заводей у камней можно было разглядеть сонных мальков. Но, как он ни спешил, на середине дистанции Вовка всё равно нагонял его и убегал вперёд, и это был самый опасный момент: лёд начинал оглушительно рваться, проседать, и Сашка замедлял шаг, уступая без сопротивления.

Но так он поступал только сейчас. Когда же лёд был крепким, он всегда сопротивлялся до последнего, и нередко они, мешая друг другу, спотыкались и падали, и тогда более лёгкий Сашка катился на боку, на спине или животе дальше, без усилий оставляя друга позади…

Затарахтела под окнами медлительная телега — одноногий Яшка-цыган вёз из пекарни с той стороны хлеб в маленький магазинчик возле школы, и под это нудное тарахтение Сашка задал самый главный вопрос:

— Катнёмся после уроков?

Вовка задумался.

— Хлипко уже, — прошептал он.

— Трусишь?

— Я?…

— Жовнер! — Варвара Ефимовна прошла к их парте, встала в проходе. — Что я рассказывала?

Она учила их последний год. С пятого класса будет много разных предметов и учителей и ещё классный руководитель, и об этом было непривычно и в то же время заманчиво думать. Сашке было немножко жалко Варвару Ефимовну, которая чем-то напоминала его умершую бабушку Марфу Фёдоровну.

Ледоход начался вечером в субботу.

Мужики с прибрежной и окрестных улиц, придя с работы, собрались на берегу: хозяева и кто постарше — на скамейках у домов, молодые — кружком на пустыре, владельцы лодок и рыбаки — на перевёрнутых лодках у воды. Дымили, неторопливо переговаривались, глядя на ноздреватый, уже отбитый от берегов лёд, и ждали. Бабы появлялись с делом: воды зачерпнуть, прополоскать, мужу выговорить за ротозейство.

Мелкотня шныряла тут же — с деревянными пистолетами и саблями гонялись друг за другом, зашибая носы, пачкая одежку зелёной травкой и получая нагоняй от отцов.

Пацаны постарше кружили по берегу, но быстро уставали и возвращались на пустырь, где вяло играли лапту. А сверстники Петьки Дадона пристраивались к старшеклассницам, дымили папиросами и обсуждали ледоход и скорые танцы в городском парке.

В мужских компаниях пришли к единому мнению: ежели сегодня не двинется, то ночью простоит, а утром или к полудню обязательно двинется. Кто-то слышал и пересказал: вверху за бродом чистая вода, там затор вровень с берегами, вода подпирает так, что лодки надо бы повыше перетащить — как начнёт глыбами берег утюжить, их смахнёт…

Предложение поддержали, гуртом скатились к лодкам и, играючи, перекинули их выше, под обрез берега, куда вода никогда не поднималась. В общем гвалте чуть не пропустили начало ледохода. Хорошо, пацаны загалдели, сбежались на берег, заслышав треск. Мужики успели рассесться, курево достать и созерцать движение льдов, как и положено, несуетно.

Сначала ноздреватое и отдающее синевой от пропитавшей воды ледяное полотно двинулось медленно, нехотя уступая невидимому напору, кое-где пытаясь сопротивляться, упираясь краями и со скрежетом наползая на берег, но напор становился всё сильнее, движение набирало скорость. Глядя на перетираемые льдины, дымя «беломориной», Иван Жовнер сравнил этот ледоход с другими половодьями на иных реках. И даже с войной: так же никакое сопротивление фашистов уже не могло сдержать победоносное наступление наших войск.

Вспоминались реки на чужбине, на берегах которых остались лежать его друзья, кому не суждено было увидеть ледоходы на своих реках.

Он всегда поминал Кирилла Евсеева, чью могилку сам подравнивал сапёрной лопаткой на берегу безымянной речушки, а внизу ползли льдины последнего военного ледохода. Сержант Евсеев был последним в их разведвзводе, кто погиб на той войне, когда уже и погибать никто не должен был. Но сопливый патриот-снайпер, воодушевлённый фюрером, выскочил из своей детской и в упор выстрелил в улыбающегося Евсеева. Иван выбил автомат из худых рук подростка, не сдержался, ударил наотмашь по большим испуганным глазам так, что тот растянулся вдоль стены, бросился перевязывать сержанта, но тот лишь успел взглянуть на Ивана и удивиться произошедшему. И с этим непонимающим удивлением ушёл из этого мира…

— Пацаны, чью-то лодку тащит! — разнёсся над берегом мальчишеский крик.

И теперь даже подслеповатый дед Сурик разглядел, что затираемое льдинами тёмное пятно, продвигающееся вдоль берега, не нагромождение брёвен, как он думал прежде: «Вот бы эти брёвнышки багорком да на бережок, за лето просохнут, хорошие дрова…» — а небольшая лодка.

— Видно, сорвало. Только не признаю чья… — со свистом вдыхая воздух, произнёс Петруха-рыбак и надрывно закашлялся.

— Достать надо бы, — произнёс кто-то из мужиков. — Расстроится хозяин.

— Оно точно. — Иван оглянулся и спросил Сурика: — Дед, багор-то у тебя есть?

— А как жа…

Тот поднялся со скамеечки, пробежал, шустро переставляя худые ноги в больших валенках, в свой двор, вернулся, с трудом удерживая на весу длинный неровный шест, на конец которого был надет ржавый железный крюк.

— А как жа, у реки и без багра. А бревно пойдёт как…

— Давай.

Иван Жовнер перехватил багор, подкинул, поймал другой рукой, прикидывая, как ловчее его держать, и стал спускаться к воде.

— Вань, один не вытянешь, я помогу.

Следом с берега прыгнул Степан Ермаков, зять деда Сурика, живущий на другом краю в леспромхозовском доме. Он заскользил по глине и, если бы не Иван, так и укатил бы в реку, но тот вовремя выставил багор, и Степан обхватил шест, остановился, стараясь удержать равновесие.

— Вдвоём не справятся, — сипло сказал Петруха-рыбак. — Я б помог…

— Да чего уж, помогём. — Однорукий Николай Касиков (потерял левую ещё в финскую, но в войну партизанил где-то под Витебском), осторожно ставя начищенные сапоги и умудряясь их не запачкать, спустился, встал так, чтобы можно было правой рукой перехватить шест. — Бронька! А ты что багор зажал. Давай тащи, не жмоть, одним не смогём.

Бронька Сопко, сосед деда Сурика, мордатый крепыш, служивший полгода в полицаях вместе с батькой, расстрелянным потом, отсидевший четыре года, считался теперь инвалидом и нигде не работал. Услышав своё имя, кинулся на подворье. Старая Сопчиха не хотела давать багор, но Бронька всё-таки добился, принёс его — хорошо слаженный, на белом ровном и лёгком шесте, острый, отбивающий солнце, — и, торопясь, оскальзываясь, спустился к остальным.

— Можа, ещё помочь кому? — крикнул сверху кто-то из мужиков, но Иван махнул рукой, приглядываясь к уже побитой льдом и, может, совсем не стоящей того, чтобы доставать, лодке.

— Мешаться только.

Пройдя несколько шагов вперёд, сказал Броньке, не выпускающему из рук свой багор:

— Я зацеплю с носа, а ты корму. Степан, подмогнёшь ему, а ты, Николай, ко мне иди…

Касиков подбежал в самый раз. Иван уже багор накинул, потянул — и помощь пришлась кстати, тем более, что у Касикова хоть одна рука, но по силе что две, — нос лодки рванулся к берегу. А Бронька со Степаном промедлили, завозились, затоптались на скользком берегу. Как Броньку его же багром скинуло в воду — никто не заметил; только и увидели, как тот выпученными глазами хлопал, вылезая, да Сопчихин голос услыхали. Вот ведьма, и как увидела-то со двора?… Но Иван отвлекаться не стал, крикнул Степану, чтобы тот помощничка вытаскивал, а сам на ладони сплюнул, Касикову приналечь велел, вдвоём рванули — и скинули лодку со льда в воду, а потом и к берегу подтащили. Тут Петька Дадон с дружками наскочил, на руках её к остальным лодкам и вынесли.

— Однако Пантюхина это лодка, — просипел Петруха-рыбак.

Пантюха, или Пантелей Смирнов, был бобылём, появился в городе после войны неизвестно откуда и по какой причине. Был он молчалив и нелюдим. Жил на самом конце приречной улицы, и за его домом сразу начиналось старое кладбище, на котором он работал сторожем. Пацаны его побаивались и, бегая в орешник, начинавшийся сразу за кладбищем, дом обходили.

За орешником шли покосные луга, но говорили, что скоро уже и там начнут выделять участки, и тогда малая сторона города догонит большую, на которой, аккурат напротив кладбища, недавно выросли мебельная фабрика и посёлок из двухэтажных кирпичных домов.

Туда же перенесли из центра базар, и Пантюха в воскресные дни на своей лодчонке перевозил баб, укорачивающих путь до базара и с него на добрых пару-тройку километров.

Бронька Сопко, мокрый, измазанный в глине по самую макушку, наконец поднялся на берег, побежал, выставив вперёд такой же измазанный багор, в свой двор, и оттуда разнёсся басистый голос Сопчихи, возвещавший, что Броньке досталось на орехи и за багор, и за купание.

— Не, не Пантюхина, — покачал головой Степан. — У него больше. Пять жинок сажает…

Петруха-рыбак возражать не стал.

Иван Жовнер достал пачку папирос, протянул однорукому Касикову. Тот ловко, двумя пальцами, выдернул папиросу, поднёс к огоньку трофейной зажигалки. Задымили, не спуская глаз с реки.

— В сорок втором по таким вот льдинам от карателей убегали. — Касиков затянулся. — Только командиров пацан и не искупался. Лёгкий был и быстрый. Первым перебежал. А на берегу мина накрыла. Так и схоронили в воронке — всё, что собрали.

Он бросил окурок, придавил носком сапога.

— Надо людям сказать про лодку-то, — напомнил дед Сурик. — Робят отправить, хай пробегуть вверх.

— Санёк! — крикнул Иван, отыскивая глазами среди пацанов сына. — Иди сюда.

Подбежал Сашка, выжидательно замер.

— Сбегайте с дружками до Пантюхи, скажите: лодку поймали, не его ли? И по пути спрашивайте.

— Ага.

Сашка махнул Вовке, за ними увязались ещё несколько пацанов, и они шумной ватагой пошли по улице…

Громко хлопнула калитка. Появился Бронька, уже в других штанах, телогрейке, чистый, довольный вниманием. Потеснил сидящих на его скамейке мужиков.

— Отмылся? — поинтересовался Степан.

Тот кивнул, расплылся в улыбке.

— Однако заболеешь ты, Бронь, — сказал Степан.

Тот испуганно вскинул глаза.

— При такой катавасии обязательно надо внутрь принять, — продолжил зять деда Сурика. — Мы в артиллерии никаких лекарств не признавали, сто сталинских примешь — и хвороба отлетает.

Бронька молча моргал, не понимая, куда тот клонит.

— Н-да, — вздохнул Степан и уже прямым текстом пояснил: — Тащи маткин самогон, полечимся и заодно событию отметим.

— А-а… — опять разулыбался Бронька. — Сейчас спрошу.

На этот раз Сопчиха не кричала, а лишь что-то нашёптывала. Никто не смог разобрать, о чём шла речь во дворе, но скоро у калитки появился не Бронька, а она сама, как всегда, в чёрном длинном платье и чёрном платке, надвинутом на самый лоб, с двухлитровой бутылью в руках. Оглядела сначала мужиков, сидящих на её скамейке, потом скамейку перед домом деда Сурика, задержала тяжёлый взгляд больших глаз на Степане, отчего тот передёрнул плечами и потянулся за новой папиросой.

— Событью, говоришь, отметить…

Голос у Сопчихи всегда был зычным, даже когда в доме командовал мужик. Дед Сурик, помнивший её ещё девкой, рассказывал, что многие парни из-за голоса и не женихались с ней. Вот и досталась ядрёная молодуха приехавшему чужаку, у которого ни роду ни племени не было, даже фамилию жинкину взял, а потом оказалось, что родичи-то есть, но в проклятой Германии…

Степан собрался было ответить, что он имел в виду, но она поставила бутыль на край скамейки, откуда только что поднялся Бронька, сказала:

— Отметь событью, помяни мужика моего, сёдни как раз душа его и отлетела.

— Да я вообще-то… — начал было Степан, но она, поманив за собой сына, уже скрылась во дворе, и он не успел ничего объяснить.

Пока, раздумывая, чесал затылок, вышел Бронька, поставил рядом с бутылью стакан, положил полбулки чёрного хлеба, шматок сала, нож, сделанный из немецкого штыка.

— Вот, матка дала.

Улыбнулся, оглядывая мужиков, и те понимающе покивали: что взять с придурка. Степан сплюнул папиросу, потёр руки.

— Помянуть человека тоже не грех.

Ловко нарезал сало, хлеб, плеснул в стакан.

— Испытаю.

Выпил, сморщился, бросил в рот корочку хлеба, пожевал вдумчиво.

— А что, мужики, первачок.

Уже весело налил полстакана, поднёс деду Сурику. Тот помедлил, словно что-то вспоминая, потом перекрестился.

— Царство небесное рабу твоему, — ещё раз перекрестился. — Хоть и вредный был, но такого ж людского стада… — Медленно, словно процеживая, выпил, крякнул, пожаловался: — На сальце зубов не хватат.

— Что ж ты, дед, людей стадом обзываешь? — спросил Иван. — Вроде не скотина мы.

— Не, Вань, не скотина, скотина добрее, своих не забивает. А стадо, потому что без пастыря не могём. Николашка был, царь значит, потом Ленин, потом Сталин, значит… нынче этот кукурузник башковитый…

Степан поднёс стакан Ивану. Тот помотал головой.

— Не за что пить.

— Ты ж слыхал, помяни усопшего.

— Врагов не поминаю.

Бронька перестал улыбаться, насупился.

— Что было, то прошло, быльём поросло, чего вспоминать. — Степан приблизился к Ивану, прошептал: — За ледоход выпей.

— Не буду, — отодвинул тот его руку со стаканом.

— Не хочешь — нам больше достанется.

Степан протянул стакан Касикову, но и тот мотнул головой и сказал:

— Пацаны возвращаются.

Сашка ещё издали выпалил:

— Не Пантюхина это, он сказал, что она сверху шла. Наверное, деревенских.

— Точно, скорей всего, из Селезней, — согласился Петруха-рыбак, принимая от Степана стакан. — Там такие я видел.

Начал пить, но так и не допил, зашёлся в кашле, судорожно глотая воздух, и Степан вовремя успел перехватить стакан. С жалостью посмотрел на тщедушного чахоточника, пошёл дальше обносить мужиков нежданным самогоном, прикидывая, чтобы ещё на раз, а может, и более хватило, чтобы можно было потом вспомнить, какой славный был ледоход в одна тысяча девятьсот шестьдесят втором году.

— А ить идёт, — радостно сказал он, взглянув в сторону реки. — К завтрему весь сойдёт.

— Не упрётся на косе — сойдёт, — подтвердил дед Сурик.

— В сплавной уже катера красят, — вставил молчаливый Михаил Привалов, мужик степенный и работящий.

Огород Привалова упирался в дедов, и там, возле межи, Михаил начал ставить баньку, чем дед был недоволен. Сам он эту зиму работал в кузне при сплавной конторе, а до этого и плотничал, и лес валил, и дома ставил вместе с Генкой Коротким.

У Привалова было три девки, родившиеся одна за другой, боевая жинка, работавшая продавщицей в сельпо и откликавшаяся на одно, без отчества, имя — так её все и звали, и малые и старые, Нинкой, хотя девки уже вытянулись ростом с самого Привалова и вовсю заглядывались на парней.

— А я выпью. Хоть и полицай он был, а особого зла не наделал. И Нинку мою с девками не сгубил.

Опрокинул стакан, вытер усы шершавой заскорузлой ладонью с мозолями, глянул на Ивана. Жовнер промолчал. Знал он, что не лютовал Сопко, пока полицайствовал, ту же Нинку не выдал, не донёс, и что Привалов коммунистом был, на всю улицу единственным. Правда, поговаривали, что в том заслуга была самой Нинки, приласкавшей полицая, пока муж на фронте, но кто, кроме неё, теперь это знать мог, а наговорить всякий горазд.

— Ладно, пошли, Вань. Мы за своих в День Победы выпьем, — сказал Касиков.

— Бывайте, мужики. — Иван махнул рукой, пошёл по улице, приноравливаясь к размашистому шагу Касикова.

— Зайдём ко мне, чекушка есть, — предложил он, когда подошли к его дому.

Дом Жовнеров был самым свежим на улице, желтевшим пахучей янтарной смолой, дранкой, двумя окнами на разбухший ручей, тремя — в огород, где пять лет назад, начав строить дом, Иван посадил три прутика антоновки и куст крыжовника. Яблони в этом году должны были наконец заплодоносить: сегодня он нащупал набухшие почки. А крыжовник уже раздался и радовал нечастыми, но крупными, с солнечной рыжинкой ягодинами.

Ещё две стены выходили во двор, и в каждой было по окну, но из них любоваться было нечем — разве что гуляющими курами и сараем, где истошно требовал еды кабанчик.

Сначала дом был пятистенком, Сашкина кровать стояла напротив родительской. Потом Полина стала стесняться ночных мужниных ласк, и Иван выгородил между кухней и залом маленькую комнатку. Теперь сын спал за перегородкой, и они могли побаловаться, стараясь не особо скрипеть сеткой.

Полина только что вытащила из печки горшок со щами, вычистила золу и приготовила дрова на завтра. Гостя встретила сдержанно, но сала и солёных огурцов принесла, щей налила, а потом и сама присела, не отказалась от стопки. А там и Касиков не таким чужим показался.

Был тот дальним соседом, маленькой она его и не помнила, узнала лишь, когда дом помогал строить, да только ей это неинтересно было: куда важнее стены поднимающиеся. Вот и радовалась каждому венцу да мужу ладному и сыну подрастающему, ничего вокруг не замечая.

— Меня ты не могла не запомнить, — прищурился Касиков. — Я перед финской приезжал, весь город смотреть сбежался. Молодой командир, гимнастёрка отглаженная, галифе. Думал, генералом буду. Кто ж знал, что мне в первом же бою руку так…

— У каждого своя судьба, — вставил Иван.

— Ты прав, Ваня. Сначала обидно было, а потом привык, приноровился. Только когда партизанил, переживал, что фашистов бить в две руки не могу. Но зато взрывать научился.

— Только теперь это никому не нужно.

— Многое из того, чему мы на войне научились, не пригодилось. Да и мы по большому счёту не очень нужны.

— На фронте нам политруки говорили: победим — всё будет, что пожелаем, каждому фронтовику — по дому, как в раю жить станем за друзей наших, что не дожили. Пришли домой — сколько лет уже не разгибаемся? А живём всё хуже. Теперь и за хлебом очереди. Этот ещё кукурузник объявился… Мы за Сталина на смерть шли, а нам теперь говорят — культ какой-то. Я не понимаю. Но знаю, жил бы Сталин — сдержал бы слово, всем фронтовикам дал бы, что обещал.

— Ну тут ты обольщаешься, — Касиков запнулся, взглянул на Ивана, поднял стопку. — Давай за тех, кого уже не будет с нами.

Выпили не чокаясь, и притихшая Полина встала из-за стола, захлопотала, не мешая мужикам вести мужской разговор.

Пришёл Сашка, прошмыгнул в свою комнату.

За окном уже стемнело. Затихли улицы, и порой даже сюда доносился звук ломающегося льда. Касиков собрался домой, и Иван вышел с ним покурить.

На берегу громко заспорили мужики. Он подумал, что спор закончится дракой, но остался у своей калитки: разнимать сегодня не хотелось. Подумалось вдруг, что Касиков всё время что-то недоговаривает. И с чего за Броньку Сопко, бывшего полицая, вступился? Мол, пацан был, отсидел больше за компанию… Пусть так, он, Иван, в те годы на фронте был. Но никак не привыкнуть, что на одной улице живут и те, кто по одну сторону стоял, и те, кто по другую.

На берегу задрались, закричали, и он уже настроился идти, но шум начал стихать: похоже, Привалов растащил.

Иван вспомнил, что завтра воскресенье, и они понежатся с Полиной, а потом пройдутся по городу, в кино сходят, купят вина и посидят вечером. И не о прошлом будут говорить, а о красивом будущем, благодаря желанию увидеть которое он только и выжил.

…Лёд ушёл за одну ночь. Утром подтянулись отставшие льдины, а через несколько дней стала опадать и вода. Видно, миновал лёд и Ригу, выплеснулся в море, обнажив глинистые берега. По ним сразу же засновали пацаны, собирая вымытые рекой патроны, гильзы от снарядов, в надежде наткнуться на настоящий пистолет или нож, но чаще находя неразорвавшиеся мины или пробитые каски.

Из взрослых только Петруха-рыбак не выдержал, на второй день заторопился с хваткой, но попадались лишь редкие подуст и голавль: рыба ещё не пошла к берегу.

Пролетела уже по-весеннему тёплая неделя, и в очередной выходной берега ожили: хозяева лодок принялись приводить их в порядок. Сбивались в таборы, ставили на огонь котёл с варом, смолили, конопатили борта. Редкие владельцы моторов выкладывали механизмы на подсохшую траву и в окружении малышни неторопливо прочищали их, прикидывая: ещё день-два — и можно будет прокатиться к истоку Двины, где в заводях и сома можно взять.

Безмоторные о рыбе особо не мечтали — на вёслах в верховье не уплывёшь, но оценивающе поглядывали на реку, сожалея, что ещё не могут выйти за бесхозными брёвнами. Братья Слепнёвы за три весны умудрились на полдома натаскать да ещё топляка на всю зиму для печки. Слепни — братья ершистые, маленькие, но широкие, друг за друга горой. Вот и на берегу свой костерок соорудили, свой чугунок с варом поставили. И багры наготове длинные — таких больше ни у кого нет. А возле их лодок уже два топляка лежат: забрели чуть не по пояс, но достали.

У Петрухи-рыбака лодка уже «на мази», он всегда навигацию открывает, но нынче прижало его крепко: пришлось отлёживаться. Не жилец он. Может, и лето не переживёт. Всего пару лет назад казалось — сносу Петрухе не будет, словно мальчик бегал, по две смены на мебельной отстаивал. Может, оттого и прилепилась болезнь — от пыли всякой да клея.

А день выдался совсем тёплый. Братья Слепни первые оголились, забелели сбитыми, нехудыми телами, а следом и остальные, кто помоложе, кому жар покоя не даёт. Дед Сурик сверху, с бережка, на мужиков поглядывает и себя молодого вспоминает, вздыхает: вроде и хочется вернуться назад, и вроде как незачем, — сам не поймёт.

Иван Жовнер с чердака удочки достал: Сашка просил настроить. Проверил, ржавые крючки заменил, поплавки новые, из пера от чужих гусаков, подтянул, закинул ему с обрывистого берега в том месте, где ручей с рекой соединяется. Вряд ли толк будет, но, если хочет, пусть сидит. Сам вернулся домой: лодки у него не было, а в огороде дел немало. У Полины сегодня срочная работа, начальница вызвала, так что хозяйство на нём.

Ближе к полудню и ахнуло в стороне, словно пушка выстрелила. Или как когда сапёры остатки моста взрывали. Мужики занятие своё прервали, Иван в огороде над лопатой распрямился, Сашка на пригорок выбежал, чтобы рассмотреть что-нибудь, но стояла тишина. Постояли, погадали, что бы это могло быть, когда на небе ни облачка, да и продолжили своим заниматься. К обеду и мужики с лодками справились, и Иван под грядки пол-огорода перекопал, и Сашка нарыбачился.

Иван из печки горшок с картошкой достал, стопку себе налил. Тут и влетела в дом Полина, сразу в Сашкину комнату кинулась, вылетела пулей.

— Вань, Сашка где?

— А чего ты, заполошная? Зачем он тебе?

— Где он?

Присела на скамейку напротив, а сама вот-вот заплачет.

— К длинному дружку ушёл.

— Когда?

— Да только что.

Откинулась Полина к стене, стопку подставляет.

— Налей мне.

Выпила залпом и закусывать не стала, только поморщилась.

— Да что случилось? — повысил голос Иван. — Любка по работе выругала?

— Бабы сказали, ребятишки в нашем краю подорвались, я у Любки отпросилась и бегом…

— Какие ребятишки?

— Откуда я знаю?! — вскинулась Полина и сморщилась, скривилась: всё-таки слёзы пересилили. — А давно он ушёл?

— Да тут всё время крутился, рыбу ловил. Я ему удочки настроил.

— Не, я всё-таки сбегаю к Коротким.

— Ну, баба… Валяй.

Иван стопку опрокинул, проводил жену взглядом: ладная она у него, только вот боязливая — всё за Сашку боится, после того как тот с моста упал, чудом жив остался. Тогда-то сама и захотела второго завести, да вот сколько с той поры живут — никак не получается.

Только успел закусить, на бережок хотел пройтись — Полина прибежала с Сашкой. Оказывается, взрыв был самый настоящий. Пантюху встретила, на его глазах всё и произошло: пацаны заречные напротив кладбища во рву костёр разложили и то ли мину, то ли снаряд на него положили — тол вытопить. Двоих — чьих, ещё неизвестно — насмерть, троих в больницу отнесли.

— Ты, сынок, смотри, в такие игры не играй, — просяще обратилась она к Сашке, набычившемуся, недовольному, что мать домой увела.

Только Катька гулять вышла, девчонки из барака как раз обсуждали, в догоняшки поиграть или в прятки, а тут его домой…

— Я пойду, а? — жалобно произнёс он, не поднимая глаз.

— Куда опять?

— Ну ты ж видела, мы там играть в догоняшки собрались.

— Какие догоняшки? Ты в прошлом году доигрался, еле откачали.

— Полина… — остановил её Иван. — Пусть идёт, что ты пацана дёргаешь. — И добавил строго, глядя на Сашку: — Стемнеет — чтобы как штык дома был.

— Может, лучше пусть посидит, уроки поучит? — неуверенно произнесла Полина, но, перехватив тяжёлый взгляд мужа, добавила, погрозив Сашке пальцем: — Чтоб я больше не бегала за тобой.

Сашку как ветром сдуло.

— Присядь. — Иван разлил ей и себе остатки водки. — Пей. Это помогает. На фронте после боя так поминали.

— И в прошлом году, помнишь, ребятишки тоже подорвались. В блиндаж залезли, как в могилу.

Полина подержала стопку, потом выпила, закусила картофелиной, помолчала.

— Столько лет прошло, а каждую весну аукается.

— Видно, судьба у них такая.

Иван обнял её за плечи и притянул к себе, она противиться не стала. Наконец, он подхватил её на руки, понёс на кровать, думая, что надо бы закрыть дверь на крючок, но не стал отвлекаться, шепнул невпопад:

— Глядишь, сестрёнку Сашке заделаем…

Потом, прикрыв жену одеялом, остывая рядом, словно продолжил разговор:

— На фронте я всякого насмотрелся. И понял: если суждено, значит, не уйти от судьбы. Иной прячется, и кажется, ничего его не возьмёт, а глядишь, уже команда похоронная в ров потащила.

— Уж сколько лет прошло, — безучастно отозвалась Полина, думая о чём-то своём. — И вспоминать бы не надо, а вот… — Повернулась, легла Ивану на грудь, заблестела глазами. — Скоро праздники, а у меня платья хорошего нет. Сегодня Любка пришла в новой кофте, юбке, расфуфыренная…

— Мне премию обещали, — проговорился Иван.

— Премию? К празднику? — И остыла. — Сашке сандалии надо купить, штаны какие-нибудь, вырос уже.

— Должно на всё хватить, — сказал Иван. — Куплю я тебе платье.

Полина чмокнула его в щёку, вскочила с постели, пробежала к комоду, стала доставать кофты, юбки.

— Ты бы оделась, — сказал Иван, вставая и ревниво поглядывая в окна.

Но она уже не слышала, примеряя не ношенное всю зиму и оттого радующее не меньше, чем новое, и Иван, одевшись, вышел на улицу.

…На берегу захмелевшие мужики слушали бородатого бобыля Пантюху. Он изрядно угостился и в который раз рассказывал, как у него на глазах бухнуло так, что он даже присел. Им, отцам, за своими шкетами надо смотреть: весь берег утыкан военными «подарками». Сколько уже раз он гонял своих, малобережных, из лога, что за кладбищем, и сам сколько мин, патронов да всякого железа находил.

— И твоего гонял с его другом длинным, — обрадованно сказал он, увидев Ивана. — Шустрые они, того и гляди…

Иван присел на скамейку рядом с дедом Суриком, стал слушать, о чём мужики ведут речь. После сегодняшнего взрыва вспомнили фашиста и финна проклятого, который в этих местах больше немца лютовал, мстя за поражение. Потом Степан напомнил, что скоро майские праздники, демонстрация, и все заторопились сообщить, что и на мебельной, и в сплавной, и в леспромхозе, — уже все готовятся, транспаранты рисуют. А на мебельной в секрете строят космический корабль в натуральную величину. Его ещё на прошлую демонстрацию должны были сделать, сразу после полёта Юрки Гагарина, но не успели, и директор за это выговор получил. И правильно, так ему и надо, как же: земляк наш, смоленский, вокруг земного шара облетел, а на его родине корабля не могут построить. Но нынче точно будет. И, говорят, пиво из Витебска привезут. А фронтовикам велено награды надевать и банты красные.

Иван подумал, что праздники — это хорошо. Надо будет и к жинкиной родне сходить. Своих уже давно нет: отца ещё до войны похоронили, отсюда неблизко, а мать с ним рядом положили. Сестра в Карпатах где-то живёт, за гуцулом нелюдимым, оттого, наверное, и весточку не шлёт…

Мужики тут стали друг друга на будущие красные дни приглашать, на отказы обижаться и говорить всё громче, руками махать всё сильнее, братья Слепни даже на ноги вскочили, и Иван с трудом перекричал их:

— Остыньте, соседи!.. А давайте на праздник вот здесь стол собьём да и посидим на бережку все вместе.

И таким неожиданным показалось его предложение, что все замолчали враз. А потом загомонили, перебивая и заверяя друг друга, что это верное предложение, пора вместе посидеть, как на фронте бывало…

…Но не зря говорят: человек предполагает, а Бог располагает.

Аккурат на праздник утонул Петруха-рыбак. Утром засветло с трудом дошёл до лодки, завёл мотор, поплыл в верховье. Пантюха его видел, крикнул ему ещё: чего, мол, в праздник-то поплыл. Но вот что тот ответил — не разобрал, да и неважно ему это было: бабы в очередь на перевоз стояли, чтобы на базар попасть пораньше — одни купить, другие продать.

И уже когда с демонстрации возвращались — кто на причале парома ждал, а кто на нём был, — лодку пустую увидели. Плыла себе та тихонечко по стрежню, покачивалась. Чья она, признали быстро. Петька Дадон с дружками тут же Кирюху, паромщика сухоногого, заставил остановить паром посерёдке, с носа баржи паромной спрыгнул в неё, чуть сам не сковырнулся, к берегу причалил. И всё в ней было так, как всегда у Петрухи-рыбака: чистенько, сухо. Хорошая у него лодка…

Стали думать да гадать, в промежутках пиво потягивая, что не привязал лодку-то Петруха толком, вот и отвязалась. Правда, Дадон сказал, что цепь аккуратно на носу лежала. Но мог ведь и не привязывать, если ненадолго, подтянуть на берег, отойти. Но ещё пиво допить не успели, как принесли пацаны новость: точно утонул Петруха-рыбак: тело прибило возле мебельной фабрики, а там бабы за водой пришли и увидели. Кто-то вслух подумал, что ведь и оступиться мог, а мог и так — сам за борт. Не жилец ведь был.

И тут вспомнили, что у Петрухи-рыбака и фамилия есть, и биография. И что появился в городке Пётр Михайлович Тимошенко на другой год после победы, и был он тогда в военной форме с капитанскими погонами, медалью «За боевые заслуги» и орденами Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. И глаза у него были печальные, а бабы потом судачили, что был он пограничником и война застала его чуть ли не в самом Бресте, там все родичи и погибли. И вроде приехал он сюда, потому что жена у него была родом отсюда, только увезли её ещё совсем маленькой, и была она полькой. А старики помнили, что был-жил когда-то в их городе поляк Стефан, учивший всех желающих игре на скрипке и рисованию. Правда, это было так давно, что вспомнить маленькую девочку, дочку Стефана, никто не смог. Но, наверное, она была, если Петруха — капитан Тимошенко — приехал совсем в чужое место.

Купил Пётр Михайлович тогда дом на берегу, устроился на мебельную фабрику. Незамужние девки, да и бабы одинокие, и так и эдак подъезжали к нему, но только без толку. Одно кроме работы знал бывший капитан — рыбалку. И скоро лучше всех местных ловить стал. А улов в больницу отдавал.

Вспомнили это мужики в тот праздничный день шестьдесят второго года и помянули ещё одного отправившегося в мир иной, негромко решив, что, вполне возможно, там, где уже народу видимо-невидимо, всё же, похоже, лучше, чем здесь.

— Поднимайся, Санёк.

Так сладко и уютно в кровати, глаза совсем не хотят открываться, но через сон вспомнил Сашка, зачем его отец поднимает, и мигом подскочил, побежал к умывальнику. Лицо смочил, шаровары, рубашку надел, встал возле стола, демонстрируя отцу, что готов. Тот кружку с чаем к нему пододвинул.

— Пей. И поешь. Проголодаешься, пока доберёмся.

Сашка варёное яйцо, не разжёвывая, проглотил, сладким чаем, обжигаясь, запил. Вышла заспанная мать, провела ладонью по вихрастому затылку сына.

— Хорошо поешь, чтобы силы были.

— Я уже.

— Подожди-ка… — Полина достала из кринки с родниковой водой кусок сливочного масла, отрезала ломтик, наложила на кусочек хлеба, протянула. — Съешь.

В другое время Сашка бы долго этот кусок смаковал, а сейчас даже вкуса не заметил. Быстренько прожевал, чаем запил и на отца выжидательно уставился. А тот в вещевой мешок, ещё с войны сохранившийся, бутылку с чаем поставил, бутерброды с салом, в газету завёрнутые, положил, четыре яйца сваренных, соли щепотку, лука зеленого, только-только вылезшего на грядке, картошин в мундирах. Оглядел всё сверху, горловину затянул.

— Ну, мы готовы, мать…

— Ты за ним там поглядывай, — сказала Полина, поправляя мужу воротник выцветшей от времени и стирки гимнастёрки, вышла следом на крыльцо.

Сашка уже возле сарая удочки переставляет, раздумывая, какие взять, но отец машет рукой.

— Иди сюда, мы с тобой спиннинги берём.

И уже держит большой и маленький, который Сашка в прошлом году забрасывать учился и даже одного щурёнка поймал в заводи за кладбищем, возле лога.

— Так мы только щук ловить будем? — уточнил он, не решив, радоваться этому или огорчаться.

Одно дело, если плотву или подлещика — тут он бы наловил точно, а вот щук… Но зато если попадётся, так уж попадётся. Будет что рассказать осенью в школе и Вовке, когда тот вернётся. Вовка — в пионерском лагере. Сашка тоже хотел поехать, но родители решили в отпуск навестить папину тётку в Осташкове, и надо было выбирать. Вот он и выбрал путешествие.

И не пожалел: лагерь совсем рядом, вниз по Двине, а озеро Селигер далеко — они и на автобусе ехали, и на поезде. А само озеро такое огромное, и чайки большие, и камыши высокие, а возле камышей рыба ловится так, будто её там видимо-невидимо.

Но больше всего ему запомнился театр. Тётя Нюра билетёром в нём работала и их провела через служебный вход, а потом они сидели на приставных стульях совсем рядом со сценой, и пьеса была про девушку Татьяну…

А ещё во дворе, где тётя Нюра жила, была девочка Аня, которая тоже ему понравилась, и он даже запомнил её адрес.

Они только позавчера вернулись, завтра родителям на работу, но отец ещё в Осташкове пообещал, что свозит его дома на рыбалку.

На улице ещё только-только рассветало. В конце улицы, возле Пантюхиного дома, пастух начал собирать стадо, доносилось мычание коров и окрики хозяек. Было ещё свежо, но солнце уже осветило поблёскивающие росой склоны оврага, по которому бежал ручей.

День обещал быть жарким.

Отец и Сашка перешли деревянный поскрипывающий мостик, поднялись к школе, минули каменный мост и скособоченную хату сапожников братьев Григорьевых, приткнувшуюся к массивной опоре моста. Их огород спускался к самому ручью, и в нижней, затапливаемой весной части братья высаживали капусту. По первому снегу они её срезали, квасили, и дух квашеной капусты на многие дни становился в округе самым сильным. Сашка, как и другие пацаны, братьев побаивался. Григорьевы были большие, кряжистые, обросшие, и, когда они стояли в чёрных кожаных фартуках, опустив мясистые волосатые руки, детям становилось не по себе. И он, и Вовка, и другие одноклассники старались в темноте не ходить мимо их хаты. И, если кололи вилкой бычков или собирали в ручье шитиков, на которых клевал голавль, огород обходили поверху.

За мостом булыжная мостовая заканчивалась. Дальше уходил песчаный накатанный тракт. Они пошли по тропинке рядом. Со стороны леспромхозовских домов, поднимая пыль, подошло стадо коров, заняло всю дорогу, неспешно направилось в сторону Сурикового хутора. За разваливающимся домом и дырявым забором хутора начинались луга с высоким разнотравьем, куда гоняли скот.

Прошли вдоль железной колеи, поднялись на деревянный помост, у которого стояла, пыхтя и дребезжа, дрезина с прицепленной платформой. На ней сидели мужики в спецовках и тётка в шароварах да пёстрой мужской рубахе.

— Здорово, — сказал Иван, закидывая на платформу спиннинги, мешок и подсаживая Сашку.

— Здоров, — по очереди отозвались мужики.

А тётка, щуря большие голубые глаза, сказала:

— Чего это, Вань, тебя видать не было?

— А я — отпускник, — весело отозвался отец. — А ты, Настя, всё цветёшь…

— Цвету и пахну, а всё напрасно… А это что, твой?

Она посмотрела на Сашку, и он отвернулся: тётка ему не понравилась.

— Мой.

— А куда ж вы собрались? По грибы ещё рано.

— А ты не видишь?

Иван отодвинул спиннинги, сел на край платформы, свесив ноги, достал папиросу, повернулся к мужикам.

— Как там, на Немыкльском, щука берёт?

— А кто её знает, — отозвался пожилой мужик с большим красным носом. — Нам, чай, не до рыбалки. Мы без отпусков.

Дрезина вдруг пискнула, дёрнулась и, с трудом набирая скорость, потащила платформу. Отец перехватил Сашку за пояс, отодвинул к центру, приказал:

— Сиди на месте.

Мимо потянулись леспромхозовские, похожие друг на друга, покрытые белой дранкой, с одинаковыми палисадниками перед ними, дома, но скоро они кончились и начался лес. Деревья плотно обступили рельсы, их кроны цеплялись за крышу дрезины, за торчащие по углам платформы жерди; скоро позади был виден только узкий зелёный тоннель, и стало казаться, что никакого города вообще не было. Как не было Селигера, театра, чаек, девочки Ани… Сашка сел удобнее, стал смотреть вперёд на расступающиеся перед дрезиной деревья, с любопытством ожидая, что откроется за очередным изгибом дороги.

Мужики, сидя так же, как отец, по краям платформы, курили, глядя по сторонам, думали о чём-то своём, тётка пододвинулась ближе к отцу, прижалась к его плечу, стала что-то нашёптывать в ухо. Сашка дёрнулся, чтобы отец обратил на него внимание, но тот лишь обхватил ладонью его руку. Тётка продолжала шептать, отец улыбался, и это отвлекало Сашку. Он попытался освободить руку, но отец только сжал её ещё крепче и что-то стал говорить тётке. Та засмеялась, отодвинулась, а отец повернулся к нему, сказал:

— Сиди на месте, нам долго ехать. — И, придвинувшись к мужикам, стал что-то обсуждать с ними.

Тётка провела рукой по Сашкиной голове, вздохнула, откинулась на спину, раскинув руки, стала глядеть в голубое, без единого облачка, небо, и Сашка перестал на неё злиться. Она закрыла глаза, и теперь он мог разглядеть её лицо с широкими скулами, вздёрнутым носом, ярко-красными пухлыми приоткрытыми губами.

Дрезина повернула, платформа мотнулась из стороны в сторону, тётка открыла глаза. Сашка отвернулся и стал разглядывать приближающуюся поляну, посередине которой стояла одинокая берёза, потом деревья вновь обступили рельсы, открылась новая полянка — так они долго ещё чередовались, и Сашка незаметно заснул…

Проснулся оттого, что дрезина вдруг остановилась, а на платформу полезли какие-то мужики, здороваясь с теми, кто был на ней. Сразу стало тесно, и он придвинулся ближе к отцу. Наконец все расселись, дрезина пискнула, дёрнулась, поплыла вперёд, оставляя позади длинную улицу почерневших домов, стоящих вдоль разбитой лесовозами дороги.

— Здесь живут? — удивился Сашка.

— Это Немыкли, — сказал отец. — Деревня. Нам с тобой уже скоро сходить.

— А что они здесь делают? — спросил Сашка, глядя на мужиков, — те враз закурили и заговорили между собой.

— Они здесь живут. А работают на делянке, где и я. Если успеем, мы с тобой на обратном пути зайдём. Посмотришь, где я работаю.

Снова деревья обступили рельсы; солнечные лучи, прорываясь сквозь зелёные кроны, полосами скользили по дрезине, платформе, лицам мужиков и Насти, которая всё чему-то смеялась, шепчась то с одним, то с другим; по пути они нанизывали клубы табачного дыма, исчезавшие позади, но их сменяли новые, и это движение казалось бесконечным. Но тут дрезина начала притормаживать, скрипя и повизгивая, и отец, пододвинув на край спиннинги и мешок, спрыгнул, пошёл рядом, потянул Сашку, подхватил на руки, опустил на пожухлую, вытоптанную, испачканную мазутом траву, прихватил вещи, махнул рукой. Дрезина скрылась за деревьями.

Отец вскинул мешок, пошёл от колеи в лес. Сашка заторопился следом, и скоро они вышли на еле заметную тропинку. Та попетляла, попетляла среди белоствольных берёз и редких низкорослых елей и вывела вдруг к невесть откуда появившимся нескольким мощным дубам. Лес сразу посветлел, заполнился пением птиц, жужжанием оводов и диких пчёл. Задрав голову, Сашка засмотрелся на вершину огромного дуба с резными листьями, сквозь которые пробивались солнечные лучи, но отец его поторопил:

— Скоро жор кончится, догоняй.

Он уже спускался по плавно уходящему вниз травянистому склону, усыпанному старыми желудями и листьями, к небольшому озеру, где возле берега стоял плот с воткнутым посерёдке шестом. Отец с ходу прыгнул на него, потопал, поднимая мелкие волны.

— Иди сюда. Посмотрим, удержит ли нас?

Сашка прыгнул на связанные брёвна — плот качнулся, и коричневая вода прокатилась по ногам.

— Придётся мешок на берегу оставить.

Отец поднялся к ближнему дубу, выложил из мешка блёсны, тесак и круг толстой лески и повесил его на сухой сук. Вернувшись, вытащил шест из чмокнувшего ила, оттолкнулся, подождал, пока плот выплывет за камыши, тянущиеся полосой вдоль берега, подгрёб шестом, выравнивая его, сказал Сашке:

— Подожди, я попробую.

Взял длинный спиннинг, окинул взглядом блёсны, выбрал большую, жёлтую, привязал и сделал заброс в сторону берега, под золотистые кувшинки. Стоя на другом краю плота, Сашка наклонился, зачерпнул ладонью воды. Она была коричневой и остро пахла.

— Торфяники кругом, — сказал отец, заметив, как он наморщился. — Поэтому и запах. А рыба хорошая, не пахнет.

Он развернулся, забросил в другую сторону, крутанул катушку, и почти сразу же удилище рванулось, отец резко потянул его на себя и прошептал:

— Есть.

Удилище прогибалось, щука была сильной и не хотела ловиться. Она метнулась на середину озера, потом — к кувшинкам. Плот задёргался, поплыл следом.

— Упрись шестом, — сказал отец. — А то она нас затянет.

Сашка поднял шест, воткнул его в илистое дно, обхватил руками, но плот продолжал двигаться, и отец раздражённо произнёс:

— Не так, вставь шест между брёвнами.

Сашка потянул шест на себя, но тот не вытаскивался, и тогда отец шагнул к нему, отчего плот накренился и вода залила Сашкины сандалии. Одной рукой Иван помог вырвать шест, вставил его, с силой надавив, между брёвнами и, вновь обхватив двумя руками трещащую катушку, стал медленно подматывать, приподнимая удилище, пока из воды не показалась большая острая морда.

— Крюк забыли, — оглянувшись, огорчённо произнёс отец.

Он ещё раз окинул взглядом замершую на поверхности воды рыбу, потом плот и, вырвав шест, нетерпеливо протянул его Сашке.

— Толкайся к берегу.

Сашка засуетился, ткнул шестом в дно и чуть не свалился в воду.

— Не торопись, лучше подгребай.

Отец чуть отпустил катушку — щучья морда скрылась в воде, потом подал вперёд удилище и тут же неторопливо потянул его обратно.

— Уже подустала.

Сашка старательно подгребал. Рубашка и шаровары были мокрыми от стекавшей с шеста воды, но берег приближался.

Отец стал медленно подкручивать катушку, потом быстро прошёл по плоту, размашисто шагнул на берег, одновременно поднимая вверх спиннинг и рывком выбрасывая на траву длинное пятнистое тело, пружинисто изогнувшееся в воздухе. Сашка прыгнул с плота, но до берега не достал, упал в воду, чуть не заплакал от обиды, а отец, откинув щуку дальше от воды, торопливо достал его и вытащил на берег.

— Килограмма на три, — возбуждённо произнёс он и, окинув Сашку взглядом, приказал: — Снимай всё.

Пока Сашка раздевался, он отнёс щуку в тень дуба, придавил обломком пня. Потом разложил Сашкины шаровары и рубашку на солнцепёке.

— Есть хочешь?

Сашка мотнул головой.

— Давай обсыхай. Можешь с берега побросать, а я сейчас быстренько вдоль камышей проплыву. И за щукой присмотри, чтоб не упрыгала.

Отец торопливо пошёл к плоту, сильно оттолкнулся от берега, положил шест и сделал заброс. Пока плот был виден, он ничего не поймал. Потом камыши закрыли отца. Сашка поднялся к дубам, но и оттуда дальний конец озера не был виден, и он вернулся к разложенным вещам, успокоившейся щуке, сел рядом.

Солнце припекало, над водой летали неторопливые стрекозы, лес ещё сильнее звенел от пения невидимых птиц, глаза закрывались сами собой, но уснуть не получилось: вокруг него закружили оводы, и он решил, что лучше бросать спиннинг. Первый заброс оказался неудачным: катушка сорвалась, из лески получилась борода, которую он с трудом распутал, а когда начал вытягивать блесну, та зацепилась за корягу. Он походил, подёргал, но отцепить не получилось. Хотел сплавать, вошёл в воду и сразу же провалился в ил, из которого с трудом выбрался. Оставив спиннинг на берегу, вернулся к дубам. В их тени было прохладно. Вновь появился плот, и Сашка стал наблюдать за отцом, но жор, наверное, уже кончился.

Потом плот опять исчез, уже под ближним берегом. Сашка стал собирать жёлуди, попутно придумывая, что из них можно будет сделать, и не заметил, как причалил отец. Подбежал к плоту. Отец выбросил на берег двух щук, но они были явно меньше первой, воткнул посередине плота шест, спрыгнул сам. Подхватив под жабры щук, отнёс их к первой в тень, спросил:

— Ты крапивы нигде не видел?

— Не видел.

— Пошли поищем.

Они обошли весь берег, но крапивы не нашли, нарвали осоки, смочили водой и накрыли ею рыбу. Отец снял мешок, развязал, разложил под дубом припасы, сказал:

— Давай поедим. Жарко уже. А ты почему не бросал?

— Зацепил, — сказал Сашка.

— Поедим — отцепим, — вяло произнёс отец, глядя на щук. — Как думаешь, на котлеты хватит?

— Хватит.

— Значит, слово мы с тобой сдержали, — весело сказал он.

…После еды выходить на солнце совсем не хотелось. Они прилегли в тени, и скоро отец захрапел.

Сашке спать расхотелось. Он прошёл к озеру, с трудом вытащил шест, поплыл к коряге. Отцепил блесну, бросил пару раз, потом положил спиннинг, нырнул с плота, проплыл к кувшинкам, понюхал жёлтый цветок, вернулся обратно, вскарабкался на плот. Мигом слетелись оводы, и, отмахиваясь от них, он торопливо поплыл к берегу. Надел уже пересохшую рубашку, разостлал рядом с отцом шаровары, лёг на них и закрыл глаза.

…Хорошо было на Селигере: напекло солнышко — перевалился за борт, поплавал, вылез обратно; ветерок обдувает, оводы не летают, сидишь, блаженствуешь, на поплавок смотришь. Задёргался, ушёл под воду — тащи. Не такая, конечно, рыба, как сегодняшние щуки, зато много и не скучно… А вечером во дворе с пацанами и Аней картошку на костре пекли. Вкусная картошка. Аня снетков приносила, это такая рыбёшка маленькая, вкусная. Как семечки. Таких на удочку не ловят.

А ещё она говорила, что в Селигере русалки и водяные водятся, только они близко к берегу не подплывают, озеро ведь большое. И что на островах, которых там видимо-невидимо, всякие звери живут. И даже плохие люди, которые с войны остались. И разбойники. У Ани отец в рыбохране работает, по озеру на лодке моторной ездит, он их с Сашкой как-то прокатил. Втроём они доплыли до большого острова, на котором медведь живёт, и даже походили по берегу, шишек сосновых насобирали. И когда там вдвоём гуляли…

Кто-то толкнул Сашку в бок, он открыл глаза.

— Пора собираться, Санёк.

Отец встал, потянулся, скинул брюки, разбежался и прямо с плота, уткнувшегося в берег, нырнул в озеро. Размашисто выбрасывая руки, поплыл к противоположному берегу. Доплыл до кувшинок, развернулся, довольно пофыркивая, так же энергично и высоко выбрасывая руки, поплыл обратно. Возле плота попытался встать на дно, но тут же, выругавшись, ухватился руками за брёвна.

— Так и засосёт…

Вылез на плот, блестя загорелым телом с выпирающими мышцами, оглядел озеро, поднял голову.

— Освежись, Санёк, да двинемся.

— Больше ловить не будем?

— Жарко, не будет больше клёва до вечера. А нам надо ехать, дрезина уйдёт. — Он взъерошил Сашке волосы. — Мы с тобой как-нибудь ещё сюда приедем. Осенью. Тогда не так жарко и щука жадная. Не расстраивайся.

— Я не расстраиваюсь, — сказал Сашка.

— Тебе здесь понравилось?

— На Селигере лучше, — после паузы ответил он.

— Ну ты сравнил.

Отец стал собирать вещмешок.

— И туда как-нибудь ещё съездим.

Сашка постоял в раздумье, потом спустился к плоту, сбросил рубашку, так же, как отец, нырнул, но перелететь, как он, камыши не смог, вошёл в воду между ними и поцарапался почти до крови. Попробовал плыть размашисто, как отец, выпрямляя руки, но скоро устал и повернул обратно.

— Ничего не забыли?

Отец огляделся, на дно мешка выстелил осоку, уложил щук, затянул узел.

— Надо будет потом крапивы найти, переложить.

И неожиданно пошёл в обход озера.

Сашка промедлил, потом торопливо нагнал отца, спросил:

— Мы же с другой стороны пришли?

— Правильно, мы пришли со стороны Немыклей, а идём к Ликовцам. А между ними как раз делянка, там я работаю.

— Мы туда идём?

— Там дрезина. И трактор мой. Хочешь прокатиться?

— А дашь? — оживился Сашка.

— Проедешь, — пообещал отец.

Они миновали дубы, дальше деревья были меньше, но стояли гуще. В тени их крон не надоедали оводы, да и жары не ощущалось. И пахло можжевельником, мхом. Откуда-то издалека ветер принёс слабо различимый, чуждый остальным запах и следом — еле слышный рокот. И унёс дальше, в сторону невидимого озера.

Сашка оглянулся: теперь уже и дубов совсем не видно. Он вздохнул, вспомнив, что не придётся похвастаться перед друзьями выловленной щукой, и торопливо догнал отца.

…Сначала звук работающего трактора, а потом и резкий запах солярки незаметно вытеснили остальные звуки и запахи. Они с отцом вышли на безлесное, перепаханное гусеницами, устланное сломанными ветками пространство, на дальнем краю которого визг пил чередовался с рокотом трактора-трелёвочника и с шумом падающих деревьев. Отец оглянулся, подождал Сашку, сказал, обводя рукой это расчищенное место:

— Вот это наша делянка. А там мой трактор.

Они пошли по усыпанной щепками, обломками коры и торчащими ветками земле гораздо медленнее, чем по лесу, но скоро и трактор, и домик, приткнувшийся с краю леса, и даже фигурки людей, переходящих от дерева к дереву, стали хорошо видны — стало понятно, что они делают.

Большие зелёные деревья дрожали под вгрызающимися в них, надсадно воющими пилами и падали, тщетно цепляясь за соседей. Их тут же обступали мужики с топорами, торопливо обрубали трепещущие ветви и переходили к следующему упавшему дереву. А к беззащитному обнажённому стволу подъезжал трактор, обвивал дерево металлической петлёй и тащил его на площадку, где лежали такие же нагие деревья. Сашка оглянулся назад: остался ли на месте лес, по которому они только что шли, или всё позади превратилось в эту огромную, искорёженную и утратившую красоту делянку…

Трактор вдруг остановился, и к отцу подошёл щупленький мужичок в испачканной мазутом майке.

— Привет, Вань.

— Здорово, тёзка.

— А ты чего, уже работать вышел? — спросил вертлявый Иван.

— Не. Мы с сыном на озере были, щук ловили, — сказал отец, опустив руку на Сашкино плечо.

— Твой, что ли?

— А то чей. Вот дай-ка мы с ним прокатимся, пока тебе делать нечего.

— Валяй. А я покурю в тенёчке.

Мужичок исчез за домиком, где под дощатым навесом возле бочки с зацветшей водой и пожарным щитом, набитым на дерево, стояла скамейка.

Отец положил мешок в тень возле стенки домика, подтолкнул Сашку в сторону трактора. Трелёвочник сладко пах горячим металлом и соляркой. Отец потеснился на сиденье, усадил рядом Сашку, положил его руки на рычаги, накрыл сверху своими.

— Вот сейчас и поедем.

Трактор взревел, дёрнулся и, гремя гусеницами, покатил вперёд.

— Теперь тяни рычаги, как вожжи, вправо, влево…

Отец убрал свои руки, и Сашка судорожно сжал вибрирующие рычаги, отчего правый отклонился назад и трактор повернул направо. Он торопливо потянул левый, и трактор круто развернулся влево.

— Не рви, — сказал отец. — Мягко тяни. Возьми сейчас немного правее, а то мужиков задавим.

Сашка осторожно потянул правый рычаг, и трактор плавно повернул вправо, объехал рубящих сучья мужиков.

— Отпускай! — скомандовал отец.

Он бросил рычаг. Трактор поехал в сторону леса.

— Бери ещё вправо, на место поставим, — сказал отец.

Сашка встал на дрожащий железный пол, потянул рычаг, уже не сомневаясь в послушности этой большой и сильной машины.

— Ну и как, нравится? — спросил отец, нажимая ногой на педаль, передвигая рычаг, отчего трактор замер на месте.

— Да, — кивнул Сашка, с неохотой вылезая из горячей кабины.

— Я тебя научу, — пообещал отец. — Сейчас Ваньке надо работать.

— Когда научишь? — спросил Сашка.

— Да вот как-нибудь приедешь со мной на целый день и покатаешься.

Отец помог ему спрыгнуть. Из-под навеса вышел Ванька, не спеша направился к ним. Цвиркнул через дыру на месте переднего зуба — плевок улетел далеко вперёд, — встал на гусеницу, обернулся.

— Щук-то хоть поймали?

— Поймали, — ответил отец.

— Поедем домой, покажешь.

Ванька залез в кабину, трелёвочник взревел и бодро покатил к очищенному дереву.

— Пойдём крапивы нарвём, — сказал отец и направился к дрезине.

Они перешли узкоколейку, по широкой тропинке прошли через небольшой низкорослый сосновый лес, перемежающийся зарослями можжевельника, и вышли к деревне. Была она совсем маленькой, с десяток домов, и пустынной.

Отец уверенно прошёл к ближнему дому, стоявшему чуть в стороне и выглядевшему поновее. На нём висела квадратная дощечка с тремя большими буквами «ОРС» и ниже, помельче, — «магазин». Он поднялся на вышарканное сапогами крыльцо и вошёл в распахнутую настежь дверь.

За деревянной, покрытой грязными пятнами стойкой на табурете сидела, подперев ладонями щёки, девушка. Перед ней лежала потрёпанная книга. Она подняла глаза, взглянула на вошедших.

— Здравствуй, Танечка, — весело произнёс отец, опустив руки на прилавок. — Замуж ещё не вышла?

— За кого?

Девушка встала, перекинула со спины на грудь большую толстую косу.

— Да за тобой вон все ребята гуртом ходят, а ты никак не выберешь.

— Они не за мной, они за вином приходят.

— Эх, был бы я помоложе…

— А и так в самый раз, — прищурилась Танечка, наклонилась через прилавок, отчего из-под цветастой блузки выглянули налитые белые груди.

— Значит, был бы не женат, — неожиданно смутился отец и подтолкнул Сашку вперёд. — Между прочим, это мой сын.

Татьяна скользнула взглядом по Сашке.

— Не похож.

— Похож, — не согласился отец. — Ладно, ты скажи, где у вас тут крапивы можно нарвать?

— Крапивы? — Она вдруг залилась смехом, похожим на перезвон колокольчиков. — Зачем тебе крапива?

— Да мы тут щук на озере наловили с Санькой. — Он посмотрел на сына. — А жарит же — боюсь, не довезу.

— А крапива зачем? Бить, что ли, щук будешь?

— А крапива как раз охладит.

— Никогда не слышала.

— Проверенное средство. Так есть крапива в вашей деревне?

— Да за магазин зайдите, я там видела.

— Пошли, Санёк.

За магазином действительно торчало несколько кустов крапивы, и отец, быстро и ловко прихватывая их под самый корень, наломал, сложил.

— Сходи попроси у тёти Тани какую-нибудь бумажку ненужную — обвернуть, чтоб руки не обжечь.

— Не пойду, — буркнул Сашка.

— Почему? — Отец пристально посмотрел на него.

— Не пойду, и всё.

— Как хочешь.

Он быстро взбежал на крыльцо, вошёл в магазин, прикрыв за собой дверь.

Пробыл он там довольно долго, вернулся с вырванными из книжки страницами, обмотал ими стебли.

— Ну что, пошли обратно?

Сашка кивнул.

— Может, тебе чего купить? — спросил отец. — Леденцов, а?

— Не хочу.

— Не хочешь — не надо.

Он поднялся на крыльцо, крикнул, не заходя в магазин:

— Бывай, Танюша — красивая коса.

Обратно шли быстро: отец сказал, что надо поторопиться, чтобы не держали из-за них дрезину.

И их действительно ждали. Уже на платформе они укладывали крапиву в мешок и перекладывали ею щук, мужики увидели улов и высказались кто как хотел. Пришли к единодушному мнению, что улов средний, но летом и такой редкость. Отец согласился, что не самая удачная рыбалка получилась, но он ещё свою десятикилограммовую выловит…

Солнце уже скатилось к крышам Сурикового хутора, было свежо и приятно. Они шли с отцом по темнеющим улицам, и неожиданно Сашка сказал:

— А она совсем не похожа на Таню.

— Кто не похож?

— Да эта, с косой… В магазине.

— Но её так зовут.

— В театре была Таня, у неё две маленькие косички.

— В театре? — вопросительно повторил отец и догадался: — А… ты о спектакле, который мы в Осташкове смотрели? Действительно, не похожа. Там совсем другая Таня…

И они замолчали.

…Мать облегчённо вздохнула, увидев их. Тут же взялась разделывать рыбу, перекрутила и даже пожарила на керогазе котлеты.

Сашка съел одну и пошёл спать, глаза уже сами собой закрывались.

Последнее пионерское лето Сашка провёл замечательно. Сначала его отвезли в Смоленск к маминому дядьке, отставному майору органов госбезопасности, который, выйдя на пенсию, организовал для родственников нечто вроде съезда на своей пригородной даче.

Сашке понравилась дача — большой деревянный дом с высоким крыльцом и узкой длинной верандой, стоящий в сосновом бору. Понравились и хозяева — дядя Гена, большой, широкий и весёлый, и тётя Тамара, в два раза тоньше его, задумчивая и незаметная, — и разновозрастные родственники. А со Славкой, младшим сыном дяди Гены, который был на полгода старше и на полголовы выше, они подружились.

Два дня взрослые отмечали знаменательное событие «обретения воли» (по выражению дяди Гены), чередуя застолье с походами на недалёкое озеро, где мужчины устраивали состязательные заплывы, а женщины вручали победителю венок из жёлтых кувшинок. Безмятежный сон на веранде или прямо у стены дома, в тенёчке, на разостланных старых шинелях хозяина, сменяли громкоголосые прогулки по бору в поисках заведомо не выросших грибов. В этих походах кто-нибудь терялся, и под дурманяще пахнущими соснами долго разносилось весёлое ауканье.

Пацаны тоже увязывались за взрослыми и чаще всего изображали неуловимых и незримых обитателей этого бора, тайно подглядывая такую заманчивую взрослую жизнь.

Спустя два дня, изрядно уставшие и помятые, не совсем протрезвевшие гости стали разъезжаться, и дядя Гена, страдая от нахлынувших вдруг пустоты и тишины в гулких комнатах, уговорил Полину оставить Сашку погостить.

— Пусть он у нас погостит. Мы тут пару дней побудем, а потом в город вернёмся. Я Саньку в крепость свожу, в театр. И на Днепре порыбачим.

— Действительно, пусть город посмотрит, — поддержал его Иван. — Будет что рассказать одноклассникам.

— Оставляй, Полечка, — присоединилась немногословная тётя Тамара.

— Ладно, — согласилась мать и стала наговаривать дяде Гене, чтобы никуда Сашку одного не отпускал. — Заблудится. Он ведь в больших городах не был никогда.

— Не волнуйся, Полюшка, ничего с этими басурманами не случится.

— Но только на недельку, не больше. Я хочу его в пионерский лагерь ещё отправить. Путёвку на вторую смену обещали.

— А наш не захотел. Мы его каждое лето отправляли на две смены. А в этом упёрся — сбегу, и всё… — пожаловалась тётя Тамара.

— Понятное дело, надоели ему пионервожатые, — хохотнул дядя Гена чему-то своему и тут же серьёзно добавил: — Переходный возраст, ничего не попишешь, на девчонок потянуло, а там ведь не дают попетушиться.

— Ну ты скажешь, — махнула рукой тётя Тамара. — Рано ещё.

И она ушла в дом.

— Не, наш на девчонок ещё не смотрит, — неуверенно произнесла Полина.

— Так я и поверил…

Дядя Гена подмигнул отцу, проводил гостей до калитки, махнул рукой ожидавшим в сторонке пацанам, издали пробасил:

— Остаёшься, Санёк, у нас. Иди с родителями попрощайся.

Прощание было недолгим и радостно-лёгким, после чего началась наполненная впечатлениями неделя.

Славку, казалось, знал весь город. Даже взрослые парни здоровались с ним, а среди сверстников он был бесспорным лидером. Днями они пропадали на сажалке — заполненном мутной водой карьере, где когда-то брали щебень для строительства микрорайона. В промежутках между купаниями играли в карты или делали набеги в ближний сад. Сторож, седой крепкий мужик, вылезал из шалаша под старой яблоней, отборно ругался и ускорял шаг, поигрывая увесистой дубинкой. Пацаны неторопливо ссыпались с яблонь, подбирали упавшие яблоки и трусцой покидали сад. На сажалку сторож не совался.

Славка отбирал лучшие яблоки и нёс их загоравшим девчонкам, среди которых выделялась белокурая Ольга. Она была года на два старше их. Узкая талия, округлые бёдра и маняще вздымающаяся грудь делали её предметом внимания парней и мужчин. В ответ на подношение она ласково улыбалась Славке, но взглядом уже ощупывала прибывающих на берег, задерживаясь на хорошо одетых мужчинах. Славка к Ольге никого не подпускал.

У неё был и постоянный ухажёр, невысокий плотный боксёр Толя. Он уже работал и осенью собирался в армию. Появлялся возле сажалки вечером, неторопливо раздевался, аккуратно укладывая возле Ольги одежду, ставил начищенные туфли и, поигрывая выпирающими мускулами, неторопливо шёл к воде. Замирал ненадолго, потом вдруг делал резкое движение вперёд и почти без брызг нырял. Выныривал на середине сажалки и долго плавал в одиночестве, периодически приглашая Ольгу присоединиться. Та, приподнимаясь, махала смуглой рукой, но оставалась лежать в окружении подружек, гордясь, что такой видный и сильный парень увивается за нею.

Когда приходил Толя, Славка поднимал пацанов, и они возвращались в микрорайон, находя другие занятия. Чаще всего отправлялись болтаться по городу, выбирая каждый раз новый маршрут и по пути попивая газировку без сиропа — на большее чаще всего не хватало денег. Потом сидели в темноте на берегу безлюдной сажалки, обсуждали девчонок, и однажды Славка нарушил свой собственный запрет, сказав, что самая лучшая фигура у Ольги и что она обязательно будет его девушкой, и даже не девушкой, а женой. Пацаны стали говорить, что она старше и выше его, к тому же у них с Толькой всё на полном серьёзе, и, когда она окончит школу, а Толька отслужит, они сыграют свадьбу, — об этом уже все знают.

— Не будет свадьбы! — Славка вскочил на ноги и, как был, в сандалиях, брюках и рубашке, побежал в воду, споткнулся, упал, сбив о камни в кровь ладони, и тихо, но так, что всем стало не по себе, произнёс: — Или будет моя, или ничья…

В субботу утром дядя Гена объявил, что пришло время культурной программы. Но Славка наотрез отказался ходить по музеям, заявив, что ему там нечего делать, да и велик надо отремонтировать. Тётя Тамара тоже сослалась на свои дела, и они пошли вдвоём.

Из долгого и медленного знакомства с памятниками истории и архитектуры Смоленска Сашке запомнились больше всего тенистая прохлада парка возле красной крепостной стены и эскимо, которое купил ему дядя Гена. И ещё — изгиб быстрого Днепра, хорошо видный сверху. Дядя Гена сказал, что с рыбалкой не получится: лодки у него нет, а с берега ничего не ловится. Сосед, на которого он рассчитывал, уплыл в верховья Днепра за большой рыбой на несколько дней. Но зато в театр они обязательно сходят. И поэтому на обратной дороге они специально сделали крюк, дошли до площади, на которой стояло отличающееся от всех остальных здание театра. И тут дядю Гену ждало разочарование: собственный театр уехал куда-то на гастроли, а в гостях был приезжий, осташковский, и шла арбузовская «Таня».

— Может, ещё раз сходишь? — вопросительно произнёс дядя Гена. — И я заодно с тобой. В театре давно не был и эту самую «Татьяну» не смотрел.

Но Сашка покачал головой.

— Ну, как знаешь, — согласился дядя Гена, и они пошли домой.

По пути дядька купил пару бутылок пива, настроение у него улучшилось, и он стал убеждать Сашку, что это даже неплохо, что за один раз не удовлетворили все желания, — будет ещё повод приехать к ним в гости. А то, глядишь, после школы и учиться дальше надумает здесь в институте, и тогда уж будет время всё посмотреть.

Сашка охотно соглашался. Он нисколько не расстроился, потому что Славка сообщил, что они с пацанами идут пошататься по вечернему городу, и Сашка, отказавшись от глазуньи, настоятельно предлагаемой тётей Тамарой, выскочил вслед за ним на улицу.

Оказалось, в планах было посещение танцев в центральном парке.

В их маленьком городке тоже летом по вечерам за рекой проходили танцы, и в тихую погоду звуки духового оркестра доносились до их дома. Взрослые ребята во главе с Петькой Дадоном ходили туда, и, как правило, эти походы заканчивались драками с заречными. В начале лета, перед тем как уехать к родне в Ярославль, Вовка Короткий тоже пошёл с ними.

Сашка на взрослых танцах ни разу не был. На школьных вечерах он в основном простаивал у стенки, если только его не приглашала Надька Беликова. Танцевать с кем угодно ему не хотелось, а нравилась больше всех Катя, которая предпочитала всем остальным Кольку Жбанова и на белый танец приглашала только его. Пару раз Сашка приглашал Катю, когда Кольки не было, но она танцевала, отстранившись от него и не говоря ни слова. С Колькой же всё время о чём-то щебетала, улыбалась и прижималась, а Надька сказала, что по Катьке сохнуть даже не стоит: у них с Колькой настоящая любовь, как у Ромео с Джульеттой.

Про Ромео и Джульетту Сашка не читал. Минувшей зимой он прочёл «Трёх мушкетёров» и оба тома «Виконта де Бражелона…» Александра Дюма, каждый день после школы бегая через реку в городскую библиотеку, где в единственном экземпляре в читальном зале были эти книги. Там, обычно в одиночестве, и читал их, засиживаясь до закрытия. И был уверен, что Катя похожа скорее на мадам Бонасье, чем на какую-то Джульетту. Может быть, даже на Миледи. И в первом случае ему хотелось быть темпераментным д’Артаньяном, а во втором — рассудительным и не знающим жалости Атосом…

Танцплощадка была большой, освещённой со всех сторон мощными прожекторами. Под козырьком играл эстрадный оркестр. Народу было много, но большинство или стояли по сторонам площадки, или толпились перед входом, у которого, сурово нахмурясь, возвышались два мускулистых парня-дружинника с красными повязками, прикрывая собой худенькую, похожую на подростка женщину-контролёра.

Славка оставил ребят на аллее недалеко от входа, сам куда-то исчез и спустя несколько минут вернулся злой.

— Всё, пацаны, сегодня мы его проучим! — заявил он не терпящим возражений голосом.

— Кого? — поинтересовался Сашка.

— Недогадливый у тебя брательник, — сказал Герка, лучший Славкин друг, с первой встречи не испытывавший к Сашке симпатии. — Толяна учить будем, деревня.

— За что? — опять удивился Сашка.

Тут и остальные пацаны загомонили, загоготали, хлопая себя по животам, словно он сказал что-то очень смешное.

— Ладно, ты останешься, — прервал гогот Славка. — Отвечать за тебя…

— Ещё чего! — обиделся Сашка. — У нас тоже из-за девчонок дерутся. Только старшеклассники. И глупо это — ты же её не заставишь с тобой дружить.

— Мал ты ещё, — отрезал Славка, не вдаваясь в разъяснения, и повернулся к остальным: — В общем, так, пацаны, ждите меня на скамейке. — Он махнул рукой в глубину аллеи, где было потемнее. — Я скомандую, когда начинать.

Сашка обиженно стоял в стороне. Хотел напомнить Славке, что он старше всего-то на полгода, а то, что выше ростом, ничего не значит, он ещё догонит. Но тот стремительно исчез.

Обида не проходила. Подумал, может быть, пойти домой, но отогнал эту мысль: все тогда решат, что он струсил. Хотя драться, тем более бить одного, не хотелось. Ему доводилось участвовать в уличных драках с теми же заречными или леспромхозовскими, забредавшими на их территорию, суматошных, громких, жестоких, когда в ход шло всё, что подворачивалось под руку, но после них кроме шишек и синяков всегда возникала жалость и к себе, и к такому же побитому противнику. К тому же мушкетёры признавали честный поединок, и Сашка считал, что, если Славке так хочется, он должен подраться один на один с Ольгиным ухажёром. Конечно, в этом случае шансов у Славки никаких, но зато это будет честное поражение.

Пока ждали Славку, чуть несколько раз не сцепились с другими пацанами, а один раз даже пришлось убегать от дружинников, привлечённых эмоциональными Геркиными инструкциями, подкреплёнными наглядными действиями, как вести себя в будущей драке.

Наконец в светлом конце аллеи появилась Ольга с подругой. Они приближались, весело переговариваясь и пританцовывая, чуть в стороне неторопливо вышагивал Толька, а следом крался Славка. Как раз возле ожидавших пацанов он опередил болтающих подруг и встал перед Толькой.

Тот чуть не налетел на запыхавшегося Славку, удивился:

— Ты чего?

Герка глянул на пацанов, сделал пару шагов вперёд и встал рядом со Славкой.

— Они пусть идут, — неожиданно охрипшим голосом произнёс Славка, не глядя на девчонок.

— Рита, пошли, — неуверенно произнесла Ольга, подхватывая подругу под локоть и проходя между ребятами. — И ты, Толь. Обещал же проводить? — неожиданно просительно, остановившись и с нескрываемым любопытством глядя на Славку, произнесла она.

— Я вас догоню, — отозвался Толька и, выждав, когда подружки немного отойдут, с угрозой произнёс: — А ну, мелюзга, отбрызни.

И тут неожиданно для себя Сашка встал рядом со Славкой, вдруг ощутив их кровное родство и видя в широкоплечем боксёре собственного соперника — Кольку Жбана.

— Это мы мелюзга? — выплеснул он нерассосавшуюся обиду. — Оставь в покое Ольгу, она не для тебя.

— А ты ещё откуда такой?

Толька стремительно выкинул вперёд руку с жёстким кулаком, и Сашка не понял, как он очутился на земле. И уже снизу он видел сталкивающиеся, переплетающиеся ноги и тела, слышал разноголосый, нечленораздельный и невоспроизводимый крик, а потом вскочил, уступая место то ли Герке, то ли ещё кому, и рванулся в гущу тел, в центре которой должен был находиться Толька. Но вдруг оттуда что-то вырвалось, побежало по аллее, и следом разнеслась прерывистая дробь милицейского свистка…

— К сажалке! — услышал он Славкин голос и побежал следом за ним в темноту, под деревья, понимая, что может заблудиться в этом незнакомом ему месте, и стараясь не отстать от пацанов, подгоняемых пугающей трелью и громыханьем тяжёлых ног. Может, оттого умудрился даже обогнать всех, не спуская глаз со Славкиной спины.

Наконец трель затихла, освещённая аллея осталась далеко позади, Славка замедлил бег, остановился, поджидая остальных. Сплюнул, потрогал челюсть, спросил шумно дышащего Сашку:

— Цел?

Тот не успел ответить — подбежавший Герка лихо цвиркнул, произнёс с присвистом:

— Зуб, зараза, выбил.

— Совсем? — зачем-то уточнил Славка.

— Не, — радостно отозвался тот. — Сломал. А он у меня слабый был, я им орехи щёлкал. Но зато я ему по шнобелю врезал.

Подбегавшие пацаны падали на траву, наперебой рассказывая, кто куда попал.

— Брательник у тебя ничего, — сказал вдруг Герка. — Не трус.

Из темноты донеслись голоса. Кто-то интересовался, стоит ли идти дальше, и враз примолкшие пацаны разглядели невдалеке смутные тени дружинников. Славка поднял руку, махнул вперёд, и они молча, друг за другом, стараясь не шуметь и задыхаясь от невысказанных впечатлений, побежали в сторону дыры в кирпичном заборе, через которую ближе всего было к сажалке…

На следующий день за Сашкой приехала мама. Сашкин синяк и Славкину вспухшую губу они списали на вечернее неудачное ныряние в сажалку, испачканную одежду — на товарищескую борьбу, за что всё равно получили взбучку: дядя Гена явно не поверил. Лишь спустя несколько месяцев Сашка узнал, что Толька пацанов по одному так и не изловил, потому что через несколько дней его отправили на спортивные сборы, а потом — на соревнования, и вернулся он только в сентябре. Пацаны уже ходили в школу, а он работал, потом его забрали в армию, и он укатил на Балтийское море, так как сам захотел служить на подводной лодке. Славка стал гулять с Ольгой, отгоняя от неё желающих закадрить. Она даже позволяла ему поцеловать себя, хотя считала маленьким. Об этом Сашка узнал в свой зимний приезд в Смоленск…

…Пионерский лагерь, где он провёл почти весь август, находился в сосновом бору, в сорока километрах от их города ниже по течению. Сашке не понравился режим, минутное купание в отгороженной сеткой реке, ежевечерняя долгая перекличка возле флага, сопровождаемая беспощадными укусами комаров.

Понравился сухой, остро пахнущий смолой бор. Недалеко от лагерной территории, на берегу реки, в одну из самовольных отлучек они с Витькой Заречным, с которым он подружился, нашли заросшие окопы. Здесь наши солдаты в самом начале войны долго держали оборону и все до одного погибли — об этом им рассказал директор лагеря. Пацаны облазили их, нарыли немало гильз и обязательно нашли бы ещё что-нибудь более существенное, если бы не надо было делать это тайком и смена длилась бы дольше.

А ещё Сашке понравилась пионервожатая Лика, она училась в педагогическом институте в Смоленске. У неё были лучистые глаза и мелкие ямочки на щеках, когда она улыбалась. Лика выделяла его, позволяла нарушать режим и на прощальном костре увела за домики, учила целоваться…

Вернувшись из лагеря, Сашка вместе с Вовкой Коротким, уже приехавшим из Ярославля, хотел сходить на городские танцы, но тот его отговорил, объяснив, что одному или вдвоём лучше на той стороне не появляться и тем более девок заречных не приглашать, потому что небитым потом не уйдёшь, а если уж идти, то вместе со взрослыми парнями. Но те всё никак не могли собраться, и в конце концов желание перегорело.

Пару раз они сходили вдвоём на дадоновской лодке вверх до Ястребской головки на рыбалку, но поймали совсем мало. Потом Вовкин отец, вернувшись с заработков, взялся ремонтировать сарай и заставил Вовку ему помогать.

Катя тоже на лето куда-то уехала. Сашка каждый вечер прогуливался возле её дома и однажды столкнулся с Беликовой: она за лето сильно изменилась, почти догнала его ростом, хотя ещё весной была на полголовы ниже, грудь у неё стала оттопыриваться, а коричневые от загара ноги приобрели округлость. Но самое главное — в её глазах появился странный блеск, а большие яркие губы теперь всё время чему-то улыбались.

Беликова встрече обрадовалась, сообщила, что Катя ещё не приехала из Подмосковья, у неё там родня, рассказала, что всё лето провела с отцом: ездила с ним и в Псков, и в Новгород, помогала восстанавливать старые картины — и теперь знает, куда пойдёт после школы учиться, и вообще было так интересно, с ними ездили студенты-практиканты, будущие художники, очень талантливые, весёлые… А почему он такой грустный? Плохо отдохнул?… Ну почему, в пионерлагере тоже можно отдохнуть, хотя, конечно, режим, дисциплина — занудно. Другое дело — вот так, как она: новые города, встречи…

— Не торопишься?

И тут же подцепила его под руку (раньше она так никогда не делала, и он никого так не держал), повела к берегу, продолжая рассказывать, как это сложно — восстановить старую картину, на которой ничего разглядеть невозможно, какое должно быть внимание, терпение.

— А я зато с пионервожатой целовался, — вдруг выпалил Сашка.

Беликова придержала шаг, убрала руку, отстранилась, вызывающе глядя на него — то ли оценивая, то ли показывая себя. И, уверенная, что неплохо выглядит в белоснежной кофте да короткой цветной юбке, выставила вперёд правую ногу, словно демонстрируя аккуратные белые туфельки.

— С пионервожатой?… Подумаешь. В меня один художник взрослый влюбился.

— А я целовался.

— А он меня на руках носил.

— Потому что ты лёгкая, — неожиданно заявил Сашка, чувствуя волнение.

Сумерки становились всё гуще, хорошо видимый отсюда паром уже начинал терять очертания, а звуки разносились над водой всё отчётливее. На той стороне возле лодок купалась парочка. Мужчина в воде обнимал женщину, и сюда доносился её воркующий голос.

Сашка вдруг понял, что изменилось в Беликовой. Многообещающий блеск её глаз неудержимо манил, вызывал сердцебиение, и он, не в силах сопротивляться этому зову, протянул руку, намереваясь дёрнуть Беликову за короткую косу, в которую превратились две привычные косички, но неожиданно для себя нежно провёл по волосам ладонью, вдохнул тонкий запах прогретых душистых трав, теряя ощущение реальности, быстро коснулся губами её полураскрытых влажных губ и тут же, отстранившись, выпалил:

— Целоваться интереснее.

Беликова отвернулась, ничего не говоря, прошла к скамейке, с которой когда-то они с Катькой наблюдали за тонущими одноклассниками, и негромко сказала:

— Ты мне нравишься, Саша. Но тебе же нравится Катя? Хотя она тебя совсем не любит.

— А я, может быть, её тоже не люблю, — с вызовом произнёс он, подойдя к скамейке.

Стоя напротив, он разглядывал округлившиеся плечи, длинную тонкую, вызывающую неведомое прежде чувство нежности шею и вытянутую вперёд красивую ногу в очень даже красивой туфельке. И признался:

— Ты мне сейчас тоже нравишься.

— Больше, чем пионервожатая?

— Пионервожатая? — хмыкнул он. — Она — старуха. Это я так… Мне нравилась в Смоленске одна девчонка, за ней все парни там ходят, — вдруг вспомнил он Ольгу. — Дерутся даже из-за неё.

— И ты тоже дрался? — вскинула глаза Беликова.

— Я?… — Сашка помедлил. Вспомнил Толю-боксёра и сказал: — Дрался. С хахалем одним взрослым. Привязывался к ней.

— Правда? — Беликова вскинула глаза, вытянула шею, раскрыла рот, и Сашка, наклонившись, чмокнул её в тёплые сладкие губы, потянул её за руку.

— Пойдём погуляем. — И деловито добавил: — Он от нас сбежал.

— Так ты был не один?

В голосе её прозвучало разочарование.

— Я тебе говорю: он взрослый. Боксёр, — обиженно произнёс Сашка, отпуская её руку, но она не позволила, перехватила своей, горячей, сильно сжала и шёпотом, прижавшись к нему, спросила:

— Ты страдаешь?

— Почему? — удивился он.

— Ну как же — разлука, — протянула она. — Ты — здесь, она — в Смоленске.

— А у неё там есть парень, — смутился Сашка.

— Значит, она тебя не любила, — сделала вывод Беликова. — А я о тебе вспоминала.

Даже когда меня на руках носили. А ты обо мне?

Она остановилась, приблизила лицо, и он не отвёл взгляда, кивнул, потому что сейчас ему казалось, что он действительно вспоминал о ней, хотя на самом деле ни разу даже не подумал.

— Врёшь, — вдруг сказала она, увернувшись от поцелуя, но руку не отпустила, решительно повела за собой на улицу, мимо Катькиного дома, к каменному мостику, за которым жила.

И здесь, уже в полной темноте, остановившись у калитки, сама обхватила его за шею и поцеловала долгим до головокружения поцелуем и ускользнула, прошелестев: «До свидания», оставив Сашку в растерянном и радостном возбуждении…

Он чувствовал себя окрылённым, сильным, уверенным, ему даже захотелось заглянуть к угрюмым братьям Григорьевым, в маленьком оконце которых тускло светилась керосиновая лампа, — теперь он их совсем не боялся.

…С Беликовой они теперь гуляли каждый вечер, но не допоздна.

Надина мать была строгой, да и Сашкина тоже не стеснялась по вечерам кричать на него на всю округу. Они просиживали на скамеечках или, спрятавшись в зарослях сирени, целовались подолгу и до боли.

Вовка догадливо вздыхал, провожая взглядом принаряженного друга, и неохотно шёл помогать отцу. Малышня уже приметила их и не давала проходу, обзывая женихом и невестой, и Надя каждый раз выбирала новый маршрут. Но и на самых тихих улочках всегда находились любопытные глаза, и скоро вся правая сторона знала о том, что малой Жовнер и дочка художника из Смоленска дружат всерьёз.

Приехала Катька. Надя зашла за ней, и они вместе пришли к реке, где ждал Сашка. Катя тоже изменилась. Она стала ещё выше и теперь почти догнала Вовку Короткого. Грудь у неё была больше, чем у Нади, бёдра — шире, и, когда они стояли рядом, Катя выглядела старшей сестрой. Коричневые глаза словно смеялись, разглядывая всё вокруг, их нельзя было не заметить, как и роскошную русую косу до пояса. И Петька Дадон, пробегающий мимо них к парому, не удержался:

— Ну, Катюха, ты совсем заневестилась. Погодь меня, в армию вот схожу… По-соседски и сойдёмся.

— А я в жданки не играю, — весело ответила та. — И здесь оставаться не хочу.

— Ну да, принца ждёшь, — прокричал тот, сбегая по тропинке. — А принцы только в сказках, глупенькая.

— Это для тебя.

С Сашкой Катька поздоровалась кивком головы, продолжая слушать восторженный рассказ подруги. Когда та замолчала, ожидая такого же монолога о происшедшем за время, пока не виделись, Катька сказала, что отдыхала на дачах под Москвой, там была великолепная компания москвичей, все перезнакомились, подружились, обменялись адресами.

— Понравился кто-нибудь? — не сдержала любопытства Надя, совсем забыв о стоящем возле них Сашке.

— Понравился, — вскинула чёрные густые брови Катя. — Будущий офицер…

— Такой взрослый? — удивилась та. — Целовались?

— А ты всё хочешь знать?

Катя фыркнула, побежала по тропинке вниз к воде.

Надя заторопилась следом, а Сашка остался, присел на скамейку, мысленно сравнивая тонкую и угловатую Надю и притягательно высокомерную Катю…

Теперь по вечерам они стали ходить втроём. Подруги без умолку щебетали, а Сашка дулся и злился. Надя уже не казалась ему такой необычной, а Катю всё больше хотелось поцеловать, но одновременно он стеснялся идти с ней рядом из-за роста. Как правило, он держался на некотором отдалении, в разговор вступал неохотно. Порой перехватывал заинтересованные взгляды Кати и по ним догадывался, что об их отношениях с Надей она всё знает. И, скорее всего, знает и о пионервожатой Лике, и об Ольге… От этих взглядов ему становилось необъяснимо радостно, и он думал, что обязательно подрастёт, нагонит Катю, и тогда ни неведомый курсант, ни Колька Жбанов, подрабатывавший летом в сплавной конторе матросом, загоревший до черноты и накачавший мускулы, не смогут её никуда увезти. À он будет носить её на руках…

Потом прогулки кончились, наступил сентябрь, и состоялась первая школьная линейка, на которой все с трудом узнавали друг друга и удивлялись, какими они стали. Колька Жбан предложил отметить это событие у него, и они в первую учебную субботу почти всем седьмым «Б» пошли к нему в гости. Поздним вечером, после весёлой посиделки, они дружной гурьбой возвращались домой. Одноклассницы всё о чём-то говорили, но Сашка ничего не понимал, потому что думал о Жбане и Катьке, которые обнимались на пляже возле деревянного ледореза и целовались так, что далеко было слышно…

А на следующее утро приехал дядя Семён.

Он был высокий и крепкий, и мать почти спряталась в его объятиях, а Сашка полетел под потолок, не успев ничего ни понять, ни испугаться, потому что дядю Семёна он помнил смутно и совсем другим — тот гонял его, маленького, от реки, когда рыбачил. А ещё он помнил, как дядю провожали в армию и взрослые женщины плакали за столом в дедушкином дворе, потому что армия была где-то так далеко, что дядя Семён не смог приехать ни на похороны деда Ивана, ни на похороны бабки Марфы. И вот теперь он опустил его на пол, стоял, обдавая густым запахом одеколона, белея накрахмаленной рубахой, а мать уже суетилась, собирая на стол, и отец чинно присел на лавку, готовясь выслушать женину родню.

— Ну ты уже совсем большой. — Дядя Семён оглядел Сашку ещё раз. — Хорошо, что не стал ничего покупать. Полина! — повернулся к сестре. — Я тебе денег дам, ты моему племяннику, чего надо, купи.

— Сём, да ничего не надо.

— Ладно, я знаю.

Он вскинул на стол большой чемодан, распахнул его, стал доставать красивые блестящие плитки шоколада, потом — бутылки с невиданными наклейками.

— Армянский коньячок, наилучший, в Москве брал, — пояснил дядя Семён. — А это тебе, Поль, — вытащил яркий, в красных цветах, отрез. — Платье сшей. Пока я тут буду.

Полина всплеснула руками.

— Дорогой ведь…

— Не дороже денег, сестрёнка!

Достал коробку с нарисованной на ней спиннинговой катушкой, протянул Ивану.

— Это тебе. Щук-то ловишь?

— Бывает, — отозвался тот и неторопливо раскрыл коробку, вытащил блестящую большую катушку. — В самый раз угадал, а то все из строя вышли. Ленинградская.

— Я тебе ещё вышлю в посылке, — махнул рукой дядя Семён. — Не переть же через всю страну. — И засмеялся недосказанному.

— А я коньяк один раз всего и пробовал, — сказал Иван, вертя в руках бутылку. — В сорок пятом, в Риге. Там склады штабные растаскивали, и нам маленько перепало. Но другой был. Французский.

— Понятное дело, у них откуда армянский.

— Клопами пахнет.

— Это смотря как пить. Если кружками, то точно. А я привык. Но есть и беленькая. — Из бездонного чемодана он вытащил две прозрачные бутылки с длинными горлышками. — «Столичная», самого высокого качества.

— Не пил, — признался отец. — Мы тут больше самогон потребляем.

— Ну-ка, подставляй ладони. — Дядя Семён сложил четыре плитки шоколада, протянул Сашке. — Держи, с друзьями поделишься.

— Зачем так много? — Полина поставила на стол шкварчащую яичницу. — Сынок, ты их спрячь, помаленьку бери.

Сашка помялся, поглядывая на мать, потом ушёл в свою комнату.

— Брось ты, сестрёнка, пусть пацан наедается. Надо будет — ещё купим. Что вы, в самом деле, жлобствуете. На, держи. — Широкой мозолистой ладонью он подхватил остальные плитки, выложил на стол, ловко развернул одну. — Коньяк им закусывают.

— А мы не жлобствуем, — скрывая обиду, возразила Полина. — Только на мои шестьдесят и Ванькины восемьдесят широко не разбежишься. Да и не бывает у нас такого, не завозим. Кто покупать-то станет? Коньяки у нас только начальство пьёт, а шоколад их дети едят.

— Ладно тебе, — насупился Иван. — Посуду давай.

Полина выставила стопки.

— А рюмок нет? — поинтересовался Семён.

— Не разжились за ненадобностью, — отозвался Иван, открывая бутылку «Столичной».

Вышел Сашка.

— Мам, я пошёл.

— Куда? — спросила Полина. — А завтракать?

— На рыбалку. Я шоколадку взял.

— Давай, племяш, продолжай традицию, у нас в роду все рыбаки. — Семён проводил Сашку взглядом. — Я уезжал, он ведь во был, — показал рукой ниже пояса. — Бежит время. Это сколько ж я не приезжал?

— Лет десять, — вздохнула Полина, присаживаясь рядом с мужем и любовно глядя на брата. — Уж мамку пять лет как похоронили.

— Не мог, сестрёнка, приехать, не мог.

Семён налил в рюмку коньяку, посмотрел на Полину.

— Тебе чего?

— А давай этого твоего попробую. Чего его так начальство любит?

— Кто его знает. А насчёт клопов — привыкаешь и не чуешь.

— Только немного. — Она придержала бутылку за горлышко.

— Давайте помянем мамку с папкой, — поднял стопку Семён.

Выпили не чокаясь, молча закусили.

— А я дом-то ваш не видел толком. — Семён покрутил головой. — Справный дом. Порося держите, вижу.

— Курей ещё, — подсказала Полина.

— Картоху садите.

— А без неё не проживёшь.

— Давай за встречу, — разлил Иван.

— Давай.

На этот раз звонко чокнулись, и Полина недопила, отполовинила.

— А чего так? — поинтересовался Семён. — Сегодня выходной вроде. Всесоюзный.

— Да хозяйство ж… И к портнихе схожу. — Полина кинула взгляд на отрез, лежащий на подоконнике.

— Это надо. Это понятно, женский нетерпёж.

— А ты женился или всё один?

— Один остался. — Семён посерьёзнел, потянулся за бутылкой. — Давайте по третьей, как положено, за нас, а потом беги к своей портнихе.

Выпил, не ожидая остальных, зажевал долькой шоколада.

— Когда батя помер, я телеграмму-то через неделю только увидел. Мы тогда на трассе были, в тайге, ЛЭП ставили, торопились до весны закончить, пока земля мёрзлая, вкалывали без выходных. И связь с миром — от вертолёта до вертолёта. Домой вернулся, а уже и девять дней скоро. И помянуть нечем, сухой закон у нас был.

Он помолчал, вертя в руках рюмку.

— А когда мамка померла, телеграмма вовремя пришла, я отпуск мигом оформил, на аэродром начальник на своей машине отправил, а тут запуржило на четыре дня. Все четыре просидел в вагончике дежурного — ни одного борта, даже грузового. Вот так получилось.

Поднял голову, взглянул на Полину.

— Завтра сводишь… Нет, сегодня давай к ним сходим.

— Сходим, — согласилась Полина. — Как жил-то? Я Сашку попросила, чтоб показал на карте в учебнике, — далеко-о-о… Там же холодно, и зима всё время.

— Привыкаешь. Служить-то меня в Комсомольск-на-Амуре привезли. Дальше только Колыма да Сахалин. Там и демобилизовался. Домой собрался вертаться, да Зинку зацепил. Она в столовой работала. Пацан у неё маленький был… Два года мы с ней пожили.

— Пацан твой, что ли?

— Да нет, от первого её. Она потом с ним опять и зашурымурила. Я по снабжению в партии геологической работал, разъезды частые, а они опять и спелись. Я рассчитался, в поезд сел, решил: всё, домой еду. А в вагоне-ресторане с одним вербовщиком разговорился, тот и уболтал. За Байкал переехали, я и сошёл с ним. Есть там такая речка, Мамакан. Вот на ней гидростанцию мы строили. Там я трассу под ЛЭП и бил. Там и на аэродроме сидел. И с Иркой жить начали. Сейчас покажу.

Он снял с гвоздя на стене пиджак, вытащил из внутреннего кармана объёмистый бумажник, достал оттуда фотографию, протянул Полине.

— Красивая, — сказала та, передала Ивану.

Тот посмотрел, вернул Семёну.

— Гарная дивчина.

Семён вздохнул.

— Из Одессы.

— Ну и чего же ты с ней не приехал? — поинтересовалась Полина и догадливо добавила: — Не слюбились?

— Слюбились. Только детей вот нет. Болеет она.

— Так лечиться надо.

— Лечилась. И на моря мы с ней ездили, и в санатории. Эскулапы говорят, надежды никакой. — Он повесил пиджак. — Уехала она прошлой зимой к себе в Одессу.

— Как уехала?

— Сказала, что не хочет мне жизнь ломать. Я ж всё о сыне ей талдычил, пока не разобрался, что к чему. Она — на юг, а я — на север подался от тоски, новую гидростанцию строить, заполярную. Оттуда вот сейчас и прибыл. У нас лето уже кончилось — дай, думаю, ещё зацеплю кусочек, два года уже из снегов не выбирался. У меня ж путёвка через неделю на Кавказ, ванны-грязи принимать.

— А я думала, ты совсем вернулся.

— Не-е, сестрёнка, засосали меня снега, а может, деньги большие. Я ведь копейку не считаю. Живу как хочу… В батькином доме, ты писала, Мишка с семьёй теперь?

Полина кивнула.

— Я на него особо уже не в обиде и, как писал, от своей доли отказываюсь. Только в твою пользу.

— Да пусть, Сём, живут. У него две девчонки. Да и вам пора помириться, братья всё ж таки. Кровь родная.

— Помиримся, я зла не держу. Но и не забыл ничего.

— Ты тоже виноват.

— Ладно, встретитесь — разберётесь, — вмешался Иван. — Дело житейское. У нас тут и сейчас каждый выходной брат на брата по пьяни кидается. — И уточнил: — Так, говоришь, большие деньги зарабатываешь?

— Нормальные. На всё хватает. Там у меня жить есть где, у нас же рыбалка, охота — не сравнить с вашей. Вот думаю лодку купить, мотоцикл «Урал» с коляской, а то машину взять — записался на очередь.

— А чем же ты занимаешься?

— Бригадир я. На Мамаканской бетонщиком был, разряд у меня самый высокий, а сейчас плотниками командую, посёлок пока строим. Я в десанте был в числе первых. Высадили нас с вертолёта: скала над рекой, тайга жиденькая, с мамаканской не сравнить, и ближайшее жильё за сто вёрст с гаком. Игарка да Дудинка. И Норильск чуть дальше. До первых двух по воде можно, а в Норильск только вертолётом. Слыхали про такие города?

Иван покачал головой.

— Игарка — на Енисее порт такой речной, лес там грузят на корабли морские, а те везут на материк. Дудинка тоже недалеко. А Норильск — большой город, дома кирпичные, высотные, красивые. И магазины большие, а в них всё есть.

— Как это всё? — перебила Полина. — Прямо всё-всё?

— Из продуктов всё. Колбас сортов двадцать, а то и больше, мясо всякое, даже оленина бывает. Ну зверь там такой живёт, навроде лося. Рыбы валом всякой. Шоколада, конфет — глаза разбегаются. Вина разные, иностранные, консервы…

— Масло сливочное?

— И масло, конечно, фрукты даже зимой.

— А фрукты-то откуда?

— Привозят. Самолётами.

— А механизаторы тоже хорошо зарабатывают? — вмешался Иван.

— Не меньше моего. У нас же полярные, коэффициент. Сотни три, а то и больше получается.

— Ну да. — Иван налил Семёну коньяка, себе — водки. Полина прикрыла свою стопку ладошкой. — Давай за Сталина выпьем.

— С чего это ты? — вскинулся Семён. — Давно уж нет «отца народов», а ты вспомнил. — И, не дождавшись ответа, согласился: — Ладно, помянем и его, человек всё-таки был. Благодаря ему, можно сказать, Норильск построили, для которого мы теперь ГЭС строим. Вот тебе связь… Ты можешь за него выпить, а я — за своё, не обессудь.

Иван выпил, закусил. Сказал:

— Он нам после войны жизнь как в раю обещал. Всем фронтовикам, говорил, работать не надо будет, пенсион ежемесячный за кровь пролитую выдавать станут, как сыр в масле кататься живые будут. Выжили мы, вернулись домой — оказалось, потерпеть надо, разрушенное восстановить. Понятное дело, рукава засучили. И правда, скоро талоны отменили. Ты их не помнишь.

— Помню. Ты с какого года?

— С двадцать четвёртого.

— А я с тридцать пятого. А талоны отменили — я уж немаленький был.

Иван помолчал и продолжил:

— Цены каждую весну снижал. А потом помер, и о нас забыли. Всё, райской жизни не будет, сказали. А вот теперь говорят: лет через двадцать коммунизм построим и заживём. Это сколько ж мне будет через двадцать лет? И на кой мне тогда этот коммунизм?!

— Вань, ну ты ещё про политику начни, — недовольно произнесла Полина, поднимаясь. — Болтаете всякое с Касиковым. И выпивать хватит. Мы же на кладбище собирались.

— Да, пойдём обязательно, мамку с батькой навестим. И к Мишке зайдём, — сказал Семён. — Родичей соберём, посидим как положено. А насчёт коммунизма… — Семён поднялся. — Так он уже есть, но не для всех. Были и есть паны, и есть холопы. А бывают такие места, где почти коммунизм. Я вот своей жизнью доволен. Хочешь, поедем со мной?

— Ладно тебе, — махнула рукой Полина. — Сам пропал и нас за собой.

— Пропал, говоришь?

Семён вновь вытащил из кармана пухлый бумажник, развалил его, достал толстую пачку денег, сберегательную книжку.

— Гляди, сестрёнка. Вот тут у меня на текущие расходы полторы тыщи, а на книжке ещё три. Если не хватит, сертификат есть…

— Тыщи? — Полина осторожно потрогала деньги. — Заработал?

— Да не вор я, — засмеялся Семён. — Меня даже грамотами награждали, может, и орден дадут скоро. — Повернулся к Ивану: — Я ж говорю, жить можно. Я в Норильск по делам летал, там с дедом одним познакомился, тот за политику сидел. Потом, правда, списали с него судимость — ошибочная, мол. Так он город начинал строить. Ничего, говорит, кроме тундры и оленей, не было. Много всякого мне порассказал. Пожил бы ещё «отец народов» — всё равно обещанного вам, фронтовикам, не выполнил бы.

— Он сказал, войну выиграем, — и выиграли.

— Ладно, Ваня, спорить сегодня не стану. Только могу точно сказать: у вас здесь райская жизнь не наступит и коммунизм не придёт. А вот у нас жить по-людски можно. Хоть холодно бывает и зима длинная.

Семён поднялся, прошёл к умывальнику, шумно фыркая, поплескал в лицо, глядясь в выщербленное зеркальце, закреплённое на стене, спросил:

— А банька-то у вас есть?

— Нет у нас. Мишка батькину подправил, туда ходим. Вчера вот как раз были, — отозвалась Полина.

— Значит, сегодня ещё протопим, — сказал Семён, выходя во двор.

Иван вышел следом.

Полина наскоро убрала со стола, ополоснула лицо, вымыла руки с хозяйственным мылом. Развернула отрез, встав перед недавно купленным трюмо, приложила к себе, покрутилась, потом аккуратно свернула, положила в комод. Из-под простынь в нижнем ящике достала трёшку, подумав, добавила к ней ещё два рубля, пересчитала оставшиеся, вздохнула и взяла ещё рубль. Вышла во двор, высыпала сечки курам, пройдя на берег, покричала: «Сашка!» — но тот не отозвался, и она вернулась во двор.

Мужики сидели на приступке крыльца, подставив уже нежаркому сентябрьскому солнцу тела — поджарое, загоревшее до черноты Иваново и белое, широкое, с буграми мышц Семёново. Полина провела по спинам ладонями, словно вбирая одновременно и их непохожесть, и похожую силу, отчего вдруг всплеснулась радостная уверенность в том, что теперь она надёжно защищена от всех невзгод, весело произнесла:

— Ну что, мужчины вы мои, идём? — И добавила: — Надо бы Сашку взять, давно деда с бабой не навещал.

— Так ты же звала, — поднимаясь, сказал Иван.

— Нету его.

— Рыба-ачит, — протянул Семён. — Не порть пацану праздник. Помню, мамка как с берега крикнет, а тут самый клёв, и так обидно… Не порть. Мы с ним потом сходим.

У мостика столкнулись с дедом Суриком. Тот неспешно ковылял к своему дому от колодца, раскачивая на коромысле чуть выше серёдки наполненные вёдра. Перед принаряженными Жовнерами остановился, близоруко щурясь, оглядел Семёна.

— Что это за хлопец, Вань, с твоей жинкой обнимается?

— А ты, дедуля, чего с половинками ходишь? Удача наполовину не бывает: она или есть, или её нет.

— Бойкий… Только глядеть не умеешь. С твоего боку не видно удачи, вроде наполовину пустые ведра, а с моего — так она булькает, с моего они наполовину полные. — Дед переступил, отчего вёдра закачались, выплёскивая воду. — Видал — моя правда, тесно водичке в них. Чей же, не признаю?

— Да Сёмка это, брат мой!

Полина подцепила Семёна под локоть, стала обходить деда.

— Теперь вроде чуть признал. Рыбак заядлый был. Покойная Марфа всё его кликала. И с девками всю сирень мне ободрал…

— Надо же, запомнил, — удивился Семён. — Каюсь, было дело. Девка была стоящая.

— Это кто ж? — поинтересовалась Полина.

— Да вроде Настя Макеева. А может, какая другая.

— Ничё удалец-молодец вымахал, — встрял дед. — В гости али насовсем?

— В гости, — обернулась Полина, не отпуская руку Семёна.

Они перешли мостик, а дед Сурик всё смотрел им вслед и только потом, неторопливо переваливаясь, двинулся по пыльной улице.

Пока дошли до каменного моста, повстречали немало знакомых. Полина, идя между мужем и братом, охотно отвечала на расспросы. Семён приглашал всех заходить в гости и удивлялся, что не встретил ни одного своего знакомого. Сестра рассказала, что его погодки — кто не вернулся, как он, после армии, кто потом уехал, а кто и спился. Дружка Митьку Саврасова давно деревом на делянке придавило — зазевался, выпивший был.

— К нему тоже зайду, — после паузы сказал Семён. — А девки? Они-то не спились и в армию не ходили?

— А я твоих девок помню? Их сколько было-то… — отозвалась Полина.

— Ну, Настёна здесь, как я понял.

— Здесь, в леспромхозе учётчицей, — сказал Иван. — За Васькой Трепловым замужем.

— Чего-то не помню такого.

— А он моложе её лет на пять.

— Во подцепила Настёна мальца…

Семён вдруг остановился на развилке, откуда большак уходил в сторону кладбища, а узенькая, на одну подводу, улочка — к родительскому дому.

— Пошли к Мишке, — сказал он.

— А на кладбище?

— После. И в магазин зайти надо. И вот что, сестрёнка… — Он вытащил бумажник, достал деньги, отсчитал, протянул Полине. — Тут две сотни, это тебе. И чтоб платье сшила. Сашке чего-нибудь купи, и на всё про всё…

— Ну тебя! — Полина замахала руками. — У нас есть деньги, а тебе ещё ехать.

— У меня на всё хватит.

Семён вложил деньги ей в руку.

— Надо чего-нибудь в магазине купить. Колбасы там, сыра, сладостей… племянницам моим. Сколько им?

— Вальке скоро девять, а Надьке — шесть. Только колбасы у нас не бывает. И сыра тоже.

— А что же бывает?

— Хлеб покупаем, селёдку привозят, консервы бывают, крупы, макароны…

— А водка?

— Водка всегда есть, — вмешался Иван. — Вино наше, запах чуешь?

— А я думал, гниёт где что… Ладно, давайте хоть водки возьмём, вина женщинам. И селёдки, пожалуй…

— К магазину назад надо вертаться, — сказала Полина.

— Вы тут на скамеечке посидите, — махнул рукой Иван на голубенькую скамейку под окнами аккуратного, обшитого досками дома. — Я быстро.

Полина протянула ему деньги, и он заторопился в сторону реки, к орсовскому магазину.

Семён опустился на скамейку.

— Чего-то дома этого не припомню. Тут вроде раньше какие-то старики жили?

— Те уж померли давно, а дети их продали приезжим, молодым. Мы их не знаем. Он вроде в сплавной на катере работает, а она с детьми.

— Да… Всё течёт, всё меняется, — вздохнул Семён. — Мне казалось, наша улица и широкая, и длинная, а гляжу сейчас — совсем маленькая, перепрыгнуть можно. Сплавной конторы раньше не было, а тут катера по Двине шастают. И леспромхоза не было. Гончарную мастерскую помню, дед Сурик там командовал, батьку помню за кругом гончарным… Сыродельню — возле неё в реке голавль всегда держался, ручеёк оттуда пахучий стекал. Да этот ещё, маслозавод. Пасеки вокруг города. И кони были…

— Теперь ещё мебельная фабрика есть, — с гордостью произнесла Полина. — Комоды делают, шкафы. У нас комод видел? Говорят, расширяться будет, ещё с зеркалами начнут делать, да кровати… А ты насчёт колбасы не переживай, найдётся у Мишки, чем закусить. Лизка корову, поросёнка держит, уток, и он рыбачит без продыху.

— Не работает?

— Сторожит в леспромхозе. День там, два — на реке.

— Он же плотничал? По деревням калымил.

— Так я ж тебе писала! — вскинулась Полина. — Докалымил. Допился до того, что удар чуть не хватил, руки-ноги отказали. Зато теперь в рот не берёт.

— А я понял, что переболел.

— Да если б… Руки совсем слабые стали. И ноги. Но, слава Богу, отошли. Говорит только медленно. Группу ему дали и велели на лёгкую работу устроиться. Лизка теперь командует. И тянет всё — увидишь: и дом в порядке у неё, и Мишка, и девки чистенькие. Золотая баба непутёвому досталась.

— Да уж, — задумчиво произнёс Семён, вспомнив прошлое. — Из-за неё чуть не покалечил меня.

— А может, чувствовал, что выходит она его со временем, — вдруг сказала Полина. — Ты бы погулял — и прощай, деваха, а он по ней сох.

— Наверное, ты права, — согласился он, поднимаясь навстречу возвратившемуся Ивану.

Тот протянул бутылку, перехватил освободившейся рукой расползающийся замасленный свёрток, обронил:

— Ещё чуток — и выскользнула бы, зараза. — И завернул торчащие селёдочные хвосты.

…Семён открыл калитку родительского дома. На его неожиданно дрогнувшее: «Есть кто живой?…» — из сеней выглянула худая, мосластая женщина в клетчатом коричневом сарафане и закрывшей волосы, аккуратно повязанной косынке.

— Не ждала сегодня гостей, а мы вот нагрянули, — громко произнесла Полина. — Где там братик, чего прячется?

— Как же. Дома его застать захотела. Да он ныне на Двине и живёт, — проговорила Лиза, не спуская глаз с Семёна. И вдруг замолчала, словно забыла, что говорить, всплеснула руками, коснулась ими платка, будто собираясь его сдёрнуть, да так и замерла. — Батюшки мои, неужто Семён?

— А я думал, не признаешь, — радостно выдохнул тот. — А ты вроде совсем не изменилась.

— Скажешь. — Лиза наконец решилась, сдёрнула косынку, рассыпав пшеничные волосы, оттенившие синие глаза и узкое лицо, отчего действительно помолодела. Позвала не оборачиваясь: — Валя!

Из дома вышла удивительно похожая на неё девочка, встала рядом с матерью, исподлобья глядя на Семёна.

— Это, значит, твоя старшая, — торопливо сказал он и протянул руку. — Ну, здравствуй, племянница.

Девочка спрятала свою руку за спину, а вывернувшаяся из-за неё маленькая, смуглая, совсем не похожая на сестру Надя смело протянула свою, звонко сообщила:

— Меня зовут Надя. А маму мою — Лиза, а папу — Миша.

— А меня — Семён. Я твой дядя.

— А у нас есть дядя Ваня.

— И я тоже ваш дядя. А папка где?

— Да вот Валька сейчас сбегает. — Лиза подтолкнула старшую в спину. — Крикни папке, что дядя Семён из Сибири приехал, пусть сейчас же вертается.

Та стрельнула глазами на дядю Семёна, выскочила за калитку.

— А я-а-а… — заныла Надя.

— А мы с тобой пойдём переоденемся, чтобы красивыми быть. — Лиза скользнула взглядом по Семёну, выговорила Полине: — А ты чего стоишь, ты ж всё знаешь. На стол накрывай.

— Действительно, долго мне эти хвосты держать, провонялся весь! — напомнил Иван и пошёл за Лизой.

Из дома послышался её голос:

— Чего вы её покупали, будто у нас своей рыбы не хватает.

Семён задержался на крыльце.

— Иди, — сказал он Полине. — Я тут погуляю, в огород схожу, привыкну…

— Баньку погляди.

— А дом Мишка содержит в порядке. Как при бате.

— Лизка больше. Она теперь тут командует.

Полина ушла в дом.

Семён прошёл по двору, снял и потрогал висящую на бревенчатой стене источенную косу, заглянул в загородку, где топтались куры, постоял у хлева, от которого шёл дух животины, потом толкнул хлипкую калиточку и прошёл в огород.

Возле дома между грядок с луком и чесноком стояли молоденькие яблони, судя по большим зелёным плодам и по запаху — антоновка; в дальнем углу, за обновлённой банькой, виднелись разлапистые старые — уже отплодоносивший белый налив да безымянные, но сочные и красные осенние. Он не удержался, сорвал, надкусил румяный бок, вспоминая, как набивал в такую вот пору яблоками майку и, таясь от матери, лез через забор в соседний огород, а оттуда через двор Ваньки Кудрявого — на берег, где ждал его закадычный друг Митька; утолив голод яблоками, они вновь заходили в воду, не в силах оторваться от рыбалки. Вспомнил и другие вечера, когда всё так же через соседский огород приносил яблоки девкам, которых в его отсутствие развлекал на скамеечке под берёзами верный Митька. После яблок губы у девок были сладкие и липкие, оттого и не отцеплялись долго…

Здесь его и нашёл Мишка. Он был такой же худой и сутуловатый, каким Семён его помнил, — только вот лицо прорезали морщины да глаза смотрели настороженно, словно чего-то опасаясь. Семён шагнул навстречу, стиснул обтянутое застиранной майкой, загоревшее до черноты костистое тело, прижался щекой к ощутимой щетине.

— Здорово, Мишаня.

— Сёмка… — Мишка всхлипнул. — Сёмка, братик. — Он зашмыгал носом, отвернулся, провёл рукой по лицу. — Чего ж ты так… нежданно. А мы тут… А я вот на реке…

— Всё хорошо, брат. За домом ты следишь. Память наша… Смотри не продай.

— Да ты что? Зачем?

— Эй, братья! — Полина обхватила своими маленькими, но крепкими пальцами их ладони. — А ну-ка, пошли в дом, нечего тут секретничать.

— Вот так, — сказал вдруг Миша, и из глаз его медленно выкатились слезинки. — Водила она нас так, маленькие когда… Помнишь?

И он вскинул голову, вытянув беззащитную шею.

— Пошли, пошли.

Семён обхватил узкие плечи брата, повёл его вслед за Полиной.

Уже стоя у накрытого стола, он вдруг предложил сходить на кладбище. Прихватив закуски, они семейно прошли по переулкам, останавливаясь почти у каждого двора. Семёна здесь помнили и спешили высказать накопившееся: о сорванных цветах, обнесённых садах, обманутых девках… Он искренне заверял, что давно остепенился, скоро дети пойдут. Все удивлялись, что ещё не завёл их: парень был видный, мог бы и не ехать в Сибирь, здесь поджениться, — глядишь, уже куча бы бегала. Семён согласно кивал, припоминая всех своих подружек, плакавших, когда его с одногодками отправляли в Смоленск. А оттуда — ещё дальше, кого куда. И выпало ему очутиться почти на самом краю земли. Тогда боязно было, а теперь не жалеет.

…У прибранных, ухоженных могилок, сомкнувшихся холмиками, словно и тут родители не могли друг без друга, разложили принесённое, разлили в стопки. Мишка прикрыл подставленную ему ладонью, помотал головой, и Полина шепнула: «Не настаивай». Помянули и, помолчав, заговорили о своём, неотложном, всё продолжая выпытывать, как кто жил эти улетевшие годы. Говорили в голос, не утаивая от родителей радость встречи долгожданной и примирение, понимание крепости родства. Девчонки, присмиревшие вначале, стали играть между могилками, нисколько не боясь мёртвых, и, глядя на них, Семён всё более находил в каждой черты и Мишки, но всё же старшая явно походила больше на Лизу. И он вдруг подумал, что она вполне ведь могла быть и его дочкой, если бы тогда, в пуне, заполненной духовитым сеном — только вернулись с покоса, — когда перекидали с телеги и Лизка по-соседски помогала, совсем некстати не появился бы Мишка и не пришлось Семёну отскакивать от уже почти сдавшейся Лизки и отбиваться, а потом убегать от ошалевшего брата.

Вспомнил и прогнал прошлое, испугавшись, что, сбудься то, — не было бы его другой, сегодняшней жизни. Взглянул на жену брата, вовсе не похожую на заметную, пышнотелую (только волосы те же) соседку, бёдра которой столь призывно покачивались, что заманивали каждого юнца, и вот только Мишка, пришедший из армии артиллерийским сержантом, оценил в ней что-то другое и принялся отгонять охочих да прытких.

И сладко, и горько стало одновременно. Сладко от необъяснимого духовного слияния их всех вот здесь, среди могилок, и горько от невозможности повернуть время вспять, переделать, перекроить по иному многое из того, что навсегда осталось в прошлом…

Потом так же возвращались неторопливо по тем же улочкам, и высыпавшие на лавочки соседи вспоминали теперь и более дальние годы, чуть ли не довоенные, когда Семён совсем ещё ничего не помнил, а Мишка — чуть-чуть, и только Полина помнила больше, потому что к концу войны как раз заневестилась и невылазно сидела на дальнем хуторе с братьями, при каждом постороннем звуке бросаясь в подпол, где исправно зажимала им рты.

Об этом чуть поговорили уже за столом в родительском, а теперь Мишкином доме, и Ивану тут нашлось что сказать, потому что Полину он так впервые и увидел, когда с разведкой завернули на хутор, а та не признала за своих и кинулась прятаться, заметалась да и попала прямо в объятия только что отрастившего усы ефрейтора. Потом развело их ещё на годы: ему выпали военные дороги, ей — труд от темна до темна, — но вот, видно, суждено было вновь встретиться, теперь уже надолго. Может, для того, чтобы Сашка родился.

— А наш Санька где? — вдруг вспомнил Семён о самом старшем брате, которого толком и не помнил: тот в войну уже был офицером и всю её оттопал, отстрадал, на фронте и женился, а потом остался в иных краях, и единственное, что помнил он, самый младший, — это когда перед самой войной вошёл в дом весь подтянутый, в блестящих ремнях военный и батя долго тискал его в объятиях, а мамка всплёскивала руками и плакала, как плакала и потом, когда пришёл треугольник из госпиталя, где он отлежал почти полгода, а потом опять был ранен, но Бог миловал, остался жив.

— Сашка наш в Армении служит, на границе, — сказала Полина. — Они с Алей хорошо живут. Детей трое: две девки и парень.

— Вот у меня племяшей! — весело произнёс Семён. — До кого ж дослужился?

— Ка-пи-тан был, — по слогам выговорил Мишка. — Майора уже дали.

— Ты гляди, — искренне удивился Семён. — А я и не знал. — И повернулся к Полине: — Сына в его честь назвали?

Та кивнула.

— Надо будет к нему съездить, — сказал Семён. — Адресок возьму и как-нибудь загляну.

И за столом все оживлённо стали обсуждать возможную поездку к старшему брату, которого давно уже никто не видел, в жаркую и каменистую Армению, заранее напутствуя, передавая наказы. И на этом расстались, потому что в другом доме ждало ещё одно, уже обещанное многим застолье. И хоть было оно менее интересным и важным для Семёна, но он с удовольствием отсидел и его — уже прохладным вечерком, рядом с жующим шоколад Сашкой, потягивая в одиночестве никому не приглянувшийся коньяк и слушая, но уже не пытаясь возражать ни однорукому злому Касикову, не признающему кукурузу и кубинский тростниковый сахар, ни верящему, что на Марсе тоже есть жизнь и она гораздо лучше, чем у них, деду Сурику, поминавшему Циолковского, которого когда-то ему довелось видеть, во что мало кто верил, ни Привалову, старавшемуся перевести разговор в более понятное русло — о рыбалке, грибах, во множестве уродившихся этой осенью, о сплавной конторе, получившей ещё пару катеров.

Когда гости разошлись, Семён наконец смог растянуться на набитом сеном матраце под много-звёздным небом, проглядывающим через ветви антоновки (настоял на таком ночлеге), и, глядя на мигающие и падающие звёздочки, заснул быстро и легко, с ощущением радостного грядущего дня, как бывало только в далёком детстве…

Сашкиным одноклассникам дядя Семён понравился. Он пришёл с Сашкой в школу, в которой, оказывается, тоже когда-то учился, и Варвара Ефимовна — она и его учила читать и писать, только тогда была гораздо моложе — провела его по всем классам; он купил в учительскую вина и большой пирог, а в Сашкин класс — конфет, шоколадных, в ярких обёртках.

Обойдя городок и повстречавшись с теми, кто ещё из знакомых остался в городе, попробовав порыбачить на старых уловистых местах и убедившись, что они перестали быть таковыми, Семён решил съездить на расхваленное Иваном Немыкльское озеро, чтобы половить щук, и рано утром вместе с ним выехал на делянку.

Мужики, которых он совсем не знал, вмиг раскурили его на пачку «Казбека», наперебой советуя, под какой стороной щуку искать и где в озере коряги, хотя Иван сразу предупредил его, чтобы никому не верил. Семён пообещал мужикам за дельные советы угощение после рыбалки и не переставал удивляться лесу, по которому они ехали. Там, где он живёт, деревьев почти нет — тундра: болота да мхи. И мужики сочувствующе вздыхали, искренне его жалея и не понимая, как даже большие заработки могут заставить человека жить в таких местах. Семён посмеялся над их нелепыми опасениями и непониманием, что такое «большие деньги», но спорить не стал.

Как и положено, приехали к началу смены. Иван указал Семёну тропинку, набитую местными рыбаками, и пошёл к трактору. Лесорубы завизжали пилами, застучали топорами, и под этот многоголосый шум Семён пересёк делянку, миновал подберезник, заросли можжевельника, скоро вошёл под кроны мощных дубов и неожиданно быстро оказался на берегу озера.

Рыбаков не было. Солидный плот поджидал в конце тропинки, и он с ходу бросил на него мешок с едой и запасными блёснами, положил спиннинг и заплыл в приглянувшийся, заросший камышом угол. Стал обкидывать оконца, ожидая волнующего рывка, но его всё не было. Не брала щука и дальше от берега, и, объехав всё озеро, он приткнул плот к берегу возле могучих дубов, перенёс под ближний из них вещмешок и спиннинг и пошёл по шуршащим, уже схваченным желтизной фигурным листьям, втягивая пахнущий прелью воздух. Неожиданно наткнулся на семейство небольших боровиков, робко выглядывающих из-под листвы, наклонился, пока не решив, срезать или нет, и заметил невдалеке ещё парочку, а следом виднелась коричневая шляпка совсем уже взрослого подосиновика. Достал нож и, обойдя дубраву, сложил приличную горку грибов на разостланную «Правду». Были здесь, помимо крепеньких белых, молоденькие подосиновики и подберёзовики. Семён ещё раз обошёл дубраву, но отыскал лишь парочку маленьких подосиновиков. Взглянул в просвете от крон на небо, затягиваемое дождевыми облаками, и взялся за спиннинг, решив всё-таки не возвращаться пусть и удачливым, но грибником.

И, похоже, попал на запоздалый жор. Первый заброс соблазнил почти двухкилограммовую щуку, зацепившуюся у самого берега и вылетевшую словно вдогонку за блесной. Второй был холостым, а на третьем опять попался небольшой щурёнок. Потом снова несколько забросов были безрезультатными, он решил пройти по берегу, но через десяток метров понял, отчего стоит здесь и второй, не понадобившийся сегодня плот. И третий, совсем нищенский, приткнулся к камышам: болотистые склоны не позволяли подойти к воде. Семён оттолкнул свой плот и, чуть отплыв, бросил вдоль камышей — и почти на первом обороте рвануло так, что сомнений о величине польстившейся на блесну щуки не оставалось. Он с трудом удерживал одной рукой большую катушку, другой пытаясь воткнуть между брёвнами шест, чтобы остановить движение плота; наконец ему это удалось, щука не успела уйти в гущу камышей, и теперь оставалось не дать ей окрутить какую-нибудь невидимую корягу, выбросить блесну или порвать собственную губу. Он начал вываживать, медленно, чутко реагируя на все её манёвры, совсем как на северном пороге, когда вытаскивал огромных тайменей, словно перенесясь за многие тысячи километров. И оттого особо не заволновался, подтащив к плоту в половину своего роста рыбину, а стал тихонько толкаться шестом к берегу, не давая щуке слабину. Только у самого обреза воды она рванулась на простор, но Семён отработанным движением сунул ладонь под просторную жабрину и метнул рыбину на траву, прыгая следом и придавливая изогнувшийся хвост коленом.

Уложив на дно вещмешка парочку первых щук, враз потерявших ценность, и рассыпав сверху грибы, он пропустил через зубастую пасть всё ещё пытающейся сопротивляться щуки гибкий ивовый прут, завязал его, накинул на плечо, так что щучья голова тёрлась о ремень, а хвост скользил по траве, и под уже накрапывающим дождём торопливо пошёл в сторону делянки.

Как ни спешил, но от дождя не убежал и под навес возле вагончика, где покуривали мужики в ожидании дрезины, пришёл вымокший до нитки. Мужики щуку оценили, наперебой стали вспоминать, ловил ли кто таких, вынуждены были признать, что не было такого и событие надо обмыть: всё равно дождь разошёлся, работы уже не будет, только трелёвочник Ивана ещё стаскивал стволы в кучу, а дрезину часа два ждать. Семён с этими доводами охотно согласился, спросил, есть ли поблизости магазин. Тут же нашлись желающие сбегать, но он вызвался сходить сам: всё равно мокрей уже не будет. Выслушав путаные объяснения и махнув рукой, заскользил по глинистой тропинке в деревню.

Магазин он нашёл сразу, и Таня, то ли пережидая дождь, то ли замечтавшись над раскрытой книгой, то ли по какой другой причине, оказалась на месте, перед полупустыми полками. Она с нескрываемым любопытством уставилась на чужака.

— Ой, какой ты мокрый… — ласково произнесла, словно увидела перед собой лопоухого щенка или умилительного котёнка. — Давай я тебе плащ-палатку дам.

И вынесла из закутка, где держала пустые ящики, отцовскую плащ-палатку, протянула Семёну.

— А рубашку сыми да выжми. И брюки можешь, я смотреть не буду.

Семён был поражён такой простотой и необъяснимым гостеприимством. Он тут же скинул и рубаху, и штаны, надел плащ-палатку, просунул руки в прорези, достал из штанов подмокшие деньги, разложил на прилавке.

— А дай-ка мне, молодайка, беленькой — бутылочек так пяток.

— А в рабочее время спиртное мы не продаём, — отозвалась продавщица, откладывая книгу в сторону.

— Всем? — перегнулся через прилавок Семён, чуть не коснувшись губами розового ушка под кудрявым завитком.

— Всем, кто работает на делянке.

— А я не работаю, — рассмеялся Семён. — Я, миленькая моя, отдыхающий.

— А я не миленькая. И не твоя.

Таня качнулась навстречу.

— А жаль.

— Не врёшь?

— А чего мне врать? — удивился Семён.

— А если врёшь? Меня уволят.

— Святая простота! — Семён не удержался, коснулся ладонью атласной щёчки, и девушка вдруг доверчиво прижалась к ней, склонив голову к плечу. — Как же тебя зовут, красавица?

— Татьяна.

— Давай, Танечка, водочки, а то мужички заждались. Видишь, льёт как из ведра, а они замёрзли, могут заболеть, тогда точно начальство тебя уволит. А я к тебе ещё загляну, — пообещал Семён.

Скинул плащ-палатку, натянул влажные штаны и рубаху, протянул плащ-палатку Татьяне.

— Потом отдашь, — сказала та.

— Ну, Танечка, я твой вечный должник. Семёном меня зовут.

Он вновь накинул плащ-палатку, захватил в ладони бутылки и, бросив с порога: «Ты меня обязательно жди…» — исчез.

Танечка вздохнула, коснулась ладонью щеки, которая ещё горела от мужской шершавой ладони, вздохнула, села, подперев голову, и стала смотреть на дверь.

…До прихода дрезины водки хватило и даже осталось на допитие в дощатом вагоне, на который догадались заменить платформу. В нём хоть и капало, но не так густо, а от дыма и тел было совсем тепло. Мужики уже давно забыли, по какому поводу выпили, и обсуждали дела леспромхозовские, ругая начальство. Семён, пристроившийся у открытой двери, поинтересовался у Ивана:

— Старшина, ты как разведчик должен знать: что за деваха торгует в деревне?

— Местная.

— Не замужем?

— Понравилась, — догадался тот.

— Завлекательная.

— Девчонка ещё. Только школу кончила.

— Лет шестнадцать?

— Семнадцать.

— Ну вот, уже взросленькая. А дивчина ничего. Ласковая.

И Семён замолчал, вспоминая доверчивый и участливый взгляд карих глаз и прикидывая, что лучше: вернуть плащ-палатку с Иваном или привезти самому.

На следующий день опять лил дождь и рабочих на делянку не повезли. Иван тоже остался в мастерских помогать ремонтировать другие трактора. Семён накинул плащ-палатку, сходил к Мишке, пообедал у них, а вернувшись, увидел возле калитки женщину в клеёнчатом плащике, притулившуюся под выступающей над воротами узенькой крышей.

Женщина откинула капюшон, подняла лицо, напряжённо вглядываясь, и он удивлённо произнёс:

— Настя?

— Признал… А я слышу: красивый мужик в городе объявился — дай, думаю, погляжу. За погляд ведь не бьют, да и с него не убудет, — с наигранным весельем произнесла она.

— Заходи, гостьей будешь, — открыл он калитку.

— Да нет. Давай лучше прогуляемся.

— А может, лучше посидим? Коньячку выпьем?

Но она неторопливо пошла к реке, и он поправил плащ-палатку и, ещё раз вспомнив добрую дивчину Таню, догнал Настю, пошёл рядом. Она шла уверенно, словно зная наперёд, куда и зачем, и наконец остановилась подле приземистых кустов сирени, нырнула в полумрак и позвала:

— Иди сюда.

Семён наклонил голову, прошуршал плащ-палаткой, распрямился: действительно, здесь было почти сухо и стояла низенькая скамеечка.

— Что-то я скамейку не припомню, — сказал он.

— А её и не было тогда. А как целовались, помнишь?

Настя расстегнула плащ, прильнула к нему. Он обхватил её за талию, подумал, что давно уже не обнимал женщин, закинул голову, нащупывая губами её губы, и впился в них, стряхивая с себя плащ-палатку, неловко подгребая её возле скамейки так, чтобы Настя опускалась на неё, а не на прелую листву. Кудахтнув, испуганно выметнулась откуда-то заблудившаяся курица. Настя фыркнула и, словно что-то окончательно решив, опустилась на плащ-палатку…

Лёжа, Семён успокаивал дыхание, прислушиваясь к рукам, скользившим по его груди, думая, что годы всё же берут своё и Настёна уже не та, что была раньше. Хотя — эта сирень, она рядом. Словно вернулся в прошлое… Только вот тогда до этого у них не дошло. Дед Сурик помешал.

— Давно мне не было так хорошо, — прошептала она, касаясь его мочки, и вдруг засмеялась с каким-то облегчением.

— Ты чего?

— Да так, своему, бабьему…

Села на скамеечку. Оправила юбку, застегнула кофту.

— Надолго приехал-то?

— На неделе уеду.

— Пошли…

Она поднялась, отряхнулась, первой вышла из этого тайного приюта влюблённых. Он поднял плащ-палатку, нагнувшись, вылез следом, — дождь почти не шёл.

— Ты надень, — сказала вдруг Настя. — Мой полоумный уже где-нибудь рыщет, подумает чего.

— Ну да. Ничего, не догадается.

— А ничего и не было. — Она повернулась к нему, запрокинула голову, стараясь перехватить взгляд. — Просто одноклассники встретились, поговорили.

— Настя!.. Убью!.. — донеслось со стороны паромной переправы.

— Слышишь? — Она вздохнула. — Это меня.

— Давай я ему морду набью.

— Я тебе набью. Ты уедешь, а мне оставаться.

Она наконец встретилась с его взглядом, помедлила, словно ожидая чего-то, но Семён отвернулся, посмотрел в сторону парома, откуда, размахивая руками, спотыкаясь, спешил-торопился маленький человечек.

— Не твой? — поинтересовался.

— А ну его, пусть побегает.

Она быстро пошла от берега к мосту через ручей. Он нагнал, придержал за руку.

— А может, тебе от него уйти?

— Ещё чего! — удивилась она. — Кто ж ещё так полюбит. Ты?

Он отвёл глаза.

— Не переживай, — сказала Настя. — Я теперь счастливая… И ты будь счастлив.

И заторопилась, побежала вперёд, оставляя позади и его, и карабкающегося по глинистому откосу мужа, и, может, что-то ещё, о чём знала только она…

…На следующий день Семён поехал отдавать плащ-палатку, сделал Тане предложение, зашёл к её родителям, сообщил им о своём желании жениться на их дочери, сказав, что ни от неё, ни от них сразу ответа не ждёт, время ещё есть, но намерение у него твёрдое, записал свой адрес и пообещал Тане писать.

Вернувшись в город, устроил прощальный ужин и на несколько дней раньше, чем собирался, уехал, оставив совершенно растерянную и враз повзрослевшую Таню, одиноко и страшно рыдающую Настёну, огорчённую Полину, всплакнувшего брата и обрадованного подаренным дядькой напоследок перочинным ножом со множеством лезвий Сашку.

Хотя мать и предупреждала, чтобы никому не говорил, Сашка не сдержался, поделился новостью с Вовкой. А случилось это в один из апрельских дней, когда солнце уже припекало совсем по-весеннему, лёд начал отходить от берегов, но ещё по нему через реку ходили все, а не только самые отчаянные. С пацанами договорились после школы поиграть в лапту, но тех почему-то не было, и вдвоём они решили не терять зря время, обследовать ручей напротив уже подсохшего, начавшего покрываться ярко-зелёной травой заливного лужка.

— А мы, наверное, летом уедем, — сказал вдруг Сашка, пристроившись на торчащем сером валуне и выливая из сапога воду.

Вовка стоял рядом, поглядывая то на мостик, по которому должны были прийти пацаны, то на Сашкину ногу — тот пытался отогреть её на солнце, — и равнодушно произнёс:

— Угу. Я тоже опять в Ярославль поеду.

— Совсем уедем! — поразился такому равнодушию Сашка.

— И я после восьмого класса совсем уеду, — сказал Вовка и, помолчав, поинтересовался: — А куда?

— В Сибирь, — не без хвастливой нотки ответил Сашка.

Вовка ничуть не удивился, только уточнил:

— А зачем?

— Жить. Навсегда.

Вовка сунул два пальца в рот, пронзительно свистнул, замахал рукой появившимся на другом берегу ручья пацанам, спросил:

— Ты домой пойдёшь переобуваться или играть будешь?

Сашка, морщась от холода, обернул ногу влажной портянкой, натянул сапог, попрыгал, поглядывая в сторону скатывающихся с пригорка ребят, и решительно сказал:

— Играть. Бегать буду — согреется.

Хотел ещё поговорить о Сибири, в которой ему придётся скоро жить, но тут начали делиться, занимать места, и не до разговоров стало.

…Вечером, засыпая, он опять услышал всхлипывания, плачущий голос мамки — оказывается, она вовсе не хотела никуда ехать и чего-то боялась — и успокаивающий, но не очень уверенный голос отца, и решил, что, если они не радуются переезду, он тоже об этом больше говорить никому не будет.

Эти разговоры начались в феврале, после того как мать несколько дней приходила домой поздно и всё рассказывала отцу о ревизорах из Смоленска, которые всё копают. Её начальница сама не своя ходит, потому как что-то с чем-то не сходится, получается большая растрата и теперь ревизоры собираются сообщать в органы. Отец успокаивал маму, убеждая, что её-то дело маленькое, чего волноваться, но та говорила, что под многими бумагами стоит её подпись: начальница просила подписать, и она подписывала.

— Ну вот об этом им и расскажи, — повышал голос отец. — Не сама ведь брала, только подписывала.

— А кто же теперь поверит? — дрожащим голосом не соглашалась мать. — Любка говорит, что не помнит, чтобы заставляла подписывать, не было, мол, такого. Прямо в глаза, бесстыжая.

— Погоди, не реви, может, всё обойдётся… — Он гладил её по вздрагивающим плечам. — В органах разберутся. Разве по нашей жизни не видно, что не брали ничего?

— Не брали, — соглашалась мать.

Эти разговоры становились всё более громкими, заканчивались мамкиным плачем и нервным курением отца на крыльце, и в такие вечера Сашка старался не выходить из своей комнаты, сидел над учебниками, и поэтому оценки у него теперь были отличные по всем предметам.

Мать написала письмо дяде Семёну. Ответ пришёл как раз вчера, она прочитала его после ужина вслух, и Сашка понял, что она спрашивала дядьку, можно ли приехать к нему и как там у них с жильём и работой.

Из ответа дяди Семёна получалось, что приехать можно без проблем, люди требуются, а трактористы вообще скоро нужны будут позарез: уже участок механизации создаётся, и он может хоть сейчас прислать вызов отцу, по которому и подъёмные выплатят сразу же, и дорогу оплатят. Бухгалтеры пока не требуются, но начальник строительства сказал, что место в конторе найдётся и Полине. На неё тоже можно оформить вызов. Жить есть где, на первое время у него места хватит, посёлок расстраивается, уже четыре двухэтажных дома готовы. Охота, рыбалка — каких они и не видели. Из продуктов самое необходимое есть, а осенью всего завезут. Вот только сухой закон, и, если они надумают ехать, пусть в Москве, в Столешниковом переулке, в специальном магазине купят армянского коньяка пару ящиков — деньги он вышлет.

А ещё дядька писал, что, если Полина сможет уволиться, пусть выезжает немедля, потому что никому она ничего не докажет и навесят на неё всё что только можно. Как соберутся, сразу пусть сообщат телеграммой, а он тут же вышлет деньги на дорогу.

— Может, и прав он, — помолчав, произнёс отец.

— Ему-то чего?! — всплеснула руками мать. — А тут дом, хозяйство…

— А то увольняйся и поезжай, — вдруг загорелся отец. — Сашку забирай, а я пока останусь. А там определимся.

— И Сашку со школы дёргать… Некуда торопиться. Пусть седьмой класс закончит, — не согласилась Полина. — Дядя Гена говорит, должны разобраться. В органах ведь не дураки работают. Он знает.

Отец возражать не стал. А Сашке хотелось вмешаться, сказать, что он и в Сибири закончит седьмой класс, если так нужно ехать, но вдруг жалко стало, что от ребят уедет.

Тогда промолчал, а теперь не сдержался — думал, Вовка расспрашивать начнёт, можно будет обсудить, стоит ли ехать. Больше поделиться не с кем. С Надькой поссорились ещё перед Новым годом. Она стала заигрывать с новеньким — чернявым Стасиком Нечипоренко, приехавшим из Витебска к началу второй четверти. Папа у него был начальником, и Нечипоренко сразу сошёлся с пацанами и девчонками, угощая всех печеньем и пончиками. Правда, он сам стал приставать к Беликовой, и первое время она неохотно шла с ним танцевать на школьных вечерах и Сашке жаловалась, что тот ей надоел. Но в декабре Сашка видел, как они на расчищенном возле бывшего моста катке, взявшись за руки, катались, а потом под берегом, куда не доставал свет от прожектора, освещавшего каток, целовались.

Вовка тоже поругался с Катькой. Осенью они долго гуляли, пока Колька Жбанов не обращал на неё внимания. А потом тот вдруг пригласил её на танцы в городской Дом культуры, и хотя она отказалась, но после этого стала гулять с ним. Вовка сначала хотел побить Жбана, и они договорились встретиться после уроков на берегу, чтобы выяснить отношения, но тот заявился не один, привёл Приблуду и Хрена. Вовка пришёл с Сашкой и всё равно хотел драться, но откуда-то вывернулся принаряженный Петька Дадон, сказал, что из-за девки нечего носы кровянить, и посоветовал сначала Вовке выяснить с Катькой отношения. Заставил насупленных соперников пожать друг другу руки, заметил, что мужская дружба надёжнее, и ушёл. Вовка совету внял, вызвал Катьку на разговор, они недолго простояли на берегу, потом Катька ушла домой, а Вовка сказал, что невелика и потеря, потому что она целоваться и обниматься совсем не любит, а всё ходит, держась за руку, как маленькая.

Зато Сашка с Вовкой вдвоём замечательно провели зимние каникулы. Накатались на коньках, половили налимов на перемёты, несколько раз ходили на лыжах далеко за город, а с первого мартовского тепла в их округе вдруг все пацаны заразились лаптой и целыми днями пропадали на лужайке возле ручья.

…В выходной мать решила поехать к дяде Гене, и Сашка напросился с ней.

Они приехали без предупреждения, поэтому дядю Гену дома не застали: он уже перебрался на дачу. Полина расстроилась, но тётя Тамара сбегала к соседу, который как раз настроился на своём «москвиче» проехать, чтобы посмотреть свою дачу в том же месте, и он охотно взял Полину с собой: всё не так скучно.

Сашка ехать не захотел: они со Славкой даже не успели перекинуться парой фраз. Тётя Тамара и Полина дали им немного денег, и они пошли в кафе. Славка сказал, что они с Ольгой встречаются каждый день и он ей всё больше нравится. Правда, она ещё отвечает на Толькины письма и даже ему читает их вслух. А отвечает, потому что знает, как тяжело служить, тем более на подводной лодке… Но это неважно: попишет — попишет и перестанет. Служить Толяну долго — а за это время Ольга его обязательно забудет.

Сашка похвастался, что целовался с пионервожатой в лагере, которая учится здесь, в Смоленске, решив, что о Беликовой говорить не стоит. Славка усмехнулся и, многозначительно поведя бровью, предложил пойти к девчонкам, но тут же снова заговорил об Ольге. Когда он её видит, знает, что, если нужно будет — отдаст за неё жизнь…

— Она в этом году школу закончит, и я с ней жить стану.

Сашка с удивлением взглянул на Славку. И хотя тот выглядел старше своего возраста, всё равно было очевидно, что летом он не будет похож на настоящего жениха.

— Ты уедешь, а я к ней пойду, — сказал Славка. — Соскучился.

Сашка вдруг вспомнил Катьку и почувствовал, как под ложечкой засосало, и стало почему-то грустно…

Полина вернулась как раз к последнему автобусу, в хорошем настроении. Дома сказала отцу: дядя Гена считает, что там, где надо, разберутся, и в случае чего велел сразу же сообщить ему.

Но не разобрались: ещё через неделю она пришла домой среди белого дня и долго плакала, уткнувшись в подушку. Сашка даже испугался, хотел бежать за тётей Лизой, но пришёл отец, стал успокаивать мать, говоря, что подписка о невыезде ещё ничего не значит и так положено, когда идёт следствие.

Мать опять написала письмо дяде Семёну.

Теперь её всё время вызывали на допросы, и она всё чаще и чаще плакала.

На майские праздники они никуда не выбирались, только сходили с отцом на первомайскую демонстрацию. Потом к ним пришли дядя Миша и тётя Лиза с девчонками. Сашке с ними было неинтересно, и после не очень праздничного по настроению обеда он убежал.

Вовка предложил вместе со взрослыми пацанами сходить на танцы в Дом культуры на ту сторону. Они пошли с Петькой Дадоном, недовольным Тимкой и Валькой Приваловой. Она явилась вся в завитушках и в летнем платье, хотя было не очень тепло, и выглядела совсем взрослой. Дадон с ней скоро где-то пропал, а Сашка, выйдя из душного помещения, увидел возле Дома культуры Надьку со Стасом Нечипоренко и Катьку со Жбаном и, вернувшись, сказал об этом Вовке. Тот только что оттанцевал с какой-то заречной рыжей дылдой, сообщил, что она работает на мебельной фабрике и пригласила его в общежитие, чтобы отметить праздник, и они даже поцеловались, и ему всё равно, с кем Катька. Новая знакомая сказала, что живёт с подругой, так что можно идти вдвоём. Сашка идти отказался и ушёл домой. Гостей уже не было, отец перекапывал грядки, мать гладила. Он переоделся, побежал к пацанам, игравшим в лапту, и за игрой настроение скоро улучшилось.

Расходились уже в темноте, возбуждённые игрой, всё ещё выспаривающие друг у друга победу, и на мосту столкнулись с Петькой Дадоном. Он пробежал мимо них, пытаясь на ходу вдеть руку в рукав пиджака, а за ним бежала тётя Нина Привалиха, без стеснения обзывая его всякими нехорошими словами.

— Ах ты, прелюбодей! — выпалила она на середине моста, замедляя шаг и хватая воздух открытым ртом, и Петька, уже сворачивающий в переулок, ведущий к его дому, вдруг остановился и заявил:

— А я, между прочим, на Вальке жениться собрался!

Привалиха, словно подброшенная пружиной, подбежала к нему, ухватилась за так и не надетый толком пиджак, громко одобрила:

— Женись, соблазнитель! Вот и пойдём сейчас в загсу.

— Да куда сейчас? Не работает же.

— Тогда… — Привалиха запнулась. И вдруг решительно произнесла: — Тогда пойдём к нам, свадьбу сыграем.

— Какую свадьбу? — удивился Петька. — Я ещё родителям должен сказать.

— А ты не переживай, я своих девок сейчас за ними отправлю. А мы с тобой, зятёк, пока стол накроем, постель вам постелим. Чтоб всё как положено, как у людей было.

Петька пытался возражать, но Привалиха взяла его под руку и повела обратно через мост мимо стоящих пацанов. И Петька сказал Сашке:

— Сгоняй за Тимкой, что ли… Пусть придёт, шафером будет.

— Да, Санёк, сбегай, — подтвердила Привалиха. — Скажи: Петька Дадон женится на Вальке Приваловой. И родителям передай, чтобы к нам шли, праздновать будем. У нас сегодня весь день, с утра и до следующего утра, — праздничный…

…Свадьба, хотя какая там свадьба, — ни сватовства, ни платья белого, ни бумажки из загса, ни застав пацанячьих, выкуп требующих, ни конфет и россыпи копеечек, за которыми самые шустрые мелкие умудрялись между ног проскальзывать, — скорее застолье, получилась развесёлой. Спешно и неожиданно приглашённые гости прибыли уже в приличном подпитии. «Горько» кричали отчаянно и часто: ни жених, ни невеста и не смущались, а приникали друг к другу надолго, в промежутках с удивлением оглядывая тесное застолье. Гости довольно быстро обсудили подобную поспешность и вполне удовлетворились объяснениями Привалихи: «Молодым не стерпелось, так и пусть любятся и милуются, а не томятся ожиданием»…

Свадьба Дадона на несколько дней стала предметом пересудов, оттеснив слушок о том, что в леспромхозовском торге ревизия нашла большие нарушения и теперь всех, кто там работает, скорее всего, посадят. Но после майских праздников слушок этот стал главным в разговорах на скамеечках, и даже первая размолвка молодых, когда Валька гоняла по улице настроившегося идти на танцы за реку Петьку, не перебила его. На Полину соседки стали смотреть участливо, возле колодца пропускать вперёд и, провожая взглядами, перешёптываться. Она плакала по вечерам, глаза теперь были обведены чёрными кругами, такими же, как в дни похорон бабушки. Отец на крыльце курил папиросы одну за другой, зло отгоняя надоедливых глупых кур.

Сашка не выходил из своей комнаты, делая заданные уроки. Учителя не могли нахвалиться: он исправил все свои четвёрки и становился, как и Катька, круглым отличником. Но его это совсем не радовало. Она продолжала смотреть на него свысока и по вечерам гуляла с Колькой Жбаном.

У Беликовой с Нечипоренко дружбы не получилось: тот познакомился на городской олимпиаде по физике с зареченской девчонкой и сказал Надьке, что не может её обманывать и гулять ему с ней не хочется.

Слухи о том, что родители Сашки собираются уезжать в Сибирь, дошли и до одноклассников, и, вероятно, поэтому Надька вдруг на переменке подошла к нему и предложила помириться, погулять вечером.

Вечера были уже тёплые, и они ушли по большаку за узкоколейку, добрели почти до хутора, на котором жил кривоногий Ванька Струк. Надька рассказала ему, что у Катьки с Колькой дружить не получается, потому что он водится с Венькой Хрениным, а Катька этого не хочет, и они постоянно ругаются. И вообще, он Катьке всё меньше нравится. Сашка сказал, что в таком случае пусть она дружит с Нечипоренко: он ни с Хреном, ни с Приблудой не водится и физику лучше всех знает.

— Стасик — хороший мальчик, — со вздохом произнесла Надя. — Но он какой-то неинтересный. Он какой-то, ну… — Она запнулась. — Слишком правильный. И потом — совсем не красивый.

— Это ты так говоришь, потому что он перестал с тобой дружить.

— Он?! — фыркнула Надька. — Это я перестала с ним дружить, потому что с ним скучно.

— А со мной? — сорвавшимся голосом спросил Сашка.

— С тобой можно разговаривать обо всём. А с ним только про физику или звёзды. И ещё ты стихи читаешь. А ещё девчонки говорят, что ты скоро уедешь в Сибирь. Навсегда.

Она остановилась, повернулась к нему, приблизилась так, что почти касалась лицом его лица, положила узкие ладони ему на грудь.

— Это правда?

— Наверное, — проговорил он, вдыхая волнующий запах её волос.

Она коснулась его пересохших губ своими, мягкими и влажными, отстранилась, взяла за руку, со вздохом произнесла:

— И мы с тобой больше не встретимся.

— Почему же? — возразил он, проглатывая неожиданно возникший в горле ком. — Я буду приезжать.

— Из Сибири? — удивилась она. — Это так далеко! Мы с Катькой в атласе посмотрели — это дальше, чем целина.

— Конечно, дальше, — согласился Сашка. — Я на поезде буду приезжать.

— Может, и я уеду после восьмого класса, — сказала Надька. — Папка говорит, что у меня есть способности, и хочет, чтобы я поступила в художественное училище.

— Куда ты уедешь? — испугался Сашка.

— В Ленинград, наверное. Или в Москву. Мы с Катькой ещё не решили.

— И она уезжает?

— Конечно.

Они шли по безлюдному вечернему большаку, взявшись за руки. Украдкой поглядывая на Надю, Сашка ощущал, как сладко замирает сердце. И ясно понимал, что ему совсем не хочется никуда уезжать. При одной мысли о том, что он не увидит больше её доверчивых глаз, становилось тоскливо.

Теперь он сам предлагал погулять после уроков, но это получалось всё реже и реже — заканчивались занятия.

…В аттестате у него были одни пятёрки, их с Катькой на последней общешкольной линейке поздравили и вручили грамоты. У Надьки и Стасика Нечипоренко было по две четвёрки, но их тоже наградили: Стаса за участие в олимпиаде, а Надю за то, что выпускала школьную стенгазету.

Надя пригласила Катьку и Сашку к себе в гости: за ней приехал отец, он уезжал в Псковскую область что-то реставрировать и брал её с собой. Они попили чаю с яблочным пирогом, испечённым Надиной мамой, потом проводили Катьку домой и, забравшись в сирень деда Сурика, долго целовались на скамейке, пока их не спугнул Бронька, разыскивающий пропавшую курицу. Хотели ещё постоять у Надиного дома, но вышла тётя Ксения, позвала её, и Надя, чмокнув его на прощанье в щёку, придерживая свою руку в его руке, сказала, что будет ждать от него письма.

Сашке одновременно и очень захотелось уехать, и никуда не уезжать…

Домой он вернулся поздно. Родители сидели за столом, негромко разговаривая. Он положил перед мамой грамоту, она похвалила его и сказала:

— Садись, сынок… Вот дядя Семён нас вызывает к себе. И деньги прислал на дорогу.

Она вздохнула, всхлипнула, лицо её сморщилось.

— Ну ладно, перестань, — сказал отец и потянулся за папиросой.

— Не буду, не буду. — Она смахнула рукой слезу, продолжила, глядя на Сашку: — Ты уже взрослый и должен всё понимать. Вы с отцом поедете вдвоём. Я пока останусь. Устроитесь, обживётесь — и я приеду.

— А когда? — спросил он, пугаясь, что не успеет со всеми, с кем хотел, попрощаться.

— Что — когда?

— Когда мы поедем?

— Да вот я уволюсь, соберёмся и поедем, — сказал отец, поднимаясь из-за стола и разминая папиросу.

— Скоро, — обречённо произнесла мать.

…Следующая неделя, уже летняя, свободная от школьных забот, вся прошла в сборах, в прощаниях с родственниками и друзьями. Одноклассники, строившие собственные планы на лето, прощались с Сашкой сдержанно, словно в сентябре вновь должны были встретиться в школе. Только Вовка, вдруг осознавший, что его друг действительно уезжает далеко и, может быть, навсегда, прибегал с утра за Сашкой и не отходил от него целыми днями.

Неделя пролетела стремительно — и вдруг выяснилось, что всё необходимое улажено, билеты куплены, зарубленные на дорогу куры сварены и уже надо ехать. Накануне отъезда приехал из Смоленска дядя Гена, пришли дядя Миша и тётя Лиза, заглянул Касиков. Взрослые посидели за столом, обсуждая и дальнюю поездку, и Полинино начальство, валившее теперь все свои грехи на неё. Касиков сказал, что как не было прежде справедливости, так нет её и сейчас, на что дядя Гена попросил его думать о том, что говорит, и не сравнивать времена царского бесправия и нынешние светлые, в которые, увы, ещё живут и нечестные, неперевоспитанные люди. Отец тоже встрял в разговор, уточнив, что Касиков, говоря о бесправии, имел в виду не в целом государство, а всего лишь начальников, собственное воровство списывавших на его жену. Мать этот спор прервала, неожиданно затянула песню про бродягу, который подходит к озеру Байкал, что находится в самом центре Сибири, и остальные стали нестройно ей подпевать. Сашка незаметно вышел на улицу.

На небе мигали звёзды. От ночной прохлады было зябко — настоящее лето ещё не наступило. Сильно пахло распустившейся сиренью.

Он присел на лавочку перед домом и вдруг до острой тоски понял, что завтра утром они с отцом действительно сядут в автобус и он повезёт их далеко-далеко…

Ему стало до слёз жалко всех, кто останется здесь и с кем он уже не увидится завтра утром.

Сашка всхлипнул, вскинул голову вверх и стал смотреть на звёзды, старательно моргая, чтобы слёзы не закрывали их…

Даже с верхней палубы трудно было что-либо разглядеть на берегах, кроме непрерывающейся зелёной стены тайги и самих берегов — то отвесно-крутых, то песчано-пологих, напоминавших о пляжной косе на родной реке. Сашка был уверен, что река, по которой они плыли, была шире Волги, а та, со слов Вовки, была в десять раз шире их Западной Двины. И пароход был во много-много раз больше самого большого катера, когда-либо плывшего по Двине, и он уже не первый день скользил вниз по течению всё расширяющейся реки.

Сашка успел исследовать весь пароход, кроме тех мест, куда его не пускали, и предпочитал теперь всем закоулкам верхнюю палубу. С неё далеко просматривались окрестности, и лишь оглушал громкоговоритель, из которого периодически разносились над безлюдными берегами популярные мелодии, а чаще всего — песня про девчонок, плывущих куда-то по неведомой Ангаре. Ангару-то он и боялся пропустить, потому что утром по радио объявили, что они вот-вот должны проплыть мимо неё, впадающей в Енисей. Отец хоть и сказал, что они обязательно пришвартуются к берегу, потому что там плановая остановка, Сашка всё-таки никуда с палубы не уходил.

Река иногда сужалась и вспенивалась, и тогда пароход шёл, почти задевая большие, раскачивающиеся, похожие на ваньку-встаньку полосатые бакены, и сам начинал несильно покачиваться, а из рубки, где находился капитан, управлявший этим огромным кораблём, доносились отрывистые команды. Потом река вновь расширялась, бакены оставались далеко по сторонам, и капитан в отутюженном белом костюме уходил куда-то внутрь, наверное, в свою каюту отдыхать.

По утрам, когда над водой висел туман, пароход почти безостановочно дудел, и Сашка от этого просыпался, быстро одевался и бежал наверх, но в это время стоять на палубе было неинтересно, зябко, и он с неохотой шёл в каюту, в которой они жили, или в большую комнату, где отец целыми днями играл в бильярд и пил пиво.

Они плыли уже третьи сутки, а до этого много дней ехали на поезде после того, как всего за день доехали до Москвы, а там переехали с вокзала на вокзал в метро, оставили два больших чемодана в камере хранения, взяли билеты на следующий вечер и поехали к дяде Паше, знакомому отца, с которым он воевал.

Дядя Паша оказался толстым и весёлым, а его жена Люба тоже была толстой, но сердитой. У дяди Паши в голове с войны остался осколок снаряда, у него была инвалидность, поэтому он не работал, а целыми днями сидел дома и выпиливал лобзиком фигурки и узоры, из которых потом склеивал шкатулки и табакерки. Они стояли повсюду в квартире, тётя Люба периодически их роняла и громко материлась. Тогда дядя Паша наклонялся к отцу и вполголоса говорил:

— Во даёт. И годы не берут.

Оказалось, что они поженились ещё во время войны, только тогда оба были совсем худенькие, а тётя Люба к тому же — самой весёлой в медсанбате, и к ней все бойцы приставали, поэтому она научилась хорошо материться и очень привыкла так выражать свои эмоции.

Дядя Паша съездил с ними в Столешников переулок, где они, как и написал дядя Семён, купили два ящика армянского коньяка. Потом он помог отцу перевезти эти коробки в камеру хранения на Ярославском вокзале, и они поехали на Красную площадь. Отец хотел сводить Сашку в Мавзолей, но очередь была длиннющая, а до закрытия времени оставалось мало. И они, обойдя территорию Кремля, сфотографировавшись у Царь-пушки и Царь-колокола, вернулись в Черёмушки — так назывался новый район Москвы, в котором жил дядя Паша. Нарезали сала, привезённого отцом в подарок, дядя Паша нажарил картошки, выставил на стол бутылку водки, и они долго, до прихода с работы тёти Любы, сидели, разговаривали, выпивали и совсем не ели.

Сашка надеялся услышать о подвигах, но они говорили о незнакомых ему людях, рассказывая друг другу, где и кто оказался после войны, о боевых медсёстрах, и дядя Паша вспомнил какую-то Машку, с которой у отца была любовь. Но отец прервал его, сказав, что ничего о Марии не знает и всё уже давно в прошлом. Вспомнили и о генерале, вручавшем им медали, когда вдвоём вернулись из разведки… Сашка хотел попросить рассказать, что это была за разведка — если дали медаль, значит, был подвиг, — но они выпили не чокаясь за тех, кто тогда не вернулся вместе с ними, и надолго замолчали.

Потом отец спросил, вылечилась ли тётя Люба, на что дядя Паша махнул рукой и сказал, что, видно, куковать им век вдвоём, и они задымили папиросами «Герцеговина Флор», которые, как отец говорил, курил Сталин.

У Сашки от дыма разболелась голова, и он сказал, что пойдёт на улицу. Отец велел далеко от дома не отходить, а то запросто можно заблудиться среди похожих многоэтажек, поэтому он, обойдя дом, где жил дядя Паша, вернулся и до прихода тёти Любы торчал на балконе, не зная, чем заняться.

Тётя Люба принесла ещё одну бутылку водки, и они выпили втроём, потом стали курить и петь песни их юности, и тётя Люба перестала сердиться и начала смеяться. И смех у неё был такой заразительный, что даже Сашка пришёл с балкона на кухню, и она наложила ему картошки, нарезала колбасы, белого батона и дала пару очень вкусных конфет с нарисованными медведями на обёртках, которые он никогда прежде не видел. И такая она ему понравилась.

Сашка думал, что они останутся ночевать, но тут отец поторопил всех, дядя Паша и тётя Люба проводили их на автобусную остановку, рассказав, как быстрее доехать до вокзала. Тётя Люба Сашку расцеловала, сказала, что после школы пусть обязательно приезжает поступать в Москву — будет жить у них как родной. Приложила платок к лицу, ещё раз крепко прижала к себе Сашку, и он подумал: хорошо бы жить в Москве, в которой в магазинах всё-всё есть…

В поезде Сашка ездил и раньше, поэтому вагон не разглядывал, а быстро занял верхнюю полку. Отцу досталась нижняя, он поставил под неё чемоданы, переживая, что в вагоне жарко и сваренные для них тётей Любой яйца и кусок колбасы могут пропасть. Тут напротив них стал разворачивать постель высокий горбоносый мужчина и выставил на столик большую пузатую переплетённую бутыль с вином. Он оказался азербайджанцем из Баку, ехал в Казань, откуда — на нефтяное месторождение. Хасан пил вино, ел яйца и сало и уговаривал отца ехать с ним на буровую: ему очень нужен тракторист. И будет у него заработок, через полгода — даже домик свой в посёлке. Не уговорив отца, он стал ходить по вагону и уговаривать других мужиков.

На верхнюю полку напротив забрался парень, который назвался Гришей, и, как только поезд тронулся, открыл толстую книгу. Утром его уже не было, а на его полку переложил свои вещи Хасан, уступив своё место старушке, едущей в Омск к сыну, работающему на этой самой железной дороге, а потому её с почётом встречают и провожают хозяева вагонов.

Они ехали много дней. Вагон был плацкартный, люди сменяли друг друга — одни не запоминались вовсе, другие оставались в памяти, даже просидев рядом всего несколько часов.

На место старушки в Омске пришёл военный. Он строго взглянул на отца, отодвинул на столике в его сторону свёрток с недоеденным хлебом и салом, сдул крошки, застелил газетой «Правда» свою половину, на неё поставил стакан в подстаканнике и сказал, что питаться будет в вагоне-ресторане, поэтому заранее отказывается от всех приглашений, а вот чай будет пить, и если сосед хочет, пусть присоединяется. Звали его Серафим Феликсович, ехал он дальше их по каким-то секретным делам, о чём сообщил сразу, чтобы предотвратить вопросы о профессии. На каждой остановке он покупал газеты и читал их внимательно и долго. Отец тоже стал покупать газеты и так же медленно, в промежутках между сном и едой, читать, но чай с Серафимом Феликсовичем не пил, а приносил его, когда тот уходил в ресторан.

На второй день Сашка познакомился с девочкой Верой, которая с родителями приезжала в гости в Москву и тоже была на Красной площади, каталась в метро, даже сходила в Мавзолей и видела, что Ленин лежит совсем как живой, а перед Мавзолеем и внутри стоят, как неживые, солдаты. Вера была на два года младше и ехала в Красноярск, где они жили. Она сказала, что зима у них хоть и длинная, но вовсе не страшная. Вера была почти с него ростом и сильная. Она занималась в конькобежной секции, бегала на коньках, называемых «ножами», участвовала в соревнованиях. Сашка думал, что они одногодки, а когда узнал, что она закончила пять классов, испугался: вдруг все девочки в Сибири такие рослые и крупные. Он стал присматриваться на остановках к местным детям, разгуливающим на перронах, но никакого отличия их от смоленских или московских не нашёл.

Родители Веры оказались добрыми. Её отец, Марк Иосифович, договорился с проводником, и к ним больше никто не подсаживался. Они занимали втроём четыре полки, и Сашка одну ночь переночевал напротив Верки — долго вечером переговаривались. Она рассказывала о мальчишках в их классе, которые ну совсем не интересны, а вот в секции есть Эдик, он ей нравится… Сашка тоже разоткровенничался и так расписал Беликову, что чуть не расплакался от тоски, потому что любовь у них на расстоянии получалась ничуть не хуже, чем у Ромео и Джульетты. Верка слушала внимательно, и в быстро проносящихся полосах света от фонарей редких полустанков, мимо которых они проезжали, были видны её восторженные глаза…

Колёса стучали, тянулась по сторонам тайга, мелькали редкие станции, менялись соседи. И ехать уже стало привычно и интересно. Но скоро приехали и они.

В Красноярске из их вагона вышли только Вера с родителями и он с отцом. Рядом уже стоял с тележкой носильщик, понимая, что с чемоданами и коробками им никак не справиться. Верины родители объяснили, как добраться на такси от железнодорожного вокзала до речного. И они так и сделали, загрузились в такси — правда, пришлось заплатить больше, потому что коробки заняли заднее сиденье и получилось, что они наняли всю машину. Вера протянула ему листочек со своим адресом и попросила написать, когда они доберутся до неизвестной даже здесь, в Красноярске, реки Хантайки, пообещав сегодня же посмотреть на карте, где она течёт. И позавидовала тому, что он ещё поплывёт на пароходе по Енисею и так много всего увидит.

Сидя между коробками на заднем сиденье такси, Сашка толком не разглядел город. Потом они выгрузились возле речного вокзала — здания, стоящего на берегу широкой реки, и отец пошёл искать представителя Хантайгэсстроя, как велел в письме дядя Семён. А Сашка сидел на чемоданах и коробках, пялился на быструю тёмную реку, снующие лодки и катерки, на большой белоснежный пароход, и думал, что в Сибири нисколько не холоднее, чем у них, а, судя по пацанам и взрослым, смело входящим в реку, вода в ней должна быть тёплой.

Ему очень хотелось искупаться, но он продолжал сидеть на солнцепёке, пока не вернулся отец с носильщиком. Тот донёс их вещи до трапа огромного парохода, попасть на который им помог лысый суетливый толстячок — тот самый представитель, о котором писал дядя Семён. Он шёл, энергично размахивая короткими толстыми ручками, держа в толстых влажных пальцах их билеты, периодически обтирая потный лоб и лысину под серой шляпой и беспрестанно бегая глазами. Он сокрушался, что они не приехали раньше: вчера ушла баржа прямиком на Хантайку, и они могли доплыть на ней сразу до места, а следующая будет не раньше, чем через неделю, её ещё надо загрузить, поэтому он весь в мыле, и они совершенно случайно застали его на месте.

В каюте он без эмоций принял бутылку коньяка (так писал дядя Семён), велел передать Семёну Ивановичу привет и, объяснив, что делать по прибытии в Игарку, убежал. Каюта была маленькая, на двоих, и они посерёдке поставили коробки и чемоданы, поднялись наверх и уже с верхней палубы оглядели и набережную, и длинный выгнутый мост через Енисей, и песчаные отмели, обсыпанные купальщиками, и дымящие трубы над плоскими крышами похожих одна на другую многоэтажек. Оглядели и согласились с дядей Семёном, что и в этой стране, называемой Сибирью, живут такие же люди — и, может быть, даже лучше живут, свободнее, вон какие просторы проезжали… Об этом, правда, подумал только Иван, а Сашка просто разглядывал купальщиков, завидуя мальчишкам, резвящимся среди манящих радостной прохладой брызг.

На пароходе детей не было, зато плыли в Игарку студенты — весёлые, с гитарой, они уютно устроились на корме. Капитан, строгий и бородатый, с выгнутой трубкой в зубах, подумал-посмотрел и разрешил. Студентов было семеро, они называли себя «десантом» и «интендант-командой», говорили, что едут на уникальную стройку и за ними чуть позже прибудет весь отряд, загорали, читали, пели странные песни, из которых Сашка запомнил, что «люди едут за деньгами, убегают от обиды и тоски, а я еду, а я еду за туманом, за мечтами и за запахом тайги…», и поверил, что так оно и есть.

А ещё ему очень хотелось играть на гитаре — как худенький узколицый и длинноносый Венька, возле которого кроме студентов постоянно крутились две девушки: одна полненькая, беленькая, с большой косой, хохотушка, а другая — почти на голову выше, с короткой стрижкой, серьёзная, всё время одёргивающая подругу. Они плыли в Игарку работать после педучилища, и, может быть, именно о них и разносилось по утрам и вечерам из пароходного динамика:

Совсем нетрудно представить, как выглядели эти берега над порогом до того, как на них ступила нога человека. Потому что было это недавно, чуть больше года назад. За это время среди чахлых и редких деревьев поднялись, забелели, выстроившись в короткую улицу, четыре двухэтажных дома-общежития, длинное одноэтажное здание школы, приземистое, квадратное здание управления строительства, которое после возведения другого, трёхэтажного, должны были передать поселковому совету, — правда, его пока не было. Рядом уже тянулись вверх с десяток свежих срубов — за месяц-два они должны были вырасти в такие же двухэтажки, только уже с полноценными квартирами, но их всё равно было недостаточно: народ в это лето плыл и плыл, завлекаемый щедрыми на обещания вербовщиками и страстными приглашениями родных и знакомых. Наиболее предприимчивые строили собственное жильё: маленькие домики-избушки, называемые здесь балками; в них посреди единственной большой комнаты сооружалась добротная печь, которой предстояло исправно дымить-трудиться долгую заполярную зиму.

Посёлок закладывался на одном берегу, высоком и ровном, в километре от порога, а на другом, более низком, над разлившейся после стремнины заводью, спешно ставился палаточный городок. Многоместные военные палатки обшивали с двух сторон досками, утепляли опилками, сооружали из бочек печи, а к полотняному входу пристраивали деревянный тамбур с двумя дверьми. Сюда расселяли бессемейных и пока не востребованных специалистов. Сейчас самой почётной и востребованной была профессия плотника.

Оба посёлка жили, практически не соприкасаясь, только начальство курсировало на маленьком шустром катерке между берегами да поторапливало командированных монтажников, перебрасывающих через порог пешеходный, подвешенный на тросах «крымский» мостик. Но уже складывались на скалистом берегу конструкции металлического, крепкого, однопролётного моста, способного выдержать многотонные КрАЗы и МАЗы.

Возле палаточного городка, названного Пионерным, на низком берегу соорудили длинный пирс, и сюда, в глубокую заводь, вымытую пенными валами, теперь подплывали гружёные баржи, с которых, порой без помощи единственного крана, сносились на сооружённые невдалеке помосты мешки, ящики, тюки — всё, что требовалось, чтобы выжить до следующей навигации.

На другой стороне, рядом с причалом для «ОМика», на расчищенной площадке встали большие цистерны, и сюда со стоящих далеко от берега топливных барж по длинным шлангам перекачивалось горючее.

Прибывала и техника, но самая необходимая: новые дизели для электростанции, оборудование для котельной, водовозы, автокраны, бульдозеры. Остальное должно было прийти уже по зимнику и пока оставалось в Игарке, где у гидростроителей был свой большой склад, на который Семён договорился на время пристроить учётчиком Полину. Ивану повезло: как раз пришли два бульдозера, и его тут же посадили на один из них. Он только и успел, что несколько дней обвыкнуть в Семёновом балке.

Место учётчика держали ещё пару недель, потом Семён договорился, чтобы при грядущем увеличении штата Полину взяли в бухгалтерию в управление строительства. Но пришло письмо, из которого выходило, что так скоро Полину не стоит ждать: и по словам адвоката, и по мнению дяди Гены, приехавшего из Смоленска помочь племяннице, всё идёт к тому, что срок ей дадут.

«От сумы да тюрьмы не зарекайся, — писала Полина. — Следователь требует, чтобы я взяла на себя хотя бы какую-то часть вины, да и адвокат считает, что так будет лучше, иначе свалят всё на меня, а я думаю, что как будет, так и будет, и не стану брать чужого. Никогда прежде не брала и теперь не буду. А если придётся переселяться за забор, значит, тому следует быть…»

Иван под диктовку Семёна написал письмо, в котором советовал откинуть такие настроения и серьёзно поговорить с адвокатом. Если нужны будут деньги, они тут же вышлют, пусть только адвокат работает как надо, а не делает вид.

Но из очередного письма (Иваново ещё не могло дойти) стало ясно, что теперь в вину Полине не ставится вся недостача, а вменяется то, что она действительно делала, подписывая документы на списание тех продуктов, которые по устному приказу начальства отпускались для всяких праздничных событий. Она их списывала (Люба приказывала), а на самом деле делать этого не имела права.

Вскоре после этого письма дядя Гена сообщил, что Полине дали два года. Он походатайствовал, и её перевели в Смоленск. Здесь он может чаще её навещать, и он уже договорился, чтобы её устроили в пищеблок. Они напишут жалобу, и даже если ничего не получится, два года пролетят незаметно. «Держись, Иван, на фронте труднее было. Прошли то — пройдём и это. За домом вашим Лизка с Мишей поглядывают, они вам привет передают и говорят, чтобы не беспокоились: огород к зиме приберут. А живность Полина распродала — надо было с адвокатом рассчитаться».

Письмо писалось в сентябре, а принесли его уже в конце октября, когда за окном стояли морозы и лежал нешуточный снег. Пришедшие ближе к полуночи отец и дядя Семён выпили последнюю — держали в заначке под приезд Полины — бутылку коньяка и долго говорили, нещадно стуча кулаком по столу и доедая пюре из сухой картошки, которое наварил Сашка.

Из этого громкого разговора он понял, что мать посадили в тюрьму, но особого значения этому не придал — лишь пожалел себя, потому что каждый день варить что-нибудь к приходу с работы отца и дядьки ему не очень хотелось. Но таков был уговор самых первых дней, когда на их новоселье в дядькином балке собрались друзья. Высокий, с красным лицом, побитым оспинками, Юрка-вертолётчик и вправду летал раньше на вертолёте, а потом его списали по здоровью, и теперь он возил начальника строительства на газике. Роман Петрович, молодой, полнощёкий, с маленькими, но острыми глазками — прораб участка, на котором мастером работал дядя Семён, — всего пару лет назад окончил институт, сам выбрал эту стройку и работал азартно. Неулыбчивый бригадир плотников Васильев, мужик в годах, но одинокий, всю жизнь мотающийся по стройкам, знакомый с дядькой ещё с Мамаканской ГЭС, был постоянным его товарищем на охоте и рыбалке. Он подарил Сашке на минувшее четырнадцатилетие, как и положено мужчине, оружие — одностволку двадцать восьмого калибра и три десятка патронов в придачу.

Ружьё было предметом мечтаний последних дней, потому что сразу за балком начиналась лесотундра, покрытая множеством озёр, и там вольно жилось всякой летающей живности. Он нет-нет да и снимал со стены двустволку дяди Семёна, прицеливался в маленькое оконце, за которым виднелся склон, уходящий к болотам, но всё не решался попросить, чтобы с пацанами (а были это Колька Метелин, тоже недавно приехавший из украинского Краматорска, на год младше, но такой же длинный, как Вовка Короткий, и Валерка Чайка — маленький, но широкоплечий одноклассник, живший прежде в каком-то Кокчетаве) поохотиться на дичь, да и на рыбалку отправиться вверх по Хантайке, куда безоружному идти было боязно: в той стороне недалеко от посёлка видели по весне медведя. Пока же они рыбачили на пороге. На выходе, ниже бурунов, мужики ловили на спиннинг с искусственной мышью тайменя, но попадался он не так часто, да и снасть нужна была надёжная, а дядя Семён свой спиннинг не давал, и пацаны приловчились ловить хариуса выше порога.

Рыбалка эта была похожа на ловлю голавлей, только на конец лески вместо поплавка и крючка с наживкой привязывалась искусственная мушка из цветных ниток мулине, которую нужно было постоянно забрасывать и медленно, так, чтобы она бороздила поверхность воды, подтаскивать. Хариус, невидимый в пенящейся воде, выворачивался неожиданно и волнующе рвал удилище на себя, счастливчик кричал: «Есть!» — торопливо тянул сопротивляющуюся рыбину к берегу, а остальные по каменным глыбам торопились к выводимой, на удивление сильной добыче, чтобы подхватить её у камней, выбросить на берег, не дав взлететь в спасительной свечке.

Желающих поймать рыбы на жарёху и засолку было немало, и хариуса на пороге становилось всё меньше. Поэтому ребята поглядывали на речной изгиб, в ту сторону, откуда Хантайка текла и где, как говорили взрослые рыбаки, имеющие лодки, ещё один порог, а потом третий и четвёртый. И там хариуса, крупнее, чем у посёлка, но главное — тайменя, добычи настоящих рыбаков, было полно. Туда же выезжали на большую охоту во время весеннего и осеннего перелёта, запасаясь и гусятиной с утятиной в довесок к перемороженной говядине да приевшимся консервам. И дядя Семён это подтверждал, хотя лодку ещё только собирался купить и даже заказал тому самому лысому представителю в Красноярске, который их посадил на теплоход, подобрать дюральку понадёжнее и мотор посильнее.

Ружьё было очень кстати, но появилось оно у Сашки поздновато. Всего-то и сходили пару раз на ближние озёра, но так ничего и не добыли: утки, гоняемые охотниками, были пугаными, осторожными и близко не подпускали, а гусь держался дальше от посёлка, туда надо идти с ночёвкой. Собирались сходить, но так и не собрались: начались занятия в школе.

Помещение школы было маленьким, и учеников в ней тоже было мало. Самый старший, девятый класс состоял из четырёх человек — двух парней и двух девушек. В восьмом кроме Сашки и Валерки Чайки были ещё четверо парней и четыре девчонки. Верховодили Колька Белкин, или Кока, и его двоюродная сестра Юлька Колупанова.

Кока был самым высоким, выглядел старше своих лет и приехал раньше всех. Учился на тройки, зато занимался баскетболом и уже играл в составе сборной управления, организованной весной. Летом он был на соревнованиях и сборах в Красноярске и Норильске. На новеньких смотрел свысока — и в прямом смысле тоже, возвышаясь над самым высоким из ребят на голову, признавая только очкастого Аркашу Распадина, тоже старожила. Он проучился полгода в седьмом классе и был отличником.

Юлька, широкая, белобрысая, скуластая, с повадками мальчишки, в отличие от Белкина, Сашку заметила, пожалела, что он не вышел ростом, и искренне удивилась, что тот в прежней школе учился совсем без четвёрок. Она тут же ушла от Зины Мальковой, приехавшей из Томска, с которой сидела в седьмом классе за партой, к нему, заявив, что в их классе девочки выбирают, с кем им сидеть, а не наоборот. Кока подтвердил это; он сидел рядом со щуплым Распадиным, иронично и молчаливо улыбающимся, вытянув в проход длинные ноги и изучая вновь прибывших девчонок. Их было две: лупоглазая, маленькая, в крупных веснушках, Света Пантелеева, приехавшая из недалёкого Енисейска, а оттого нисколько не чувствующая себя чужой, и Ира Сверлова, высокая, под стать Белкину, худоватая, но с симпатичным личиком, обрамлённым длинными, спадающими прядями чёрных волос. Она приехала из Ленинграда, папа у неё был главным маркшейдером. Она тоже умела смотреть свысока и грубоватые приставания Коки пресекла довольно решительно, заявив, что если он будет её доставать, скажет об этом директрисе — женщине властной, одинокой, явно питающей слабость к женскому полу и с трудом терпящей мужской, которая и привела Ирочку в класс и просила её любить и не обижать.

Ребята Коку особо не интересовали, он только спросил у Димы Горбыня, самого высокого после него, жившего до этого в Минусинске, не играл ли тот в баскетбол, но оказалось, что тот увлекался волейболом, и Кока всякий интерес к нему утратил. А на Эдика Огурцова даже не взглянул: тот был неприметным и тихим, как, должно быть, и деревня где-то в оренбургских степях, откуда он приехал.

Юлька, раскладывая учебники, тут же сообщила Сашке, что теперь он находится под её защитой — то есть под защитой её брата, но он должен будет делать за неё все контрольные. Сашка хотел было сбросить её книги и тетради с парты, но, взглянув на внимательно наблюдающего за ними Коку, молча наклонил голову.

В школе ничего интересного не было, занимались они в одном и том же классе, а разные учителя приходили к ним. За исключением учителя географии и истории Захара Ивановича, который был уже на пенсии, ничего не рассказывал и не объяснял, а просто называл страницы в учебниках, на уроках географии приглашал к карте кого-нибудь из учеников и предлагал остальным задавать всякие каверзные вопросы про то, что и где на ней находится, а на истории — по хронологии всяких исторических событий.

Остальные были женщины, а химичка Ольга Яковлевна (она же классный руководитель), математичка Софья Максимовна и физичка Танечка-Ванечка (Татьяна Ивановна) — совсем молоденькие, только окончившие университеты и приехавшие в посёлок этим летом. Кока, который был почти на голову выше каждой из них, прерывал их, когда ему хотелось, задавал вопросы, не относящиеся к уроку: например о том, чему учат в университете, много ли там спортивных секций. Физичка Танечка-Ванечка сначала охотно отвечала ему, потом начинала нервничать, поглядывать на часы и просить Белкина с этими вопросами обратиться к ней после уроков. Химичка Ольга Яковлевна через пару вопросов уже нервно постукивала ладонью по столу, повышала голос и наконец срывалась на крик, отчего её большие губы некрасиво тряслись. Если Белкин доводил её совсем, она оставляла класс после уроков и проводила воспитательную работу, обещая всё рассказать директрисе, но так ни разу и не наябедничала. Математичка Софья Максимовна молча подходила к Коке, останавливалась, смотрела на него, не моргая, карими глазами, и тот замолкал и первым отводил взгляд. Она возвращалась к столу и, словно вопроса и не было, продолжала урок.

Каждый день после занятий Кока и Юлька шли в спортзал, остальные расходились по домам, а Сашка с Валеркой, наскоро перекусив и надев сапоги, брали ружьё и спускались вниз, на болота, в надежде вернуться если не с гусем, то с какой-нибудь кряквой или вальдшнепом. Но болота буквально на глазах пустели: птицы улетали на юг, а маршрут тех, кто лето провёл ещё севернее, пролегал в стороне от посёлка, возле четвёртого порога. Вот почему и ездили туда настоящие охотники, но даже если им и удавалось подобраться к какой-нибудь ещё не тронувшейся в путь стае, попасть в цель не удавалось. Поэтому ребята набрали пустых бутылок и решили учиться стрелять.

Был один из погожих сентябрьских дней, когда возвращались запоздавшие отпускники и на последних рейсах «ОМика» подъезжали самые медлительные вербованные. В их числе был и худой, загорелый до черноты Вовка Лысаков, ещё один новенький в восьмом классе, приехавший оттуда, куда все надеялись со временем переехать, — из города Сочи. Как обещали старожилы, ещё два-три таких дня — и придёт с Северного Ледовитого океана первый снег и мороз, но эти дни оспаривали подобное предположение, радуя и расслабляя одновременно. К тому же лето оказалось урожайным на грибы, и ближайшие склоны прочёсывала целая армия грибников, свободных от работы или же вырвавшихся на пару часов в обеденный перерыв.

Сашка предложил тоже набрать грибов на жарёху, подумав, что это будет вкуснее, чем надоевшая отварная вермишель с тушёнкой, но Валерка, которому не терпелось пострелять, отговорил, обещая обязательную удачу после того, как они потренируются на бутылках.

Бутылки расстреляли возле первого опустевшего озера, деловито уточняя дальность, попадание в цель и кучность. Решили, что теперь готовы к охоте, тем более что патронов осталось с десяток, не больше, и направились дальше, к длинному болоту, на котором прежде всегда кормились утки и в центре которого кто-то соорудил скрадок, закрыв настил из жердей поднятой над водой крышей из пихтовых и еловых веток. Прохлюпали до скрадка: Сашка — смело, не особо разбирая путь, Валерка — с опаской, боясь зачерпнуть в сапоги. Присели на настил, отдышались, оглядели водную гладь. В сужающемся конце виднелась стайка уток, безмятежно плавающих среди кочек, но они были далеко.

— Надо по берегу к ним подойти, — предложил Валерка, оспаривая право первого выстрела.

— Ладно, — не очень охотно согласился Сашка. — Давай так: ты пойдёшь их спугнёшь, а я подожду здесь.

— А если они не испугаются, а я без ружья? — не согласился тот. — Чего зря ноги бить. Да и стреляю я лучше.

— Хорошо, ты останешься в скрадке, а я сам их подниму, — помедлив, предложил Сашка. — Но только потом я ружьё у тебя заберу и сам буду охотиться.

— Идёт, — неожиданно согласился Валерка.

Он тут же удобнее устроился на настиле, положил рядом с собой ружьё, пару патронов, поправил ветки, прищурившись, глянул в щель между ними.

— Отличный обзор… Ты только их на меня гони.

Сашка вздохнул, зачавкал к берегу, не особо прячась, втайне надеясь, что утки поднимутся и ему не придётся петлять между редкими деревьями, но те продолжали плавать вдоль берега. Он забежал за деревья и, ощущая появившийся азарт, стал уже всерьёз подкрадываться к ним, воображая, как будет потом выговаривать Валерке, что напрасно оставил ему ружьё, потому что подобрался очень близко, на верный выстрел…

Так всё и получилось: перед кочками был бугор, и Сашка, лёжа за ним, как на ладони видел больших неторопливых уток и был уверен, что отсюда точно попал бы в самую ближнюю, плавающую совсем рядом, и даже решил вернуться за ружьём, начал отползать назад, но та утка, на которую он всё время смотрел, вдруг вытянула шею, застыла и тут же заскользила от берега. Он приподнялся, чтобы перебежать под деревья, и присмотренная им утка, а за ней остальные, шумно захлопали крыльями, поплыли-полетели в сторону скрадка, всё ещё не определившись, оставаться ли дальше в этом месте или перелететь на другое. И тут со стороны скрадка раздался выстрел, утки тревожно закрякали и уже без колебаний стали набирать высоту.

Сашка побежал по берегу, гадая, попал Валерка или нет, шумно дыша, дохлюпал до скрадка, увидел одиноко лежащее ружьё и лишь потом услышал крик и разглядел барахтающегося в воде Валерку.

— Сапоги… Засосало… — разобрал он, наблюдая за Валеркиной рукой, подминавшей вместе с кочкой и утиную шею. — Не могу…

Телогрейка топорщилась за его спиной, поднимаясь наверх, в то время как его подбородок уже касался тёмной жижи. Сашка оглянулся, сгрёб ветки со скрадка, бросил в его сторону, но те не долетели. Он попытался оторвать жерди, но они были прибиты к поперечинам, закреплённым на стояках, уходящих в воду. Тогда он схватил ружьё и рванулся вперёд.

— Осторожно! — предупредил Валерка. — Здесь топь.

Сашка сделал несколько шагов, чувствуя, как с каждым шагом ноги проваливаются всё глубже, остановился, держа ружьё за ствол, выкинул его вперёд, но Валерка не смог дотянуться. Он сделал ещё шаг, задыхаясь от страха, что сейчас сам тоже провалится в трясину, но нога нащупала неустойчивую опору. Валерка наконец дотянулся до приклада, потянул ружьё к себе. Сашка глубоко вздохнул, качнулся и стал проваливаться.

— Я тону, — неуверенно произнёс он.

— Отпусти ружьё, — сказал Валерка.

Он послушно разжал пальцы, и Валерка рванулся вперёд, одновременно подкладывая ружьё под себя и рукой цепляясь за кочку, всё ещё не отпуская утку.

— Вылезай, — сказал Сашка, пытаясь освободить сапоги и удивляясь, что вместо этого они уходят всё глубже и глубже.

И тогда он лёг на спину, сжавшись от холода, вытащил ноги из раструбов, отполз, перевернувшись, за петли потянул к себе сапоги, и они потихоньку стали подниматься.

Он отползал назад, а за ним, загребая руками и невидимой из-за грязи уткой, двигался Валерка…

Только выбравшись на настил, они вспомнили о ружье.

Валерка дёрнулся было обратно, попутно сожалея и об оставленных в болоте сапогах, но Сашка трезво рассудил, что и то, и другое уже засосало и лучше всего, пока не наступил вечер и не похолодало, поторопиться домой, чтобы до прихода родителей отмыться и постирать одежду.

— А я попал, — вдруг сказал Валерка, пододвигая поближе к себе чёрный комок и поджимая босые ноги.

— Попал, — согласился Сашка, запоздало сожалея, что отговорил того поискать ружьё.

Взглянул в сторону уже успокоившейся и зеркально гладкой жижи и поднялся.

…О том, что произошло, он рассказал отцу и дядьке в воскресенье, когда все остались дома. На улице уже ощутимо похолодало, очевидно было, что не сегодня завтра пойдёт снег. Отец решил перестирать вещи и обнаружил грязные брюки. Они так явно пахли болотом, что он поинтересовался, не пришлось ли сыну искупаться в его ежедневных прогулках в тундру. Сашка не хотел рассказывать, но, отвечая на вопросы, незаметно всё и выложил.

Отец, отставив стирку, потребовал дневник и, убедившись, что оценок там нет никаких — ни плохих, ни хороших, тем не менее заявил, что запрещает ему выходить из посёлка. Но дядя Семён остановил его, сказав, что теперь и без всякого запрета внизу делать нечего, ещё несколько дней — и ударит мороз, а там придёт настоящая зима. Жаль только, что теперь на белых куропаток, которые со снежком появятся, ходить Сашке будет не с чем. И, помолчав, словно оценивая истинность Сашкиных переживаний, сказал:

— Если к этому времени мне новое ружьё привезут, я тебе своё подарю.

Сашка кинул взгляд на висящую на стене воронёную двустволку, патронташ с патронами и не смог сдержаться:

— Правда?

— А я разве тебя обманывал?

— Пусть подрастёт ещё, — буркнул Иван, шоркая в тазу штаны.

— Да он уже вырос, похоже, — сказал Семён, пристально глядя на племянника. — Друга в беде не бросил, ружьё — ладно… Главное, что пацан не утонул. Опыт приобрёл, теперь знает, что с тундрой не шутят.

— Да это Валерка полез, — начал оправдываться Сашка, но дядя Семён перебил:

— А ты бы не кинулся к подранку?

И Сашка пожал плечами:

— Не знаю…

— А вот больше не станешь торопиться. Твоё тебе и так достанется, а не своё не добудешь…

Валерка теперь сидел с новеньким, Вовкой Лысаковым, который со всеми в классе быстро сошёлся, а с девчонками даже подружился, охотно выполняя любые их просьбы. Он неплохо играл на гитаре и пел. Гитару принёс в школу в первый же день, хотел сразу же записаться в музыкальный кружок, но кружка не оказалось. И он пошёл к директрисе, стал говорить, что спорт не всем может нравиться и нужно создать музыкальный ансамбль. Капиталине Харлампиевне идея понравилась, она сказала, что выяснит, кто в школе на чём играет, и действительно спустя неделю собрала в спортзале тех, кто занимался прежде музыкой. Больше всего было девочек, которые учились игре на пианино, в том числе Светка Пантелеева — она почти окончила музыкалку. Одна девочка из седьмого класса играла на скрипке. Генка Горковенко из девятого играл на кларнете, привезённом с собой, а также на саксофоне, которого в посёлке ни у кого не оказалось. Даже Валерка Чайка в своём Кокчетаве учился на тромбоне и хотел стать трубачом. А Лысаков помимо гитары мог играть на мандолине и балалайке, а ещё, как он выразился, «стучать по барабанам».

Директриса смотром осталась довольна, велела Лысакову составить список необходимых инструментов для тех, кто уже готов играть (она решит этот вопрос у начальника строительства), продумать состав вокально-инструментального ансамбля и поручила руководить кружком Танечке-Ванечке, в своё время окончившей музыкальную школу по классу аккордеона.

Сашка тоже был на этом собрании, хотя ни на чём не играл. То, чему его научил Венька, пока стройотряд работал в посёлке, Лысаков осмеял, сказав, что семиструнка — это уже вчерашний день и надо играть на шестиструнной гитаре за неимением электрической. Когда директриса спросила, на чём он играет, заявил, что начинал учиться на саксофоне, и, чувствуя, что краснеет, добавил, что, правда, совсем недолго.

Валерка удивился, почему он ему об этом не говорил, а Генка, подойдя после собрания, поинтересовался, освоил ли он кларнет, ведь перед саксофоном обязательно нужно научиться играть на кларнете, на что Сашка помотал головой, даже не представляя, как тот может выглядеть, и опять краснея.

— Жаль, — сказал Генка. — Я думал, ты мне что-нибудь покажешь.

— Лучше ты мне покажи, — сказал Сашка. — Я очень хочу научиться.

Генка оглядел его сверху вниз, провёл пальцем под носом, где наметились чёрные усики, и сказал, что на очередную встречу инструмент принесёт и даст ему попробовать поиграть.

Он действительно принёс кларнет, это оказалась длинная чёрная дудка с блестящими клапанами. И оттого, что на дудках и пастушьих рожках Сашка раньше пытался играть, он быстро усвоил урок и через несколько занятий вполне прилично стал выдувать звуки популярной мелодии.

…За окнами уже вовсю господствовала зима, снег запорошил грязь, мороз скрепил, — и она уже не выползала из-под колёс машин. Река выше порога тоже покрылась льдом, внизу ещё парила, затягивая туманом палаточный городок, в котором заканчивались приготовления к зиме. Он оказался более многочисленным, чем деревянный посёлок, и поэтому здесь построили и клуб — длинный деревянный барак. В одном его конце была невысокая сцена и вешался экран, а в другом выступала будочка киномеханика с квадратным окошком.

Монтажники успели до морозов перекинуть большой автомобильный мост через порог, и теперь ничто не препятствовало общению двух сторон. В палаточном городке, где расселились в основном одинокие и всего несколько семей, приехавших последними рейсами «ОМика», варили самогон. Лысаков с матерью тоже жил в палатке, называемой общежитием для малосемейных, отличающейся от прочих деревянными перегородками и двумя печками в центре вместо одной, так как перегородки мешали расходиться теплу по всем углам. Начальник строительства сам много раз пытался найти нарушителя сухого закона, но, как рассказывал Юрка-вертолётчик, все их поездки заканчивались тем, что в газике невесть откуда появлялась трёхлитровая банка с самогоном. Эту банку он и приносил к дяде Семёну, и они тесной компанией, по-семейному — из приглашённых были только Роман Петрович и Васильев — за приятными беседами проводили выходной день.

В клубе нечасто показывали кино. Отопления в нём никакого не было, пар от дыхания и густой табачный дым пеленой закрывали экран, но это особо не мешало. Смотрели любой фильм громко, с комментариями по ходу действия, и требовали крутить всё больше фильмы летние. Особой популярностью пользовалась «Кавказская пленница». Пацаны обычно смотрели фильм с обратной стороны прозрачного экрана, полулёжа на сцене и прижавшись друг к другу.

В ноябре ударили настоящие морозы, за сорок, и кино показывать перестали: аппарат не крутился. Особо заинтересованные в культурном досуге даже ходили к начальнику строительства, убеждая его выделить на протирку аппарата спирт, чтобы люди могли полезно провести время и повысить свой культурный уровень. Но тот заявил, что спирта у него нет, а культурно время можно проводить и за чтением литературы и газет в библиотеке, которая к тому времени открылась в одной из палаток, и отправил ходоков к секретарю парткома. Тот, в свою очередь, определив из числа коммунистов агитаторов, обязал их по выходным проводить в палатках политбеседы и всякие встречи. Отца на ноябрьские праздники пригласили рассказать о том, как он воевал, и вернулся он очень довольный.

К новогоднему вечеру Вовка Лысаков с помощью Танечки-Ванечки создал ансамбль, в котором она играла на аккордеоне, он — на гитаре, Генка Горковенко — на кларнете, Лиля Гольфштейн — на скрипке, а Валерка Чайка — на балалайке.

Перед новогодней ночью на работе всем выдали по бутылке шампанского и вина. И пришло большое письмо от дяди Гены, который писал, что Полина пристроена хорошо, не перетруждается, освоила профессию повара, у всех на хорошем счету, а начальник обещает походатайствовать о её досрочном освобождении, но надо будет соответственно побеспокоиться, — он думает, рублей триста должно хватить. Ещё он писал, что носит ей передачки каждый месяц: поесть, что Тамара сварганит, и всё необходимое, чего закажет из вещей, — поэтому она не бедствует. Интересовался, как они устроились, как ведёт себя Сашка, потому что его Славка совсем от рук отбился: не знают, что с ним и делать — поперёк лавки уже не уложишь, выше него вытянулся… А Полина переживает, чтобы они между собой не ссорились и с Семёном жили дружно. А ещё она велела искать покупателя на дом, потому что возвращаться обратно не хочет, сразу поедет к ним на Север.

К Новому году отец получил премию, тут же пошёл на почту и отправил деньги дяде Гене, а следом — письмо, в котором просил сообщить телеграммой, если этого будет мало.

Но эти взрослые дела Сашку особо не интересовали. Конечно, лучше было бы, если бы мать жила с ними, но от этого проблем у него навряд ли стало бы меньше. А они то возникали, то исчезали сами по себе. Например, с появлением Вовки Лысакова Юлька словно забыла о Сашке. Сидеть она продолжала с ним и контрольные писала с его помощью, но не скрывала симпатию к новичку и непривычно просяще уговаривала того научить играть на гитаре. Лысаков согласно кивал головой, но ссылался на занятость и всё откладывал и откладывал: полная и грубоватая Юлька ему совсем не нравилась, он явно был неравнодушен к Ире Сверловой. Ира охотно болтала с ним, хотя подружиться не стремилась, но даже этого было достаточно, чтобы Кока бесился от ревности и доводил дурнушку Пантелееву, во всеуслышание объясняясь ей в любви. Та хлопала большими, круглыми, из-под очков, глазами, краснела прыщеватыми пухлыми щёчками и начинала беззвучно плакать. Это длилось до тех пор, пока за выбежавшую из класса в очередной раз заплаканную Светку не вступились Ира и тихонькая Малькова. И это так поразило Юльку, что она тоже сделала братцу внушение и сама сходила за Светкой в туалет, привела и заставила Белкина при всех извиниться и пообещать больше не обижать её.

Сашке тоже нравилась Ира, но она была выше него и из ребят явно выделяла тихого Эдика Огурцова, учившегося так себе. У Эдика была своя компания ребят помладше, с которыми он расчистил между домами площадку, залил водой, и получилось что-то наподобие маленького катка. Но коньков в посёлке не оказалось, и малышня каталась на подвязанных на валенки дощечках, больше дурачась, сбивая друг друга. И ещё он охотно помогал завхозу школы ремонтировать мебель и скоро стал незаменим при изготовлении рамок для наглядных пособий. Химичка Ольга Яковлевна пообещала ему учесть это при выведении годовых оценок.

Кока первый догадался, кто по-настоящему нравится Ирке, и, вызвав Эдика на крыльцо школы, криво улыбаясь, предупредил, что набьёт морду, если узнает, что они гуляют.

Неизвестно, откуда об этом разговоре стало известно директрисе — очевидно, что ни тот, ни другой ей ничего не могли сказать, потому что вместе вернулись в класс и все уроки не спускали друг с друга глаз, — но сразу после уроков их вызвали в учительскую. Капитолина Харлампиевна, придавливая в стеклянной ребристой пепельнице папиросу с полосками тёмно-красной помады, коротко и чётко сообщила, что, если только она узнает, что они подрались, оба враз вылетят из школы и ничьё заступничество ни одному из них не поможет.

— Невзирая ни на какие заслуги, даже если бы вы были орденоносцами, — сказала она, глядя в упор на Белкина. И грозно-вопрошающе уточнила: — Всё поняли?

Кока попытался что-то возразить, но она подняла руку и нервно замахала, отправляя их за дверь.

Кока рвал и метал, пытаясь выяснить, откуда она всё узнала, и наконец обозвал доносчиком Лысакова. И тогда Ирка призналась, что рассказала она, а если Белкин хоть кого-нибудь тронет, она добьётся, чтобы его из школы исключили.

Она выпалила это так зло, с такой ненавистью, что Кока даже опешил. Он сидел за партой, она стояла перед ним, глядя сверху вниз, прижавшись к крышке стола точёными ножками, обтянутыми капроном и заманчиво выглядывающими из-под коричневого школьного платья. Он переводил взгляд с её лица на соблазнительные ножки, масляно улыбаясь, и только когда Ирка почти закричала: «Ты всё понял?!» — словно очнулся, медленно распрямился, отчего сравнялся с ней, и, не до конца разогнувшись, удивлённо спросил:

— Так тебе этот глист нравится?

— Мне нравятся все мальчики, кроме тебя, — выпалила Ирка. — И я не хочу и не буду с тобой больше разговаривать.

Кока заулыбался, почесал коротко стриженный затылок, подержал возле лица руку, словно раздумывая, ударить или нет прожигающую его взглядом Сверлову, решил, что не стоит, хмыкнул, нарочито расхохотался.

— Нужна ты мне больно, за мной и получше девки бегают, — бросил он как смог презрительнее и, хлопнув крышкой парты так, что зазвенели стёкла, вышел из класса.

Это случилось перед Новым годом. На следующий день он в школу не пришёл, а ещё через пару дней уехал на соревнования со взрослой командой в Игарку, оттуда — в Норильск, потом — в Красноярск и вернулся только к концу января со множеством грамот за победы и первым спортивным разрядом. Привела его в класс директриса, которая объяснила всем, что он защищал честь управления строительства на различных соревнованиях и что начальник строительства наградил его похвальной грамотой, просила помочь наверстать пропущенные уроки и закончила фразой, что такими учениками школа гордится.

Кока сел на своё место рядом с Аркашей и свысока оглядел класс; задержав взгляд на Ирке, улыбнулся так, что было очевидно: она его уже не интересует.

Сашке было обидно за Ирку, она ему нравилась всё больше, но он почти не надеялся на взаимность и признался в этом Валерке, ожидая, что тот обнадёжит его. Но друг лишь отмахнулся, заявив, что в классе ни одной стоящей девчонки нет, другое дело в ансамбле, там сейчас много новеньких семиклассниц прибавилось, есть симпатичные. А ещё они с Лысаковым были однажды в женском общежитии в палаточном городке, так там есть такие девчонки! Вовка им весь вечер на гитаре играл. Целовались с одной… Фигуристая, самый цимус. И предложил:

— Пошли с нами, я познакомлю, научишься чему надо…

Сашка покраснел и отказался, перевёл разговор на охоту: куропатки совсем рядом с посёлком летали стаями, дядьке ружьё заказанное ещё не привезли, но он пообещал дать на разок своё. Валерка согласился, наметили на воскресенье. Но тут зарядили такие холода, что всё остановилось. Отец и дядька сидели дома, школьники тоже. Посёлок накрыл густой туман. Говорили, что мороз ниже пятидесяти, и печка топилась постоянно, непланово пожирая запасённый уголь. Подкидывать его приходилось и среди ночи, но тем не менее стены балка под утро покрывались изморозью, а спали они одетыми, набросив сверху на одеяла овчинные полушубки и откуда-то принесённый дядькой длинный тулуп.

Такими были конец января и начало февраля. А потом морозы ослабли, задержавшись на тридцати градусах, и тогда впервые Сашка увидел северное сияние: по чёрному небу плыли переливающиеся световые ленты, вызывая одновременно и восторг, и страх.

Строители начали навёрстывать упущенное, дядя Семён с отцом с работы возвращались ближе к полуночи и уходили, когда он ещё спал, да и в школе количество уроков увеличили, нагоняя отставание, и охоту пришлось отложить.

Начало марта принесло ветреную, но тёплую погоду, меньше двадцати градусов мороза, и вскоре после Международного женского дня начались каникулы. Валерка загорелся поохотиться на куропаток, но Вовке Лысакову пришла идея сходить всем вместе в лыжный поход. Вовка слышал от мужиков, что километрах в десяти от посёлка, на ближайшем притоке Хантайки, есть охотничья избушка, и там можно пожить пару дней.

Идею поддержал Валерка. Сашка тоже согласился пойти. К ним присоединились Эдик Огурцов и Димка Горбынь, из ансамбля — Генка Горковенко. Очень хотела пойти Лиля Гольфштейн, но её не пустили родители. Из девчонок изъявили желание Светка Пантелеева и Зина Малькова. Собиралась Юлька, но ей пришлось срочно лететь в Норильск на соревнования с Кокой в качестве психологической поддержки, и они пошли без неё. И без учителя. Собиралась с ними Танечка-Ванечка, но неожиданно заболела. Выдавая лыжи из школьного склада, она не скрывала своего сожаления и напутствовала девятиклассника Горковенко как самого старшего среди них, чтобы он следил за остальными и не позволял обижать девчонок.

День был как по заказу, всего около десяти градусов мороза, лениво падал крупный снег, настроение у отбывающих было задорное, у провожающих — завистливое: вдруг выяснилось, что желающих идти гораздо больше, но Танечка-Ванечка сказала, что ей выдали только восемь пар лыж и, даже если бы хотела, она ничем не смогла бы помочь. Кто-то из жаждущих бросился искать директрису, но её не оказалось ни в школе, ни дома, и, пока несчастные желающие и счастливые походники ожидали печального гонца, время приблизилось к обеду, и Горковенко, серьёзно отнёсшийся к своему старшинству, начал торопить всех, напомнив, что весенний день ещё не настолько длинен, а до темноты нужно обязательно дойти до зимовья.

Лихо, с криками, скатились по склону на берег Хантайки и почти сразу же, за первым поворотом, подняли большую стаю ослепительно белых, с чёрными бусинками глаз куропаток. Валерка, скинув варежки, захлопал в ладоши, засвистел, не в силах сдержать охотничий азарт, крикнул Сашке:

— Надо было ружьё взять!

Тот развёл руками: дядька и отец на работе, они даже не знают, что он пошёл в поход, ведь ещё вчера неясно было, идут или нет. Он оставил записку на столе, бросил в дядькин рюкзак булку хлеба, пару банок тушёнки, банку сгущёнки, немного чая да нож, а вот ружьё без разрешения взять не решился.

Генка Горковенко пошёл вперёд по нетронутой целине, сразу задав такой темп, что через пару километров всем стало жарко, а девчонки остались далеко позади. Эдик тоже приотстал, то ли поджидая их, то ли отдыхая, — это Сашка заметил, когда поднялся на крутой берег, отделяющий приток от реки.

Впереди уже торил по склону лыжню Вовка Лысаков, держа направление на выступающий береговой поворот, за ним, почти наступая на лыжи, шёл Валерка, и они были уже довольно далеко. Генка Горковенко, видимо, вспомнив о девчонках, остановился, пропустив Димку Горбыня, опершись на палки, стал рядом с лыжнёй, ожидая отставших.

Сашка подошёл к нему и тоже остановился, наблюдая за фигурами первых, уже пересекавших не очень широкую речку, за которой на том берегу виднелись деревья. Через пару минут он ощутил холод и только сейчас заметил, что снег уже не идёт, а по реке потянул низовой, поднимающий позёмку ветерок.

— Похоже, холодает, — сказал он.

— А я думал, мне кажется, — охотно откликнулся Генка. — Если Вовка точно рассказывал, то вот за тем поворотом должно уже быть зимовье.

Он ткнул палкой в сторону скалистого берега, на который уже медленно поднимались трое лыжников, почти сливаясь один с другим.

— Иди вперёд, мы с Эдиком с девчонками придём, — сказал Сашка, отмечая, что лыжники не движутся. — По лыжне быстрее и легче, а они там уже, похоже, выдохлись.

Генка посмотрел назад — девчонки с Огурцовым были уже недалеко — и встал на лыжню.

— Только идите все вместе, — сказал он. — Мало ли у кого что случится.

— Ладно, — махнул рукой Сашка.

Генка размашисто покатил вперёд и, когда к продрогшему вконец Сашке подошли девчонки с Эдиком, уже почти нагнал ребят. Девчонки тут же попадали на снег, тяжело дыша, стали умолять хоть немного отдохнуть, но Сашка поторопил их, показывая на затянутый пеленой, скатывающийся к горизонту солнечный круг и растирая щёки, опалённые усиливающимся ветром.

— Мороз будет, — поддержал его Эдик. И пояснил: — Тучи поднимаются. Если вызвездит, точно мороз ударит.

— Я уже замёрз, — признался Сашка, вдруг ощутив вызывающее страх беспокойство, и добавил: — Давайте просто пойдём не очень быстро.

Девчонки с неохотой поднялись, он встал перед ними на лыжню, пробежал несколько метров, пытаясь согреться, но это не помогло, и он уже быстро, как только мог, пробежал до берега и вернулся обратно, встретив девчонок и замыкающего Эдика на середине реки.

Идущих впереди ребят уже не было видно, они перевалили за склон. Бледный шар солнца неожиданно быстро стал заходить за торчащие пики заснеженных деревьев, которые виднелись на оставленном берегу, и он сменил замёрзшего Эдика в хвосте, а тот побежал вперёд. Девчонки шли медленно, но почему-то не мёрзли, и, пока взобрались на верх склона, Сашка снова не чувствовал ног. Теперь уже он рванулся вперёд по лыжне, уходящей круто вниз и обрывающейся на выступе, похожем на трамплин, и, неожиданно зацепив лыжу об лыжу, упал и только поэтому не свалился сверху на пытающихся выбраться из сугроба под уступом Вовку и Валерку. Поднявшись, он увидел, что ещё одна лыжня, не дойдя до скалы, отходит в сторону, и уже не спеша подкатился к краю, разглядел сверху всё ещё барахтающихся в снегу ребят и Генку Горковенко, стоящего поодаль и наблюдающего за ними.

Димка в это время одиноко брёл через реку к противоположному берегу, покрытому лесом. Потом и Генка, что-то сказав ребятам, заскользил по лыжне следом за Димкой, а Валерка остался рядом с Вовкой под выступом.

Сашка велел девчонкам идти за ним, объехал скалу по проложенной до него лыжне и скатился вниз, чуть не врезавшись в Вовку Лысакова. Тот стоял без лыж, провалившись по пояс в снег, а рядом Валерка пытался привязать шнурком от рюкзака отломанный носок к лыже.

— Сломал, — не ожидая вопроса, пояснил Вовка и, задрав голову, посмотрел в сторону скалы, с которой только что скатился. — Трамплинчик побольше, чем у спортсменов.

— Запросто мог расшибиться, — приподнялся с колен Валерка. — Давай надевай этот обломок и потопали.

Пока Вовка делал первые неуверенные шаги, подъехали девчонки, поохали, поахали, и парни отправили их с Эдиком вперёд, чтобы те протопили к их приходу избушку, потому что теперь идти придётся медленно и они, само собой, промёрзнут.

Вовка шёл мало-помалу, прихлопывая обломанной лыжей, порой пытаясь катиться на одной, падая, часто останавливаясь, чтобы Валерка подправил встающий поперёк обломок. Сашка несколько раз поджидал их, ёжась и поглядывая на тёмную полосу леса на берегу, обещавшую если не спасение от крепчающего мороза, то защиту от пронизывающего ветра. Эдик с девчонками давно уже скрылись среди деревьев вслед за Димкой и Генкой, которым Вовка сказал, что избушка должна быть где-то в этом лесочке.

Стало темнеть, заискрились первые звёзды, он вспомнил слова Эдика, но можно было и без примет не сомневаться, что мороз явно набирает силу. Он крикнул Валерке с Вовкой, что побежит вперёд, догонит ушедших и привезёт чьи-нибудь лыжи, и те поторопили его.

…Он догнал остальных в густом ельнике, куда нырнула вдруг лыжня, и уже было порадовался близкому теплу и безопасности, когда выкатился к брошенным на снегу лыжам и увидел ребят, вытаптывающих круг в глубоком снегу.

— Темно уже зимовьё искать, — пояснил Генка. — Будем костёр разводить. А где Вовка с Валеркой?

— Идут.

Сашка скинул лыжи и присоединился к ним. Потом, проваливаясь по пояс, они вшестером облазили весь ельник, добывая из-под снега сухие ветки. Их оказалось немного, но хватило для того, чтобы развести костёр, а Генка Горковенко отыскал и начал рубить стоящий в стороне сухостой, не забывая напоминать прильнувшим к разгорающемуся костру, что лучшая защита от мороза — это движение.

В просвете между кронами звёзды уже разгорелись вовсю, костёр грел только с одной стороны, заставляя их вертеться на месте и отнимая последние силы.

Генка наконец свалил сухостой, заставил их идти ломать сучья и разрубать на куски ствол, сам присел у костра, вытряхнул из ботинок спрессованный снег, но тут же вновь заставил ломать лапник.

— Ничего, переночуем, — успокаивал он растерянных ребят. — Я знаю, как нодью сложить. Это такой костёр из стволов. Горит медленно, а жара много. Все охотники зимой у таких ночуют. Лапника накидаем побольше, снег до земли протает — будет как в избушке, только без крыши.

Вдруг послышались голоса, и к костру вышли двое незнакомых бородатых мужиков с рюкзаками и ружьями за плечами.

Остановились, оглядели примолкших ребят. Повыше и постарше спросил:

— А чего ж вы друзей бросили?

И тут только Сашка вспомнил, что должен отнести лыжи Вовке.

— Далеко они? — спросил Генка. — Мы их не бросали…

— Да с километр, однако… Один там совсем идти не хочет.

— Лыжи надо отнести, — рванулся Сашка.

— Я сам отвезу, давай свои.

Генка нацепил лыжи, подхватил под мышку Сашкины и нырнул под чёрные лапы ельника.

— Да вы никак тут ночевать устраиваетесь? — удивился второй охотник, поменьше ростом, с рыжей бородой и весёлыми глазами.

— Собираемся, — сказал Димка.

— А к утру не меньше сорока будет, — веско произнёс он. — Помёрзнете, однако… Тут недалеко зимовьё.

— Мы к нему и шли, — заторопилась Светка, — только заблудились. А вы туда идёте? Вы нас не бросайте, возьмите с собой.

И замерла, вопрошающе обводя невидящим взглядом обоих — очки она сняла, они у костра потели.

— Туда идём, — помедлив, произнёс старший. И повернулся к товарищу: — Замёрзнут ведь… — После утвердительного кивка сказал: — Собирайте свои манатки и идите за нами по лыжне.

И мужики неспешно пошли сквозь ельник.

Ребята стали суетливо надевать лыжи, первым торопливо нырнул в ельник Эдик, за ним Димка, потом, спотыкаясь и падая, Светка.

— Очки надень, — посоветовала Зина. — И меня подожди, а то зайдёшь куда-нибудь. — И двинулась следом.

Сашка остался один без лыж.

Он огляделся, ощутив пугающее одиночество среди чёрной ночи, достал из рюкзака нож, засунул за отворот телогрейки, подошёл ближе к костру, бросил в огонь заготовленные ветки, откачнулся от затрещавшего, заискрившего пламени, и тут из ельника показался Димка.

— Ты вот что, у костра жди, за нами не иди, я тебе лыжи скоро привезу, — проговорил он. — Мужики сказали, что зимовьё недалеко.

— Подожду, — обрадовался Сашка. — Да и Валерка с Вовкой и Генкой вот-вот подойдут…

Димка исчез, а Сашка опять остался один.

Вокруг стояла тишина, было слышно только пощёлкивание искр и потрескивание деревьев, сжимающихся от мороза. Но ему казалось, что из темноты за ним наблюдает множество горящих звериных глаз, хотя охотники сказали, что в этих местах кроме песца, на которого они и ставили ловушки, да куропаток никого не встречали. Он подошёл к самому костру, стал постукивать носками ботинок друг о друга, пытаясь вернуть чувствительность пальцам и думая, как, должно быть, страшно остаться совсем одному.

…Он не знал, сколько прошло времени, но заготовленные ветки успели прогореть, и он, преодолевая страх, уже попытался притащить к затухающему костру сваленный, но так и не разрубленный сухостой, когда возле костра появился Валерка. Лицо его было белым как мел, ресницы и брови обмётаны инеем, и Сашка догадался, что тот обморозился, — захватив в варежку снега, стал оттирать ему щёки и нос, а Валерка непонимающе смотрел на него и молча кривился. И наконец произнёс:

— Вовка замёрз.

— Ты иди по лыжне, — сказал Сашка, глядя на чуть утратившие смертельную белизну щёки, не особенно вникая в сказанное, подталкивая послушного Валерку в спину, понимая, что больше он ничем ему не может помочь. — Иди, там где-то зимовьё. Охотники.

И Валерка послушно пошёл, а Сашка взялся за сухостой, крича от бессилия и размазывая по щекам тут же замерзающие слёзы. Потом бросился в ельник, стал обламывать зелёные ветки — за этим его и застал Димка. Он принёс лыжи, помог замёрзшему Сашке надеть их и, как он Валерку, стал подталкивать вперёд, рассказывая, что зимовьё рядом и там уже тепло, поэтому он и задержался, нужно было заготовить дров. А Валерку он встретил, и теперь они все дойдут.

— А Вовка? — спросил Сашка.

Димка ничего не ответил.

— Генка там с ним, — напомнил Сашка.

— Ты один дойдёшь? — спросил Димка.

— Не знаю, — честно признался он, с трудом преодолевая вдруг навалившееся желание спать.

Совсем не хотелось никуда идти, и он, еле передвигая ноги, как сквозь сон слышал подстёгивающий голос Димки: «Иди! Не останавливайся, иди!» — и пытался удержать падающее тело. Как долго это продолжалось, сказать не мог, потому что очнулся от того, что горело всё тело, и увидел перед собой рыжую бороду и красные ладони.

— Ну и этот жить будет, — услышал он и, почувствовав губами край кружки, стал глотать обжигающую жидкость, закашлялся, отвалился к стене, и кто-то подложил ему под голову телогрейку.

А потом в морозных клубах в дверном проёме появился Димка, и он услышал то же, что говорил лежащий на полатях и укутанный телогрейками, но всё ещё продолжавший дрожать Валерка:

— Вовка замёрз.

— А второй, постарше который, он где? — спросил мужик в клетчатой рубахе с засученными рукавами.

— Не знаю, — помотал головой Димка. — Я его не встретил.

— И лыжня никуда не отходила? — поинтересовался другой охотник.

— Не видел. Темно.

— Похоже, в посёлок побежал, — догадался первый. — Может не дойти…

…Генка дошёл.

Ранним утром обитатели самого крайнего к реке балка услышали, как кто-то скребётся в дверь. Хозяин удивился: никакой живности в округе не было, несколько собак, появившихся в посёлке, жили в палаточном городке и возле дизельной, — но на всякий случай вышел посмотреть.

— Гляжу, а этот парень сидит у порога. Без шапки, перчаток, лицо как у покойника, глаза пьяные. И бормочет: «Замерзают… лыжня…» Жинка говорит, беда стряслась, ну и побежала к начальнику…

Начальник строительства тут же снарядил спасательную экспедицию, которую возглавил Юрка-вертолётчик. С ним пошли несколько охотников. Уже при свете дня, а он выдался морозный, градусов тридцать, они быстро дошли до зимовья, застав путешественников в предстартовой суете. Охотники ещё на рассвете отправились проверять свои ловушки.

Особенно обрадовались спасателям девчонки. Светка даже расплакалась, уткнувшись в меховую куртку Юрки-вертолётчика.

Спасатели уже знали, что случилось. Они прошли мимо замёрзшего Вовки, обрадовались, что с остальными всё обстоит более-менее, хотя у Валерки отмёрзли кончики ушей и щёки и его надо было срочно доставить в больницу. Оказалось, что и у Сашки тоже прихватило пальцы ног, и их надо будет подлечить.

Спасатели выпили горячего чаю, заставили ребят поесть и надеть принесённые свитера и шерстяные носки, и все вместе пошли в сторону посёлка.

…Вовка Лысаков не дошёл до избушки всего полкилометра.

Спасатели накрыли его куском брезента, и проходившие мимо школьники видели только бесформенный тёмный ком на искрящемся на солнце снегу. Когда они скрылись за деревьями, оставшиеся спасатели уложили согнутое тело на брезент, брезент закрепили на запасной паре широких охотничьих лыж, настроили постромки и, меняя друг друга, потащили этот скорбный груз…

Через несколько недель, ещё по зимнику, Вовкина мать, поседевшая в тот день, уехала обратно в Сочи.

Школьный ансамбль остался без руководителя и гитариста.

Генке Горковенко ампутировали два пальца на левой и фалангу указательного на правой руке и кончики ушей. Он стал руководить ансамблем вместо Вовки Лысакова, хотя играть на кларнете и саксофоне, который привезли из Москвы, не мог. Зато отменно научился барабанить на ударных.

У Валерки на ушах и щеках со временем появилась новая розовая кожа.

Сашка тоже вылечил пальцы ног, но они теперь мёрзли даже в тёплую погоду.

Отец очень переживал за него. Когда по посёлку разнеслась печальная новость, он подумал, что замёрз именно Сашка. Сначала он заявил, чтобы больше ни шагу из дома, кроме школы, но спустя два дня, когда Юрка-вертолётчик пришёл с самогоном и они, выпив, вернулись в разговоре к случившемуся, послушался Семёна и Юрку, которые, услышав подробности похода от других участников, посчитали, что Сашка вёл себя правильно и, опять же, будет теперь знать, что в тундре надо быть ко всему готовым и учиться выживать. Правда, согласились, что, не появись охотники и не отведи ребятишек в зимовьё, всё могло бы закончиться гораздо хуже…

Школа долго гудела. Случившееся восприняли по-разному и учителя, и школьники. Кто-то считал всех выживших виновными в том, что произошло. Кто-то — чуть ли не героями. Танечка-Ванечка винила себя, что отпустила ребят одних.

Юлька и Ирка, не ходившие в поход, всех жалели и поплакали вместе с Зиной и Светкой и на похоронах Вовки.

Изменились и отношения ребят. Ходившие в поход стали ближе и внимательнее друг к другу. И когда Колька Белкин высказал удивление, оглядывая самого слабого — Сашку, — что с ним ничего не случилось, Димка Горбынь подошёл к нему и тихим голосом посоветовал заткнуться со своим никому не интересным мнением и впредь помалкивать. Кока было дёрнулся, но рядом с Димкой встали Валерка и Эдик, и он, не скрывая своего удивления, ретировался из класса.

Весна в Заполярье стремительная и неуловимая. Только оттоптали хрустящие снега на первой в посёлке первомайской демонстрации, только начали темнеть в тундре болота, только откурлыкали потянувшиеся из тёплых южных сторон гуси, только набухли смолистые почки, а уже потекли-побежали ручьи, зачернели склоны, захлюпала под ногами грязь, раскрылись, словно выстрелили, ослепительно изумрудные листья, и вот уже вздыбилась толстым льдом Хантайка, напряглась перед порогом, налегла посеревшей ледовой массой да и затрещала, заворочалась, переламываясь о выступы, устремилась вниз, прихватывая с собой обломки скалы, вывороченные деревья и всё, что попадётся под это неостановимое движение.

Не столь ли стремительна и коротка жизнь…

Давно ли была шальная юность, когда чуть за двадцать и позади война, и ты жив, на новенькой гимнастёрке весомо покачиваются медали и матово блестит орден, дослуживаешь последние дни в тихом и чужом городке, где ещё витает дух войны, но он тебя уже не тронет, не должен тронуть. И когда ты идёшь по вымощенным булыжником улицам города, победивший его, принёсший избавление, ты уверен, что все симпатичные иноземки провожают тебя влюблёнными взглядами и ты можешь делать всё что хочешь, и вся длинная-длинная жизнь — впереди, и ты всё ещё успеешь — всё! — поэтому можешь не торопиться, медленно потягивать холодное пиво за стойкой уже открывшегося среди руин заведения, в котором хозяин подобострастно улыбается, переговариваться взглядами с беленькой, в кудряшках помощницей хозяина с волнующе-пухлыми губками, грешно покачивающимися бёдрами и таким же пугливо-обещающим взглядом.

Шальная, пьянящая юность…

Как заполярная весна.

А может, это просто показалось, оттого что толком разглядеть её не успел: работы навалилось невпроворот. Планировали площадки под промбазу на высоком берегу и разгрузочную — на низком, снимали грунт, выворачивали скальные обломки двумя бульдозерами с рассвета дотемна и опаздывали: вдруг затеплело, зажурчало, вот-вот лёд уйдёт вслед за енисейским, а там уже и баржи заторопятся сначала из Игарки, куда подвозили самое необходимое, потом из Красноярска — этим летом основной завоз, в зиму уже начнётся работа на отводном канале, на основных сооружениях. А тут ещё второй бульдозерист заболел, и не нашлось замены, вот и пришлось и ночь прихватывать. Хотя какая там ночь: только солнце спрячется за горизонтом — глядишь, уже снова выкатывает, чтобы закончить побыстрее на одной стороне и перебраться на другую.

Мазовецкий, начальник строительства, встречая его то на одном, то на другом берегу, скрипел зубами, гонял начальников пониже и грозился всех поставить под начало бывшего разведчика. Потом вскидывал жилистую руку, ждал, пока Иван вылезет из кабины, протягивал пачку ленинградского, фабрики имени Урицкого, «Беломора», они закуривали, и он вкрадчиво объяснял Ивану, поглядывая на стоящего рядом парторга, что нынче у них почти так же, как на фронте: надо, несмотря ни на что, к началу навигации все площадки отгладить, чтобы баржи с оборудованием и техникой, которые пойдут теперь одна за другой, не стояли, не задерживались. И что он, начальник строительства, хорошо понимает, как ему непросто, но придёт время, и всё вознаградится, а пока премию обязательно подбросит, и за сверхурочные он получит.

Докурив, он растирал каблуком хромового сапога окурок и, не ожидая подчинённых, быстрым шагом шёл к газику, в котором дремал Юрка-вертолётчик: опять была бурная ночь с очередной возлюбленной. Здесь, нервно оббивая налипшую грязь, Мазовецкий поднимал тяжёлое лицо с синевой под глазами, обводил не предвещающим ничего хорошего взглядом прорабов и мастеров и обещал:

— Не выдержит фронтовик — сами за рычаги сядете, вкруговую. Ищите бульдозеристов где хотите.

Ожесточённо хлопал дверцей и катил-трясся по колдобинам временных дорог на дизельную, на строительство домов, на верхний портал, к которому начали бить дорогу, к геодезистам в лабораторию посмотреть последние данные по водному режиму и надолго — к заказчику, чтобы закопаться в чертежах будущей гидростанции, какой никто никогда ещё не сооружал…

Семён тоже приходил поздно: этим летом должны были достроить посёлок, и он комплектовал всё новые и новые бригады даже из разнорабочих, обучая их тут же, на строительной площадке, хотя бы чуть-чуть махать топором, пока баржи не подвезли строительные материалы. У Мазовецкого претензий к нему не было, но он пообещал спросить сполна осенью, а до осени оставалось совсем чуть-чуть: встретить да проводить лето — это Семён уже знал из собственного опыта, поэтому расслабления себе не давал.

Ни у того, ни у другого не было времени даже написать Полине, и поэтому за всех писал Сашка. Из последнего пришедшего от матери письма получалось, что она всем довольна, относятся к ней хорошо и есть надежда, что она приедет к ним уже в этом году. Она больше задавала вопросов: как они устроились, получится ли что-нибудь с собственным жильём, что с работой, как закончил восьмой класс Сашка, хорошо ли они питаются и не ходят ли грязными.

Дядя Гена писал нечасто и по существу: деньги он тем, кому надо, отдал, обещание получил, ещё пару месяцев — и будет ясно, получится с досрочным освобождением или нет, хотя должно получиться; на дом покупатель нашёлся, они уже сторговались, и Полину цена устроила, теперь он ждёт доверенность, чтобы всё как положено оформить. Новые хозяева вроде люди неплохие, перебираются из деревни, пенсионеры, за домом будут приглядывать, так что Иван может не волноваться.

Семён в этом месте фыркнул — мол, какая разница, будут присматривать или нет, возврата туда у них уже не будет, другая жизнь.

Иван не согласился: он всё ещё считал, что приехал сюда на пару-тройку лет — и вернётся. Ему было жалко, что дом продали: он хорошо помнил каждое брёвнышко, каждую доску и надеялся, вернувшись, выкупить его обратно.

А Сашка то хотел, то не хотел вернуться. Но хотел он вернуться если не героем, то во всяком случае таким человеком, чтобы наконец и Катька его заметила, влюбилась в него. Он надеялся, что теперь они будут вровень, потому что за год он вытянулся и даже обогнал Аркашку Распадина и сравнялся с Валеркой Чайкой, только тот был гораздо шире.

— Нет, Ваня, — говорил Семён. — Никуда ты теперь отсюда не уедешь, пока стройка не закончится. Это настоящая жизнь, которой ты прежде и не жил-то, разве как на фронте, и она затягивает. Хоть и выматываешься, а не сравнить её с вашей, материковой. Там ради куска хлеба горбатишься, а тут понимаешь — дело делаешь. И когда купюры отслюнявливают, это только подтверждает — не зря пахал. Это только кажется, что вот накопишь, завяжешь в узелок — и туда, к огурцам да тёплой речке, а потом соображаешь: а как же всё остальное, чего не видал, не пробовал? А разве неинтересно досмотреть, что тут после нас получится, как эта самая ГЭС за полярным кругом выглядеть будет вживую, не на чертежах?… Ничего, в отпуск съездишь — поймёшь, куда тебя тянет.

В отпуск в это лето Иван не планировал ехать. Некуда. Да и начальство не отпустило бы. А на следующий, уже прикидывал, вместе с Полиной можно будет и на юг в санаторий прокатиться, желудок подлечить, а потом ещё куда-нибудь всем вместе — три месяца получится отдых, на всё должно хватить.

…Только весна просквозила — жахнул не по-северному жаркий июнь.

И засновали по Хантайке баржи: вверх — низкие, гружёные, вниз — высокие, порожние. На первой пришли и бульдозеры новые, и самосвалы.

Сашка запросился в двухнедельное путешествие на катере по Енисею. Управление строительства приобрело катер для замеров глубины фарватера да иных аварийных работ — баржи растащить, но делать на нём пока было нечего, вода ещё стояла большая, и Мазовецкий согласился на уговоры Капитолины Харлампиевны выделить катер на пару недель для путешествия старшеклассников по окрестностям. Восьмой класс Сашка закончил без четвёрок, экзамены сдал без проблем, вполне заслуживал поощрения, и Иван согласился.

Костяком водной команды стали уже девятиклассники, и к ним добавилось несколько восьмиклассников. Не поехал Колька Белкин, у него началась череда спортивных соревнований, Юлька с родителями уехала отдыхать в Крым, Аркаша Распадин — в Иркутск к бабушке. Лиле Гольфштейн не разрешили родители, напомнив, что уже был один поход, из которого, если бы она пошла, могла не вернуться…

На этот раз с ними поехала Танечка-Ванечка, которая в отпуск никуда не собиралась в отличие от остальных учителей. Химичка уезжала к родителям в Новосибирск, и сразу после каникул у неё начинался декретный, а потом последекретный отпуск. Математичка улетела на Кавказ, в санаторий. Другие учителя тоже разъезжались кто куда.

Из-за Танечки-Ванечки задержались с отплытием почти на неделю, так как она оформляла экзаменационные ведомости, но наконец отвалили от причала, оставляя позади каменистый берег с урчащим бульдозером — Иван как раз заканчивал площадку и на несколько минут остановился, наблюдая за погрузкой, и катер с большой белой надписью на борту «Гидростроитель Хантайки» резво поплыл вниз по течению.

Катер был не очень большой, меньше «ОМика», но и не маленький. Внутри оказалось довольно вместительное помещение, где с трудом, но разместились все двенадцать человек, включая Танечку-Ванечку, а ещё маленькая капитанская каютка, в которой теперь жили три члена команды: капитан Глебов, седовласый, сухощавый и строгий, приехавший из Абакана, где тоже плавал на катерах, и зарабатывающий за полярным кругом хорошую пенсию; механик, он же старпом, Павел Иванович Бормышев, мужчина уже в годах, солидный и глуховатый, знающий дизели как свои пять пальцев и оттого командированный на катер приказом начальника строительства, чтобы не угробить судовой движок с первых же дней по неумению; и матрос, он же кок, Григорий Григорьевич Григорьев, двадцати с небольшим лет от роду, бывший москвич, залетевший на стройку сразу после школы и в зимнее время помогающий дизелисту. Готовить он умел и любил гораздо больше, чем обхаживать ревущие дизели, — всё же за плечами два года службы поваром. Был ещё камбуз и капитанский мостик — вполне приличных размеров площадка, возвышающаяся над катером. Половина площадки была отгорожена, там находился штурвал, а половина — открыта, и с неё открывался хороший обзор в три стороны.

Маршрут наметили недальний: спуститься по Хантайке, остановиться и посмотреть Игарку, подняться до притока Енисея Курейки, зайти в Туруханск, на Курейку до посёлка, в котором Сталин отбывал ссылку, и вернуться. Путешествие должно было сочетать в себе спортивные мероприятия: кроссы по берегу, игру в волейбол или футбол и, если будет тёплая вода, купание — и экскурсионно-познавательные: посещение музея в Туруханске, порта в Игарке и знакомство с руинами музея-мемориала Сталину на Курейке.

И программа, если судить по отчёту Танечки-Ванечки, была успешно выполнена: в части купания — они два дня вместо одного провели на протоках Енисея, загорая и купаясь; в части футбольных и волейбольных баталий на песчаном берегу Енисея и излюбленных всеми дальних прогулок в вечернее время (с первых дней почти все разбились на пары, и даже Сашка гулял с Галкой Стаднюк из восьмого класса); в части лазания по кедрам за несозревшими кедровыми шишками возле бывшего Сталинского мемориала на Курейке… По остальным пунктам программу выполнили условно, потому что в музеях и портах надолго не задерживались. Но кое-что запомнили: например, рассказ экскурсовода в Туруханске о большой неосуществлённой стройке — Северном железнодорожном пути, упёршемся некогда в берег Енисея и ныне поросшем высокой травой забвения.

Не отразила она в отчёте то, что за эти дни лучше узнала ребят, а они — друг друга.

Ирка на поверку вышла капризной: прилипла с первого дня к Эдику, везде ходила с ним за ручку, а купаясь, требовала, чтобы он помогал ей выйти на берег и накрывал полотенцем. И спустя три дня тот переметнулся к Зинке, которая была не такой уж молчуньей, и, кроме того, у неё оказалась красивая фигура. Ирка, подувшись, прилепилась к Димке и не отпустила его до самого возвращения. Колька Метелин (он был на год младше, перешёл в восьмой) неожиданно для всех задружил с Пантелеевой.

Танечка-Ванечка оставалась строгой первые два дня, пока Григорий Григорьевич не переплыл с ней вместе протоку и они не исчезли надолго в зарослях кустарника на той стороне. С этого дня они так же, как остальные пары, стали исчезать по вечерам на одним им ведомых тропах и подолгу задерживаться у догорающего костра, не уставая от разговоров. Итогом этих длительных бесед, очевидно, и стало то, что в конце путешествия Григорий Григорьевич, погладив свои тонкие усики, заявил на последнем совместном с командой ужине, что осмыслил свою жизнь и понял: довольно метаться по стране, нужно получить профессию и сознательно делать свою жизнь.

Механик Бормышев практически на палубе не появлялся, даже обедал отдельно, но вот на стоянках по вечерам любил посидеть на бережку после принятой стопочки (запасся сразу же в Игарке, на ночь не мог без этого, был грех). Пыхтя папиросой и наблюдая за молодёжью, он улыбался своим, неведомым остальным, воспоминаниям, а может, ещё чему; был неговорлив, да и после многочасовых сидений у дизелей слышал с трудом, о чём те щебетали.

Капитан же видел всё и знал обо всём, что происходило, и умудрялся появляться тогда, когда в нём была какая-нибудь нужда, поэтому с ним все сдружились, особенно девчонки, и он потакал их желаниям, останавливался, где им вдруг хотелось, и плыл тогда, когда загоралось. Может, от этого и запомнилось ощущение полной свободы и удовлетворения всех желаний.

Это в целом, в частностях же всё у всех было по-разному.

У Сашки с Галкой Стаднюк никак не сложилось, и он скоро стал бегать от неё, пристраиваться к местным пацанам, ловившим рыбу на Енисее, или сидеть у костра, мечтая о том, чтобы к нему подсела Ирка, которая, может, именно своей несамостоятельностью и капризностью и притягивала его. И однажды, как раз в тот вечер, когда они разошлись с Эдиком, она долго сидела с ним, и, отмахиваясь от комаров кедровыми лапами, они говорили о всякой чепухе: о звёздах и мирах, описываемых фантастами, чьи романы Сашка любил; о местах, откуда они приехали, и об оставшихся там друзьях; о том, что через два года разъедутся по разным городам, станут студентами. Правда, она ещё не решила, кем быть, потому что папа говорит, что будущее — за толковыми инженерами, а мама настаивает, чтобы она пошла в гуманитарии, изучала иностранные языки, — зная их, можно работать и переводчиком, и преподавателем, и гидом иностранных делегаций, а дед у неё юрист, профессор… А потом они станут взрослыми и обязательно — знаменитыми и встретятся через много-много лет…

И они смеялись, воображая, какими старенькими и немощными они будут, и вместе с тем не верили в это.

В тот вечер между ними что-то возникло. Но это было не любовное влечение — наоборот, Сашке вдруг совсем расхотелось с ней целоваться. Они словно доверили друг другу нечто тайное, и это соединило их как брата и сестру, поэтому дальнейшие откровения об обманувшем её ожидания Эдике и настойчивые расспросы о Димке уже не вызвали у Сашки ревности. Он тоже разоткровенничался, вдруг рассказав и о Кате, и о Наде Беликовой, о которой рассказывать было сладостно-приятно, и верилось, что так оно и было: верная, трогательная любовь, и не было в ней ничего грязного, а лишь беспредельные, физически ощущаемые нежность и умиление.

Ирка слушала его, открыв рот, потом вдруг сказала, что, если бы он был немножко другим на лицо и повыше ростом, она бы, скорее всего, влюбилась в него так же, как Надя. А ещё она сказала, что вполне понимает её и не понимает Катю. И, помолчав, с огорчением призналась, что не может никак постичь, почему так несправедливо: вот Белкин — большой, красивый, а говорить с ним совсем не интересно, он только и знает, что трещать о баскетболе да соревнованиях, или лапать начинает. Почему все парни, которые ей нравятся, только одного и хотят?

Сашка попытался вступиться за парней и стал говорить, что тот же самый Колька Белкин не так уж и ограничен, просто он считает, что с девчонками нужно вести себя так, как ведёт, и не старается, чтобы им было интересно, потому что… потому что он видит в них прежде всего предмет вожделений.

Если бы было светло, Ирка наверняка увидела бы, как после этих слов всё его лицо залила краска, но в отблесках костра она, естественно, этого не заметила и только чуть дольше посмотрела на него, снова вздохнула и неожиданно сказала:

— Пушкин и Лермонтов тоже были не очень высокие.

- À Сирано де Бержерак — с длинным носом, — брякнул Сашка.

— Кто это? Я не слышала, — честно призналась Ирка.

— Поэт был такой… Он любил одну даму, а ей нравился другой, и он писал стихи, а выдавал их за стихи её возлюбленного.

— Боже, как же она разочаровалась, когда узнала! — искренне воскликнула Ирка, и он подумал, что она многое понимает так же, как он, и, наверное, оттого им вместе хорошо и уютно даже без объятий и поцелуев.

И от неожиданного ощущения своей власти над этой красивой девчонкой с фигурными, капризно вздёрнутыми губами и острым взглядом карих глаз он вдруг окликнул нерешительно топтавшегося в стороне Димку, попросил посидеть с Иркой и ушёл, оставив их вдвоём, ощущая одновременно и печаль, и радующую лёгкость, которые, наверное, должен был чувствовать и Сирано де Бержерак…

На обратном пути они ещё раз зашли в Игарку — настоял Бормышев, спохватившийся, что не сделал запасов своего «снотворного». И капитан уступил его напору, приткнулся к берегу, не дойдя до причала, рядом с покачивающимися на волнах лодками и дав на всё про всё пару часов. Пацаны — Валерка, Димка, Колька Метелин и Сашка — тоже выпросили у Танечки-Ванечки разрешения погулять по городу, чтобы зайти в портовый буфет. Но буфет не работал, и они по длинной деревянной лестнице взбежали на высокий берег и поднялись к Дому моряка, чуть не столкнувшись с иностранными моряками.

Их было двое — в белых неглаженых костюмах с пёстрыми косынками, повязанными на шею, и в сбитых на затылок беретах. Между ними, с застывшей улыбкой, хихикая и взмахивая белыми оголёнными руками, стояла девушка в кофточке, чуть прикрывающей выпирающую ослепительными полушариями грудь, и короткой юбочке, заканчивающейся гораздо выше колен, отчего взгляд неизбежно падал на налитые ноги, колени с ямочками по бокам, останавливался на чёрных туфлях на высоких каблуках, как на чужеродном тому, что находилось выше, и возвращался к неестественно красным губам и наведённым глазам. Что-то показалось в ней знакомое, Сашка оглянулся, встретился с ней взглядом и узнал — это была одна из «ангарских девчонок», Маша, с которой год назад они плыли на пароходе и которая сейчас должна была учить детей… Он удивился и даже остановился, продолжая глядеть на неё и собираясь окликнуть, но та лишь скользнула по нему безразличным взглядом, подставила локти под руки моряков и, выкидывая вперёд удлинённые туфлями ноги, вошла вместе с ними в распахнутые двери клуба.

— Ты чего, Санёк? — Валерка сплюнул вслед им. — Чувиха понравилась?

— Я её знаю.

— Да ты что? — Валерка даже закашлялся от неожиданности и громко, вгоняя его в краску, прокричал: — Пацаны, Санёк-то от нас скрывает свою тайную жизнь!

— Перестань, — обиделся Сашка. — Мы с ней просто плыли на пароходе.

— Ну да, просто, — не унимался Валерка. — С такой кралей. Я бы не упустил…

— Учительница она. После педучилища.

Эта фраза повергла ребят в буйное веселье. Они хохотали, держась за животы, сгибаясь до самой земли, и редкие прохожие стали уже поглядывать на них.

Сашка повернулся и молча пошёл обратно. Ему не хотелось обсуждать Машу, и отчего-то стало обидно, что ошибся в ней.

Он хотел рассказать об этой встрече Ирке, но та вдруг уединилась, отмахнувшись и от него, и от Димки, стояла на носу катера, глядела на проплывающие, совсем близкие после енисейских, берега Хантайки и о чём-то думала. Потом она призналась Сашке, что ей всегда становится грустно, когда что-то хорошее заканчивается и она чувствует, что этому уже не будет продолжения… А ещё сказала, что ей вдруг вспомнился Ленинград и так захотелось домой — покататься по каналам, побродить по набережным… Там тоже бывают белые ночи, и пусть не такие, как здесь, солнце всё же чуть-чуть заходит, но тем не менее так здорово гулять по почти безлюдному тихому спящему городу: кажется, что он наблюдает за тобой, радуется вместе с тобой и принадлежит только тебе.

Она призналась ему в этом, когда путешествие уже закончилось и они загорали на прогревшейся скале над маленьким изумрудным озером недалеко от причала, в котором вода прогревалась почти так же, как в Енисее, и куда теперь, в последние жаркие июльские дни, стягивались все, кто остался на лето в посёлке. И он ни с того ни с сего вдруг пообещал познакомить её с Венькой — тот снова приехал в составе отряда, уже бригадиром, и они работали на строительстве домов под началом дяди Семёна, — осёкся, потому что вдруг понял, что будущее разведёт их, но, преодолев необъяснимое сожаление, неожиданно для себя провёл ладонью по её горячей коричневой спине, коснувшись завязок купальника, и, чувствуя, как она замерла, беззащитно доверившись ему, уже твёрдо пообещал это сделать.

Венька ей понравился. Она стала каждый вечер умолять Сашку пойти с ней к костру студентов, садилась напротив гитариста и сидела до тех пор, пока тот не уходил спать. Так продолжалось несколько вечеров, наконец Сашка оставил её одну, попросив Веньку довести её до дома, и после этого она не звала его больше, и Венька перестал по вечерам играть и петь наводящие грусть песни…

Неделю простояла оглушающая жара и резко сменилась короткими, но злыми грозами, которые притащили за собой уже беззвучные, но длинные дожди, а те — прохладу; оводов сменили комары и мошка, отчаяннее стал бросаться на мушки хариус, и они вдвоём с Колькой Метелиным пропадали на реке, уходя всё выше по течению и возвращаясь с рюкзаками, ощутимо оттягивающими плечи. Дядя Семён вечером засыпал солью выпотрошенные тушки, отмечая, что, глядишь, этак племяш и заготовит рыбы на зиму, поскольку у него с батькой нет времени ни порыбачить, ни поохотиться.

И это действительно было так. Короткое лето подстёгивало, планы трещали по швам, намеченные сроки сдачи домов и основных производственных объектов срывались, людей катастрофически не хватало, завезённая техника простаивала, специалисты были наперечёт, приехавших бульдозеристов тут же сажали на новенькие тракторы, но и их не хватало, потому что создавался участок механизации, строились ремонтные мастерские, прокидывались теплотрассы от котельной к новым домам, а тут ещё планировалось осенью создать участок основных сооружений, и туда тоже требовались в первую очередь механизаторы.

Мазовецкий рассылал вербовщиков по стране, не скупясь на деньги и крепкие выражения, сам неделями сидел в главке в Москве, ходил по институтам, соблазняя выпускников большими заработками, стремительной карьерой и уникальной стройкой, а возвращаясь, умолял всех работать от темна до темна, пока ночи не было, приказывая проводить двойную оплату и обещая большой отдых зимой, в актировки.

Закончилось лето, а с ним — и рыбалка, но полезли грибы да в таком изобилии, что за неделю все желающие их выбрать не могли. Сашка, грибник так себе, и то пару вёдер домой приволок, а вот Валерка не меньше шести. Грибы засаливал отец, он это умел. И жарил тоже вкуснее всех.

Полмесяца ели грибы да рыбу, рыбу и грибы, стараясь забыть вкус сушёной картошки, липких макарон и тушёнки. Правда, в эту навигацию завезли настоящей картошки и мороженого мяса, но всё это оставалось на складах и в холодильниках в Игарке: в посёлке не было приспособленных помещений, склад ещё строился, холодильные установки только-только начали ставить, и там тоже был аврал, потому что часть овощей и мяса должны были завезти ещё по реке, а уж потом остальное довозить по зимнику. Но никто не жаловался.

Неожиданно пришла на барже дюралевая лодка и мотор «Вихрь» для дяди Семёна. Из металлических листов сварщики сшили ему на берегу, возле разгрузочной площадки в Пионерном, шкаф под мотор, к которому он примкнул на цепь и лодку. В течение недели он каждый день заезжал, обглядывал, протирал, подкручивал и в первый выходной столкнул лодку на воду, завёл мотор и стал нарезать круги, заходя всё дальше и дальше в гремящий поток, вылетающий из порога, заставляя мотор то отчаянно реветь, то ровно и уверенно стрекотать, а лодку — бросаться из стороны в сторону, ложиться на борта и взлетать на пенных валах…

Потом посадил Ивана и Сашку и проехал с ними вниз по течению, нещадно выкручивая рукоятку газа, привставая навстречу напору воздуха и довольно улыбаясь. Вниз лодка летела, без усилий оставляя позади уходящие в Игарку баржи, вверх шла медленнее, преодолевая быстрое течение, и тем не менее легко обогнала возвращающийся после замеров глубины фарватера «Гидростроитель Хантайки».

— Жалко, поздно привезли, — сожалеюще произнёс Семён, когда вернулись. — На будущее лето перевезу наверх и будем на рыбалку ездить до самого озера. Всю речку пройдём, притоки, все верхние пороги. И на охоту на ней, на перелёт…

— А чего ждать, давай в следующее воскресенье и рванём? — загорелся Иван. — Ты же обещал научить тайменя ловить?

— Обещал… И тайменя, и нельму, и осетра на Енисее. На следующее лето покатаемся, — говорил Семён, устанавливая мотор в шкафу и пристраивая рядом бак с топливом. — В этом не получится. К холодам пять домов надо сдать, теперь даже без выходных будем работать.

Иван вздохнул — с этим не поспоришь. Казалось, давно ли для него было в новинку так выкладываться на работе, а уже свыкся, с пониманием относится. Правда, и деньги здесь другие: за год уже отложил столько, сколько до этого и в жизни не было. Разве что в армии, сразу после войны, в руках держать пришлось, да и то были трофейные. Уже привык к новой жизни. И к холодам, и к заработкам. Только вот радоваться этому в одиночку приходилось: Полина далеко, Семёна этим не удивишь — он и к деньгам, и к авралам давно привык, весь день мотается между своими бригадами, начальством и снабженцами да ещё успевает в женское общежитие сбегать, вроде зазнобу там отыскал…

А Иван всё лето с восьми до полуночи за рычагами, Сашку даже некогда толком разглядеть. Заметил, что вытянулся тот, повзрослел, совсем самостоятельным стал, своей жизнью живёт. Вот и к школе сам себе всё необходимое купил: костюм новый, туфли, куртку блестящую модную… Иван уже и не спрашивает, что, зачем и почему, — всё равно не поймёт. Похоже, сын взрослеет, а матери рядом нет.

И друзья у него взрослые. Валерка Чайка, так тот вообще мужичок. А девка, с которой сын дружит, как на выданье — всё уже при ней, и выше вроде немного, когда на каблуках. Сашка говорит, что дружат, хотя какая дружба — когда прыщи досаждают, уже вполне любовь может быть. Семён тоже отметил, что девка броская, симпатичная, через пару лет парней помучает, но вот поверил в их дружбу.

Ирка и вправду как прилипла к Сашке. Она даже с ним за одну парту села, уговорив Юльку пересесть к Зинке.

Юлька с материка вернулась какая-то другая. Загорелая дочерна, само собой, но уже не такая, как прежде, грубая. Непривычно уступчивая. Долго скрывала, а потом всё-таки проболталась, что летом познакомилась на море с местным парнем, он спасателем был, и теперь она с ума сходит без него, письма пишет каждый день и, наверное, не выдержит, уедет к нему.

Ирка рассказу поверила, и на переменках они стали уединяться и шушукаться, торопясь поделиться своими переживаниями, потому что Ирка тоже была без ума от Веньки, но он вот-вот должен был уезжать, и поэтому она уже примеряла чужой опыт разлуки…

Сразу после занятий она бежала к дому, который крыла Венькина бригада, отрывала его от работы, с трудом соглашалась уйти, а вечером вновь являлась к бригадной бытовке, хотя песен уже никто не пел, а сразу после ужина стройотрядовцы заваливались в общежитии на кровати и моментально засыпали. Венька задерживался минут на пять, чтобы проводить её домой и поцеловать в подъезде, пахнущем смолой, возвращался в общежитие и засыпал не раздеваясь.

Аркаша Распадин почти не изменился внешне, а Колька Белкин в сентябре в школу не пришёл. У него опять были какие-то соревнования, и Юлька сказала, что он останется в Норильске в интернате, потому что у него большое спортивное будущее и он должен постоянно тренироваться.

В классе появилась новенькая: невысокая, смуглая, с волнистыми густыми волосами, падающими на плечи, и волнующим Сашку взглядом тёмных глаз. Звали её Аллой Тихомировой, приехала она из Донецка, восьмой класс закончила без троек, но самое главное — она играла на гитаре ничуть не хуже Веньки.

Вместо Ольги Яковлевны химию стал вести Захар Иванович: на замену родившей девочку учительницы никто не приехал, и в этом году он так и не увидел родной Кубани. Танечка-Ванечка жила теперь с Григорием Григорьевичем в отгороженном в общежитии закутке, и им обещали квартиру в одном из строящихся домов.

В школьные заботы все впрягались с неохотой — дни ещё стояли довольно тёплые — и сидению над учебниками предпочитали совместные прогулки по посёлку.

А потом в одночасье снегопадом заявила о себе близкая зима.

Стремительно собрались и уплыли стройотрядовцы. Ирка в тот день пропустила уроки и после проводов остаток дня проплакала.

Бульдозеры и прочую технику собрали на новой базе механизации для профилактического ремонта, и теперь у Ивана был нормальный трудовой день. Зато Семён не появлялся дома, ночуя в бытовке, потому что теперь бригады работали в две смены.

…На последнем «ОМике», без письма или телеграммы, совершенно неожиданно приехала Полина.

Позади оставались тысячи километров, невообразимое пространство, заполненное бескрайней тайгой, болотами и озёрами, широкими и не очень реками, горными хребтами, большими городами и совсем малюсенькими деревеньками. Слившиеся до невидимости самолётные винты рубили морозный воздух за толстыми стёклами иллюминаторов, по проходу вышагивала улыбчивая и внимательная стюардесса, охотно откликавшаяся на любые просьбы, уютно устроившиеся в креслах пассажиры дремали или читали, а он всё никак не мог поверить, что ещё только вчера по бетонному краю будущей взлётно-посадочной полосы строящегося поселкового аэродрома шёл к раскручивающему тяжёлые лопасти вертолёту, а дядя Семён и мать махали ему вслед. И даже когда вертолёт оторвался от площадки и стал подниматься к белым пушистым облакам, отдаляя и уменьшая людей, чёрные машины, золотистые дома, реку и порог и, наконец, весь посёлок, потом медленно поплыл над пятнистой тундрой, ему казалось, что в этом гремящем металлическом воздушном корабле сидит не он, а кто-то другой, чьими глазами он может всё это видеть.

И в Алыкели, аэропорту Норильска, где стояли большие самолёты, которые он до этого видел только на картинке, идя на посадку с остальными пассажирами, он всё ещё не верил, что не очень настойчивая его просьба отпустить на лето на материк действительно возымела действие.

…Он настроился, что проведёт последнее школьное лето в посёлке, охотясь и рыбача, и придумывал аргументы, чтобы убедить дядю Семёна разрешать ему брать лодку, уже перевезённую выше порога, а насчёт желаемой поездки обмолвился просто так, когда рассказывал за праздничным столом, кто и где из его одноклассников собирается отдыхать. Практически все, теперь уже десятиклассники, уезжали на лето на материк.

Вместе отдохнуть у Жовнеров не получалось: мать только с Нового года вышла работать бухгалтером в управление строительства, ей отпуск был ещё не положен, а отец один ехать никуда не хотел.

Если бы не дядя Семён, скорее всего, Сашка остался бы в посёлке, но тот вдруг поддержал племянника, сказав, что парня стоит поощрить: девятый класс закончил с одной четвёркой по математике, стрелять научился, тайменя тоже взял, готовить и стирать умеет — вполне самостоятельный мужик, и нечего ему прозябать в посёлке, да и понятно желание встретиться со старыми знакомыми, себя показать… Половину денег на дорогу он добавит.

И тут же достал из кармана пухлый бумажник, отсчитал купюры. Полина попыталась остановить его, но Семён уже завёлся (может, коньяк сказался, а может, оттого что сидели по радостному поводу — его наградили медалью), стал убеждать, что дорога только кажется длинной, а на самом деле на самолётах это считанные часы, со всякими пересадками за пару дней можно добраться, и самое сложное — в Москве не запутаться, из аэропорта в аэропорт переезжая. Тут Иван вспомнил дядю Пашу и тётю Любу, сказал, что можно им телеграмму отбить, чтобы в Москве встретили и в Быково из Домодедово перевезли. Полине ничего не оставалось, как всерьёз отнестись к сказанному; она попыталась возражать, ссылаясь на возраст сына, но Семён заверил, что племяш в такие передряги уже попадал, не сравнить с дорожными…

Полина нет-нет да и окидывала сына пытливым взглядом — за год и три месяца, что она его не видела, он действительно сильно изменился, и она никак не могла к этому привыкнуть.

Вообще она долго привыкала ко всему, что отделяло её от того, что было с ней за прошедший год. Пока жила после освобождения у дяди Гены, под утро подскакивала, как по команде, хотя могла и полежать, никто не подгонял, убирала постель, шла на кухню, начинала готовить, не думая, понравится это тёте Тамаре или нет, и потом всё что-то делала, суетилась, словно никак не могла найти самое себя. И здесь ещё долго не могла привыкнуть ко всему, удивлённо разглядывая спящего мужа, белый низкий потолок, маленький домик на скале, в котором она теперь жила.

Не могла привыкнуть и к стремительно пришедшей зиме — казалось, только вошла в этот домик под желтеющими берёзами, а уже захолодало, замело, завалило огромными сугробами, — и к морозам, при которых нельзя вывесить постиранное бельё, потому что промёрзнет до ломкости, и к чудному и непонятному сиянию в небе. Её спасало только то, что в балке, где теперь они остались жить своей семьёй (Семён получил однокомнатную квартиру и жил там с какой-то женщиной), всё было запущено, и она долго вымывала, вычищала, подклеивала, подкрашивала, штопала, да ещё готовила завтраки, обеды и ужины, на которые через день забегал и Семён.

Чуть освоившись, она попыталась вернуться к прежним отношениям с сыном, указывая ему, что и как делать, требуя, чтобы садился учить уроки, но столкнулась с молчаливым непониманием. Сказала об этом Ивану, тот развёл руками: он тоже, пока жили без неё, за уроками Сашку почти не видел, но в его дела не вмешивался. Напомнил про поход, в котором одноклассник замёрз, а Сашка, по рассказам других, как мужик себя вёл. Семён от жалоб сестры отделался одним словом: «Вырос».

Это слово заставило её взглянуть на сына по-новому, и она увидела, что Сашка уже с неё ростом, начал басить, а под носом наметилась чёрная полоска, поесть или постирать что-либо не просит — сам приготовит, постирает. Но и не сообщает, куда уходит, надолго ли, а про школу вообще ничего не говорит; спросит она об оценках — ответит, а сам не похвастается, даже если и есть чем.

Обратила внимание и на друзей, неожиданно взрослых, на одноклассниц, которых уже иначе как девушками и не назовёшь. Согласилась, что, наверное, ей теперь нужно относиться к сыну иначе. Но так и не успела найти верный тон — с января Семён устроил её на работу: сумел убедить главного бухгалтера, которого знал с первых дней, с десанта, что невиновной отсидела. Кое-что она знала и умела, но здесь была другая, чем прежде, работа, большие объёмы, и с первого дня пришлось учиться, вникать, разбираться. Так что уходила она теперь вместе с Иваном, а приходила гораздо позже, и Сашка опять стал хозяином в доме, разве что обеды теперь готовила она.

…Несколько дней Сашка к разговору о поездке не возвращался, некогда было: одноклассники стали разъезжаться — провожали то одного, то другого. Чаще всего собирались у Алки Тихомировой, у неё родители работали на основных сооружениях, а там теперь началась запарка, обводной канал заканчивали, к перекрытию готовились, или у Ирки Сверловой, у которой отец вообще только ночевать приходил, а мать улетела в командировку в Красноярск.

Первым Валерка в свой Кокчетав сорвался вместе с родителями. Отец у него плотником был, но собирался после отпуска пойти в плотники-бетонщики на основные сооружения, там самые заработки после перекрытия начнутся, осенью. Он на Север исключительно заработать приехал и распыляться на всякую романтику не хотел. И сын у него жизнь понимает, добытчик растёт, горизонты ясно видит, без всякого тумана.

Потом Аркаша Распадин в Иркутск улетал. Собирались у Ирки, и все ребята вокруг неё вертелись, кроме Аркаши, которого Алка куда-то утащила.

У Зинки Мальковой вдруг парень выискался в Игарке. Она сказала, что прошлым летом познакомилась, когда плавали, а никто их вместе не видел. Зинка к нему отправилась, ее на «ОМик» проводили и с причала покричали, чтобы всё было как задумано. Ирка на этот счёт высказалась однозначно — мол, вернётся, как и Юлька, а потом так же через полгода уедет.

Пока добирались до посёлка по отгрейдированным дорогам, периодически шарахаясь к обочинам от ревущих МАЗов и КрАЗов, обсудили Юльку, которая живёт с бабушкой и дедушкой где-то в Крыму. Можно было бы, конечно, узнать, что с ней да как, но Колька Белкин в посёлке не появлялся — переехал в Красноярск и учится в школе со спортивным уклоном.

Сашка спросил Ирку о Веньке, и она сказала, что вот уже полгода они не переписываются, и, вообще, он ей совсем не интересен: в посёлке теперь много симпатичных парней, прохода не дают. Но замуж она не торопится — сначала окончит институт. Она собиралась на лето в Ленинград.

Эдик Огурцов уехал ещё в конце мая, как только похоронили отца — он у него был классным сварщиком, но сильно пьющим, и сгорел от спирта, — и никому свой адрес не оставил.

Светка Пантелеева собиралась ехать в пионерский лагерь под Красноярск пионервожатой или кем получится — знакомые её родителей обещали пристроить. Но она ещё точно не знала, поедет или нет, поэтому чувствовала себя то провожающей, то отъезжающей.

Алку одну родители никуда не отпускали, а сможет ли кто-нибудь из них поехать с ней, было неясно: отец на МАЗе работал, а у водителей самый заработок начался, мать — в технической лаборатории, она в отпуск пойти могла, но ехать без мужа не хотела.

Получилось, что сразу за Иркиными скомканными проводами (они с матерью в один день собрались, и попрощался с ней только Димка Горбынь, с которым она опять начала гулять) провожали и Сашку. Пошли к Алке, посидели весело, наговорили пожеланий, а потом разошлись по комнатам. Димка к Алке начал клинья подбивать, Сашка от Светки избавился, стал мешать. Димка посидел-посидел с ними, а потом и смылся куда-то. И Светка ушла. А они с Алкой заговорились, а потом целоваться стали. И Алка сама губы выставляла и смеялась не вовремя, и он смеялся — так у неё заразительно получалось.

Потом они всё прибрали и гулять пошли. На Хантайку к порогу сходили, по посёлку долго бродили, удивляясь, что он такой безлюдный, а когда он её к дому привёл, Алкина мать их встретила, сказала, что они с отцом с ума сходят и Сашкины родители тоже — уже утро скоро… Но ведь светло было, а часов с собой не взяли…

Больше с Алкой погулять и поцеловаться не удалось: назавтра он улетал. Знакомые дяди Семёна в Москву летели, они и пообещали за ним присмотреть. А там его должны были однополчане отца встретить.

Но Москва по метеоусловиям не принимала, их посадили в Горьком, и прилетели они в Домодедово в четыре утра по московскому времени: дяди Паши и тёти Любы среди встречающих не было.

Только что прошла гроза, взлётная полоса и здание аэровокзала блестели от дождя, на асфальте стояли лужи, и восток начал розоветь, отгоняя ночь дальше на запад. Остро пахло разнотравьем, и дышалось удивительно легко, отчего совсем не хотелось спать, и он готов был пешком идти до неведомого ему аэропорта Быково, откуда нужно было лететь в Смоленск. Но соседи в самолёте, пожилые муж с женой, норильчане, которые тоже ехали в Быково и пообещали знакомым дяди Семёна доставить его, взяли такси, и они вместе покатили вокруг просыпавшейся Москвы, наполнявшейся людьми и машинами. Глядя на тянущуюся по сторонам дороги стену ярко-зелёного леса, Сашка незаметно заснул. Проснулся, когда «Волга» остановилась на площади перед гораздо меньшим, чем в Домодедово, зданием, за которым виднелись небольшие самолёты, и послушно пошёл за новыми опекунами. Те провели его к кассам, убедились, что он взял билет до Смоленска, и заторопились на регистрацию своего рейса.

Его самолёт вылетал в восемь утра, и он погулял по площади и зданию вокзала, выпил в буфете чаю с пирожным, бдительно прижимая рюкзак ногами под столом, успел даже погреться на солнышке, удивительно ласковом по сравнению с их, заполярным, и наконец пошёл на посадку.

На этот раз самолётик был самый маленький, двукрылый, мест в нём было совсем мало, и те не все заняты. Он загудел, зачихал, засвистел винтом, побежал по бетону и взмыл вверх, устремляясь к низким облакам, накренился, открывая перед Сашкой панораму рассеянных между деревьями домов и улиц, мерно тарахтя, полетел на поднимающееся солнце и, вновь развернувшись, стал уходить к далёкой синеющей туче — край её Сашка видел в иллюминатор, видел и стрелки-молнии, пробегающие по ней.

Он стал разглядывать поезд, движущийся по рельсам, уходящим неведомо куда и приходящим неведомо откуда, машины, такие маленькие сверху, снующие и по широким асфальтированным, и по пыльным и узким просёлочным дорогам, неширокие речки и небольшие озёра, окаймлённые камышом, задерживая взгляд на малюсеньких фигурках рыбаков.

Самолётик ровно тарахтел, картина внизу медленно менялась: города и большие посёлки уступали место небольшим деревням, леса перемежались полями. Смотреть вниз стало неинтересно, и он принялся глядеть в открытую дверь кабины пилотов, где за их спинами виднелся кусочек приборной доски со всякими лампочками и тумблерами, а выше — край темнеющего неба.

Туча постепенно приближалась, становясь всё больше и больше, из кабины доносились неразличимые слова, которыми пилоты перебрасывались между собой и говорили кому-то, пробивающемуся сквозь неприятный треск радиоэфира. Самолётик начало трясти — сначала мелко, как на неровной грунтовой дороге, потом по-настоящему, как на ухабах разбитых лесовозами просёлков, мотор завыл, и он вдруг круто развернулся и стал быстро снижаться, держа курс на небольшой город внизу. Сашка прижался к стеклу, стараясь разглядеть его получше, и тут между крыльями вспыхнула ослепительная извилистая лента, и он потерял сознание…

Очнулся, когда самолётик катил по серой утрамбованной земле к маленькому зданию с надписью «Вязьма». Язык во рту был большим, тело — непослушным, ноги — ватными, он с трудом спустился на землю и побрёл к этому домику, испуганно глядя на тучу, наливающуюся зловещей синевой, беспрерывно рокочущую и выбрасывающую стремительные молнии.

Под крышей, среди суетливых пассажиров, он пришёл в себя, пристроился на скамейке между двумя полными тётками и задремал. Наверное, так и проспал бы отправку, если бы не проходивший мимо лётчик.

— Паренёк, — услышал он, и кто-то потряс его за плечо. — Лететь пора… Ты ведь с нашего борта, в Смоленск?

— Угу, — отозвался он, торопливо нашаривая рукой под лавкой рюкзак.

— Разряд видел? — вдруг спросил лётчик.

— Между крыльями… — поднял глаза Сашка, глядя в выбритое скуластое лицо. — А потом ничего не помню…

— Электричество, — непонятно произнёс тот и поторопил: — Пошли, сейчас взлетаем.

На этот раз небо было чистым, почти без облаков.

…И над Смоленском оно было таким же. И пока пылил на автобусе оставшиеся сто километров. И над Двиной, куда он первым делом, бросив в дедовом доме рюкзак, нырнул, смывая усталость многокилометровой дороги и впитывая силу ласковой реки, вдыхая острый запах сырого дерева, доносившийся вместе с визгом пил со стороны леспромхозовских цехов, и сладковатый запах солярки от стоящих у затона катеров.

Медленно вышел из воды, с волнением разглядывая лежащих на песке пацанов и девчонок и удивляясь, что не видит ни одного знакомого лица. И, уже поднимаясь по набитой множеством босых ног песчаной тропинке на берег, вдруг столкнулся со спускающимся Колькой Жбаном, которого, если бы увидел издали, не признал: тот остался такого же роста, теперь был даже чуть ниже Сашки, но заметно раздался в плечах. Он помедлил, убеждаясь, что не ошибся, и Колька остановился, уставившись на него светло-голубыми, словно выцветшими, глазами, что-то припоминая, и наконец скривил пухлые губы:

— Санёк, ты, что ли?

— Здорово, Коль.

— Откуда взялся?

— Да вот на каникулы прилетел…

— Это из Сибири вроде?… С предками?

— Один.

Колька помолчал, осмысливая услышанное. Его припухлое, с маленьким курносым носом лицо начало распускаться, и он заискивающе предложил:

— Пошли скупнёмся.

— Только что. А что, из нашего класса только ты остался? Ни одной знакомой физиономии.

— Почти… Ладно, купаться не буду.

Он торопливо поднялся по тропинке к дороге, остановился, поджидая Сашку.

— А заходи вечерком, — неожиданно произнёс Колька. — Пацаны с работы придут, посидим, а потом на танцы можно сходить.

— Посидим, конечно, — согласился Сашка. — Я подойду. К тебе?

— Ко мне, — радостно сказал Колька и ткнул рукой в дом через дорогу. — Вот же я живу.

— Я помню.

— Пойду искупнусь всё-таки. — И засеменил-покатился вниз по склону…

Дома уже все были в сборе, кроме Вальки — она в пионерлагере отдыхала, только вчера отправили. Дядя Миша почти не изменился, только высох, и рубаха на нём теперь как на пугале в огороде висела. Тётя Лиза какой была, такой и осталась, словно время её не брало, а Надька вытянулась и поглядывала на двоюродного брата без стеснения, с любопытством.

Сашка достал из рюкзака подарки: дяде Мише — набор крючков и лесок от дяди Семёна и оказавшуюся совсем большой тёплую рубаху от мамы, тёте Лизе — пушистый платок и отрез на платье, Надьке — коробку цветных карандашей. Для Вальки — готовальню. А ещё деньги, чтобы сами, чего хотят, купили… Тётя Лиза деньги и готовальню тут же прибрала в комод, назидательно сказав Надьке, что к школе надо будет всякого покупать, тогда и пригодятся.

Пока он купаться ходил, тётя Лиза уже рыбы пожарила, картошки отварила, сала нарезала, стол накрыла. Принесла из погреба и вишнёвой наливки, стала угощать да приговаривать, что совсем Сашку не узнать: вырос, возмужал, побелел от холодов… И всё всплёскивала руками, как это его одного Полина отпустила. А дядя Миша кивал, почти ничего не ел, только наливку потягивал и всё хотел что-то спросить, но тётю Лизу никак не мог опередить.

Сашка охотно рассказывал, что жить на Севере очень интересно. Похвастался, что у него своё ружьё есть, на охоту ходить совсем рядом, а рыба там в сто раз больше самой крупной, какая в Двине водится. А потом стал рассказывать про Семёнову лодку, про работу родителей, заработки (об этом дядя Миша спросил) — одним словом, всё обсказал, что их интересовало. Уже поднимаясь из-за стола, тётю Лизу попросил отутюжить рубашку новую белую, что мать положила, брюки и спать пошёл на Валькину кровать.

Хорошо, Надька разбудила, а то бы так до утра, наверное, и проспал. Оделся быстро, от ужина отказался, пообещал долго не гулять и к Колькиному дому пошёл.

По пути Любовь Сергеевну, бывшую классную, встретил, она как раз корову из пришедшего стада забирала. Сашку она не сразу признала, а потом тоже стала расспрашивать, как да что, про мать — работает ли, и надолго задержала.

Колька ждал его на лавочке. Они пожали друг другу руки и пошли к парому. Там, недалеко от Тимкиного дома, под раскидистой ивой, на травянистом склоне, закрытом от улицы густым кустом сирени, и расположились. Сюда и пацаны должны были подойти.

Сашка попросил, чтобы Колька рассказал, кто из одноклассников где. Вовка Короткий несколько дней как опять к своей родне в Ярославль укатил, после десятого класса собирается в мореходку поступать. Сашка огорчился: Вовку ему очень хотелось увидеть. У Петьки Дадона и Вальки уже две девчонки, и он совсем из дома не выходит, под каблуком. Тимка с Клавкой Мостовой, продавщицей из орсовского магазина, живут как муж и жена, хотя она его на столько лет старше. Все уже об этом знают, и даже Степан в тюряге. Грозится, когда придёт, головы им открутить. Венька Хренин сидит: по весне ножом солдатика на танцах пырнул. У них теперь тут недалеко военный городок — ищут склад какой-то, ещё с войны, что ли, разминировать собираются…

— Что-то ты про девчонок ничего не говоришь?

— А чего про них скажешь — гуляют себе, женихов приглядывают. Да мамки с них глаз не спускают. Катька уже и на танцы не ходит. Вокруг неё тут один курсантик крутиться начал с той стороны, почти каждый вечер гуляют. С родителями познакомился…

— А Беликова? — перебил Сашка: ему было неприятно слышать о том, что у Катьки кто-то есть.

— Опять укатила с папашей в экспедицию. Надька у нас теперь — не подступись, вся из себя городская, никто ей не нравится.

— Изменилась?

— Надька-то? Ну как сказать… — Колька окинул Сашку взглядом. — Вот ты вроде и изменился, и вроде такой же… Фигурка у неё теперь что надо, глазищи. Но строит из себя.

— А Катька?

— Да чего тебе они сдались? Сейчас на танцы пойдём, таких девок подцепим…

— А у тебя что, с Катькой ничего не вышло? — спросил Сашка.

— У меня?… У меня ничего и не было.

— Так она вроде в тебя втюрилась?

— А?… Так это давно было, когда ты ещё с нами учился… На большой стороне такие девахи есть! На мебельную понаехали из Витебска, уговаривать не надо. А Катька замуж хочет.

Сашка перевёл дыхание: ему вдруг стало радостно, оттого что у Жбана с Катькой всё разладилось. Неважно, что есть какой-то курсантик, на него ещё надо поглядеть. И на Надьку хотелось взглянуть — неужели так изменилась?

— Где же твои пацаны? — спросил он, глядя на противоположный, постепенно скрывающийся в сумерках берег. Как раз там, за сырзаводом, была городская танцплощадка. — Уже темнеет, танцы, наверное, начались.

— А какие пацаны? Тимка, наверное, опять Клавку тискает, мы с ним вчера здесь отсидели. Приблуда должен подбежать да Стас. — Прислушался. — А танцев ещё нет. Когда играют, тут слышно.

— Стас Нечипоренко? А он что, никуда не уехал?

— Папаня пристроил его на катер матросом. Перевоспитывает.

— Стаса?

— Тебя сколько не было? — вскинулся Колька. — Они с Хреном вместе тогда были, когда тот финкой. Стаса батяня отмазал. И Хрен — молодец, не выдал. Какие ещё новости… Нету. Разве что ещё Бронька пропал. Помнишь, тот, что полицаем был.

— Как пропал?

— Как раз на старый Новый год. С утра вышел, и больше его никто не видел. Сопчиха тут такой шмон навела, всю милицию на ноги поставила: мол, за батьку ему отомстили, утопили. Все полыньи, в которых бабы стирали, обшарили. Не нашли.

— Куда же он делся?

— Кто его знает. С ним ведь никто не водился.

— У вас тут перемен немало, — произнёс Сашка.

— Перемен? Да ну их…

Зашуршала сирень, и к ним пролез Стас. Сашка с трудом его узнал: он утратил свою округлость и лоск, вытянулся, явно обогнав ростом и Сашку, и Жбана; из-под клетчатой рубашки выглядывали чёрные от загара грудь и ключицы. Стас с любопытством пригляделся к Сашке, наконец узнал и искренне удивился.

— Тю… Жовнер, что ли? Откуда взялся?

— Отдыхать он приехал, из Сибири. Один, — поторопился объяснить Колька-

Время за разговором прошло незаметно, и с противоположного берега уже стала доноситься музыка. Пока переплыли на пароме реку и дошли до танцплощадки, Стас и Колька, забыв про Сашку, обсуждали каких-то девок с мебельной фабрики. В аллеях парка перед танцплощадкой стали здороваться со знакомыми пацанами, останавливаясь и представляя Сашку, который приехал из самой Сибири… Мимо пробегали группками девчонки в праздничных платьицах, и с ними тоже здоровались и тоже кричали, что это их бывший одноклассник, который теперь живёт на краю земли. Девчонки, в отличие от пацанов, проявляли явное любопытство, окидывая его оценивающими взглядами.

На танцплощадке заиграл духовой оркестр, выдувая какой-то вальс, и тут Сашка увидел Катьку.

Она шла под руку с невысоким, вровень ей, пареньком в военной форме, перетянутой широким армейским ремнём. Лицо у него было круглое, одновременно и важное, и настороженное, левую руку он держал на одном уровне, словно она не принадлежала его телу и жила совершенно отдельно от него. За неё уцепилась Катя. Сашка решительно шагнул вперёд, в полосу света от покачивающегося фонаря, и встал перед парочкой.

— Тебе чего? — Курсант весь сжался, напружинился, но руку не опустил, продолжая всё так же поддерживать Катькину.

— Здравствуй, Катя, — сказал Сашка, глядя ей в глаза, и, выждав, когда в них удивление сменилось любопытством, подтвердил: — Да, это я…

— Санька?… — искренне обрадовалась она и, повернув голову к ухажёру, пояснила: — Серёж, мы вместе учились до седьмого класса. Потом он уехал в Сибирь. — И уже с явным интересом взглянула на Сашку, который теперь был ростом ничуть не меньше её курсанта. — С родителями приехал?

Он ожидал совсем другого. Ожидал удивления, слов о том, что он изменился, ведь и она тоже за эти два года стала другой. Только прежней осталась коса, которую она то перекидывала назад, то теребила на груди. И ещё ему хотелось с ней погулять по знакомым аллеям, посидеть на крутом берегу Двины, глядя на огни на противоположной стороне, рассказать о том, что с ним произошло за эти два года. И узнать, что случилось у неё, но его очень отвлекал курсант. Сашка оглянулся в надежде, что Стас и Колька рядом и уведут того, но их не было видно. И он зачем-то спросил:

— А Нади нет?

— Нади? Она же с отцом в Ленинградскую область уехала. — Неожиданно игриво спросила: — Соскучился? — И пояснила молчаливо стоящему курсантику: — Они дружили в детстве.

Тот понимающе кивнул и решительно потянул её за собой, в сторону танцплощадки. Сашка пристроился рядом, не зная, что делать, брякнул, стараясь не замечать курсанта:

— Давай потанцуем.

— Ты меня приглашаешь? — Катька вытащила свою руку из-под руки ухажёра и произнесла, глядя куда-то мимо них: — Хорошо. — Повернувшись к растерянному кавалеру, сказала: — Мы немного пошепчемся, и я вернусь.

Сашка решительно взял её прохладную руку, повёл в гущу танцующих, и тут оркестр перестал играть.

— Жаль, — засмеялась Катька и добавила: — А ты какой-то совсем другой…

— Какой?

Он продолжал держать её за руку, и они стояли в центре пустеющей площадки. Она потянула его к краю, он пошёл за ней, задыхаясь от ощущения этой близости. Остановились у ограды, спрятавшись за спинами ожидающих нового танца, и он молил только об одном: чтобы их не разыскал курсантик.

— Ты стал таким взрослым… Наверное, оттого, что там холодно.

— От переживаний, — неожиданно брякнул он и, увидев Серёжу, который был совсем рядом, заторопился. — Может, просто уйдём? Погуляем, поговорим?

Она тоже заметила Сергея, пробирающегося к ним, и вдруг потянула Сашку за собой, заскользила между стоящими к центру площадки. Тут оркестр снова заиграл, всё пришло в движение, и Сашка решительно прижал Катю к себе, стал шептать в пахнущее ландышем ушко, что никогда не забывал её, и Двину, и городок, хотя за эти годы так много всего произошло, и они уже не маленькие, поэтому им есть о чём поговорить…

Катька кивала, чуть не касаясь щекой его щеки, и шептала, что Надька была бы рада его видеть, и она тоже рада. Им обязательно надо поговорить ещё, но только не сейчас, не сегодня, потому что Серёжа обидится, а она ему обещала…

— А ты надолго приехал?

— Не очень, — сникшим голосом отозвался Сашка, не в силах понять, почему она отдаёт предпочтение какому-то курсанту, и с нежеланием выпуская выскальзывающую узкую ладонь.

Катя, полуобернувшись, помахала ему рукой и заторопилась к ожидающему у ограды насупленному Серёже.

Сашка перешёл на противоположную сторону. Хотел спуститься, разыскать пропавших ребят, но тут к нему подошла невысокая девушка с каштановыми волнистыми волосами, обрамляющими маленькое личико, положила руку ему на плечо и, вскинув зелёные смеющиеся глаза, произнесла утвердительно:

— Дамский танец.

Он послушно пошёл за ней, пытаясь отыскать взглядом среди танцующих Катю, но девушка сама повела, умело лавируя, не позволяя ему наступить ей на ноги, и он наконец заметил её, обхватил удобнее, сказал:

— Давайте знакомиться, я — Александр…

— А я — Женя. Я вас прежде не видела.

— Я только сегодня приехал.

— С корабля — на бал, — улыбнулась она, вскинула глаза, поймала его взгляд и долго не отводила. Наконец спросила: — Издалека?

И, не ожидая ответа, легко развернулась, повела его в другую сторону, и он стал стараться, чтобы не сломать этот удивительно лёгкий танец, одновременно пытаясь лучше разглядеть свою партнёршу.

Густые, отливающие солнцем волосы ему понравились. И даже несколько веснушек на маленьком лице со вздёрнутым носиком вызвали умиление. Но больше всего — глаза, в которых заплясали лукавые искорки.

— Издалека, — в тон ей повторил он.

— Учитесь?

Он удивлённо взглянул на неё.

— В каком смысле?

— А я в университете, в Ленинграде…

— Нет, я из Сибири приехал, — уклончиво отозвался он.

— Из Сибири?… И у вас здесь знакомые?

— Мы здесь жили.

— А я отдыхать приехала к тётке и сестре. Уже неделю здесь.

— Нравится?

— Да. Река тёплая, город тихий, сонный… Маленький… Здесь, наверное, все друг друга знают?

В это время оркестр перестал играть, и она торопливо добавила:

— Вы, наверное, тоже с моей сестрой знаете друг друга?

— Может быть, — неуверенно отозвался он, хотя никого из тех, кто был сегодня на танцплощадке, не знал.

— А вот сейчас и проверим.

Женя взяла его за руку и решительно повела к группе девчонок, стоящих возле оркестровой площадки. Сестра, которую звали Верой, оказалась смешливой болтушкой, они быстро разобрались, что жили на разных берегах, учились в разных школах, но тем не менее Вера вспомнила, что, вполне вероятно, на какой-нибудь олимпиаде могла его видеть, и Сашка припомнил единственную, на которой случайно оказался, в седьмом классе, по алгебре. Но Вера помотала головой: она на химической была, к тому же на два года старше, а теперь вот учится в Ленинграде и отдыхать привезла с собой сестру.

Болтать с ними было легко, словно они уже давным-давно знают друг друга, и Сашка не заметил, как простоял рядом вальс. На медленное танго он сам пригласил Женю. На этот раз обнял её уже по-настоящему, прижав к себе так, чтобы чувствовать гибкое и лёгкое тело, и прошептал ей на ухо:

— А я сегодня мог погибнуть…

— Как? — Она даже остановилась. — Тонул?

— Почему тонул?

— Потому что я плохо плаваю и очень боюсь утонуть, — неожиданно призналась она.

— А я боюсь электричества, — разоткровенничался он. — Когда был маленький, сунул палец в патрон. А потом однажды с другом мы нашли провод под напряжением, он его взял, а я за него. Хорошо, что мужик какой-то мимо проходил, нас откинул… А сегодня в наш самолёт молния ударила. Я даже сознание потерял.

— Бедный Сашенька…

Она произнесла это таким голосом, что Сашка не выдержал, коснулся губами её щёчки, пахнущей молоком, мёдом и чуть-чуть — весной.

Она подняла руку, провела ладонью по его щеке, глядя в его лицо, и на этот раз зелёные глаза были вопросительно распахнуты. Он на мгновение прикоснулся своими губами к её приоткрытым, и она опустила голову.

— Но с вами ничего не случилось?

— Мы сели на вынужденную в Вязьме, это недалеко от Смоленска, грозу переждали и полетели дальше.

— Хорошо, что с тобой ничего не случилось, — сказала Женя.

— Давай уйдём, — предложил он, — погуляем по городу. Я два года в нём не был — интересно, что изменилось…

— А я здесь ничего не знаю, мы с Верой только на пляж ходим. И дома в основном лежим, загораем в саду… Давай, только сестру с собой возьмём.

— А может, без неё? — неуверенно предложил он.

— Хорошо, тогда я ей скажу, чтобы не искала меня.

Танец закончился, они подошли к Вере, которая уходить с танцплощадки не собиралась, она согласно покивала на все предложения Жени, и они быстро сбежали вниз, пошли по аллее к выходу из парка.

Сашка предложил сразу же переехать на свою малую сторону, потому что на большой Женя уже кое-что знала, а вот где он жил, хотела узнать.

Он повел её к их бывшему дому. Постояли на мостике над ручьём, на котором первый раз поцеловались. Потом заглянули в школьный двор, Сашка показал окна своего седьмого «Б», с удивлением отметив, что обо всём рассказывает как о чём-то далёком и совсем не относящемся к нему…

Потом они опять вернулись на большую сторону, и по пути к её дому Сашка рассказал о Севере. Женя искренне переживала, слушая его рассказ о походе, переспрашивала о том, что видели во время поездки на катере по Енисею, и соглашалась, что Сибирь — это очень-очень далеко, но вполне возможно, что после университета она уедет туда работать. И Сашка к месту вспомнил об Ирке, которая тоже коренная ленинградка, а живёт на Севере, и ей нравится.

Потом Женя сказала, что уже поздно. Они долго целовались, стоя у калитки дома, где она жила, и, расставаясь, так приникли друг к другу, что не хватило дыхания. Она выскользнула из его объятий, оставив волнующий запах весны, и прошептала, что на следующие танцы обязательно придёт и они там встретятся…

Сашка шёл по тёмным улицам родного города и с трудом сдерживал переполнявшую его радость от того, что будет впереди…

Возле дома его ждали Колька со Стасом. Стас тут же кинулся навстречу, взмолился:

— Выручай, Санёк, будь другом.

— Что случилось?

— Выручай, только ты можешь. Надо вместо меня сходить за плотом. Три-четыре дня…

— Толком объясни.

— Я же тебе говорил: батя его перевоспитываться на катер пристроил. Чтобы узнал цену трудовому рублю и не болтался по городу, — вмешался Колька. — Завтра ему плыть за плотом, а потом вниз, до Витебска.

— Ну и что?

— А ему Светка предложила завтра вечером поехать на пару дней к её деду на пасеку.

— Мёдом объедитесь, — с усмешкой сказал Сашка.

— Выручай. Сходи за меня в этот рейс.

— А что, Колька не может?

— Да меня кэп близко не подпустит к катеру. Я же с Венькой Хреном дружил, и теперь меня начальник конторы приказал даже на территорию не пускать.

— А Стаса?

— У него батя — тоже начальник, договорился.

— Ладно, чего про батяню… Я кэпа уговорю, — продолжал просительно убеждать Стас. — Знаешь, как отдохнёшь на реке… Насмотришься на девчонок, их по берегам не счесть. Тебе же нет разницы, где отдыхать…

— Я, вообще-то, обещал на танцы прийти.

— Успеешь.

— Да не успеет он на следующие, — возразил ему Колька. — Соглашайся, Санёк.

— А если кэп упрётся?

— Куда он денется: ему матрос нужен, а где ещё возьмёт? Завтра с утра отплывать, — обрадовался Стас, принимая его слова за согласие. — Я к шести часам за тобой забегу. Ты же здесь, у дядьки, живёшь? — Сашка кивнул. — Вот и прибегу, отведу на катер, кэпу скажу, что приболел.

— Ладно, — согласился Сашка. — Тогда я пошёл, выспаться надо.

…Стас разбудил на рассвете. Он совсем не спал, и оттого глаза у него были красные, лицо припухшее, так что болезнь выглядела правдоподобно.

Кэп, седовласый и невозмутимо спокойный мужик, молча выслушал длинные слёзные объяснения Стаса, окидывая оценивающим взглядом Сашку, одетого в рубашку с короткими рукавами и узкие старенькие, но чистые брюки, и корзину, в которую тётя Лиза положила шмат сала, хлеба, лука, жареной рыбы. Наконец проронил сквозь прокуренные до желтизны усы:

— Лечись, коль так уж.

И, повернувшись, глядя теперь уже только на Сашку, спросил:

— Плавать хоть умеешь?

Стас сказал кэпу, что он приехал с Севера и мечтает пройти на катере по реке.

— Я вообще здесь родился и вырос, — сказал Сашка.

— Чего-то я тебя не припомню, — прищурился кэп и закурил папиросу. — Чей будешь?

— Жовнер.

— Не слыхал.

— Мать у меня — Полоцкая… Полина Ивановна.

— А, дочка Ванькина… Так бы и говорил.

— Я пошёл? — вопросительно произнёс Стас.

— Иди, болезный. Батьке-то ничего не говорить, али как?

— Ничего, Евсей Леонардович.

Стас уничижённо глядел снизу вверх на кэпа.

— Ладно. А с товарищем сам потом поделишься зарплатой.

— Само собой, — заторопился тот.

— Разберёмся, — сказал Сашка, поднимаясь на борт катера, пахнущего соляркой и горячим металлом.

Катер был средний, поменьше «Гидростроителя Хантайки», но и не маленький. И команда тоже из трёх человек: кэпа, механика и матроса. Жили все в одном кубрике, маленьком, только-только на троих, и камбуз был чуть больше гальюна. Но бежал катерок довольно быстро, и уже через полчаса город остался позади, а мимо потянулись поросшие орешником и ивняком берега.

Сашка познакомился с Костей, недавно демобилизовавшимся из армии бывшим танкистом, тут же исчезнувшим в грохочущем чреве катера, разделся в кубрике до плавок и пристроился на носу, разглядывая берега (кэп сказал, что его работа начнётся позже, когда зацепят плот), подрёмывая и грезя о том, что будет, когда он вернётся из этого неожиданного плавания.

Река становилась всё уже, берега поросли низким кустарником и деревьями, потом потянулся сосновый бор на крутом песчаном берегу, и вдруг проплыл мимо одинокий дом над самой кручей, под кронами деревьев. Поднявшийся на палубу Костя пояснил, что этот дом построили в прошлом году чудики, московские профессора, муж с женой. Вроде они когда-то были геологами, до пенсии чего-то открывали в тайге, потом учили студентов, а теперь здесь живут.

— Надо же, в городе не могут, — мотал он кудлатой головой, морща перепачканный в мазуте нос. — Да я бы в Москве за милую душу жил, из неё никуда б и не выезжал. Асфальт — сапог не надо, транспорт — куда хочешь, туда и поезжай, а в метро прямо дворцы. В магазинах всё есть. Я из армии через Москву проезжал, только и мечтал: пожить бы в столице. А они, видите ли, не могут. — Он скривил рот. — Понятно, старички уже, соображают плохо.

Покурил, сообщил, что скоро река совсем узкой станет, а там уже недалеко леспромхозовские затоны. Оттуда и потянут плот.

Сашку окликнул кэп, велел палубу промыть. Он с удовольствием этим занялся, не жалея воды, поднимаемой ведром на верёвке из-за борта, шлёпая босыми ногами по охлаждённому железу.

Солнце уже стояло в зените, когда приткнулись к травянистому болотистому берегу, рядом с лодочной привязью, напротив виднеющихся на пригорке поодаль домов. Самый крайний был явно бакенщика, возле торчали шесты и бакены. Оттуда и поковылял в их сторону кривоногий мужичок в замызганной клетчатой кепке и резиновых сапогах.

— Здоров, Евсей! — издали прокричал он неожиданно звонким голосом. — Моё хозяйство там везде на месте?

— Стоят! — отозвался кэп, подходя к трапу и поглядывая в сторону мужиков, суетящихся выше по течению среди плавающих брёвен. — Что, плот сбить не успели?

— Не успели.

Бакенщик ловко вскарабкался по спущенному трапу, присел на бортик, взял у кэпа папиросу, затянулся, выждал паузу.

— Однако заночевать вам придётся.

— Они мне все планы срывают, — несильно расстроился кэп. — Я к вечеру как раз бы до города дошёл.

— Ничего, план нагонишь. Плот возьми хороший.

— Вода малая, — задумчиво произнёс кэп. — Ястребская головка совсем узкая, завести может, ежели длинный.

— На пару гленей…

— На пару, пожалуй, возьму.

— Так я им скажу, чтобы сбили, — привстал мужичок.

— Скажи. На пару, не больше. И чтоб по зорьке выйти.

Бакенщик скатился по крутому трапу и запрыгал-побежал к рабочим, орудующим баграми и, как теперь разглядел Сашка, вяжущим проволокой из брёвен полотна плотов, растянутые вдоль берега.

— Пошли обедать, — сказал кэп и, гремя сапогами, стал спускаться на берег.

Костя торопливо ополоснул руки, вытер о штаны, скомандовал:

— Айда, матрос!

По пути он объяснил, что на лесных складах есть столовая леспромхозовская, кормят там сытно и, ежели вот так, как сегодня, задержка по их вине, команду катера — бесплатно.

— Так что, Санёк, готовь пузо: про запас наедимся.

Столовая оказалась деревянным домиком, разделённым пополам: на одной половине стояла большая печка, а на другой — длинный деревянный стол. Полная краснощёкая немолодая повариха молча поставила перед ними чугун со щами и макароны с мясом на большой сковороде. И куда только в него лезло, но ел Костя точно за двоих, а то и троих. А вернувшись на катер, он бросил в тенёк на палубе замасленный матрас и тут же захрапел. Кэп тоже ушёл отдыхать — в кубрик, а Сашка взял общую удочку и, сидя на корме, стал ловить на хлебный мякиш небольшую плотву и уклейку.

Скоро откуда-то от домов появился большой и неспешный чёрный кот с серыми подпалинами по бокам. Он присел на берегу напротив и не торопясь, словно так и должно было быть, стал есть откидываемую ему рыбу. Временами Сашка отрывал взгляд от поплавка и смотрел, как бродят по реке рабочие, отлавливая новые брёвна, периодически скатывающиеся с лысого, вытертого до блеска склона выше по реке, откуда доносилось урчание трактора. Поймав, подгоняют их другим, скручивающим толстой проволокой одиночные брёвна в плотную, покачивающуюся на мелкой зыби волнистую поверхность. Плот всё увеличивался, вытягиваясь длинной лентой и приближаясь к катеру, солнце уходило за вершины деревьев, кот наконец наелся и медленно, зигзагами, выбирая пологие места, побрёл вверх по склону.

Сашка собрал удочку и поднялся вслед за котом.

В деревне оказалось всего шесть, не считая столовой, бревенчатых домов, возле которых не было видно ни одного человека. Мимо них тянулась разбитая лесовозами, с колеями по колено, но сейчас сухая и пыльная дорога. Откуда-то вывернулась пара разомлевших от жары мохнатых собак, которые какое-то время брели за Сашкой следом, но потом отстали и завалились в тень. Знойно жужжали пчёлы, порой наскакивали слепни, и он, вяло отмахиваясь сломанной веточкой берёзы, никак не мог решить, стоит идти дальше или можно уже поворачивать обратно.

За последним домом дорога пересекала полянку, на которой в высокой траве паслись шесть коров, и снова исчезала среди деревьев. Оттуда доносился звук пилы, сменяемый тягучим гулом падающих деревьев. Когда пила смолкала, были слышны и рокот трелёвочника, и нечёткие голоса людей, перекликающихся между собой, поэтому невидимую леспромхозовскую делянку Сашка представил точно такой же, как в Немыклях…

Вернулся на катер и решил уже по-настоящему порыбачить, чтобы наловить на уху. Походил по берегу, забрасывая удочку в уловистые, на его взгляд, места, но ничего путного не попалось. Если бы не бакенщик, он же по совместительству учётчик, принёсший двухкилограммовую щуку, ухи не получилось бы. А так посидели вечерком у костра, покалякали о засушливом лете, отчего река всё мелеет и мелеет и надо в оба глядеть и бакенщику, и капитану, о слабой рыбалке, леспромхозовских делах, новом начальнике сплавной конторы (Гордеев добился своего, уехал, и теперь был новый, из бывших фронтовиков, здешний, смоленский, взялся круто за дисциплину), порядили, успеют или нет мужики сбить плот к утру, и пораньше легли спать, чтобы с зорьки не зевать, потому что день будет уже по-настоящему рабочий.

Сашка уснул сразу и спохватился вместе с остальными ещё потемну. Плот был готов. И кривоногий бакенщик-учётчик уже вертелся на берегу, подпрыгивал на плоту, проверяя буксировочные тросы, направляя их, пока катер на самых малых отходил к фарватеру. И потом, когда плот тронулся и начал отлепляться от берега, переламываясь гленями, он и остальные мужики суетливо бегали, подталкивая баграми брёвна то тут, то там, и наконец отстали, остались стоять по пояс в воде, провожая взглядами уходящий, извивающийся, как огромная змея, плот, и кэп пару раз подал им сигнал, что всё в порядке. Этот же сигнал относился и к Сашке, стоящему на плоту, тоже с багром в руках, чья работа теперь только начиналась.

В первый день его главной обязанностью было смотреть, всё ли хорошо сделали рабочие, плотно ли сбиты глени, не вырывается ли какое бревно из связки, и он несколько раз прошёл по плоту из одного конца в другой, то отдаляясь, то приближаясь к натужно мечущему воду из-под кормы катеру. В самом конце плота совсем не было слышно рокота мотора, лето вокруг звенело, ветерок доносил аромат трав и настоянный на тепле терпкий сосновый запах, отчего хотелось петь и прыгать, и он прыгал с бревна на бревно и почему-то пел про ангарских девчонок, танцующих на палубе, и выделывал непонятные коленца, пока не поскользнулся и не разбил ногу. Теперь уже ходил по плоту осторожно, деловито осматривая даже самые надёжные на взгляд глени и ощущая непостижимое своё единство и с этими берегами, поросшими лесом, и с бакенами, остающимися по сторонам, и с коричневатой, безостановочно катящейся куда-то водой. Солнце поднималось всё выше, становилось всё жарче и жарче, он уже несколько раз нырял с плота и плыл рядом, соревнуясь с катером, лежал на пахучих покачивающихся брёвнах, снова купался…

В обед приплыл на лодке, привязанной к катеру, Костя, привёз в солдатском котелке перловую кашу с куском мяса и компот в бутылке из-под водки. Подождал, пока Сашка поест, поинтересовался, все ли глени надёжно стянуты, и предупредил, что скоро будет головка — извилистый и узкий перекат, а плот нынче длинный, и лучше ему отойти назад: если какие брёвна выбьет, то, может, поймает, но, ежели начнёт гленя дыбом вставать, кэп приказал не лезть, лучше в воду прыгать и плыть к берегу. Сашка покивал, не вникая в смысл и припоминая Ястребскую головку, на которой они с Вовкой Коротким пытались ловить, но так ничего и не поймали. Спросил у Кости, нет ли на катере дорожек: можно было бы распустить с плота — глядишь, щук наловили бы. Костя шлёпнул себя по лбу, оставив мазутное пятно, и пообещал в очередной раз, когда приплывёт, привезти пару дорожек.

— Только их не везде надо распускать — знаешь, как обрывает. По глубине. И к вечерку — днём щука дремлет. — И поплыл обратно, ещё раз напомнив, чтобы в случае чего не лез на рожон.

Ястребская головка оказалась совсем не страшной, так — чуть побыстрее течение и кое-где буруны над камнями; кэп вписался в фарватер, только хвост слегка занесло, и крайнее бревно последней глени глухо стукнулось о невидимый камень, оставляя на нём кору, пропищало, побилось, но так и не вырвалось из связки, хотя Сашка на всякий случай подскочил, воткнул в вертящееся бревно багор и постоял, пока плот не вытянулся прямой линией.

Катер посигналил, поравнявшись с первыми домами города. Сашка отложил багор, перешёл в центр плота, теперь точно зная, что надо делать, и первых окраинных купальщиков отгонял вполне успешно, перебегая с глени на гленю. Но с пляжа их кинулось к плоту с десяток и к передним, и к задним гленям. Он метнулся туда-сюда, понял, что нигде не успеет, и пошёл неторопливо по плоту, по пути покрикивая на пловцов, из-под руки оглядывая берег, пытаясь разглядеть знакомых. И Сашке показалось даже, что он увидел Женю, и тогда он заторопился к хвосту, желая убедиться, что это она, и не обращая внимания ни на оставшихся ныряльщиков, ни на опасные изгибы плота, лавирующего среди берегов. Понять, Женя это или нет, он так и не успел, однако на всякий случай отчаянно помахал, надеясь, что она его разглядела.

Остался позади пляж, затон, последние дома, военный городок, которого два года назад не было, исчезла деревня Красная, и Сашка понял, что останавливаться они не будут и он не встретится с Женей, как планировал.

Солнце уже скатывалось к горизонту, но грело ощутимо. Он ещё раз окунулся, лёг на тёплые покачивающиеся брёвна на последней глене, слушая плеск воды, хлюпающей между брёвнами, стал глядеть в бледно-голубое бездонное небо без единого облачка, ощущая, как наполняется силой его тело… И вновь мысли вернулись к Жене, потом к Катьке, почему-то вспомнилась Ирка Сверлова, которая сейчас в своём Ленинграде. И может, в это время лежит на берегу Невы и так же смотрит в небо.

По берегам картофельные поля сменились берёзовыми перелесками, а потом начался настоящий большой хвойный лес, тянувшийся на много километров, и где-то в нём был пионерлагерь, в котором когда-то отдыхал Сашка, и он вспомнил пионервожатую Лику…

Хотя солнце стояло ещё высоко, катер вдруг стал забирать к левому берегу и за поворотом вошёл почти в стоячую воду длинного омута, ткнулся носом в песчаный берег. Пока первая гленя приближалась к Сашке, Костя, сбросив на берег буксирные тросы, успел сбежать к мотору. Тот взревел, и катер, поднимая муть со дна, попятился, развернулся и быстро поплыл обратно, чуть не цепляя бортом плот, волной отгоняя его ближе к берегу. И когда первая гленя стала наползать на песок, он уже толкал носом последнюю, а Костя кричал Сашке, чтобы тот выпрыгивал на берег и чалил плот за какое-нибудь дерево. Тут только Сашка догадался, для чего на последней глене лежал свёрнутый пеньковый канат.

Прихватив конец, он спрыгнул раньше времени и ушёл в воду с головой. Засуетился, замахал рукой, вытянул вторую — с канатом, стараясь опередить плот, и, наконец, нащупал дно, побежал к корявой берёзе, стоящей у самой воды. Разматывая канат, задыхаясь, царапая колени и ладони, он дополз до неё, обкрутил ствол канатом, потом ещё раз, а катер уже подравнивал среднюю, выдавшуюся к середине реки часть, и плот длинной лентой послушно врезался в песчаный берег.

Канат натянулся и вновь обвис. Плот замер вдоль берега.

Катер обогнул его и приткнулся рядом с первой гленей, преграждая бортом путь по течению.

Мотор заглох.

На палубе появился Костя, засвистел, замахал Сашке руками, и он пошёл по мягкому песку, неожиданно почувствовав, как потяжелели руки и ноги.

— Всё, ночуем здесь, — Костя сбежал на берег и с размаху бросился в воду.

Фыркая и ахая, он размашисто проплыл несколько метров, развернулся, нырнул, вынырнул, чуть ли не до пояса выскочив из воды, прокричал:

— Ах, хорошо жить!

И вышел на берег. Попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха.

— Санёк, тащи веток! Ужин на костре сварганим, не хочу в камбузе преть.

Пока Санька собирал сушняк, Костя принёс на берег кастрюлю с картошкой, банку тушёнки, соорудил из камней нечто наподобие печки, и скоро картошка булькала на ней, распространяя аппетитный запах. Поужинать успели до заката, до основных комаров, и кэп, сказав, что подъём будет завтра ранний, первым ушёл спать. Костя задержался на одну папироску.

А Сашке спать совсем не хотелось. Он лежал у догорающего костра и смотрел на звёзды, которых становилось всё больше, и думал, что, наверное, не такие уж и дураки эти московские профессора, не захотевшие жить в городе…

…Кэп поднял его ещё затемно. Объяснил, что делать, и на малых оборотах начал потихоньку натягивать тросы, осторожно трогая плот с мели. Сашка с трудом различал в только начинающей рассеиваться ночи, как медленно отрывались от берега гленя за гленей, и, когда тронулась предпоследняя, размотал канат с берёзы, стал потихоньку травить и чуть не забыл сам заскочить на плот.

Кэп погудел, что набирает скорость, как раз выглянуло солнце, разгоняя последние остатки ночи, и плот медленно стал выходить на фарватер…

В этот день они проплыли мимо территории пионерского лагеря, но пляж был безлюден, оставили позади сосновый лес, миновали деревушку, возле которой купалась мелюзга, и полосатый столб на берегу, на котором значилось, что это и есть граница с Белоруссией.

День опять выдался безоблачный и жаркий, и Сашка нырял с плота, пытался обогнать его и на этот раз отдыхал в полную силу, даже покемарил: населённых пунктов встречалось не очень много, и река здесь была пошире, поэтому купающиеся к плоту не плыли, а лишь провожали его взглядами, как Сашка, в свою очередь, провожал взглядом фигурки в ярких купальниках.

На вторую ночёвку остановились в похожей заводи, только у правого берега, и почти по темноте. Костя объяснил, что завтра к вечеру будут на месте, а останавливаются они там, где кэп всегда это делает.

В этот день Сашка распустил под вечер дорожки, одну оборвал, но на другую попались две неплохие щучки. Костя их пожарил, и они вкусно поужинали. Теперь уже Сашка заснул вместе со всеми.

…На третий день, под самый вечер, когда уже была видна окраина Витебска и многолюдные купальщики на берегах Двины (была суббота, короткий рабочий день), плот, следуя строго по фарватеру, вдруг застопорился одной из средних гленей, сдерживая хвост, и, несмотря на надрывающийся мотор и летящие из-под кормы фонтаны, не сдвинулся с места. И тогда кэп скинул прямо в реку тросы, прижал хвост к мелкому берегу, велел Сашке отгонять от плота охотников за брёвнами и поплыл в Витебск за буксиром.

Буксир пришёл уже в темноте, и два капитана решили, что нечего даже и пытаться сдёрнуть с мели плот ночью; капитан буксира пригласил кэпа к себе домой. Кэп пришвартовал к берегу катер, строго-настрого наказал Косте отвечать за всё и укатил на буксире.

Костя, в свою очередь, огласил, что он ночует на катере (нельзя ведь оставить матчасть), а Сашка пусть спит на плоту: мало ли кому брёвнышек захочется. Он даже выделил свой запасной промасленный матрас.

Невдалеке мерцал-переливался огнями большой незнакомый город, откуда-то с берега доносились звонкие девичьи голоса. Сашке даже хотелось, чтобы кто-нибудь забрался на плот, но, конечно, лучше, чтобы это был не вор, а какая-нибудь красивая и одинокая девчонка, с которой они могли бы поговорить об этой замечательной звёздной ночи, о томлении, называемом любовью. Эта девушка должна была быть такой же стройной, как Ирка, с таким же красивым лицом, как у Кати, нежной, как Женя, участливой, как Надя, и, может быть, чуть-чуть добавить к этому всему Алкиной вульгарности…

И ему приснилась такая девушка, но он не успел её рассмотреть, потому что матрас под ним стал ёрзать. Вскочив на ноги, Сашка увидел, что их катер и буксир, натужившись, тянут плот к другому берегу, и тот, треща и перегибаясь, медленно идёт, приближая гленю, на которой он спал, к тому месту, где его что-то держало. И только он разглядел, что позади бороздит воду вырванный кол, подтянул канат и отметил, что плот уже скользит между бакенами, а мимо проплывает только-только просыпающийся воскресный город…

Он так хотел погулять по Витебску, но, как только отбуксировали плот под разгрузочные лебёдки, которые, несмотря на выходной день, натужно визжали, вытаскивая кипы бревён из воды на ровный берег, сдали все бумаги в контору и получили свои, кэп велел поднимать трап и заторопился обратно. На этот раз Сашка ходил по палубе, привыкая к малюсенькому свободному пространству и сожалея, что плавание оказалось таким коротким.

Когда отошли от Витебска, кэп позвал его в рубку и, приказав строго-настрого идти между бакенами, оставил Сашку у штурвала, а сам ушёл в кубрик. Сначала Сашка испугался — мало ли что может случиться, — но потом освоился и уже залихватски крутил штурвал, еле сдерживаясь, чтобы не начать выделывать зигзаги. Вылез наверх и Костя, блестя промасленным, потным телом, обтёр руки ветошью, постоял с ним рядом, напомнив, что встречные суда нужно пропускать слева, и пошёл вперёд охлаждаться на ветерок. Потом вернулся кэп, и они плыли до самой темноты. А когда остановились, наскоро перекусили и легли спать кто где: кэп — в кубрике, Сашка — на носу, а Костя — на корме. Трапа на берег не скидывали: хотя и стояли в безлюдном месте, но мало ли кого носит по белу свету. С рассветом опять поплыли вверх по течению и после обеда были дома.

Сашка умылся, надел чистую рубашку и брюки и пошёл к Кольке Жбану. Тот вышел грустный и злой, с фингалом под глазом: в воскресенье после танцев они с Приблудой опять были в фабричном общежитии и налетели на каких-то мужиков. Пришлось помахаться. Сашка поинтересовался, где Стас, ведь послезавтра катер опять идёт за плотом, кэп беспокоится, но Колька сказал, что Стаса эти дни не видел: наверное, прилип на пасеке… И пообещал завтра разыскать. Сашка предложил сходить на танцы.

— А сегодня танцев нет, — заметил тот. — Танцы у нас три дня в неделю.

— Ладно, пойду погуляю, — сказал Сашка.

…Оказывается, он совсем не помнил дом, в котором жила Женя.

Прошёл всю улицу, но так и не узнал: все калитки на одно лицо и дома похожие. Оставалась надежда, что вдруг встретит её или сестру, но, сколько раз ни ходил по пыльной дороге, так и не встретил и вернулся домой огорчённый…

Наутро прибежал Стас с намерением договориться ещё на одно плавание, но Сашка сразу отказался: у него и так немного дней осталось, скоро лететь обратно, надо и отдохнуть. Стас огорчился, но настаивать не стал.

А Сашке надо было ещё и по родне походить, по знакомым: и так уже передавали, что обижаются. Встретил Касикова, тот всё расспрашивал, как устроились, про отца, кем работает, что получает. Тётя Лиза Настёну видела, та про дядю Семёна спрашивала. Она не работает, с маленьким сыном дома сидит.

Зашёл к Петьке Дадону — тот вроде должен был о Вовке Коротком знать, как и что, — но дома не застал. А Вальку сразу и не признал: большая стала, полногрудая, как мать. Она Сашку тоже не сразу узнала, и поговорить не смогли толком, маленькие отвлекали. Только и сказала, что шпанёнком его помнит, когда под стол пешком ходил (намного ли старше сама!), а теперь вроде уже и парень. И что Петька теперь работает допоздна, некогда ему ни с кем якшаться.

Заглянул к Вовкиным родителям. Геннадий Емельянович как раз на крыльце корзинку плёл и, похоже, совсем Сашку не признал, но сказал, что Вовка у старшего брата в Ярославле и точно собирается моряком стать, а насчёт адреса надо у матери спросить, но той дома нет. Как и где Жовнеры теперь живут, он даже не поинтересовался, не зря его Дундуком звали. Сашка пообещал потом забежать за адресом.

Погулял ещё без цели по знакомым улицам. В промтоварном магазине Катьку встретил, помог гребешок выбрать. А потом посидели на лавочке у её дома, поболтали. Она и рассказала, что в их классе почти все девчонки уже женихов приглядели, а кто и замуж собирается сразу после десятого класса. У Надьки тоже парень есть, из экспедиции, но она скрывает, а со своими не очень-то гуляет — неинтересно, поговорить не о чем. И она права. Вот с Серёжкой им есть о чём поговорить. Он про учёбу свою рассказывает, про будущую офицерскую жизнь, а одноклассники если и говорят, то про рыбалку, лодки да мотоциклы. У Сашки такие же одноклассники?

Сашка сказал, что и пацаны, и девчонки у него в классе очень даже интересные. И стал рассказывать про Димку Горбаня, Валерку Чайку, Аркашу Распадина, про Ирку, пока не увидел, что Катьке это совсем неинтересно, и тогда стал говорить, что Катька стала ещё красивее, а Серёжка — это так, очередное увлечение.

— Мы с ним договорились переписываться, — выдала Катька, — а после школы я поеду поступать, будем встречаться. Может, и поженимся.

— А вы хоть целуетесь? — грубовато спросил Сашка.

Глаза у Катьки блеснули, она усмехнулась, отодвинулась от него и долго не отводила взгляда, отчего Сашка покраснел и буркнул:

— Извини, я сморозил… — И, поймав её взгляд, неожиданно признался: — Это оттого, что ты мне всё ещё нравишься…

На этот раз она первой опустила глаза и заторопилась домой.

А он переехал на большую сторону, но опять дом не узнал и Женю не встретил…

На следующий день у леспромхозовского магазина, куда тётя Лиза попросила его сходить за сахаром, он столкнулся с Таней, продавщицей из Ликовец. Он её сразу узнал, потому что она совсем не изменилась, только чуть пополнела, отчего платье на ней обтягивало фигуристое тело. Она тоже узнала Сашку, придержала за руку, на всякий случай уточнив, не его ли дядька живёт в Сибири, и, убедившись, попросила дать адрес и долго повторяла, чтобы запомнить. Потом спросила про мать, кем работает и нравится ли ей там, как долго он ещё будет здесь отдыхать, где живёт. И всё время улыбалась и на этот раз ему понравилась.

Наступила долгожданная среда. Сашка нагладился, поскрёб дядькиной бритвой под носом, наодеколонился и еле дождался вечера. Но на танцах не было ни Жени, ни Катьки. Он простоял у ограды почти до самого конца, пару раз потанцевав с пригласившими его девушками, явно фабричными, и опять пошёл искать дом, в котором живёт Женя. Но опять не смог узнать и рано вернулся к дядьке. Зато в этот вечер они посидели по-семейному, и он ответил на все вопросы, пообещав, что обязательно передаст настоятельное предложение матери и дяде Семёну приехать в отпуск в родительский дом.

До субботы пару раз на зорьке выезжал с дядей Мишей ловить на ходовую. Дядька далеко не ездил — тут же, напротив дома, в небольшой ямочке у него было прикормленное место, где он ежедневно снимал свой урожай: пару десятков плотвичек, голавлей, подлещиков. Но бывало, что доставал одного-двух хороших лещей, и тогда рыбалку сворачивал, оставляя мелочь про запас на следующий день, возвращался домой, где вторую половину дня проводил либо в огороде, неторопливо копаясь, либо сидя на крылечке и наблюдая за суетливой живностью.

Сашке не повезло: лещи в эти дни им не попались, но на традиционную жарёху, как всегда, наловили. В отличие от дядьки, вторую половину дня он проводил в перемещениях по городу, хотя это уже не было так интересно, как в первые дни, или на пляже, где назойливым собеседником был Колька.

В субботу на танцы он отправился раньше, решив ждать Женю или её сестру у входа, и чуть их не пропустил из-за Стаса. Тот вернулся из плавания, получил аванс, посчитал, сколько нужно отдать Сашке, и долго уговаривал его забрать свою долю. Когда Стас наконец побежал к ожидающим в аллее на скамейке друзьям — Кольке и Приблуде, Сашка заметил уже поднимающихся на танцплощадку сестёр.

Он окликнул Женю. Она обернулась, помахала рукой и, сказав что-то сестре, спустилась обратно.

— Привет, — отчего-то волнуясь, поздоровался Сашка.

— Привет, — улыбнулась она.

— А я ваш дом искал и не нашёл.

— Почему?

— Потому что они все такие одинаковые.

— Это тебе показалось.

Они стояли, мешая подходившим на танцы, и он предложил:

— Давай погуляем, ты расскажешь, чем занималась эти дни. В среду тебя не было.

— А мы в деревню ездили, ещё к одной моей тётке. — Она неторопливо пошла по аллее к выходу из парка. — Я там отсыпалась, по лесу гуляла, купалась.

— Деревня далеко?

— Под Смоленском.

— Я тоже путешествовал, — сказал он. — По Двине на плоту с верховья до Витебска прошёл. Матросом.

— Как на плоту? — удивилась она.

И Сашка стал подробно рассказывать о своём плавании. Она с интересом слушала и шла, придерживая его под руку, иногда прижимаясь к нему, и тогда он ощущал своим бедром движение её тела и сильнее прижимал её локоть.

Они кружили по городу, не замечая времени, и он узнал, что в деревне она научилась доить корову и это совсем не трудно, надо только быть ласковой. А из молока они делали сметану и творог. А ещё она сама собирала мёд, доставая соты. А ещё, оказывается, так сладко спать на душистом сене…

— Ты, наверное, всё это знаешь? — взглянула она на него. — Это я — городская неумеха.

Он признался, что ничего этого никогда не делал и что совсем не помнит, как пахнет сено.

— Пошли, — вдруг предложила Женя.

Она взяла его руку в свою маленькую ладонь и повела за собой.

Наконец остановилась перед чем-то знакомой калиткой:

— Запоминай.

Они вошли в просторный чистый двор, освещённый тусклой лампочкой, висящей под козырьком крыльца, и Женя повела его ещё дальше, к деревянному старому сараю. Повозившись, приоткрыла дверь:

— Заходи, не бойся.

Он вошёл за ней следом и прежде ощутил запах, а потом разглядел гору сена перед собой. Она раскинула руки и вдруг стала падать вперёд, он рванулся, пытаясь удержать, и упал рядом. Женя засмеялась — заразительно, громко, повернулась к нему, травинкой стала водить по его лицу.

— Почему ты не знаешь, как пахнет сено? — задумчиво произнесла она. — Мне простительно: я родилась и выросла среди каменных домов. А ты ведь здесь вырос?

— Да, — подтвердил он. — Но мы корову никогда не держали. И мне не хотелось это знать.

— Это возраст, — назидательно произнесла она. — Мне, наверное, тоже несколько лет назад не понравилось бы… Всё-таки оно колется…

Она придвинулась к нему так, что он в тусклой полоске падающего из приоткрытой двери света ничего не видел, кроме глаз, и эти глаза заставили его податься к ней, коснуться пересохшими губами её влажных губ. Сено под ними сжималось, они тянулись друг к другу. Наконец Сашка развернулся, положил ей под плечи свою руку и впился в губы по-настоящему, теряя ощущение реальности. И она обхватила его руками, стала гладить по голове, плечам, а он задыхался от того, как колотилось сердце, шалел от её запаха. Женя целовала его, нежно касаясь кончиком языка, и вдруг укусила так, что он отпрянул со стоном. Но она не отпустила, опять прижалась к нему. В её пышных волосах поблёскивала соломка…

Они сидели, обняв друг друга.

— Теперь ты знаешь, как пахнет сено, — с загадочной интонацией произнесла она. — Головокружительно, согласен?

— Да, — выдохнул он.

Ему хотелось просто вот так сидеть, ощущая её рядом, смотреть в щель на тусклый свет, уголок подметённого двора, ощущать запах мёда, молока, ветра, солнца, собранный в этом сарае, и чтобы это никогда не кончалось.

Кто-то заговорил-забубнил за забором, отвлекая, раздражая. Женя поднялась, протянула ему руку.

— Верка пришла. Вставай.

Они вышли на свет, увидели Женькину сестру, захлопывающую калитку перед кавалером, и та от неожиданности испуганно вскрикнула.

— Ну вы даёте… А я думала, куда подевались.

— Мы только пришли, — соврала Женя. — Весь город исходили, я привела Сашу чаю попить.

— Уже поздно, — недовольно произнесла Вера.

— Сколько? Мы без часов. — Женя обожгла Сашку заискрившимися глазами.

— Да уже больше двенадцати.

Вера поднялась на крыльцо, завозилась с замком, и Сашка негромко спросил:

— А где же тётка?

— Она в деревне осталась на выходные, — ответила Женя и прошептала на ухо: — А ты разве не догадался, что её нет? Ты бы не узнал, как пахнет сено, если б она была…

— Я не буду пить чай, — громко сказал Сашка, хотя не мог представить, как он останется сейчас один, без Жени.

Вера чем-то гремела в доме, свет из которого теперь хорошо освещал весь двор, и в приоткрытые двери сарая была видна вмятина в том месте, где они лежали. Одна. Большая. Сашке захотелось, чтобы она осталась навсегда. Женя проследила за его взглядом, улыбнулась, потянула за калитку и здесь, в тени забора, крепко поцеловала, обхватив его шею руками.

— Тебе понравилось? — прошептала она.

— Очень… — выдохнул он. — Я без тебя теперь не смогу…

— Я тоже буду по тебе скучать.

— Когда мы увидимся завтра?

— Уже сегодня… Сегодня мы с сестрой поедем в Смоленск.

— А послезавтра?

— Завтра… Пока не знаю.

— Тогда я сейчас не уйду.

— Хорошо, давай я тебя провожу.

Они провожали так друг друга до утра и расстались возле калитки, когда по большаку от города в сторону лугов потянулось стадо и корова во дворе требовательно замычала.

В доме вспыхнул свет, на крыльцо вышла заспанная Вера. Женька чмокнула его в щёку, коснулась ладонью его лица и убежала выпускать Зорьку. И он, уходя, слышал голос Жени: «Иди, милая, иди…» И голос Веры, удивившейся, что сестра так рано сегодня поднялась.

Сашка шёл по улице, ему было легко и радостно, и выплывающие из утреннего тумана добродушно-любопытные морды коров казались чудесными существами, хорошо понимающими его состояние, и он, не стесняясь, делился с ними своими впечатлениями, пока не выплыло из тумана красное, сморщенное лицо пастуха. Сашка замолчал на полуслове, удивлённо моргая, а лицо вдруг заиграло влажными поблекшими глазами, и из беззубого рта вышло:

— От девахи, однако. Молодость…

И всё вновь исчезло в тумане, превратившись в длинный тонкий уползающий кнут…

Сашка постоял, глядя вслед, соображая, снится ему это или нет, и больше уже ни с кем делиться переживаниями не стал…

Пока Женя была в Смоленске, он не находил себе места: бесцельно шатался по городу или валялся дома, читая всё, что было у дядьки. Заглядывал Колька, приглашая посидеть на бережку, но желания вести какие-либо разговоры у Сашки не было, и он никуда не пошёл.

Наконец Женя приехала. Они встретились у танцплощадки, опять пошли гулять по городу, и он пытался в густой сирени, напротив дома деда Сурика, повторить ту ночь. И много раз они ещё так гуляли, удовлетворяясь разговорами и волнующими поцелуями, и жили теперь ожиданием вечеров и повторением сказочной близости. Вдруг Женя сообщила, что уезжает, но провожать её не надо: не хочется, чтобы соседки сплетничали потом. Сашка попросил у неё адрес, но она сказала, что напишет ему сама, и записала его адрес на тетрадном листочке.

В последний вечер они простились не поздно — она сказала, что ей нужно выспаться перед дорогой, — нацеловавшись до боли в губах, и он ещё долго кружил по городу, пытаясь развеять тоску. Даже зашёл к Кольке, и они посидели вместе на берегу, и Сашка не сдержался, рассказал, что встретил удивительную девушку и влюбился в неё. Колька понимающе вздохнул, лениво стал гадать, кто бы это мог быть, но так и не догадался и философски заметил, что всё проходит, что ведь и Катьку Сашка любил, и Надю Беликову, и какую-то Ирку, о которой сам рассказывал.

Сашка обиделся и ушёл спать. А наутро пошёл на автостанцию в надежде, что увидит Женю, но она, наверное, уехала очень рано.

Он купил билет, сел в автобус и укатил в Смоленск.

Дядя Гена сначала не узнал его. Потом удивился, обрадовался, долго расспрашивал, как они устроились на Севере и как там себя чувствует мать. Славка, который на полголовы был выше Сашки и уже брился, оставляя под носом тонкую чёрную полоску, тоже слушал с интересом. Наконец вопросы у дяди Гены закончились, и они со Славкой пошли гулять.

Славка оценил, что Сашка научился стрелять и охотился в неведомой тундре, впечатлился его путешествиями по Енисею и через полстраны сюда и стал жаловаться на скуку, которая заедает его здесь. Сашка поинтересовался, как у них дела с Ольгой. Он сказал, что та поклялась ему в верности, теперь остаётся только немного подождать: как только он окончит школу — они поженятся. Вокруг него много девок увивается, но ему Ольга дороже всех…

И это Сашка понял, вспомнив Женю.

Они съездили в центр, поели мороженого в кафе. Потом Славка заторопился к Ольге, а Сашка сказал, что поедет обратно, так что пусть его не ждут. Через неделю, когда возвращаться домой на Север будет, обязательно заглянет.

На том и расстались.

…Несколько дней он читал, купался и гулял в одиночестве по вечерам и однажды на скамеечке у парома увидел Катьку. Присел рядом, и они разговорились. Оказалось, что Серёжа уехал и она теперь без него скучает, но на танцы не ходит, потому что обещала не ходить. И обещала ждать.

Сашка стал убеждать её, что это глупо — терять лучшее время жизни — и что вряд ли её Серёжа ведёт себя так же. И она неожиданно согласилась с этим, но сказала, что мужчины могут себе позволить неверность, а женщины — нет.

Эта тема показалась интересной обоим, и они стали живо её обсуждать. Главным аргументом доводов Сашки за свободные отношения была полная нелепица такой её позиции, потому что если мужчинам можно, а женщинам нет, тогда с кем это делать мужчинам?

Но Катька очевидность и бесспорность данного аргумента не признавала и становилась всё красноречивее, её лицо запылало, и она была столь обольстительна, что Сашка не выдержал и в самый эмоциональный момент быстро поцеловал её в блестевшие губы. Она сразу замолчала, открыв рот, уставилась на него и вдруг рассмеялась.

— Это твой аргумент?… А целоваться не умеешь.

— Не умею?

И он поцеловал её с языком, как делала это Женя, и она не сразу оттолкнула его, неожиданно просяще произнесла:

— Больше не надо, ладно?

И ему стало жалко Катьку, ему вдруг показалось, что она совсем маленькая и ничего не понимает, пытается жить по кем-то придуманным и внушённым ей правилам. И в этих правилах прописана пресная, без неожиданностей и, может быть, неприятностей, но и без особых радостей, ровная жизнь до самой старости.

Он вспомнил фигурку Жени на душистом сене, попытался вообразить на её месте Катьку — и не смог: скорее всего, она вообще не позволила бы целовать себя в сарае… И от этого окончательно ушла прежняя робость перед ней, болезненное желание понравиться.

Я вас любил, чего же боле…

Нет, она ещё нравилась, и ему приятно было сидеть рядом с ней, но Сашка знал, что теперь не будет о ней грезить по ночам, воображать встречу, сравнивать с Иркой или Аллой, а тем более с Женей.

— Захочешь — скажи, — неожиданно грубовато бросил он, чувствуя своё превосходство и понимая, что сейчас лучше всего уйти, пусть теперь она думает о нём. Поднимаясь, многозначительно произнёс: — Надеюсь, до моего отъезда ещё увидимся.

— Не знаю… Я теперь никуда не хожу — так, на берег только.

— Я тебя найду, — пообещал он и, насвистывая, неторопливо пошёл по улице…

Накануне отъезда вдруг заявилась Таня из Ликовец. Он был один дома, сидел на крыльце, наблюдая за шныряющими по двору курами, и удивился её приходу. Она долго и подробно расспрашивала о погоде на Севере и о том, во что там одеваются женщины. Спросила и о дяде Семёне, как он живёт. Сашка рассказал всё, что знал. Она смутилась, услышав о том, что у него есть женщина, и попросила написать на листке подробный адрес дядьки, пояснив, что с ним знакома и он даже предлагал ей уехать вместе. Сейчас леспромхоз сокращается, делянку закрывают, в деревне никого, в городе тоже много не заработаешь, да и молодых мало. Она и боится куда-то ехать, и надо, потому что засидится тут в девках никому не нужная…

Сашка неожиданно для себя стал её убеждать, что бояться ехать не надо, потому что хуже не будет, вот он уже привык, даже сейчас тянет обратно. И деньги там хорошие зарабатывают, не сравнить. Вообще нормально жить… И в конце совсем обнадёжил Татьяну:

— Дядька со своей живёт не расписываясь. Говорит, не уверен. И детей не заводит.

— А я маленьких люблю, — призналась Татьяна и заторопилась на дрезину, которая должна была скоро отправиться за рабочими на делянку.

Он проводил её за калитку и подумал, что обязательно расскажет дяде Семёну о её визите, хотя она просила его не говорить.

…В последний день решил всё-таки попрощаться с Катькой, зашёл к ней домой. Она вышла на скамеечку под окнами, и поэтому даже поцеловаться на прощанье не получилось — пожали руки, пообещали помнить друг друга и разошлись.

Перед отъездом сходил к Кольке. У него дома и посидели недолго вдвоём: Стас матросил, а Приблуда попал в больницу. На этот раз его сильно избили солдатики — задирался не по делу. Говорить уже было не о чем и не о ком, ещё надо было и у дядьки отужинать.

Домой Сашка купил бутылку водки, дядька Миша и тётя Лиза выпили по чуть-чуть и долго потом перечисляли знакомых родителей, от которых обязательно надо передать привет, поклониться и сказать, что все ждут их в гости и даже насовсем. А ещё Тётя Лиза наказала не забыть сказать дядьке Семёну, что у Настёны мальчик растёт и что Танька, продавщица с делянки, всё интересуется, как он там живёт. Сашка не стал говорить, что она приходила, и обещал всё передать слово в слово…

Утром они проводили его на первый автобус, и он уехал в Смоленск. Там сразу переехал на железнодорожный вокзал, купил билет на отходящий поезд и только и успел, что позвонить дяде Гене и сказать ему об этом, пообещав передать самые искренние приглашения родителям приехать в отпуск в Смоленск и не забывать родню, хоть изредка писать.

К вечеру Сашка уже был в Москве, и ему опять повезло: билеты на ночной рейс до Норильска ещё оставались. Ранним утром он уже созерцал красный шар незаходящего солнца над вершинами Путоран. В аэропорту он грелся кофе от знобящего ветерка, тянущего со стороны Ледовитого океана, и дежурил возле кассы вместе с остальными пассажирами в ожидании вертолёта на Хантайку. Вертолёт дали. Он успел на борт и уже вечером отсыпался в своей постели, распланировав ближайшие походы по реке и болотам.

Только у Ирки Сверловой перед выпускным сомнений не было, что будет юристом, как дед-профессор, который преподавал в университете. Оттого и поступать не боялась. И родители её не возражали, хотя сами были инженерами и профессия им нравилась. Сказали: хочешь юристом — двигай.

Аркаша Распадин ещё не решил, куда пойти: может, в машиностроители или энергетики — профессии перспективные. Но однозначно собирался ехать в Иркутск, где вузов хватало: университет, сельхоз, иняз, — но всё это так себе, мелочь по сравнению с политехническим институтом. К тому же Аркашина бабушка жила недалеко от студгородка.

Зина Малькова тоже знала, что вернётся в свой Томск, будет поступать на радиоэлектронику. И парень, к которому она в Игарку ездила, туда собирался поступать. У них была любовь, и Зинку стало не узнать: глаза блестят, и на парней свысока смотрит, словно они все недостойны её внимания или она что-то такое знает, о чём им неведомо.

Светка Пантелеева ещё не решила, будет ли вообще поступать, хотя ей очень понравилось в пионерском лагере работать с детишками и в десятом классе у неё была общественная нагрузка — шефство над шестым классом. Далеко она ехать не собиралась: если и будет поступать, то в Красноярске.

Димка Горбынь знал только, что ему нравится профессия геолога, куда поступать будет, ещё не решил, но в Минусинск возвращаться не хотел.

Валерка Чайка в бурных дебатах о будущей профессии участия не принимал, изложив свою мечту коротко и доступно: «Где хорошо заработать можно, туда и пойду». Сейчас таким местом были основные сооружения, больше всех получали плотники-бетонщики, и он собирался освоить эту профессию.

Алка хотела вернуться в Украину и поступать там в Донецке или Киеве, может быть, на журналистику: она хорошо писала сочинения и даже опубликовала пару заметок о жизни школы в газете, недавно начавшей выходить в посёлке. Она нравилась директрисе, которая вела у них литературу и русский, и та обещала посодействовать: в Киевском университете у неё были хорошие знакомые.

Сашка не знал, куда податься. Ему понравился один фильм, в котором показывали журналиста. Тот всё время разгуливал по городу, ходил в кафе, к знакомым, потом летал в командировку на Камчатку, в долину гейзеров. Ему тоже хотелось путешествовать и ни от кого не зависеть. Во всяком случае, не ходить на работу, как все вокруг, от и до… Это во-первых. А во-вторых, иногда вдруг приходили в голову стихи, а для них нужны впечатления.

Ещё ему нравились фильмы про геологов. И про горы. А песни Высоцкого, впервые услышанные от Веньки, звучали теперь на всех кассетниках и с гибких пластинок в радиолах.

И куда ехать, он тоже не знал. Ирка уговаривала его поступать в Ленинграде и обещала, что город ему понравится, она покажет ему все достопримечательности, и вообще им будет вдвоём здорово.

В Ленинграде к тому же училась Женя…

Аркаша говорил, что северная столица по интеллектуальной жизни уже уступает Иркутску, ибо её разъедает, как и Москву, снобизм, что будущее — за Сибирью, ещё Ломоносов предрёк: «Могущество России будет прирастать Сибирью». И вообще, красивее Иркутска города он не видел.

На эту тему они с Иркой могли долго пикироваться и никогда не соглашались друг с другом.

Алка приглашала на тёплый юг и хитро щурилась, словно обещая что-то ещё, и он ей сказал, что, если действительно надумает стать журналистом, поедет поступать вместе с ней.

В десятом классе у них сложились интересные отношения. Алка так никуда и не уезжала на лето, он вернулся рано, в августе, и они вдвоём почти месяц и на рыбалку вместе ходили, и за грибами, и даже как-то на болота Сашка её брал, чтобы куликов пострелять. Ей единственной про Женю рассказал: как познакомились, как гуляли и как простились… Рассказал, потому что не мог сдержаться, надо было хоть с кем поделиться. Алка только подулась немного (приревновала) да потом, когда целовались, нет-нет да и спрашивала ехидно, похожа ли она на его Женю хоть чуточку.

Потом Ирка приехала, вся из себя взрослая, накрашенная, неприступная. Она почему-то Сашкины уши выбрала, слова вставить не давала. Оказывается, с Венькой они окончательно не расстались, тот к ней даже в Ленинград приезжал и несколько дней жил у них и её маме понравился. Он как раз в этом году диплом получил и по распределению куда-то на Волгу уезжал. Хвасталась, что замуж предлагал, а она сказала, что, если подождёт, пока университет окончит, — может, выйдет. А ещё у неё какой-то Дмитрий появился, аспирант у деда, умница. Она ему голову закружила, а сама никак разобраться не может, нравится он ей или нет.

Пока с Иркой общались, Алка к Димке переметнулась, но вслух жаловалась, что хоть бы ещё в классе появился новенький для стимула. Но в десятый выпускной, видно, никто не захотел детей с привычных мест срывать, так и доучились они восьмером.

Зато предметы, необходимые для поступления, хорошо усвоили, хотя тому же Валерке они были ни к чему. Софья Максимовна им даже вступительные задачки по математике давала решать, а остальные преподаватели всех спрашивали на каждом уроке.

Физичка Танечка-Ванечка с начала года тоже всякие хитроумные задания стала давать и про университет рассказывала интересно. Жалко, до конца не доучила, в декрет ушла. Они с Григорием Григорьевичем расписались, и рожать она никуда не поехала, первая в посёлке в новой больнице девочку родила.

А химичка Ольга Яковлевна так и не вернулась с материка. Говорили, что ребёнок у неё больной родился, и она его выхаживает. Вместо неё приехала новая химичка, пожилая и строгая. Заставляла всё по учебнику учить. Сначала бойкотировать её пытались, а она дополнительные занятия устраивала, потом поняли, что лучше талдычить, что она хочет, главное — быстро и непонятно. И Захара Ивановича вспоминали, который всякие интересные опыты проводил.

Вообще много всего произошло за этот год, но самое главное — перекрытие Хантайки.

Перекрывали уже перед самой зимой. Снег лежал, но ещё тонким слоем. В школе занятия отменили, и весь посёлок, кроме тех, кто работал, высыпал к реке — все берега облепили.

По чёрной дороге беспрестанной вереницей спускались гружёные и поднимались пустые самосвалы. Внизу, на отсыпанной заранее площадке, позволяющей только-только развернуться и разъехаться, они пятились задом к быстрому потоку, поднимали кузова, и огромные глыбы, связанные между собой тросами, ухали вниз, поднимая каскад холодных брызг. Одна машина отъезжала, а очередная уже вставала на её место, и всё повторялось… Среди этих машин мельтешили фигурки начальника строительства и специалистов, и дядя Семён тоже был там, но они ни во что не вмешивались, как и все, наблюдая за гудящей несдающейся рекой.

И казалось, что ничего не получится, что Хантайка всё унесёт, но метр за метром площадка расширялась, рычащие бульдозеры сноровисто зачищали её, подталкивая поднимающиеся над водой глыбы всё дальше к противоположному берегу. И когда один из них вдруг заглох на краю и растерянный бульдозерист полез в мотор, Мазовецкий подбежал к застывшему бульдозеру, пару минут что-то выяснял, потом замахал руками, призывая другой, отцовский, бульдозер подъехать, отмашисто рубанул, потом ещё раз, нетерпеливо, угрожающе. И бульдозер отца упёрся отвалом в собрата и стал подталкивать его к краю, пока тот не накренился и не провалился в пенный поток, и тут же следом на него посыпались новые блоки…

И после этого река сдалась.

…Пошёл снег, мокрый, крупными хлопьями, густо, почти закрыв панораму, но никто не ушёл, все стояли до победного — до того момента, когда уже совсем тоненький, белый от сдерживаемой энергии ручеёк не закрыли глыбы. И хотя ещё шли и шли машины, ещё сыпали и сыпали породу, а бульдозеры разгребали её, поднимая плотину всё выше и выше, все закричали «ура!», стали бросать вверх шапки, перчатки, открывать принесённое с собой шампанское и вино. И они вместе с учителями поздравляли друг друга, словно сами принимали непосредственное участие в покорении стремительной реки.

Потом все пошли смотреть, как она течёт через отводной канал, тоже быстрая, но не такая строптивая, как по своему руслу, и вернулись в посёлок уже по лёгшему на всю зиму снегу, на котором остались и следы всё ещё движущихся от карьера к реке машин, и их следы…

Теперь Семён и Полина работали в управлении основных сооружений. Он — начальником участка, она — старшим бухгалтером. Иван — в управлении механизации. После перекрытия Хантайки его наградили денежной премией и грамотой и назначили бригадиром. Ремонтная база и все бульдозеры перешли в его ведение, и он, как Семён и Полина, стал работать, если надо было, и по выходным.

Темп жизни в разросшемся и ставшем многолюдном посёлке изменился. Помимо поселкового совета и новой большой школы построили двухэтажный Дом культуры, куда охотно приезжали гастролёры, и ресторан, в котором по вечерам мест никогда не было, а в выходные проходили торжества. Семён свой день рождения отмечал в ресторане одним из первых, народу тогда собралось много, но в основном старые знакомые. Они называли себя первопроходцами, десантниками и, выпив за Семёна, стали вспоминать, как четыре года назад высаживались на дикий берег Хантайки. Вспоминали и хвалили друг друга за сделанное.

Семён привёл тогда и свою сожительницу, высокомерную накрашенную полногрудую даму, которая была явно старше и поглядывала на всех свысока: она работала начальником отдела снабжения. Было видно, что их особо ничего и не связывает, сошлись, скорее всего, от одиночества. Об этом Полина, не сдержавшись, и шепнула брату. Тот согласно покивал и развёл руками — дескать, не могу найти зазнобу. А эта хоть обедом кормит да контрольные помогает делать: он заочно учился в строительном институте.

С того дня Полина стала подбирать ему невест. Но то ли времени не хватало, то ли действительно не из кого было выбрать: подходящие все были замужем. Пока подбирала, они уже разбежались, и Семён опять стал завидным женихом.

Полина уже освоилась в посёлке и работала так, что её заметили и перевели на новое более ответственное место и на новую должность. Главенствовала и дома, и в холостяцкой теперь квартире брата, поддерживая их в идеальном порядке.

Сашка, вернувшись из путешествия, за ужином рассказал про всех родственников и знакомых, которых видел и о которых упоминала тётя Лиза. Сказал и про Татьяну из Ликовец — мол, хотела бы приехать. Семён, расслабившись двумя рюмками водки, поцокал языком — девка что надо, и напрасно он тогда её не увёз, но силком мил не будешь. Не им ведь интересовалась Танечка, а заработками. Полина возразила, что ничего он в женщинах не понимает, хотя и поменял их немало, с чем тот не согласился и сказал, что, ежели к нему Татьяна приедет — женится, а за длинным рублём — пусть в другое место катит: Север большой, везде надбавки есть.

Тем не менее Полина написала тёте Лизе письмо, и весной, как раз перед экзаменами, у них в квартире появилась Татьяна. Растерянная, она с трудом воспринимала всё вокруг и приставала к Сашке с глупыми вопросами, отвлекая его от дел, старалась угодить Полине, пыталась готовить, гладить, убирать…

Потом Полина устроила воскресный ужин, на котором посадила Семёна и Танечку рядом, а после отправила их погулять в надежде, что те не вернутся. Но они вернулись, и Татьяна ещё долго прожила у них, потому что сказала дядьке, что в постель с ним ляжет только после того, как зарегистрируются.

Полина устроила её работать в ресторан официанткой. Семён теперь часто заходил туда обедать, и однажды Таня, не скрывая радости, сообщила Полине, что Семён сделал ей предложение. И переехала к нему.

Так у Сашки появилась тётя Таня, которая всего на немного была старше.

…Школьные экзамены сдали все. Валерка — всё на троечки, но твёрдые, без натяжек. Зина, Ирка и Аркаша — на одни пятёрки. Димка математику на троечку с натяжкой, остальные предметы на четвёрки. А Сашка сочинение написал на четвёрку, но зато остальное сдал на пятёрки. Аттестат был хоть и не красный, но всё-таки вполне дававший надежду.

— Но не аттестат главное, — назидательно напутствовала их Софья Максимовна, ставшая классным руководителем. — Главное — знания.

Она ехала в отпуск в Иркутск и пообещала Распадину с ним там встретиться и помочь, если что: у неё были друзья среди преподавателей политеха.

Алка, сдавшая с двумя тройками и двумя пятёрками (по русскому и литературе), заявила, что она будет поступать на журналистику, и собралась ехать вместе с матерью в Киев.

А потом был самый замечательный день, когда о них говорил весь посёлок, — выпускной вечер, на котором Сашка метался между Иркой и Алкой, вызывающе прицепившейся к Аркаше. За ним после Нового года, когда застала их с Иркой целующимися, она откровенно бегала. Ирка ничего, кроме как идти с ним под ручку, не хотела, а Алка, бросая взгляды в его сторону, многозначительно оттягивала пальцем глубокий вырез белого выпускного платья. Сашка стал придумывать причины, чтобы увести Ирку домой, но она так его и не отпустила до утра, а Аркашка назавтра и ещё несколько дней до отъезда был похож на объевшегося сметаной кота.

Может, поэтому Сашка и решил поехать не с Алкой в Киев, а лететь в Иркутск с Аркашей — поступать на геологоразведочный факультет политеха.

— Ну и дурак, — сказала Алка, когда они собрались у неё на проводы — она улетала первой. — Мы только поцеловались несколько раз.

И Сашка увёл её в другую комнату, но в дверь стали стучать, укорять, что уединяться нехорошо, и пришлось удовлетвориться только несколькими засосами.

Встретиться классом договорились на новогодние каникулы, когда уже станут студентами и сдадут первую сессию.

…За Алкой улетали они с Аркашей, и на этот раз собрались у него. Проводы получились грустными, и они с Иркой некрасиво смылись, ушли далеко за посёлок, через мост, мимо бывшего Пионерного, где уже не стояло палаток, а была только погрузочно-разгрузочная площадка, заставленная контейнерами.

Ирка призналась, что ей жалко расставаться со всеми и если вдруг Сашка передумает насчёт Иркутска, пусть приезжает в Ленинград, адрес знает. И, может быть, ей не нужен ни Венька, ни Димка-аспирант, а только он… А Сашка почему-то подумал, что у них ничего не получится: они уже слишком хорошо знают друг друга. Так хорошо, что им достаточно просто сидеть рядом, чувствуя тепло другого, и оттого, что теперь они этого тепла не будут чувствовать, Ирка и расстраивается. И он пообещал прилетать к ней.

— Дорого, — трезво сказала она.

— Ничего, я заработаю на билеты. — И, понимая, что это прозвучало неубедительно, добавил: — Если что, у родителей попрошу. А на зимние каникулы, как договорились, приедешь?

— Наверное, — неуверенно произнесла она. — Если родители в посёлке останутся.

Для Иркиных родителей теперь, после перекрытия, когда скалистые берега стали соединять бетонным телом плотины, в котором должны были со временем стоять турбины, вырабатывающие ток для Норильска, стройка уже не была интересной, и они поговаривали о будущей, самой крупной в стране Саяно-Шушенской ГЭС в верховьях Енисея. Родители Ирки были гораздо большими романтиками, чем дед-юрист, и она призналась Сашке, что, слушая их разговоры, стала сомневаться, правильно ли выбрала профессию. Правда, сомнения эти были недолгими: пока родители мотались по стране, воспитывали её дед и баба, которая всю жизнь прожила в одном-единственном городе, а на Хантайку Ирка попала только потому, что сама захотела пожить с родителями.

А вот Сашка засомневался, правильно ли выбрал, куда поступать. Но уже были куплены билеты до Иркутска, и Аркашина мама, тётя Шура, наготовила кучу всего, что только вдвоём и можно было перенести. Она договорилась с диспетчером строительства, и их доставили на отдельном автобусе прямо к самолёту, прилетевшему на Алыкель, а там были грузчики, с их помощью они сдали весь багаж и через пару часов уже летели на другом, большом самолёте в Красноярск и прилипали к иллюминатору, пытаясь разглядеть в просветах между белыми облаками что-нибудь ещё кроме тайги, и им вдвоём было не скучно и не одиноко, а, наоборот, всё вокруг радовало и веселило.

В Красноярске пришлось ждать самолёт до утра, и они полночи проболтали, устроившись на жёстких сиденьях, а потом покемарили до своего борта. Через два часа, как раз к завтраку, ехали уже на такси в сторону плотины, возле которой в старом квартале, построенном гидростроителями, и жили Аркашины бабушка с дедушкой. В их большом деревянном доме с огородиком, засаженным яблонями, малиной и грядками с овощами, Сашка должен был жить вместе с Аркашей в его комнате — во всяком случае, пока будет сдавать экзамены. Об этом договорились Полина и тётя Шура, она предупредила бабушку, и их уже ждали. На столе стояло блюдо с оладьями и малиновое варенье в хрустальной вазочке, и Сашка почувствовал себя совсем как дома.

Последний год они с Аркадием подружились, часто бывали друг у друга в гостях, родители тоже между собой перезнакомились. К тому же его отец работал начальником участка на основных, и они с дядей Семёном хорошо знали друг друга.

Дед и бабка у Аркаши оказались замечательными, в их дела не вмешивались, а в комнату, прежде чем войти, стучали и спрашивали разрешения. Они оба были учителями, только дед Филипп ушёл на пенсию с должности директора школы, а бабка Анисья всю жизнь преподавала немецкий язык. Оба были на фронте и оба занимались там контрпропагандой, поэтому в особых передрягах не бывали, но у деда был орден Красной Звезды, а у бабки — медаль «За отвагу». Они были седовласы и чем-то похожи.

Первые несколько дней Аркаша показывал Сашке город. Тот оказался почти такой же или даже больше, чем Смоленск, но Ангара здесь была шире Днепра, а перед плотиной по водохранилищу ходили белые пароходики — совсем недалеко до Байкала. Очень понравилась набережная: рядом стояли корпуса университета и здание драматического театра. Понравился и студенческий городок политеха, в котором у каждого факультета было своё общежитие.

По вечерам между пятиэтажными общежитиями гуляющей молодёжи было так много, что у Сашки глаза разбегались. И такие девчонки были яркие и симпатичные, что он специально уговаривал Аркашу по вечерам ездить туда, надеясь с кем-нибудь познакомиться. Но Аркаша говорил, что главное сейчас — поступить, и заставлял его готовиться к экзаменам, в шутку жалуясь на него бабушке Анисье. Та качала головой и мягко говорила, что действительно важно поступить, и тогда все дороги откроются. Сашка согласно кивал, хотя не очень-то верил, устраивался на раскладушке, начинал зубрить теоремы и аксиомы.

Перед экзаменами, когда они уже подали документы (Сашка — на геологоразведочный, а Аркадий неожиданно — на химико-технологический), позвонила Софья Максимовна, поинтересовалась, нужна ли помощь. Аркаша сказал, что пока вопросов нет, и попросил разрешения, если что, перезвонить. Она продиктовала свой телефон в Иркутске, но они и так с ней столкнулись через пару дней в коридоре института. Софья Максимовна стояла возле окна с бородатым мужчиной и выглядела непривычно. На ней была совсем короткая юбочка и белая блузка с большим отворотом, и вела она себя странно: сама клала мужчине на плечо руку, смеялась беспрестанно и беспричинно и заглядывала тому в глаза. Они даже приостановились, помедлили, нерешительно здороваясь, и она откликнулась механически и только потом увидела их. Всё ещё продолжая улыбаться, пояснила мужчине:

— А это мои самые северные ученики, Ося… — И спросила, обращаясь к Аркаше: — Куда поступаете?

Она одобрила Аркашин выбор, предупредив, что на его факультет будет большой конкурс, нужно хорошо подготовиться, а на геологоразведочный даже не знает, есть ли конкурс. И выжидательно взглянула на мужчину.

— Как всегда, — подсказал тот. — Стабильно средний.

— Ну да, романтики помельчали.

И они тут же забыли о ребятах, и те незаметно ретировались…

За неделю до экзаменов прилетела суетливая тётя Шура, и в доме сразу всё приобрело полувоенный порядок. Скорее всего, благодаря ей Сашка и сдал экзамены, хотя самый первый, математику устно, чуть не завалил, получив троечку. Аркаша сдал её на четыре. Зато потом Сашка так навалился на остальные предметы, что два экзамена сдал на четвёрки, а сочинение написал даже на пять. У Аркаши были две пятёрки и одна четвёрка, но у них на факультете конкурс был побольше и проходной балл — выше.

И, хотя ещё не было зачисления, неизвестно, набрали ли проходной балл, всё-таки уговорили тётю Шуру до заседания приёмной комиссии отпустить их на Байкал. И она согласилась, но чтобы вместе с ней. Это было не так интересно, тем более что на «Ракете», на которой они поплыли по Ангаре к Байкалу, было полно девчонок, тоже сдавших экзамены, но ещё не знающих, поступили или нет, и они познакомились с двумя подругами: одна поступала в университет, а другая в иняз. Обе приехали из Улан-Удэ, были на удивление загорелыми и словоохотливыми. Одну звали Рита, а другую — Лена. Сашка сразу с Леной задружил, а Аркаше ни одна не понравилась, но он из солидарности угощал мороженым Риту, и они беседовали об историческом прошлом Иркутска, овеянном традициями, заложенными декабристами — Рита поступала на исторический.

Тётя Шура предложила всем вместе поужинать по возвращении у них дома. Аркаша тут же уцепился за это предложение и, отведя мать в сторону, убедил, что лучше будет, если они сводят девочек в кафе, и от неё требуется лишь материальная поддержка. Тётя Шура уже поняла свою ошибку, но было поздно что-либо отменять. Материальную поддержку она оказала, и по возвращении с Байкала они вчетвером пошли в кафе «Север» и отметили сдачу экзаменов хорошим ужином с вином, заранее поздравляя друг друга.

Оказалось, что преждевременно. Лена по баллам не прошла, и спустя пару дней они, уже полноправные студенты, провожали её, расстроенную, на поезд. Рита поступила на исторический факультет университета. Аркаша — будущий химик и Сашка — уже как бы геолог и как бы не геолог. Потому что пришёл на комиссию, когда группы на разведку месторождений, куда он подавал документы, уже укомплектовали, и хотя проходной балл его позволял претендовать на место, уж очень был убедителен тот самый мужчина с бородой, оказавшийся Осипом Матвеевичем Затонским, старшим преподавателем кафедры по бурению глубоких скважин, который и уговорил Сашку перейти в группу будущих специалистов по бурению. Это был всего лишь второй набор на новую, мало кому известную специальность, конкурса не было, и теперь тех, кто выбрал другие специальности, но недобрал проходной балл, агитировали переписать заявление.

Осип Матвеевич, глядя голубыми честными глазами, убеждал его и всех, кто прислушивался, сидя напротив других членов приёмной комиссии, что это самая перспективная профессия второй половины двадцатого века. Пройдёт пять лет, как раз они окончат институт, — и нефтяники будут нарасхват, потому что транспорта всё больше, а значит, требуется всё больше и больше топлива, нужно искать и добывать всё больше нефти, из которой оно производится, и Сибирь — это кладовая полезных ископаемых, в том числе и нефтяных месторождений, а буровиков уже сегодня не хватает.

Сашку он убедил.

Впрочем, это было нетрудно, потому что Сашка не представлял, чем геофизик отличается от гидрогеолога, а горный инженер — от поисковика.

Тётя Шура этого различия тоже не знала, и родители, и дядя Семён, поэтому все восприняли самую главную новость — он стал студентом. Теперь нужно было определяться с жильём, в общежитии не было мест. На общем совете решили, что поживут вдвоём в комнате Аркаши. На этом настояла тётя Шура, почему-то убеждённая в том, что так они смогут лучше заниматься, помогая друг другу, потому что первая сессия самая трудная.

Но до сессии было ещё далеко. Они ходили купаться на сажалки, оставшиеся на месте карьеров вдоль Ангары ниже плотины, загорали, приставали к девчонкам, за что один раз получили от местных пацанов и потом несколько дней зализывали раны и синяки, и с любопытством ждали известий об одноклассниках. Тётя Шура улетела обратно и обещала им всё сообщить.

Оказалось, что все, кто хотел, поступили: Ирка — в университет на юридический; Зина — в Томский радиотехнический (правда, парень её не написал сочинение, но устроился в Томске на работу, и они уже подали заявление в ЗАГС); Светка — в Красноярский педагогический; Алка — в Киевский госуниверситет. Димка уехал в свой Минусинск, и чем он там занимался, никто не знал, а Валерка работал плотником-бетонщиком — вернее, пока подсобником, учился.

Но это было так далеко и как-то уже отстранённо, вне их жизни. А вокруг бурлил большой город, стояли последние летние деньки, и они наслаждались ничегонеделанием. И не заметили, как наступил сентябрь. Однажды утром с трудом втиснулись в переполненный автобус, дотащились на нём до остановки напротив большого здания, занимающего квартал. К нему со всех сторон: от студгородка, автобусных и трамвайной остановок — спешили парни и девушки, объединяясь перед широкими дверьми в живой улыбающийся поток. И они тоже были в этой радующей и наполняющей уверенностью и энергией человеческой реке, ощущая себя её частицей и не сомневаясь, что впереди их ждёт только хорошее…

Он думал, что уже к обеду будет на берегу залива — какие-то двадцать километров, которые нужно отшагать по выжженному солнцем берегу Байкала, если вышел, когда только-только над зеркальной гладью заалел восход, а идёшь налегке, переполненный и подгоняемый неодолимой жаждой встречи, — пустяки. Он был уверен, что обедать будет уже вместе с Ольгой, в тени если не деревьев (доцент Гаврилов говорил, что лагерь разведчиков рядом с тайгой), то хотя бы под пологом забранных палаток.

Как легко и просто кажется достичь желаемого, когда тебе чуть больше восемнадцати и весь мир, несомненно, должен тебя любить и раскрывать перед тобой всю свою красоту.

Впрочем, Сашка не очень обольщался насчёт всеобщей любви к нему, поэтому то, что произошло между ним и Ольгой, всё ещё казалось ему сновидением.

…Это было первое студенческое лето. Заканчивалась учебная практика, которую разведчики и буровики проходили вместе на институтской базе, в деревушке в тридцати километрах от Байкала. Почти месяц осваивали теодолит и прочие измерительные инструменты, рисовали рельефы, заглядывая в глубь земли. А по вечерам у костра пели песни про «сырую тяжесть в сапогах и росу на карабине…» и про «перекаты, всё перекаты, послать бы их по адресу… На это место уж нету карты, и мы плывём по абрису…» Вот эти самые «абрисы» они и рисовали. И песен этих не только он не слыхал. Будущие буровики оказались менее романтичными, чем будущие разведчики: среди них музицировал только Витя Иванов, молчаливый, застенчивый парень из таёжной деревушки на Алтае, игравший на гармошке тягучие и незнакомые мелодии. Среди разведчиков почти все парни играли на гитаре. Сашка стал тоже учиться играть на семиструнке, хотя понимал, что всё равно никогда не сможет играть и петь, как Лёшка Бочаров или Венька, с которым когда-то плыли по Енисею.

Лёша — зависть всех парней и кумир всех девчонок-разведчиц, хотя их раз-два и обчёлся. А у буровиков всего одна, похожая на пацана Ксюша Пахомова. Лёша внешне чем-то напоминал Генку Горковенко, который учился в Москве на физика, но в остальном был прямой противоположностью — самовлюблённый Нарцисс…

…Сашка переваливал бугор за бугром, складку за складкой. Выжженная степь оглушительно звенела. С правой стороны временами распахивалась гладь Байкала, но до неё было неблизко — только казалось, что она совсем рядом. Солнце нещадно палило, язык во рту давно цеплялся за шершавое нёбо, но он лишь проводил языком по шелушащимся губам и целеустремлённо шёл вперёд, надеясь, что за следующим подъёмом появится долгожданный залив.

Но тот всё не появлялся, и не было ни одного деревца или захудалого кустика, под которым можно было бы передохнуть от головокружения. Оставалось только идти вперёд, подчинившись необъяснимому току мыслей и видя впереди не низенькую жёлтую растительность, а бурные дождевые потоки разразившейся вдруг грозы, которая застала их с Ольгой на вершине сопки, куда ей вдруг вздумалось взобраться. Она выбрала в спутники его, хотя желающих было предостаточно — на курсе она была самой заметной девчонкой. Может, оттого что накануне они остались вдвоём у костра и почти до рассвета проговорили о всякой всячине. И тогда они побежали вниз под угрожающие раскаты грома и пугающие зигзаги молний, сначала прячась от хлынувшего ливня под деревьями, а потом в необъяснимом восторге, взявшись за руки, не обращая внимания на льющуюся с небес реку, пошли по улице и вбежали в клуб, мокрые до последней нитки, разогнав всех танцующих, потому что тем непонятен был их языческий восторг. И им пришлось снова уйти, но они не огорчились и, неустанно целуясь и ловя ртами вкусный дождь, совсем не замечали бушевавшей грозы…

…От этих воспоминаний словно повеяло прохладой. Сашка ускорил шаг, не спуская глаз с очередного подъёма, который заканчивался скальным обнажением. И на этот раз он не ошибся — перед ним действительно открылся распадок с тайгой и врезающимся в невысокий берег заливом. И там, возле деревьев, недалеко от воды, стояло пять палаток.

Он заторопился, запрыгал по белой осыпи и упал, покатился, обдирая до крови руки, отметив, что его уже увидели и наблюдают за ним. Поднялся, неторопливо отряхнулся, пошёл дальше не спеша, выбирая путь, и, наконец, дошёл до палаток, остановился, поглядывая на заманчивую гладь залива, не зная, что выбрать в первую очередь: глоток воды, прыжок со скалы в воду или поцелуй. Но вдруг всё разрешилось. Из палатки вылезла Лариса Шепетова, подруга Ольги, в одном купальнике, протянула ему кружку с удивительно вкусной водой, а когда он выпил, сказала, что Ольга сейчас на берегу.

— Хочешь, проведу?

— Хочу.

Пошёл за ней, на ходу скидывая мокрую от пота рубашку и думая, что сразу после поцелуя бросится в воду. Но берег был пуст, и Лариска удивилась:

— Только что ушли купаться.

— Ладно, я окунусь.

Сашка снял брюки, нетерпеливо спросил:

— Глубоко? Нырять с берега можно?

— Глубоко. Но вода холодная…

Он с разбегу влетел в Байкал, обжёгся так, что перехватило дыхание, замахал-зашлёпал руками, проплыл с десяток метров и заторопился обратно. Постоял под тёплыми лучами, оглядывая берег, с одной стороны упирающийся в скалу, которая закрывала байкальский простор, с другой — покрытый не очень густой и высокой тайгой. Лариска зачерпывала воду ладошками и поливала себе на голову и плечи. Сашка весело поинтересовался:

— Так кто и куда ушёл?

Лариска сморщила обгоревший носик, посмотрела в сторону деревьев.

— Я думаю, они пошли к остальным.

— Кто и куда?

— Ольга с Лёшкой Бочаровым — к обнажению, которое описываем.

— А оно где?

— Там, — махнула она в сторону невысоких сосен, карабкающихся на скалистый берег.

— А ты почему не там?

— Я дежурная.

— И далеко это?

— Прилично.

— Ладно, пойду, — сказал он.

— Ты не найдёшь, — прищурилась Лариска. — К тому же они скоро должны вернуться. А ты зачем пришёл — соскучился?

— А тебе очень надо знать?

— Да нет. Просто спросила.

Она отвернулась и медленно пошла в воду. Остановилась, когда стало по пояс, помедлила и вдруг присела, взвизгнула и выскочила на берег. Сказала:

— К вечеру прогреется, можно будет поплавать.

— Да и теперь можно.

— Кому как… А вы что, недалеко стоите?

— Полдня шёл, — сказал Сашка, взглянув на перевалившее зенит солнце.

— Полдня? — искренне удивилась она. — Я думала, где-нибудь рядом. У вас красиво?

— У нас — голая степь во все четыре стороны. Нет, вру — в три, в четвёртой — Байкал.

— И что, вы прямо в степи?

— Да, возле берега. Пляж у нас больше, чем здесь, а вода холоднее. И купаться, кроме нас, некому.

— Так ты есть хочешь? — догадливо произнесла она. — У нас каша осталась гречневая. Пойдём накормлю.

— Не откажусь.

Она пошла впереди, покачивая идеальной формы бёдрами. Фигура у неё была — не захочешь, обратишь внимание, но вот личико подкачало: тяжёлое, мужиковатое, с глубоко посаженными невыразительными глазами. Поэтому все её романы жили не дольше одного танца. И это было очень несправедливо, потому что Лариска была неплохим человеком. Они с Ольгой дружили с зачисления, она была в курсе всех её душевных дел, их с Сашкой вспыхнувшую вдруг любовь не одобряла, считая, что они не подходят друг другу, и об этом так и сказала Сашке на следующий день после той шальной грозы. Он хотел было обидеться, но, жалея её и считая, что она просто завидует, спорить не стал…

Лариска наложила ему холодной каши в алюминиевую миску, налила компота, села напротив на чурбачок, подперев кулаками подбородок, стала смотреть, всем своим видом демонстрируя жалостливую заботу.

— Чего ты так смотришь? — наконец не выдержал Сашка.

— Зря ты пришёл, — после паузы произнесла она. — Добавить?

— Нет, спасибо. Почему зря?

— Так ведь Ольга с Лёшей…

— А может, я к тебе пришёл? Или просто так, взглянуть, как вы устроились? Мне в степи нашей скучно стало, а здесь у вас уже тайга начинается. И вода теплее…

— Я не возражаю, — торопливо согласилась она.

Принесла из палатки рубашку, накинула на плечи.

— Я просто тебе сообщила, чтобы ты был готов.

— К чему готов?

— Ой, не знаю…

Лариска встала, потянулась красивым телом — она знала ему цену и носила самые короткие в институте юбки (ноги — эталон!), открытые блузки (грудь высокая, талия узкая, шея длинная), — оценивающе оглядела его чёрное от загара, не выдающееся ни ростом, ни мускулами, ни чем-либо ещё средних стандартов мужское тело, вздохнула (её устроило бы и такое, тем более глаза у него действительно интересные, не зря Ольга про них говорила) и предложила:

— Давай вон на ту скалу поднимемся? — вытянула руку в сторону, откуда Сашка пришёл и где над осыпью торчал скальный выступ, который он по пути сюда обогнул. — Оттуда Ольхон хорошо виден.

— А ты туда поднималась?

— Нет, — соврала Лариска. — Всё времени не было. Как раз к их приходу и вернёмся.

— Ладно, полезли…

Ничего неожиданного он увидеть не надеялся. Ну распахнётся ещё один уголок Байкала, в котором торчит горное плато ушедшей в доисторические времена под воду возвышенности и куда уже совсем в недавние времена невесть почему занесло людишек.

Он пропустил Лариску вперёд и теперь нет-нет да и окидывал взглядом её мелькающие шоколадные от загара ноги и всё остальное, веря всё больше и больше, что обязательно найдётся парень, которому приглянется в ней не только эта идеальная фигура, и она будет счастлива…

Наконец они добрались до самого верха, уселись на горячем камне, свесив вниз ноги, где под многометровым обрывом недвижно, словно притаившийся гигантский зверь, лежал Байкал. И остров, большой и ровный с этой стороны. И уходящий к горизонту.

Каждый раз, глядя на Байкал, Сашка ощущал энергию, которая таилась в этой воде. Такого ощущения больше не было нигде. И он не мог его объяснить.

— Правда, замечательно видно, — сказала Лариска. — Там тоже степь…

— И люди живут… Между прочим, я действительно пришёл посмотреть, как вы здесь устроились. Мы обнажения описали, парни загорают и хариуса ловят, Гаврилов отсыпается в палатке. А с Ольгой у нас… — он запнулся. — Нам просто интересно разговаривать.

— Ну да, — многозначительно произнесла она. — Не рассказывай сказки, Сашенька. Женщина и мужчина — это две половинки целого, они наделены центростремительной силой, им нужно соединяться. Это закон природы. А разговоры, между прочим, возводят между полами стену. Вот увидишь на танцах парня — принц, кажется. Подошёл бы, молча взял за руку — и пошла бы за ним куда угодно. А начинает говорить — понимаешь: не принц. Не хочется этому верить, начинаешь выпытывать, разговаривать, а уверенности всё меньше и меньше. Стена всё выше и выше… Нет, влюбляться надо молча. Телами.

— А потом как быть?

— Когда?

— Когда тела разольются? И поговорить захочется…

— Вот в этом вся загвоздка, — вздохнула Лариска. — Встаёшь, одеваешься и уходишь.

— А как же любовь?

Лариска опять вздохнула и честно призналась:

— Если б я знала.

— Твои родители любят друг друга? Или они не разговаривают?

— А у меня одна мать.

— А отец?

— Я его не знаю. Добрый молодец мимо проходил… Наверное, мать его за принца приняла, пока молчал. А заговорил — выгнала.

— Ну, Лариса, у тебя полная каша в голове.

— Спасибо.

— Не за что.

— Это ты мне за то, что про Ольгу с Лёшей сказала, мстишь? — произнесла, не скрывая обиды.

— Да ты что, в мыслях не было. Просто брякнул, что в голову пришло.

Они помолчали.

— Чувствуешь, как между нами стена выросла? — спросила она и, не ожидая ответа, продолжила: — А если бы не разговаривали и я тебе нравилась, могли бы и соединиться…

— Стену ты придумала, — не согласился Сашка. — Да, мне неприятно, что они с Лёшей целуются, — он выдержал паузу, ожидая, что Лариса возразит, но та молчала. — Но мы никаких обещаний друг другу не давали, нам просто вместе было хорошо. Пусть недолго, но было. И мы это запомнили. Во всяком случае — я. Если мы половинки одного целого, то всё равно будем вместе, — неожиданно уверенно выпалил он, словно найдя ответ на мучающий его вопрос.

— За любовь надо бороться! — провозгласила Лариска и поднялась.

Встала на самый край скалы.

— А стену разговорами не только возводить можно, но и разрушать. И когда мужчина и женщина её возведут до самого предела, самой высокой отметки, весьма преуспев в умении строить, им надо научиться её и ломать. А это без любви не-воз-мож-но, — отчеканила она и крутанулась на месте, с трудом сохраняя равновесие. — Это и есть любовь — строить стены и ломать…

— Отойди от края, — не удержался он.

— Переживаешь за меня?

— Переживаю, — признался он.

— Я тебе нравлюсь?

— Ты — хорошая девчонка… А откуда ты всё это знаешь? Насчёт стены…

— Вот видишь, мы с тобой её построили на какую-то высоту, а дальше ни строить, ни рушить не хотим… Интересно, у вас с Ольгой она высокая?

— Давай не будем о нас с Ольгой. — И сам ответил на свой вопрос: — Где-нибудь вычитала.

— Давай о вас не будем, — охотно согласилась она. — Пошли вниз. Ой, смотри — пароходик плывёт…

Она вытянула руку в сторону противоположного, с трудом угадываемого берега, где далеко-далеко ровную гладь Байкала рассекала тёмная линия.

— Катер, — уточнил он.

— Какая разница. Как застёжка-молния, раскрывает воду…

— Никогда бы не сравнил…

— Я в детстве читала больше тебя… Так ты хочешь увидеть Ольгу?

Сашка хотел ответить, что её это не касается, но вдруг представил, как вечером они сидят возле костра вчетвером, а потом втроём — Лёшка вряд ли догадается уйти, а может, этого Ольга не захочет, — и будет всем очень нерадостно. А потом придётся лежать в палатке и вслушиваться в шёпот оставшейся возле догорающего костра пары и ворочаться, не в силах уснуть, убежать от горького непонимания. И неожиданно сказал:

— Я её в институте увижу. Пойду обратно.

— Ты что, уже скоро вечер. Если ты сюда полдня шёл, не успеешь дойти до темноты, заблудишься…

— По берегу — не заблужусь, — всё более убеждаясь, что так и поступит, возразил Сашка.

— А ты не трус, — прищурилась Лариска. — Хочешь, я об этом Ольге скажу?

— Зачем? Разве для принца самое важное не бояться темноты?

— Не говорить, что ты приходил?

— Как хочешь.

— Хорошо…

Он протянул ей руку, пожал шершавую узкую ладонь.

— Счастливо оставаться.

— А тебе — благополучно дойти.

— Дойду.

Он повернулся и быстрым шагом, поглядывая на уже явно намеревающееся скатиться к горизонту солнце, поднимая пыль, направился в обратный путь.

Лариса немного постояла, глядя ему вслед, и, пожав плечами, вздохнув, стала осторожно, чтобы не упасть, спускаться по осыпи, раздумывая, рассказать о Сашкином визите Ольге или не рассказывать.

…Всю обратную дорогу у Сашки из головы не выходили слова Лариски о стене, возникающей между людьми, когда они больше узнают друг о друге. Похоже, она действительно права: у них ведь с Иркой Сверловой так же было. Пока молчали, она Сашке очень нравилась, он только и мечтал о том, как с ней поцеловаться. Казалось, доведись им быть вдвоём — и ничто не помешает их близости. Но они, разговаривая, всё больше узнавая друг друга, то приближались, желая, то отдалялись, то любили, то совсем наоборот… С Иркой они такую стену построили, что трудно даже вообразить, как её разрушить, потому что она для него никакая не принцесса, а капризная и не очень-то нежная, похожая на многих. Да и он для неё явно не принц, а просто одноклассник… И для Жени — Сашка вспомнил поцелуи на сеновале в родном городе — он не был принцем. Но там стены никакой и не было, они её построить не успели… И от догадки он даже остановился — поэтому и были близки…

И вспомнил, что после близости говорить совсем не хотелось…

Ни возводить стену, ни разрушать…

И от этого понимания стало необычайно весело, и он даже запел-закричал во всё горло — благо в предзакатной степи если кто и мог его слушать, то лишь суслики. И, может быть, ещё орлы, надменно парившие в том месте, где соединялись суша, вода и воздух…

Сквозь череду мыслей о невиданном прежде красивом закатном небе, о бодрящей свежести после знойного дня, о недалёком отдыхе возле костра в кругу близких ему людей, включая доцента Гаврилова, о блаженном уходе в сон под стрекот кузнечиков и о дыхании Байкала вдруг прорывалась обжигающе-неприятная — об Ольге и Лёше. И тогда он кричал ещё громче, отгоняя её, и из последних сил бежал. Может, поэтому, когда сел возле костра, вдруг понял, что больше не может сделать ни шагу, и попросил дежурного по кухне Витю Иванова налить ему чайку, виновато пояснив, что путь оказался неблизким. А потом, совсем разомлев после чая, полуслушал-полудремал под разговоры ребят и так и уснул. Очнулся, когда уже все разошлись по палаткам, а с Байкала ощутимо потянул прохладный ветерок, нашёл в себе силы забраться в палатку, упасть на свой матрас и тут же унестись в неузнаваемые и всё же чем-то знакомые миры…

Через пару дней за ними прикатил грузовик, они покинули местечко, которое называлось Улан-Нур, переночевали в деревне на базе на шикарных панцирных кроватях и на рейсовом автобусе вернулись в город.

Дома ждала телеграмма от родителей. Из неё следовало, что на данный момент они отдыхают на Западной Двине, отпуск у них длинный, планы большие, и они предлагают ему присоединиться. Унылый Аркаша, уставший от городского однообразного отдыха, ему позавидовал: такая возможность попутешествовать. Но какое путешествие с родителями? Неплохо было бы сейчас встретиться с одноклассниками, ведь зимой так и не получилось — пересдавал математику. Но у них тоже у всех теперь своя жизнь. С Зиной Мальковой, теперь по мужу Шатохиной, всё понятно, она в Томске. Димка Горбынь непонятно где: как уехал в свой Минусинск, так ни слуху ни духу. Светка Пантелеева в Красноярске, опять в каком-нибудь пионерлагере детишек воспитывает. Ирка Сверлова — в Ленинграде-Питере. Валерка Чайка длинные рубли из бетона достаёт — ГЭС строит. Про Алку Тихомирову ничего неизвестно, кроме того, что она в Киеве…

А может, действительно, к Ирке слетать? Родители всё равно ждать его будут. Деньги благо в виде перевода уже ждали на почте.

Эта идея Сашке понравилась. В аэропорте нежданно-негаданно урвал билетик на ближайший рейс Иркутск — Ленинград, так что уже на следующий день топал вдоль всяких этих Фонтанок и самой собой — Невы, знакомясь со второй столицей, которая показалась ему совсем не столичной. Может, оттого, что солнце светило так же, как и на Севере, — почти всю ночь, он даже не подумал посмотреть на часы, когда стал названивать в квартиру профессора Грушина. И очень удивился, что уже за полночь. Хорошо, что открыла Ирка.

Вот визгу-то было, объятий! Даже старичков разбудила. Но они оказались понимающие: и бабушка, и дед-юрист. Поздоровались и исчезли в своих комнатах. Квартира оказалась четырёхкомнатной, в связи с отсутствием Иркиных родителей — как раз всем по комнате.

Они до утра проговорили — столько накопилось. Такую стену возвели, что верха совсем не видно стало. Правда, Сашка не очень откровенничал, о стене помнил и склонен был её ломать, а не строить: Ирка такой привлекательной стала, дружить приятно. А вот она всё-всё рассказала. И как аспирант Дима оконфузился, когда на коленях перед ней стоял. И что Венька уже чуть ли не главный инженер на каком-то заводе, с приличным окладом и двухкомнатной квартирой, и, может, она выйдет за него замуж, но не раньше, чем окончит университет. И про сокурсников, которые и подарки дарят, и в кино, театры, на выставки всякие водят. И вообще, готовы любую её команду выполнить.

— Фас… — подсказал он.

Но Ирка никак не отреагировала, а, всё выговорив и чуточку послушав, как и положено, заметила, что он очень изменился, стал симпатичный и вытянулся выше её. Он усмехнулся: выше не выше, но, можно сказать, сравнялись — снизу вверх не смотрит.

— Ты прямо настоящий геолог, — сказала она, признаваясь в своей симпатии к романтике.

— Не геолог — буровик, — уточнил он, но объяснять, в чём отличие, не стал — спать очень хотелось.

Ирка уложила его в родительской комнате на большой кровати, пахнущей огурцом, и он спал почти до самого вечера, но зато поднялся бодрый и готовый к любым подвигам — правда, подвиги совершать было уже поздно. За долгим чаепитием, во время которого дедушка и бабушка его хорошо рассмотрели и вытянули из него необходимые сведения, определились, что музеи и прочие достопримечательности — это завтра. А потом Ирка ему сюрприз преподнесла — предложила вместе с ней поехать в Баку.

— У папы знакомый там живёт, дядя Саша, капитан. Он этой зимой у нас гостил и к себе звал. Говорил, у него дача на берегу моря, возле пляжа, можно пожить, позагорать… Хотя тебе это не надо, ты вон какой чёрный. Но зато накупаешься. И квартира у него большая, а живёт один: жена умерла. И Баку, рассказывал, очень красивый город.

Сашке предложение понравилось.

На следующий день он отбил телеграмму родителям, что изучает Эрмитаж и с Иркой собирается поехать в Баку, отчего весьма нуждается в средствах, которые подождёт на берегах Невы возле легендарного крейсера «Аврора».

Телеграфистка вникала в смысл очень долго, а вот родители, похоже, поняли быстро, потому что уже на следующий день пришёл телеграфный перевод, дающий возможность вполне прилично провести каникулы.

Он предложил Ирке сразу же взять билеты и лететь к тёплому морю с нефтяными вышками и к гостеприимному капитану. Но у той вдруг нашлись неотложные дела, и она, нервно посуетившись пару дней, сказала, что не хочет ему ломать отдых, задерживать, поэтому пусть он летит первым, обживает дачу, а она через день-два, от силы через неделю прилетит.

Оставаться действительно было уже не очень удобно, и он внял её совету — улетел в Баку.

Родители в это время в Осташков отправились…

Баку ему понравился.

Капитан тоже. Он был точно таким, каким Сашка себе и представлял: стройный, бодрый, улыбчивый. Только оказался несколько старше, с седыми висками и грустными глазами. Был он одноклассником Иркиного отца, после школы окончил мореходку, распределился в Баку. Женился здесь. И здесь же его Наталья лежит: «Болела долго, так и не выправилась». Детей Бог не дал. Хотел вернуться в Питер, да не решил до конца. Привык уже здесь. И Наталья рядом.

Хороший мужик оказался. Хотел его Сашка расспросить о море-озере Каспии, но не получилось: тот в плавание собирался. Поэтому после сожалеющего «ай-яй-яй, не смогу Баку настоящий показать» спросил, где ему лучше будет: в квартире с видом на бульвар или на даче с видом на песчаный пляж. Сашка сказал, что, естественно, на даче.

Тогда Александр Павлович нарисовал ему схему, как до его дачи добраться, сложил в авоську постельное бельё («там всё наверняка в песке»), отдал ключи и велел съедать всё, что выросло, не стесняться. Дачи сторожит старик Аслан, азербайджанец (возможно, ещё из басмачей, но это он только на вид страшный), пусть сразу подойдёт к нему, скажет, от кого пришёл, покажет ключи, тот поверит. Потом познакомил его с сестрой жены, невысокой, худенькой и очень похожей на азербайджанку женщиной. Звали её Антонина Филимоновна, она вместе с сестрой и родителями-нефтяниками приехала в своё время из Москвы, это было уже очень давно, и она прилично говорила по-азербайджански, хорошо знала город, одна воспитывала шустрого, чёрненького, с глазами-бусинками подростка, который тут же вызвался сопроводить его на дачу, но мать ему запретила. Она жила в соседнем подъезде, и Александр Павлович оставил ей ключи от своей квартиры, сказав:

— Если Александру надоест пляж, пустишь его, пусть живёт. — И отбыл.

А Сашка не стал тянуть, покатил на электричке по пустыне, заставленной качалками, высасывающими из-под земли нефть, к дачным местам и скоро вышел на платформе, которая должна была по-русски называться «Бузовны». По-азербайджански он, естественно, читать не умел и поверил кивку пожилого азербайджанца, вышедшего тут же; пошёл в сторону виднеющегося не очень далеко моря, гадая, где же здесь среди песков может быть дачный посёлок, бредя мимо низеньких глинобитных халуп да небольших каменных домиков, позеленённых виноградной лозой. И так добрёл до высокого седобородого старика, вставшего на его пути. Тот угрожающе направил на него ружьё и прохрипел осипшим голосом:

— Э, малчык, ты чей, заблудылся?

Он даже не сомневался, что это старик Аслан, потому что, если вместо большой кепки-аэродрома накрутить на его бритую голову чалму, он, несомненно, был бы басмачом, которых Сашка видел в фильмах. И от этого смещения времён и эпох, протягивая ладонь с ключом от дачи, брякнул:

— Ничей… Александра Павловича.

— Какой такой Палыч…

Старик ружьё не опускал, глядя всё так же недружелюбно.

— Ну, у которого дача. Капитан.

— Капитан, говорышь…

Старик вскинул ружьё на костлявое плечо под выгоревшей пятнистой майкой и ткнул пальцем:

— Его дача паследный. Будышь хулиганыть — застрэлю. — И, не оглядываясь, поднимая босыми ногами пыль, неторопливо пошёл дальше.

Сашка несмело толкнул низенькую металлическую калитку, вошёл за глинобитный забор, обошёл маленький кирпичный домик с двумя окошками и неуверенно вставил ключ в дверь. Тот легко повернулся, дверь открылась, и он увидел в комнате стол, на котором стояли чайник и кастрюля, кровать, застеленную серой простынью, а в углу под розеткой электрическую плитку. Он обернулся, окидывая взглядом то, что находилось по эту сторону забора: из жёлтого песка торчали низенькие кустики с кисточками созревшего винограда.

— Э-э, хулиганыть не нада, — услышал вдруг он, и в калитке возник старый Аслан. — Вода нада — пайдёшь ка мне, я на другой улица… Будышь лазить — стрэляю… Голый пайдёшь — стрэляю…

— Я всё понял, — закивал Сашка.

Калитка закрылась. Он вернулся в комнату, быстро раскидал свой рюкзак, надел плавки. Вспомнив странные слова старика, натянул брюки, взял на всякий случай рубашку, закрыл домик и пошёл за песчаный косогор, за которым он ещё с электрички видел море.

Оно действительно оказалось недалеко: сразу за барханом начинался большой пустой пляж. Только в дальней его стороне, там, где пляж заканчивался выступами скал, берег подходил совсем близко к ровной глади моря и был покрыт деревьями, среди которых возвышались здания, виднелись фигурки людей.

Сашка направился в ту сторону, пересекая огромный пляж и радуясь тому, что не видит противоположного берега, горячему песку, жаркому солнцу, доносившемуся запаху нефти. Не дойдя до лежащих на простынях двух молодых женщин, бросил на песок рубашку, скинул брюки и торопливо вбежал в море.

Вода была настолько тёплой, что он не почувствовал ожидаемого облегчения от жары и от этого разочаровался. Но потом ему даже понравилось, потому что можно было долго не выходить, и он доплыл до скал, вернулся, понырял на глубине, где вода была прохладнее, и наконец вышел на берег, ощущая теперь себя таким же, как все вокруг. Неторопливо пошёл вдоль берега, разглядывая отдыхающих.

Недалеко от скал лежали и лениво переговаривались трое: двое ребят и смуглая девушка с короткой причёской. Парни скользнули по нему взглядом, а девушка смотрела долго, нисколько не таясь и не смущаясь, встречаясь с его взглядом…

Он снова зашёл в море и поплыл вдоль берега…

Хорошо, что это было море, а не Байкал с его студёной и пресной водой. В тёплой и солёной можно было отдыхать, лёжа на спине, сколько необходимо, иначе он бы не доплыл до дальнего выступа скалы. Потом пришлось отдохнуть на ней, руки с непривычки болели и дрожали, наконец, он почувствовал, что силы вернулись, и, уже не торопясь, экономя силы, поплыл к берегу.

Когда вышел на пляж, купальщиков почти не осталось — они уходили вереницей в сторону зданий, стоящих среди деревьев. Его одежда одиноко лежала на песке. Стало любопытно, куда все уходят, и он пошёл вслед за пожилым мужчиной в пёстрой, разрисованной попугаями рубашке. Вскоре он вышел на асфальтовую дорожку, затем к зданиям и прошёл дальше — туда, куда шли все остальные и откуда так аппетитно пахло. И только здесь, из объявления, висевшего перед входом, понял, что это столовая санатория.

У женщины в белом халате поинтересовался, есть ли поблизости кафе или закусочная, и та удивлённо взглянула на него. Пришлось объяснять, что он живёт на даче, зашёл сюда случайно. Она сказала, что в посёлке есть чайхана, и махнула рукой за деревья.

Пока искал дорогу в посёлок, обошёл почти всю территорию санатория и теперь знал, что здесь есть клуб, в котором показывают кино, проводят танцевальные вечера, иногда выступают артисты, есть теннисные столы и волейбольная площадка. Наконец, вышел на узкую улочку, поднялся по ней мимо каменных и глиняных стен к отличающемуся от остальных большими окнами и высоким и широким входом зданию. Это и оказалась чайхана.

Толстый спокойный азербайджанец за прилавком лениво наблюдал, как он изучает меню, потом так же лениво бросил куда-то в окошечко:

— Памыдоры — адын, пити — адын, шашлык — адын… Чай…

Посчитал деньги, смахнул их куда-то вниз и стал смотреть за спину Сашки, ожидавшего сдачу.

— А… — начал он, но толстяк неожиданно быстро перебил:

— Садыс.

Сашка помедлил. Азербайджанец смотрел на него большими честными глазами — и он пошёл к столу, думая, что теперь постарается платить всё точно до копеечки.

Пити оказалось бараньей похлёбкой, горячей и очень вкусной, он с удовольствием поел её вприкуску со сладкими помидорами и почти насытился. Шашлык доел с трудом, сожалея, что не может его унести с собой, и поглядывая в окно на сидящих рядом с чайханой женщин, продающих фрукты и овощи. Подумал, что надо будет взять себе что-нибудь на ужин.

Хотел на обратном пути заглянуть в санаторий, но вдруг потянуло на сон, и, купив немного неведомого ему фрукта инжир, пошёл к себе на дачу.

…Темнота упала неожиданно рано: кажется, только что солнечный шар висел высоко в небе — и вот уже стремительно скатывается за верхушки деревьев возле санатория. И сразу зацвиркали цикады, душная ночь зазвенела, наполнилась шорохом крыльев невидимых существ, потянул с моря ветерок, неся еле ощутимое дуновение прохлады.

Сашка сидел в проёме открытой двери, наблюдал за рождающимися звёздами и ел инжир — мягкий и сладкий. И слышал, как с кем-то гортанно переговаривался старик Аслан.

Потом донёсся звук тормозящей электрички, и вечер заполнился многоязычным говором, в котором азербайджанская речь перемешалась с русской и украинской. Это многоголосье приближалось, растекалось по улицам, захлопали калитки и ворота. Сторож говорил уже беспрестанно, с разными интонациями, но всегда начинал с «алейкум салам». Сашка не мог понять, что происходит, пока совсем рядом два мужских голоса по-русски не поделились радостью: завтра можно будет весь выходной поваляться на песочке.

Далеко за полночь не стихал дачный посёлок, да ещё со стороны санатория доносилась музыка. Лишь на короткий период установилась тишина, но задолго до рассвета вновь начал оживать, медленно, но неуклонно набирая громогласность. А с первыми лучами так и не успевшего остыть за ночь солнца он заструился пёстрыми лёгкими одеждами, корзинками да авоськами с едой и бутылками в сторону пляжа.

Сашка пересидел шумный поток и отправился следом, до конца не решив, начать с купания или с чайханы. На этот раз весь пляж был покрыт голыми людьми, расстеленными скатертями, большими зонтами, цветными детскими кругами, и под всем этим песок виделся редкостью, как и свободное пространство в воде, куда Сашка выплыл, миновав немало резвящихся шумных компаний. И так, держась этого пространства, в котором чернели всего несколько одиноких голов, поплыл в сторону скал.

Он специально вышел напротив того места, где видел девушку и двух парней, но на этот раз на их месте устроилась компания мужчин, азартно играющих в карты. Он прошёл весь пляж, насмотрелся на симпатичных девушек, как правило, окружённых загорелыми атлетами, и на вполне привлекательных женщин, возле которых крутились менее мускулистые, но зато с отменными усами и усиками кавалеры, без труда вообразил среди этой толчеи место себе и Ирине и, подхватив одежду, пошёл в посёлок.

На сей раз он рассчитался точно, но азербайджанец этого даже не заметил: он сидел за ближним к стойке столом с такими же, как и он, усатыми и пузатыми мужчинами за какой-то игрой, в перерывах между киданиями кубиков принимал заказы и, не считая, смахивал деньги в карман широких штанов. Сашка неторопливо поел, с любопытством наблюдая за игрой и вслушиваясь в чужой язык, потом постоял у чайханы, решил устроить себе выходной и пошёл на электричку…

Весь Баку посмотреть он, естественно, не смог, но прошёл по приморскому бульвару и поднялся на скалу, возвышающуюся над ним. Сверху был хорошо виден полукруг бухты, в зелени и цветах бульвар с нарядной публикой, а ещё — низенький, с узкими улочками старый город. Он поел мороженого, попил газировки, сожалея, что должен успеть на последнюю вечернюю электричку, отчего не увидит ночного Баку, поехал обратно в почти пустом вагоне и с трудом вышел на своей остановке, преодолев напор желающих вернуться в город. Отдохнувшие дачники были менее бодры, чем вчера, но довольны и похмельно-добродушны. Дети уже не делились друг с другом эмоциями, а лишь порой оглашали перрон плачем или требовательным рёвом, понимая, что всё интересное осталось позади. Сашка помахал вслед последнему вагону и в оглушительно звенящей тишине пошёл на дачу.

Старик Аслан уже бродил по опустевшим улицам, тоже добродушно-усталый.

— Малчык, — сказал он, останавливая Сашку, — зачем вада ни бирешь?… Колодиц ест, чай пить нада, жарка будит, падать будишь. Пашли са мной… Вижу, чужой малчык, русский. Капитан тоже русский. Скажет, Аслан плоха встречал-провожал. Так не нада.

Он толкнул стволом ружья калитку. Сашка вошёл в просторный двор с крышей из виноградника, прошёл по нему к трубе, торчащей из песка.

— Качай, — сказал старик, подставляя под изогнутый носик ведро.

И Сашка стал дёргать вниз-вверх рычаг, и скоро из носика потекла струйка.

— Чай пить нада… — назидательно произнёс старик.

— Я сейчас верну ведро, — сказал Сашка и заторопился на дачу.

Вылил воду в чайник и кастрюлю, но ещё немного оставалось. Тогда он нашёл грязную кружку, ополоснул её, налил и снова напился от пуза, хотя вода была тёплой и с привкусом металла.

Отнёс ведро старику, сказал спасибо, но тот промолчал, словно забыл о нём.

Вернулся, сел на крыльце и стал скучать, глядя на звёздное небо, делая вывод, что выходной — это день, когда острее всего ощущается одиночество.

Но засыпал он в твёрдой уверенности, что с Иркой им здесь будет совсем не скучно…

Ирка не прилетела через день, через два, три… Сашке надоело её ждать, и на четвёртый он после обеда пошёл в санаторий, решил поиграть в теннис.

Соперники оказались несильными: двое мальчишек, наверное, недавно научившиеся держать ракетки, да какой-то бодренький седобородый старичок, удивлявшийся, что, хотя давно и не играл, ещё что-то в этой игре умеет.

Сашка уже собирался перейти на волейбольную площадку, откуда доносились азартные возгласы, когда к столу подошла девушка, которую он видел в первый день. Она заняла очередь и вскоре оказалась напротив. Окинула его взглядом, словно оценивая, бросила шарик. Он отбил, она — тоже. Он подкрутил — она, не сходя с места, уверенно приняла и кручёный. Так они перестреливались некоторое время, а потом Сашка резанул, как и положено, и удивился: шарик отскочил от подставленной ракетки и, стукнувшись о самый краешек стола, улетел под деревья.

— Здорово! — не сдержался он. — Хорошо играете.

— Случайно.

— Меня зовут Александр, — сказал он, подавая.

Она придержала шарик, словно раздумывая, заставив его первым отвести взгляд. Наконец произнесла:

— Нелли.

— Здесь отдыхаете?

— Да.

Он послал свою самую изощрённую, низкую и резкую подачу, но она легко отбила и выиграла очко.

— Издалека? — решил не сдаваться он.

Она не дотянулась до шарика, и на этот раз Сашка выиграл.

— Из Москвы.

Подошли парни, с которыми она была на пляже. Один из них, смуглый, кудрявый, с быстрыми тёмными глазами, поинтересовался счётом и тут же стал советовать Нелли двигаться энергичнее. Она действительно играла, почти не передвигаясь, но при этом умудряясь доставать, казалось, самые верные удары.

— Рома, не надо меня учить, — многозначительно произнесла она.

— Да, действительно, — сказал второй, повыше и покрупнее, со светлым ёжиком над круглым, простодушным лицом.

— Слушайся большого и мудрого Вову, — нравоучительно произнесла Нелли, выигрывая ещё одно очко.

Сашке было уже не до разговоров: она играла всё точнее, и нагнать её он так и не успел — выиграла. Он с сожалением отдал ракетку Роме — тот вылетел с позорным счётом. Вова играл медленно и тяжело, Нелли нервничала и выиграла с небольшим перевесом. В следующей партии Сашка с трудом, но выиграл. С Ромой он играл неторопливо, вспоминая навыки и расспрашивая новых знакомых. Оказалось, они все отдыхают в этом санатории; Рома — местный, закончил первый курс, будущий нефтяник, а Вова из Киева, учится на третьем курсе, будет металлургом.

Об Иркутске знали они понаслышке из уроков истории, поэтому искренне заинтересовались рассказами очевидца неведомых далёких просторов и засыпали Сашку вопросами.

Нелли слушала, улыбаясь, и загадочно молчала. Поинтересовалась только, действительно ли красив Байкал, как его расписывают. И нанесёт ли ущерб ему строящийся целлюлозный комбинат. На первый вопрос Сашка отвечал обстоятельно, а вот по второму почти ничего не знал, в чём честно признался, и предположил, что Нелли учится в вузе, который к этому комбинату имеет отношение.

— Она — историк, — ответил за неё Рома, отдавая ракетку Вове.

— Вот как? — Сашка с любопытством взглянул на Нелли. — Откуда тогда такие познания?

— Газеты читаю, — с иронией ответила она.

Сашка замолчал и навалился на флегматичного киевлянина так, что тот вылетел, не перевалив десяток очков. С таким же запалом начал играть и с Нелли, но она спокойно отбивала его удары и скоро взяла инициативу в свои руки. Но, выиграв, тоже отдала ракетку, сказав, что ей надоело играть.

Рома с Вовой начали стучать без счёта, попеременно пытаясь резать и бегая за улетавшим шариком, а Сашка уставился на Нелли, откровенно её разглядывая. Фигурой она была похожа на подростка, и, как он начинал догадываться, характер у неё был с крутыми перепадами. Она не отвела взгляда, лишь скривила в высокомерной улыбке тонкие губы. От этого Сашке захотелось её обидеть, но он не придумал как. Она словно угадала его настроение, поднялась со скамейки и, ни слова не говоря, пошла в сторону пляжа.

— Нель, ты куда? — прокричал вслед Рома.

— Купаться, — не оборачиваясь, ответила она.

— Подожди, я с тобой.

Он бросил ракетку на стол и побежал следом. Вова постоял, нерешительно глядя то на уходящих, то на Сашку, потом аккуратно положил шарик, на него — ракетку и предложил Сашке:

— Пошли тоже поплаваем.

…Плавал он лучше всех и сидеть в воде мог дольше, поэтому выходил полежать на песочке через раз.

На берегу компанию развлекал Рома. Он знал массу анекдотов, забавных историй, Сашку сразу же определил своим другом (оба же будущие нефтяники!) и стал уговаривать перейти в санаторий, обещая договориться с кем надо безо всяких путёвок. Можно будет из его палаты занудного и больного старичка переселить, и будут они жить вдвоём. Нелли сказала, что ничего у него не получится, потому что мест нет: ей путёвку с трудом достали, хотя у папы связи.

— Связи, конечно, дело хорошее, но всё решают деньги, — заспорил Рома. — Есть деньги — всё, что пожелаешь, будет. И те же самые связи, и должность.

— Не скажи. Мозги ещё нужны, знания, — возразил Сашка.

— Да брось ты, какие мозги? Ой, мне смешно, — стал бить себя ладонью по загорелому втянутому животу Рома. — Отец деньги отнёс — я поступил.

— И что, все экзамены сдаёшь за деньги? — поинтересовался Вова.

— Конечно. Ты — мне, я — тебе. Закон жизни.

— Каким же ты специалистом будешь, если ничего не узнаешь? — спросил Сашка Рому.

— А какая разница: учишь — не учишь. Приходит молодой специалист на работу, а ему говорят: забудь всё, чему тебя учили, — отмахнулся тот.

— У нас не так, — вмешалась в разговор молча слушавшая Нелли. — Больше в институте узнаешь — легче потом работать.

— У вас, может быть, бумажная профессия, ненужная. Так, для женщин, — снисходительно произнёс Рома. — Если детей не рожают, пусть чем-нибудь занимаются.

— Интересно, все нефтяники такие ограниченные, — Нелли взглянула на Сашку. — Ничего, Рома, ты не понимаешь. История — это наука всех наук, потому что в ней весь опыт человечества. Общество, понимающее это, самое прогрессивное, а человек — перспективный.

— Это ты заблуждаешься. — Рома встал и теперь смотрел на них сверху вниз. — Прогресс — это прежде всего техника, а техника — это бензин, а бензин — это нефть. Вот тебе и вся история. Подтверди, коллега? — посмотрел он на Сашку.

— Если честно, я не совсем в этом уверен. В прошлом много было интересного…

— Нефть и металл — главное, — добавил Рома, переводя взгляд на Вову.

— Прогресс действительно развивается в этом направлении, но, правильно это или нет, никто не знает, — уклончиво отозвался тот.

— Почему не знает? Из нефти скоро будут искусственное мясо делать, и мы не отличим эти бифштексы от настоящих, — не сдавался Рома. И сыронизировал в адрес Нелли: — И даже учёные историки будут их лопать.

— А ещё у нас скоро будет коммунизм, — в тон отпарировала Нелли. — Ещё чуть-чуть — и сбудется обещанное: «Нынешнее поколение будет жить при коммунизме». Ты и в это веришь? — уставилась она на Рому.

— Это когда без денег? — серьёзно уточнил тот.

Она кивнула.

— Ерунда, такого никогда не будет, — твёрдо произнёс он.

— Почему ты так уверен? Вполне возможно, что когда-нибудь всё же будет, — возразил Вова. — Человечество движется в направлении формирования справедливого общества. Нашей стране просто выпало быть первой.

— Непонятно только, честь это или крест, — заметила Нелли и посмотрела на Сашку. — А что же наш друг из Сибири молчит?

— Я слушаю, — сказал Сашка. — Мне интересно.

— А мне нет. — Она поднялась. — Пустые разговоры. Есть неизбежные законы исторического развития, по которым и движется общество. В мире сейчас существуют два исторических пути. Когда-нибудь лучшее из обоих будет взято на вооружение человечеством, но это не будет коммунизмом.

— Ой как это будет нескоро, — иронично произнёс Рома. — И зачем загадывать, что будет когда-то? Надо жить сегодня. Купить машину, ходить в рестораны, ездить за границу. Нефтяники хорошо зарабатывают, мы с Александром профессию правильно выбрали.

— Я не выбирал, она меня выбрала, — сказал Сашка. — И я с тобой не согласен. Главное — не деньги, главное — совершить что-то грандиозное. Например, реку перекрыть. Или город среди тайги построить.

— Сибирь у нас осваивается исключительно романтиками, — прищурившись, констатировала Нелли. — Они живут во имя будущих поколений, детей и внуков. И ради них вырубают тайгу, строят вредный для Байкала целлюлозный комбинат…

— Не думаю, чтобы он был настолько вреден, — неуверенно сказал Сашка.

— Пусть не деньги главное, но они должны быть, — уступил Рома. — Но ты что, согласна ходить в шкурах и есть сырое мясо? Что, этот маленький комбинат всё огромное озеро отравит? — вступился он за Сашку.

— А я бы походил в шкурах, — вдруг не к месту вставил Вова, и все засмеялись.

— Вова, ты оригинал! — Нелли погладила его по голове. — Но учти: я с тобой в одной пещере жить не собираюсь.

— А со мной? — подался к ней Рома.

— И с тобой тоже.

Она посмотрела на Сашку, приглашая его продолжить игру, но тот молчал.

— И с ним тоже, — ответила на их безмолвный вопрос Нелли и неторопливо пошла в воду.

— Да, штучка-колючка, — после паузы сказал Вова, поднимаясь и направляясь следом.

— Ставит из себя… москвичка… — произнёс Рома, продолжая сидеть рядом с Сашкой. — Всё равно деньги важнее всего.

— Ладно, хватит философствовать, пошли купнёмся, — предложил Сашка и побежал догонять всё ещё продолжающих спорить Вову и Нелли…

В этот день он вернулся после традиционного обеда в чайхане к санаторию и весь вечер провёл с ребятами. Они поиграли в волейбол, посмотрели кино «Полосатый рейс», насмеявшись до колик в животе, потом долго гуляли по аллеям и ночному безлюдному пляжу, всё продолжая спорить о том, каким будет общество и государство через двадцать лет, когда они станут солидными и известными людьми, и получалось, что каждый видел это будущее по-своему. У Ромы это был хороший заработок, которого хватало бы на удовлетворение всех желаний: «Волга», четырёхкомнатная квартира, дача в хорошем месте с видом на море. У Вовы — высокая должность, дающая возможность много сделать для людей. У Нелли — историческая предопределённость, в которой всё будет происходить согласно логике развития цивилизации и её личной судьбы. Это было не очень понятно, но научно. А у Сашки никакого видения своего будущего не было, разве что хотелось как можно больше узнать и понять. И ещё — попутешествовать по миру.

Они вели себя как тундровые петушки по весне, состязаясь друг с другом в интеллектуальной беседе и безоговорочно признавая арбитром Нелли. А она одаривала своей благосклонностью то одного, то другого, то третьего…

Так было и в последующие вечера, отчего у каждого оставалась надежда на взаимность чувств до самого последнего дня, когда она сказала всем: «Спасибо за компанию и нескучно проведённые дни» — и продиктовала свой адрес, приглашая, если доведётся бывать в столице, звонить. Подала всем руку и села в такси, увозившее её в аэропорт.

В этот вечер они взяли вина и пошли к Сашке. И здесь, потягивая терпкое вино, стали признаваться друг другу, что вроде ничего особенного в ней нет — ни фигуры, ни лица, — но с ней интересно.

Рома первым сказал, что она ему очень нравится и он жалеет, что не успел её познакомить с родителями. Он обязательно полетит к ней в Москву — может, даже на следующей неделе.

Сашка заметил, что за это время она не успеет соскучиться по-настоящему, лучше выждать. Рома задумался. Вова возразил: время лечит, чувства проходят на расстоянии, поэтому девушек нужно завоёвывать быстро, но у него так не получается — он долго присматривается. Нелли — умная, интересная, но у неё нет опыта самостоятельной жизни. И потом она — пессимистичная фаталистка.

Рома отверг эти доводы: готовить женщины быстро учатся. А Сашка не согласился с фатальностью — она не вытекает из признания законов развития цивилизации, потому что история не жёстко ограниченное, подобно тоннелю, продвижение во времени, а скорее течение реки с изменчивыми берегами и руслом. Сравнение ему понравилось, но остальных не убедило, и каждый остался при своём мнении о Нелли…

…Закончилась вторая неделя Сашкиного отдыха. Ирку он уже не ждал. Рома уехал, оставив адрес и взяв с него слово, что он перед отъездом заглянет в гости. Через пару дней за ним улетел и Вова. И тоже с предложением обязательно заходить, если случится быть в Киеве. Сашка твёрдо пообещал, рассказав ему об Алке Тихомировой, и попросил при случае поискать её в университете, передать привет от него. И даже загорелся полететь с ним, но, посчитав деньги, вынужден был отказаться от этой идеи, к тому же ещё неделя — и самому пора лететь, а ощущения, что накупался в море про запас, не было.

С Вовой они пришли к совместному выводу, что, скорее всего, Рома полетит в Москву, потому что он не привык обуздывать свои эмоции — южный темперамент, но у них с Нелли ничего не сложится. Сашка сказал, что Нелли его сразу отошьёт, а Вовка — что немножко поводит за нос. Ударили по рукам, и Сашка обещал на обратном пути обязательно ей позвонить и поинтересоваться, а потом написать ему в Киев.

…В последний выходной к нему вдруг нагрянул Рома. Он приехал с чёрненькой худенькой девушкой, и фигурой, и лицом похожей на пацана, с двумя бутылками сухого вина и кастрюлей замаринованной баранины. Девушку звали Зульфия, она была его одноклассницей и первой любовью, которая «прошла, но друзьями остались», и именно из-за неё он и приехал: «Познакомь да познакомь с парнем из Сибири…»

— Не знаю, как для ваших сибирячек (москвичкам, к примеру, нравятся горячие южные парни), а для наших девушек экзотика — это белобрысые прибалтийцы или медлительные сибиряки. Правда, ты совсем не медлительный, — говорил он, сооружая из камней подобие мангала в углу участка. — А мне нравятся такие, как Нелли. В ней что-то от ведьмы, правда?

Рома пытливо смотрел на Сашку, и тот согласно кивал, хотя ничего мистического в облике Нелли не находил. Скорее, загадочное можно было увидеть в Зульфие, с улыбкой на губах порхавшей по домику, наводя чистоту.

Рома отправил их с Зульфиёй собирать ветки для костра, но берег был чист заботами воскресных нашествий, и, если бы не старик Аслан, выделивший им из сложенной во дворе у него кучи засохшей виноградной лозы целую охапку, заранее расхваленного Ромой шашлыка Сашка так и не попробовал бы.

У Зульфии были непроглядно-чёрные глаза и поразительно живое лицо. А ещё — маленькие тонкие пальцы, горячее тело и мальчишечья грудь. Рома после вина и шашлыков давно спал, развалившись на узкой кровати по диагонали, а она, не сводя одновременно притягивающих и пугающих глаз, всё расспрашивала Сашку о Сибири, Байкале, тайге, реках, обо всём… Он говорил, сам с трудом понимая о чём, и, наконец, предложил пойти искупаться.

Ночью пляж казался совсем незнакомым местом, а море — полным тайн. Зульфия купалась обнажённая, и её смуглое тело почти не было видно в ночи, но он всё же отыскал её, и губы у неё были солёные от воды, а бёдра маленькие и сильные, и она так и не уступила ему, хотя всё время смеялась и обнимала, а потом убежала в ночь, и он так и не смог её поймать.

Упал на тёплый песок. И она, возникнув из темноты звёздного неба, а может, материализовавшись из тёплого бриза, легла рядом.

Со стороны санатория, хотя было уже далеко за полночь, доносилась азербайджанская мелодия, тягучая и обещающая, манящая и обманывающая, словно мираж, очень подходившая к душной ночи. Они лежали на песке и смотрели в звёздное небо, не мешая друг другу думать, и эта ночь в памяти осталась одной из ночей Шахерезады, воплощённой в образе Зульфии. Сказкой, рассказанной только ему одному…

Утром на пляж они не пошли. Допивали вино, доедали шашлык, слушали рассказ старика Аслана, заглянувшего к ним на дымок. Сашка всё порывался спросить насчёт басмачей, действительно ли они были здесь и был ли он сам в их числе, но так и не решился: каждый раз его отвлекала Зульфия, протягивая то кусок баранины, то виноградину, то стакан с вином. И всё время улыбаясь…

Потом он проводил её и Рому на электричку, клятвенно пообещав перед отъездом зайти и обязательно совершить с ними экскурсию по городу. Хотел по-дружески поцеловать Зульфию, но она увернулась, строго погрозив пальчиком. («На людях у нас не положено», — пояснил Рома.)

Последний день весь, от рассвета до заката, Сашка провёл на пляже, каждой клеточкой впитывая жар песка, прикосновение ласковых волн, зыбкий горизонт… И примчался на такси к трапу самолёта, так что даже не было времени позвонить Роме. Он оправдал себя тем, что, скорее всего, тот уже в Москве и они встретятся там у Нелли.

Но когда самолёт коснулся посадочной полосы и внизу запестрел подмосковный предосенний лес, звонить Нелли расхотелось — захотелось скорее в Иркутск, где уже настоящая осень. В Домодедово было столпотворение: конец августа, билетов нет на неделю вперёд. Решив, что из Ленинграда улететь легче, он покатил на поезде в северную столицу.

Ирка обрадовалась его непредвиденному возвращению, драматически обрисовала ситуацию, из-за которой у неё не получилось покупаться в тёплом море: приехали родители на недельку, потом вдруг появился Венька, потом дедушка приболел…

— Да, кстати! — всплеснула она руками. — Только вчера уехала Алла. Она с туристической группой приезжала на три дня. Спрашивала о тебе. Такая вся модная, причёска у нее новая… Очень даже привлекательная, хотя располнела.

Ирка стала уговаривать его остаться ещё на пару дней: сходить в театр, на выставки. Но Сашка отказался: нужно устроиться в общежитии, акклиматизироваться, подготовиться к холодам после жаркого лета.

— Замечательно отдохнул, — сказал он. — Жаль, ты не приехала, мы бы… — И запнулся, потому что подумал, что в этом случае всё было бы по-другому.

— Я так жалею… — закатила глаза Ирка. — Давай на будущий год.

— Не хочу загадывать, — трезво рассудил он. — Да и ты замуж можешь выскочить.

— Я? Только после диплома.

Он спорить не стал, хотя по всему было видно, что Ирка вполне готова к замужеству: очень даже симпатичная девушка в самом соку.

Проводить она его не смогла — у них в группе был вечер встречи, да он и не хотел: одному спокойнее, и долгого прощания не будет. Помахал рукой выглянувшим в коридор бабушке и дедушке, чмокнул Ирку в щёку и отправился в Пулково, откуда поздним вечером самолёт взял курс на уже ставший родным Иркутск.

На всех факультетах политеха летом формировались студенческие строительные отряды. Их популярность росла, желающих было много, и отбирали туда по комсомольской рекомендации самых достойных с точки зрения общественных организаций и деканатов. В ССО стремились все старшекурсники, это была возможность хорошо заработать. Но будущим геологам не суждено было познать патетику трудовых будней в стройотрядовской форме, приносивших помимо денег почёт и даже правительственные награды. Вместо этого у них была ежегодная практика, иначе — поле.

После второго курса факультет раздробился на специализированные практики. Разведчики месторождений уходили в поле, в экспедиции, изучающие труднодоступные таёжные уголки. Лёша Бочаров практиковался где-то в присаянской тайге, Ольга Белова — на Алтае, Лариска Шепетова — на севере Бурятии. Геофизики в забайкальских степях изучали уже разведанные месторождения, определяя их размеры. Гидрогеологов носило по настоящим и будущим водохранилищам и рекам, и они предпочитали либо Север, либо Дальний Восток и даже Колыму. В их числе теперь будет и Дима Горбынь — он годом позже приехал из Минусинска и поступил на тот же факультет.

У буровиков тоже произошло разделение на тех, кто решил специализироваться на неглубоком бурении, на небольших или передвижных установках, помогая тем же геофизикам или гидрогеологам, и на выбравших глубокое бурение на нефть и газ. На первых заявки приходили от Хабаровска до Оренбурга, а вот вторых запрашивали всего две экспедиции — Ленская и Братская.

После каждой практики Сашка обязательно путешествовал.

Прожив месяц в степях под Читой после второго курса, смотался во Владивосток. Приморский город, а главное — разноцветные сопки, ему понравились. Океан не произвёл впечатления — может, из-за чрезмерных ожиданий. Побывал в Находке, Уссурийске, денёк покантовался в Хабаровске и теперь мог по праву говорить, что Дальний Восток знает не понаслышке.

После третьего курса он проходил практику на буровой на песчаном берегу Братского водохранилища. Отменно половил щук, неплохо заработал, окреп физически и повзрослел. После практики сначала провёл пару недель с родителями в Пицунде, накупавшись и до шоколадной расцветки загорев, потом решил посмотреть столицу Украины. Думал побыть в ней как минимум неделю и втайне рассчитывал на приятное времяпрепровождение с Алкой Тихомировой. Но оказалось, что та уже выскочила замуж, ходила с пузом, в пигментных пятнах, погрузневшая и неинтересная. Брак они с отцом будущего ребёнка официально оформили, но жили каждый в своём общежитии, перебиваясь нерегулярными встречами.

Они посидели с Алкой в кафе, поели мороженого, поделились новостями: Зина Малькова-Шатохина уже второго родила, Светка Пантелеева ещё не замужем, Ирка Сверлова — точно без кольца, держится. Аркаша Распадин, он и Димка Горбынь теперь в одном городе, все не женаты. Валерка Чайка работает в посёлке, тоже холост, правда, богат и крепко выпивает.

Общие темы быстро исчерпались. Сашка мог бы подробнее рассказать о своих увлечениях, но ей-то зачем об этом знать. После того как Ольга Белова на втором курсе выскочила замуж за неказистого паренька из забайкальской деревни, ему нравились в основном юные первокурсницы. С одной даже подавал заявление в ЗАГС, получил талоны для новобрачных, но до регистрации, по обоюдному согласию, дело не дошло.

Не мог же он ей, беременной, рассказать о братце Славке, попавшем в историю, о каких обычно говорят: и смех и грех — если бы Славка сейчас не валил лес на Северном Урале. На проводах в армию они с Ольгой остались вдвоём. Что точно произошло — знают только они, но наутро Ольга написала на Славку заявление, и его забрали прямо с призывного пункта. Дядя Гена пытался помочь, но сына быстро осудили. На суде Ольга уже говорила, что всё произошло по согласию, но это не помогло. Может, она просто обозлилась, что Толя-боксёр женился на другой. Скорее всего, Славку она не любила, а он, дурак, по ней сох напрасно. Подлая, конечно, баба оказалась…

Но об этом он Алке рассказывать не стал, а в основном заливал про их с Аркашей весёлое житьё: тот без напряга сдавал сессии, гулял с Ритой, ездил на практику в Ангарск и был всем доволен. Алка слушала больше себя — у неё начинался токсикоз. Он проводил её до общежития, на чай заходить не стал. Посмотрел вслед переваливающейся женщине и вдруг понял: с этого момента они уже не мальчики и девочки, как бы ни хотелось.

Вовки Музыки, знакомого по отдыху на Каспийском море, в городе не оказалось: он уже уехал по распределению куда-то на металлургический комбинат. К Ирке не хотелось — зачем мешать друг другу наслаждаться жизнью? И он, прилетев в Москву, позвонил Нелли.

Та оказалась дома и, если верить голосу и словам, даже обрадовалась ему. Объяснила, как доехать, сама вышла встречать к метро.

Узнал он её с трудом. Помнил худенькой и угловатой, с настороженным взглядом, а тут подошла полненькая девушка в искусственных кудряшках. И заулыбалась, словно встретила любимого. Заявила, что никаких гостиниц, жить будет у них столько, сколько захочет: она сейчас дома одна, родители пропадают на даче, места хватит.

Но именно в этот вечер родители приехали в город и познакомились с ним.

Сашке понравился папа, Павел Евгеньевич, следователь по особо важным делам генпрокуратуры. Улыбчивый, негромкий, с круглым добродушным лицом и размеренными неторопливыми движениями. Сожалел, что не может за знакомство пропустить стопочку — за рулём, но надеется, что ещё будет время. Мама, Мария Терентьевна, невысокая, полненькая, с командирским голосом и резкими движениями, окинула Сашку пристальным взглядом, вопросительно посмотрела на дочь. Та повторила: это её очень хороший друг. Марию Терентьевну ответ не удовлетворил, но вопросов она больше не задавала.

…Вечером они гуляли по Москве и болтали обо всём, что приходило в голову. Сашка узнал, что горячий бакинский парень Рома ни разу не приезжал и даже не звонил ей. А вот флегматичный киевлянин Вова Музыка бывал каждые полгода, поздравлял со всеми праздниками и дарил милые сувениры.

— Между прочим, он очень понравился маме.

— И что же? — вопросительно произнёс Сашка.

— Иногда хочу его видеть, — призналась она. — À иногда раздражает.

— Это нормально, — исходя из собственного опыта, жизнеутверждающе констатировал он. — Похоже, он действительно в тебя влюбился. Я ещё на море заметил, что ты ему нравишься.

Нелли посмотрела на него, словно собираясь сказать что-то очень важное и сокровенное, но так и не сказала.

О том, что она хотела сказать, он узнал позже, когда она пришла к нему и они на её постели пережили безумие страсти…

Потом они курили, и, лёжа рядом с раскрывшейся перед ним и совершенно не волновавшей его женщиной, он выслушал её историю.

Оказывается, на море она поехала лечиться после нервного срыва, когда её бросил парень, которого она очень любила. Они были близки и собирались расписаться. Она, «дура была», наглоталась таблеток — чудом откачали. Ей нравилось на море мучить их, потому что она ненавидела мужчин. Теперь ко всему она относится иначе, у неё есть друг, с которым они периодически встречаются, но он ей не нравится. Вова, наверное, нравится, но она боится в него влюбиться, потому что ещё одной измены просто не переживёт…

Он положил ей руку на живот, вновь ощутив желание, но она встала, накинула халат. Вновь закурила и сказала:

— Я сегодня пришла к тебе потому, что ты напомнил мне о нём. Но ты похож на того, кто меня обидел. Вова не такой. Он мягкий и добрый. Тебя я никогда не пожалею. А значит, и не полюблю.

— Любопытно, — произнёс он и, помолчав, добавил: — Мне кажется, жалость — обидное чувство.

— Женщина не может любить без жалости, — улыбнулась она. — Делать вид, что обожаешь сильного и уверенного мужчину, можно. Но по-настоящему любить такого нельзя. Мужчина для женщины всегда немножко ребёнок, которого надо пожалеть.

— Ты всё усложняешь. Выходи замуж за своего Вову и не мудри.

— Мы с ним договорились встретиться через год. Если за это время между нами ничего не изменится, может, я и соглашусь…

— Приглашайте на свадьбу.

— Мы с тобой больше никогда не увидимся, — вдруг заявила она.

— Почему? — удивился он.

— Я не хочу этого, — сказала она, и в её глазах он увидел отчуждение.

И даже ненависть.

— Пожалуй, ты права, — после паузы согласился он. — Эту стену откровенности уже не преодолеть.

Она непонимающе взглянула на него.

— Такого, что произошло между нами, мы уже не повторим, а иного нам просто не захочется, — столь же туманно пояснил он.

Но она вполне удовлетворилась ответом.

На следующий день он улетел.

…Об этой необъяснимой и нелогичной ночи он неожиданно вспомнил спустя год, когда уже был на преддипломной практике в Братской экспедиции и впервые увидел Любу.

Экспедиция базировалась в нескольких десятках километров от Братска в посёлке, где кроме неё располагался ещё и леспромхоз, а буровые вышки были разбросаны в тайге от Братского водохранилища до нетронутых таёжных берегов Ангары. В предыдущее лето Сашка уже поработал здесь. Ему понравилось, и он агитировал сокурсников поехать вместе в настоящую ангарскую тайгу. Но желание изъявил только Серёжа Рябец, который прошлым летом практиковался на мелких буровых недалеко от китайской границы и после забайкальских степей хотел посмотреть настоящую необжитую тайгу.

Мишка Кужиков оказался лучшим агитатором, и основная часть ребят поехала в Ленскую экспедицию. А Витя Иванов напросился на Таймыр, где ещё только начался монтаж первой разведочной буровой.

Сашка, как и Кужиков, уже был спецом, уралмашевскую установку, можно сказать, ощупал собственными руками: поработал помощником бурильщика внизу, у скважины, и даже заездку отстоял верховым — загонял при помощи каната двухсоткилограммовые «свечи» в «магазин», составляя их в ряды. Он уже знал, что породы в Восточной Сибири не сравнимы с тем же Самотлором, о котором всё больше писали и говорили. Нефть здесь ожидалась на глубине более двух километров, и до неё ещё не дошли ни на одной буровой, потому что проходятся эти километры, в отличие от западно-сибирских сотен метров, исключительно алмазными шарошками, а основной производственный процесс здесь — это не бурение метрами на одно долото, как на Самотлорском месторождении, а после проходки нескольких десятков сантиметров — многочасовой подъём, а за ним такой же многочасовой спуск, когда все на буровой, включая дизелиста, выкладываются на полную катушку…

Они с Серёгой уже неделю жили в посёлке, слетали на буровую в первую заездку: четыре рабочих дня посменно, восемь через восемь часов — выматывающий ритм, особенно если работаешь верховым и выпадают спуски-подъёмы. Зато потом столько же отдыхаешь на базе. Отпарили в леспромхозовской бане первую рабочую соль и отправились на танцы.

И леспромхоз, и экспедиция расширялись, набирали рабочих, поэтому молодёжи в таёжном посёлке хватало. Вместе со взрослыми приезжими из двух общежитий у стеночки в клубе стояли старшеклассницы местной школы. Сашка хотел свалить в общагу, чтобы почитать Хемингуэя, которого совсем недавно для себя открыл. Но тут Серёга, оттанцевавший с высокой улыбчивой девчонкой со смешными детскими косичками, посоветовал обратить внимание на её подругу.

Он обратил.

Подруга была невысокой, аккуратненькой, с длинными волнистыми волосами, падающими на плечи, с маленьким, правильной формы лицом, небольшими, иронично улыбающимися губами и серьёзными глазами, удивлённо взирающими на толчею, окутанную табачным дымом. Он пригласил её, они некоторое время потолкались среди потных тел, и наконец он предложил выйти на улицу. Она тут же согласилась и так же охотно, без кокетства, согласилась не возвращаться в клуб, а прогуляться по посёлку.

Улица была одна, но довольно длинная. Она соединяла старый посёлок, в котором разместилась база экспедиции, с леспромхозовской окраиной, где среди новых одинаковых домов была контора и столовая. В один конец получалось почти три километра, и, если идти прогулочным шагом да ещё с девушкой, можно о многом поговорить. К тому же Люба не жеманничала, не строила глазки, а вела себя с ним словно со старым и хорошим знакомым, которому можно говорить всё без утайки.

Она выросла здесь: родители приехали сюда, когда она была маленькая, отец строил дома для леспромхоза. Окончила школу, уже год трудится коллектором — следит за промывочным раствором на буровых. Сегодня, как и они, приехала с вахты. Есть жених, осенью свадьба. Он помощник бурильщика, тоже сейчас на буровой. Вместе учились. Танцы Люба не любит, но Марина уговорила пойти за компанию. Она очень благодарна ему, что увёл. Поступать в вуз?… Может, на будущий год. Она ещё не определилась, чем хотела бы заниматься.

Он удивился, почему не видел её прошлым летом, и тут же сам на свой вопрос ответил: за всю практику он всего четыре дня был в посёлке — в начале, когда оформлялся, и в конце, получая расчёт. Остальное время жил на буровой. В клуб, естественно, даже не заглядывал и по улицам не разгуливал.

В ответ он рассказал о своих одноклассниках и сокурсниках. Потом — о путешествиях. Она сказала, что завидует ему, потому что дальше Братска нигде не была.

Они ходили по длинной улице, иногда присаживаясь на брёвна, лежавшие почти перед каждым домом. Под конец обосновались на лавочке возле её дома — деревянной двухэтажной восьмиквартирки, где она жила с родителями и младшим братом.

Здесь их и нашли Серёга и хохотушка Марина, которые, оказывается, уже обыскались, даже по просеке в тайгу ходили. Просека вела на ближайшую сопку, где густо росла малина, — место паломничества всех ягодников, включая медведей.

На их бурный обмен мнениями из окна на первом этаже выглянула седая старушка, и Люба извинилась, пообещала больше не шуметь, но неугомонная Марина шептаться не хотела, и пришлось уже вчетвером отправиться в новую экскурсию по тёмному посёлку. Возле клуба их остановили местные парни, грубовато попросив закурить, и, когда Серёга протянул сигареты, их предводитель, невысокий, плотный, явно не слабый на вид, посоветовал девок местных не трогать, тем более которые уже замуж собрались…

Люба, до этого стоявшая в стороне, шагнула к Сашке, просунула руку ему под локоть.

— А тебя, Бекас, это не касается.

— Прикурил и прощай, — весело сказала Марина, тоже зацепив Серёгу под руку. — Мы за себя сами постоим.

— Ладно хорохориться, — неожиданно добродушно отозвался крепыш. — Но следующий раз без магара не пропустим.

— Вам бы только нажраться, — явно повторила чьи-то слова Марина вслед медленно уходящей ватаге.

— Бекас? — вопросительно произнёс Сашка, не отпуская пытающуюся вытащить руку Любу. — Странная кликуха.

— Бекасов он, Митька. Пару лет назад школу закончил. В леспромхозе слесарем работает.

— Пошли опять к Назарихе за самогоном, — не успокаивалась Марина. — Чего ты Ваньку с ними пустила?

— Его удержишь.

— А кто этот Ванька? — поинтересовался Серёга.

— Брат Любкин.

— Понятно.

Парни провели девчат к дому, попрощались у подъезда (они жили на одной площадке) и пошли в общежитие, делясь впечатлениями. Серёге Марина понравилась. Она только окончила школу, ехать никуда не собиралась. Мать у неё была бухгалтером в экспедиции и хотела пристроить её в контору. Отец шоферил в леспромхозе. Рассказала она Серёге и про Любкиного жениха Вовку, тот с Бекасом в одном классе учился, верховым работает.

— Парень он повыше нас с тобой и накачанный, имей в виду, — предупредил Серёга.

— А мне-то что, — отмахнулся Сашка. — Потанцевали, погуляли, разошлись…

У небольшого покосившегося домика, из окон которого пробивался тусклый свет, опять наткнулись на компанию Бекаса. Сидя на брёвнах, парни по очереди выпивали из единственного гранёного стакана, куда Бекас при свете услужливо зажигаемой спички наливал.

— Студенты, а я ведь насчёт магара не шутил, — бросил он им, прервавшись. — Если дружить с нами хотите.

— А мы не возражаем, — опередил Сашка Серёгу. — Где берёте в это время, почём?

— Надо же, какая сознательность… — Бекас поднёс бутылку к глазам, отдал её худому длинному пареньку. — Это по-нашему. Гони рупь, в самый раз будет.

Сашка протянул деньги.

— И своевременно.

Бекас сунул рубль пареньку, и тот исчез за калиткой.

— Ну чё, будем знакомиться.

Рука у него была мозолистая, и жал он крепко, словно проверяя.

— Чё, девки наши понравились?

— Понравились, — с вызовом сказал Серёга.

— А чёй-то твой друг ершится? — повернулся Бекас к Сашке. — А то ведь и рога пообломаем.

— Он правду сказал, — вступился Сашка. — Девчата хорошие…

— Кто кому… — перебил его Серёга, явно настраиваясь подраться.

Сашка прикинул: на брёвнах — трое и Бекас с пареньком, явно быть им з Серёгой битыми — и дипломатично проинформировал:

— Сегодня только с заездки, всю вахту свечи таскали. Может, как-нибудь в другой раз. Насчёт рогов-то…

Бекас уставился на него, приоткрыв рот, потом загоготал, белея крупными зубами, хлопнул Сашку по плечу.

— Ты мне нравишься, студент. А вот твой друг не очень. А знаешь почему?

Он приобнял Сашку за плечи, шагнул в сторону Серёги. Пацаны поднялись с брёвен, встали позади.

— Потому что Маринка мне нравится. А Любаха, между прочим, невеста моего друга.

Он оттолкнул Сашку и, вытянув руку в сторону пацанов, добавил:

— Но, как я и обещал, бить мы вас пока не будем. Предупредили только.

Взял у подошедшего паренька бутылку, налил в стакан, протянул:

— Ну, ершистый…

— Сергеем его зовут, — подсказал Сашка. — Меня — Александром.

— Серёга, значит… Да ты не обижайся, мы ж по-мужски поговорили. Захочешь подраться — я всегда готов.

Протянул наполовину налитый стакан. Серёга помедлил, глядя на добродушного Бекаса, выпил залпом, достал сигарету, закурил:

— Значит, пока за мир и дружбу.

Бекас присел на брёвна, налил, подождал, пока Сашка сядет рядом, протянул стакан ему.

— В нашей деревне тишь да благодать, — нравоучительно произнёс он. — А всё благодаря Бекасу. А почему он такой добрый? А потому, Сашок, что находится на условном сроке и хлебать баланду ему никак не хочется. Вот только поэтому я добрый. Но Бекас зря слов на ветер не бросает — так, братва?

Братва одобрительно загудела, перестав булькать в освободившуюся посуду, и тут же продолжила прерванный процесс.

— Малого чего спаиваешь-то? — произнёс Серёга.

— Малого?

— Брата Любкиного.

— Ваньку-то?… А ты чё, Вань, пьёшь? — Бекас обернулся к худому пареньку, который принёс самогон.

— С чего?

— Гляди у меня. Вишь, у тебя ещё один заступник появился… — Повернулся к Сашке. — Не, твой друг определённо мне нравится. — Бекас хлопнул Сашку по плечу, предложил Серёге: — Садись рядом, не побрезгуй.

— Я спать пошёл, — сказал тот и спросил Сашку: — Ты идёшь?

— А он посидит, — вкрадчиво произнёс Бекас.

— Иди, — сказал Сашка, понимая, что примирение заканчивается.

Серёга неторопливо пошёл по улице и скоро исчез в темноте.

— Ещё выпьешь? — спросил Бекас.

Сашка кивнул.

— Немного.

— Боишься меня?

Бекас подал стакан.

— А чего бояться. Сидим вот…

Сашка выпил, закурил. Голова кружилась, и Бекас уже казался хорошим парнем, который всё поймёт правильно, если объяснить. И про Любку, и про Серёгу с Маринкой… Ну погуляли они, так это потому, что некуда податься в их деревне. Это ведь не город, где кафе, рестораны, набережная вдоль Ангары, по которой такие девицы разгуливают по вечерам… Любка, конечно, нормальная девчонка, но он ни у какого Вовки отбивать её не собирается. А у Серёги вообще невеста в городе, так что он ради спортивного интереса…

— Ты мне про интерес не балабонь, — прервал его Бекас. — Я сказал девок этих не трогать — и баста.

— Что, и на танцы не ходить?

— Скажу не ходить — не ходите.

— Нет, Митя, так не пойдёт.

Сашка поднялся с бревна, пьяно качнулся, опёрся о плечо Бекаса.

— А ты чё, знаешь, как меня зовут?

— Ну да.

— Ладно… — Он поднялся. — То мне хочется вас побить, то нет — никак не пойму… Но догадываюсь, что к девкам нашим приставать будете. А значит, договоримся так: твоего друга увижу ещё раз с Маринкой — юшку пущу. А про тебя у Вовки спрошу: сам он будет или мне поручит. А пока гуляй, студент.

— Я пошёл.

Сашка махнул рукой и, покачиваясь, заторопился по неровной улице, стараясь не упасть и понимая, что зря он выпил последний раз.

В общежитии ему только и хватило сил, что добрести до своей койки и, не раздеваясь, упасть на неё.

…Наутро болела голова и было противно. Серёга давно уже ходил по комнате, поторапливая: надо заглянуть на базу, закончить формальности по оформлению на работу (Сашка — верховым по четвёртому разряду, Серёга — помбуром по третьему), потом поесть в леспромхозовской столовой и наведаться к девчонкам из московского нефтяного института, которые тоже проходили здесь практику, а жили на квартире. Теперь планы изменили и первым делом направились в столовую. Под борщ с галушками и деревенское жаркое засиделись, заговорились как раз до обеда. Тут и с москвичками — Диной и Дашей, обе маленькие, кругленькие, улыбчивые и болтливые — познакомились, те тоже пообедать заглянули. Вчетвером вместе на базу и пошли.

Там Савельев, кадровик, ещё их помариновал, пока девчонки ждали на скамейке перед конторой, и, прихватив вина, пошли к ним в гости. Жили те у интеллигентной молчаливой старушки, бывшей учительницы немецкого, чистокровной немки, сосланной в начале войны сюда из Москвы. Родителей расстреляли, муж погиб — это Дина рассказала: она немке понравилась, и та с ней откровенничала. Небольшой двор был удивительно чист, посыпан песком и засажен цветами; живность хозяйка, в отличие от деревенских, не держала никакую. И в доме была поразительная чистота — может быть, от обилия кружевных салфеток и скатертей, — но в комнате девчонок из-за разбросанных вещей и небрежно прикрытых одеялами кроватей этого лоска уже не было.

Они выпили по бокалу вина. Оказалось, Даша хорошо играет на гитаре. И песен много знает какого-то Визбора, о котором Сашка не слышал. Про горы, неведомый Домбай, про то, что неизбежно проходит, но запоминается навсегда…

В этот раз добирались традиционно — поездом и машиной. Серёга всю дорогу отсыпался, накануне пришёл под утро, зацелованный и обласканный до неприличия. Они последнее время общались мало, а о Марине совсем не говорили, но Сашка не сомневался, что она для Серёги теперь дороже всего остального.

Предыдущая заездка так и не сорвала колонну, хотя на буровой постоянно жили главный технолог и инженер по авариям. И уже шли разговоры о том, чтобы зацементировать пробуренную скважину и идти новым стволом, что обещало лёгкие метры и отдых для верхового. Но на месте оказалось, что такое решение пока не приняли, хотя колонну раскачали всего метра на полтора.

Предыдущая вахта была бодрой, желала им тоже потаскать мешки с компонентами для специального промывочного раствора большей вязкости, потому что это всё-таки было легче, чем делать спуск-подъём, но как раз в их вторую смену колонна пошла.

Сначала сквозь надрывный вой дизелей стали проявляться пугающие звуки: вышка начала явно потрескивать, и собравшееся у лебёдки начальство отошло подальше, но команды остановиться не отдало, и Матушкин, украдкой перекрестившись, придавил рычаг, и она пошла. Почти незаметно, но двинулась вверх, тросы натянулись и словно сделались тоньше, зазвенели на вечернем ветерке, а потом тоже двинулись: одни — вверх, другие — вниз. Теперь уже никто не прислушивался к гудящей вышке, все взглядом помогали колонне, тащили её, и, наконец, она дошла до резьбового соединения, и Серёга кинулся откручивать свечу, а зазевавшийся Сашка загремел сапогами по лестнице и обхватил свечу канатом, ещё не отдышавшись, хватая вечерний воздух широко открытым ртом, но бросил её точно, в дальний угол магазина. А элеватор уже с визгом полетел вниз, замер над торчащей из скважины колонной, остро запахло горящими тормозами, и в другой раз инженер по авариям точно выговорил бы Матушкину за такое лихачество, но теперь промолчал, понимая, что чем быстрее поползёт вверх колонна, тем больше шансов вырваться из захвата…

На этот раз колонна пошла быстрее, но ещё чувствовалось напряжение. Зато следующая свеча вылетела уже на рабочей скорости, и дизели запели привычную для уха песню…

Всю смену они делали подъём, оставив сменщикам каких-то двести метров, а тем опять повезло: после подъёма начальство и почерневший и осунувшийся за эти дни мастер Федя опять решали — идти дальше этим стволом или же обсадить скважину, закрыв тем самым место прихвата. Андриянов со своими мужиками сачковал, кемаря или бесцельно прохаживаясь по буровой. А те спорили, кричали по рации на базу, беспрестанно курили, отчего дверь в вагончик мастера всё время была открыта, а их надрывные голоса, перемежаемые скрежетом и писком эфира, долетали и до спального вагончика, где ворочались в чутком сне сменившиеся буровики Матушкина.

Просыпаясь от этих криков и под них же вновь проваливаясь в зыбкий сон, отмечая ровный рокот дизелей, Сашка надеялся, что и утро будет спокойным. Но база настояла, чтобы рискнули встать на забой ещё раз, не меняя промывочную жидкость, и они заступили на смену в середине спуска, а во время обеда, когда от столовой потянуло борщом с галушками, встали на забой и начали бурить.

В другой день Матушкин отпустил бы всех на обед, остался у лебёдки один, а потом его подменил бы первый помощник, но на этот раз каждый остался на своём месте, настороженно поглядывая на медленно вращающуюся колонну и прислушиваясь к рокоту дизелей. И Матушкин на этот раз на забое не выделывался, не передавливал, не давал сантиметры и уже через полчаса, пройдя не более полуметра, замахал верхонкой, собирая всех на места, и они начали подъём, такой же стремительный, с визгом лебёдки и запахом горящих тормозов, как и накануне, пока не миновали место прихвата и не вошли в обсадную трубу.

И только тогда Матушкин скомандовал на обед. Они ели остывший, но всё равно очень вкусный борщ с галушками и гуляш с макаронами, а пожилая и добрая повариха Варвара Матвеевна щедро предлагала добавки и даже уговаривала зацепить ещё ложечку…

После обеда подниматься наверх, в люльку, и таскать свечи совсем не хотелось. Да и остальные расслабились, перекуривая возле лебёдки, а не как обычно, на ходу, словно надеясь на то, что время ускорит свой ход. Но оно было непреклонно, и до конца своей смены они половину колонны вытянули…

А потом пошла обычная работа, из смены в смену, и, когда наконец на разбитой пыльной дороге показался вахтовый вездеход с новой заездкой, авария и всё, что было с ней связано, почти стёрлись из памяти.

Матушкин остановил лебёдку, как только увидел машину, вскинул вверх сложенные накрест руки, показывая верховому, что всё, шабаш, их работа закончена. Сашка не сразу понял это, всё ещё ожидая свечу, держа наготове пропитанный промывочной жидкостью канат, и, только когда увидел быстро уходящего к вагончикам Серёгу, откинул канат на железные перила, опустился на мокрый от раствора пол люльки и стал разглядывать вылезающих из машины бесшабашно весёлых и громогласных мужиков, залитую солнцем тайгу, уходящую до самого горизонта. И вдруг всё это закачалось, начало расплываться, и он забылся…

Как долго длилось это забытьё, он определить не смог, но недолго: мужики всё ещё колготились возле вагончика мастера и столовой, не торопясь натягивать на себя робы, но оголённый до пояса Серёга уже плескался под умывальником.

Сашка поднялся на дрожащие и неожиданно слабые ноги, медленно спустился по громыхающей лестнице, зачем-то отсчитывая ступеньки, добрёл до вагончика, опустился на скамейку возле стены.

— А ты чего не собираешься?

Серёга уже был в цивильном, вымытый и наодеколоненный, и можно было не сомневаться, мысленно перелетевший расстояние до посёлка на крыльях любви и так же мысленно уже сжимавший Марину в объятиях.

— Думаю, — тихо отозвался Сашка, прислушиваясь к себе и удивляясь навалившейся усталости.

И представить, что нужно идти, умываться, переодеваться, а потом лезть в машину и трястись пару часов, а потом ещё бежать по перрону за поездом, качаться в душном шумном вагоне, — тоже не было сил. И всё-таки он поднялся, обмыл лицо и руки, зашёл в вагончик, где уже вовсю хозяйничали буровики новой заездки, переоделся, пошёл к машине.

Серёга сидел на лавке возле распахнутой двери. Место это было самое тряское, но зато можно было глядеть в заднее окно без стекла на остающуюся позади дорогу, отчего поездка не казалась столь бесконечной.

— Давай залазь, — похлопал он лавку рядом с собой.

Сашка всё медлил, стоя у машины, пока не забрались все и не стали поторапливать его, и тогда вдруг махнул рукой, сказал:

— Останусь я. Серж, ты мне конфет привези, сладенького хочется.

— Ты чего? — удивился Серёга. — Уши не болят?

— Всё болит, — признался Сашка, опять заколебавшись, представив, как будет по ночам просыпаться от завывания дизелей.

— Жовнер, ты чего резину тянешь? Наталью увидел? Компоту её захотелось? — высунулся нетерпеливый первый помбур Гоша, упорно сватавший Сашку к поварихе второй заездки, моложавой и одинокой женщине, пару лет назад похоронившей мужа, попавшего по пьянке под лесовоз.

— Нынче студент бойкий пошёл, — вставил из кабины размягчённый успешной ликвидацией аварии и рассчитывающий на вполне заслуженный отдых и похвалу начальства мастер Федя. — На сладенькое так и тянет…

— Как медведя осенью, — пробасил из глубины кузова Матушкин и крикнул водителю: — Трогай, все на месте!

Тот завёл машину, выждал, поглядывая в зеркальце на Сашку, и Серёга придержал дверь.

— Залазь!

— Баста, не еду, — отбросил последние сомнения Сашка и, махнув рукой, повернувшись, пошёл к вагончикам.

Серёга нерешительно прикрыл дверь, вездеход закачался, переваливаясь на буграх, укатил за сосны, подступавшие к буровой.

Сашка, провожая взглядом машину, представлял, как сейчас мужики придерживают друг друга, чтобы не свалиться на пол, и так будет до той поры, пока она не выедет на укатанную лесовозами прямую дорогу на Братск, а оттуда… И он выругался, потому что только теперь понял, чем он может заняться, и надо было ехать со всеми, потому что с леспромхозовской дороги до Ангары совсем рукой подать…

Мужики уже неторопливо поднимались на буровую. Были они в этой заездке все степенные, семейные, и бурильщик у них был широкий и добродушный, а вот как его зовут, Сашка не помнил, да и остальных знал плохо и оттого чувствовал себя не совсем уютно.

Возле вагончика суетились, нещадно дымя «Беломором» и лениво переругиваясь, трезвеющие и от невозможности выпить злые буровики из следующей смены. Только дизелист, высокий и худой старик с морщинистым лицом, был трезв и, сидя на скамейке, штопал замасленные штаны. Сашка так и не вспомнил бы, как того зовут, но тут один из буровиков поинтересовался, чего это Степаныч вышивает, и Сашка решительно присел рядом, наблюдая за корявыми, но сильными пальцами, заталкивающими толстую иголку в плотную ткань, и раздумывая, как исправить то, что сгоряча совершил: найти место, чтобы переночевать сегодняшнюю ночь, и чего поесть — вряд ли кормить его будут из чужого общего котла.

А впрочем, ему и надо всего буханку хлеба да щепоть соли, уж рыбы он наловит… Хорошо, с собой в рюкзаке леска и мушки, коробочку с ними ещё с самого первого раза возит: думал, что Ангара течёт рядом с буровой.

— А ты чё со своими не уехал? — спросил Степаныч, подняв морщинистое лицо и окинув его внимательным взглядом.

— Да вот, хочу порыбачить.

— На Ангару, чо ли, собрался?

— На Ангару…

Степаныч снова наклонился над штанами, сделал несколько стежков, завязал узел, перекусил жёлтыми крупными зубами толстую замасленную нитку.

— А сколько тут напрямую? — спросил Сашка.

— Прямиком? С десяток вёрст наверняка будет. Только в тайге прямо не ходят. Дольше получается. А по ЛЭПу — так добавляй коэффициент…

— А какой коэффициент?

— Да раза в два, а то и поболе.

— А вы ходили по этому… ЛЭПу? — поинтересовался Сашка.

— Приходилось. — Степаныч встал, вытянув перед собой штаны, оглядел их на просвет, остался доволен. — Как сюда заехали, пока ещё не забурились, с монтажниками и сходил.

— Рыбные места? — поинтересовался Сашка.

— Ловится… Только, если соберёшься, отправляйся на рассвете, нынче не успеешь, в тайге заночуешь. Ты, поди, городской?

— Не совсем… А где эта ЛЭП?

— А опоры металлические увидишь, вот под ними и шагай… Я в ночную пойду, ты на моих нарах и поспи. Заспишься — я тебя на рассвете подниму.

— Спасибо.

— И к Наталье зайди, она баба добрая, с пониманием, хлеба да тушёнки пару банок попроси, не стесняйся. А то ведь рыбацкий фарт не всегда бывает.

— Спасибо.

— Да чего там.

Степаныч исчез в вагончике, а Сашка остался сидеть, поглядывая на солнце, висевшее довольно высоко над деревьями, и прикидывая, что вполне может дойти до Ангары ещё и сегодня: он ведь побыстрее, чем Степаныч, ходит…

Из столовой вышла повариха, долила воды в умывальник, прибитый на вкопанном столбе, задержалась, глядя на Сашку.

Она и при первой встрече так на него смотрела, и потом каждый раз, когда встречались при пересмене, словно что-то припоминая, отчего Сашке становилось не по себе. Может, прав Гоша, и она положила на него глаз, но вот она ему совсем не нравится. Мосластая, с длинными костистыми руками, длинным туловищем и непропорционально маленькими ногами. Хотя лицо вполне симпатичное. Да и не старая ещё.

Вдруг вспомнил Лариску Шепетову, подумал, что, если бы этих двух женщин смешать вместе, а потом по новой вылепить, вполне могла получиться настоящая красавица… Впрочем, похоже, ни Лариска, ни Наталья особо от своей некрасивости не страдали. Лариска завлекала мужиков умными речами и собиралась замуж за главного инженера партии, в которой в прошлом году проходила практику. Тот был лет на десять старше, женат, но ради неё бросил семью и почти каждый месяц прилетал в Иркутск из Бурятии. Наталья тоже вниманием не была обделена: Сашка видел, как подбивали к ней клинья мужики.

Она опять вышла из вагончика, выплеснула из ведра за заднюю стену грязную воду и вдруг крикнула:

— Чё сидишь, студент? От вахтовки отстал?

— Почему отстал, просто не поехал.

— А чё так?

— Порыбачить решил.

— Рыбак, чё ли? А где ж ты ловить собрался? Кругом тайга.

— На Ангаре.

Она помолчала, шагнула в дверь, потом остановилась, позвала:

— Да ты иди сюда, не съем. Чё перекрикиваться-то…

Сашка оглянулся: мужики разбрелись, никто на него и повариху внимания не обращал. Разве что верховой всё видит. Хотя уже спуск начался, не до оглядывания окрестностей ему.

Он поднялся со скамейки, зашёл в столовую. Повариха суетилась у плиты, и он присел за крайний стол, за который садился обычно.

— А не заблудишься? — спросила вдруг Наталья, повернув голову, и тут же отвернулась, продолжая нарезать картошку.

— Мне Степаныч подсказал, чтобы по линии электропередач шёл.

— Сейчас пойдёшь?

— Наверное… — Он помолчал и уже твёрдо сказал: — Да, сейчас.

Наталья отложила нож, повернулась, вытерла руки краем фартука, вытащила из шкафчика две булки хлеба, большую банку тушёнки, банку сгущёнки. Выложила на стол перед ним с десяток картофелин, пару головок лука. Отсыпала из пачки на бумажку, вырванную из тетрадки, в которой она расписывала меню, соли.

— Хватит?

— Мне? — уточнил Сашка. — Конечно, хватит. — Торопливо поднялся. — Я сейчас рюкзак принесу.

— А может, картохи поболе?

— Нет, спасибо.

Он метнулся в вагончик, где из-под своей занятой теперь храпевшим буровиком кровати вытащил рюкзак, с которым ездил на буровую. Вернувшись, сложил в него продукты.

— Я там ещё перчика добавила, к ухе-то… — сказала Наталья, отрываясь от кастрюль и окидывая его тем же изучающим взглядом. И вдруг с нескрываемой печалью произнесла: — Ты на мужика моего сильно похож. Моложе только. Будто ожил… — И продолжала смотреть.

Сашка отвёл взгляд, наклонил голову над сумкой, перекладывая, поправляя и думая, что шея у Натальи длинная и непостижимо красивая. И грудь совсем девичья. Да и на вид ей не так уж и много — может, лет на пять всего и старше.

— Рыбы-то принеси, — игриво добавила она, вернувшись к прерванному делу. — Давно хариусом никто не угощал.

— Принесу, — пообещал он, выскакивая за дверь.

Теперь он знал, что делать. Солнце ещё стояло высоко, двадцать вёрст, пусть даже с гаком, вполне можно пройти до заката. Заскочил в вагончик, хотел было переобуться в сапоги — кеды не совсем подходили для таёжного похода, — но, взвесив те в руке, подумал, что трасса всё-таки не тайга, а на берегу по камням в кедах даже удобнее. И дойдёт быстрее.

Ещё раз проверил лежащие в боковом кармашке рюкзака снасти, перехватил у Степаныча коробку спичек, пачку крепких сигарет. Тот ещё дал свой охотничий нож, длинный, с остро заточенным лезвием, вложенный в деревянные, выглаженные временем ножны, забраковав его перочинник.

— В тайге с такими не ходят, это для города игрушка. Удилища хорошего не срежешь, не говоря уж о другой надобности. Да и всяко может быть, ежели без ружья, а мой нож по-всякому проверен — и волка возьмёт.

— Было дело?

— Всяко бывало, — уклончиво отозвался Степаныч. — Не оброни только.

И, выйдя из вагончика, напутствовал ещё раз:

— На дорогу выйдешь, по ней вправо, от города иди, а там скоро и ЛЭП увидишь.

И ещё что-то говорил, но Сашка уже не слышал, торопливо пылил по колее, понимая, что ночевать лучше всё же на берегу Ангары.

…Начало смеркаться, а он всё ещё вышагивал по трассе, не такой уж ровной и лёгкой, как представлялось. Лишь солнце стало заходить за верхушки деревьев, как взвились и зазудели над ним полчища комаров. Вроде всё взял, всё предусмотрел, а вот об этой живности не подумал. И хоть жарко ещё было, пришлось накинуть на рубашку робу: её комары проколоть не могли.

И всё-таки он успел, до темноты вышел на крутой выступ, с которого по набитой тропинке спустился на каменистый берег, оставив позади комариную эскадрилью, не устоявшую против ветерка, тянущего от реки, и упал на ещё тёплые камни, вытянув дрожащие ноги и ничего больше, как вот так отлежаться, пока они перестанут гудеть, не желая.

Так и забылся до предрассветного холода и посасывания в желудке. Но зато вскочил отдохнувший и суетливо засновал по берегу, собирая сухие ветки, прибитые в половодье водой. Скоро между камней затрещал, завеселил костёр, хотя он уже и не очень был нужен: из-за таёжной стены на другой стороне Ангары выкатилось солнце и зажелтило берег, прибрежную гальку, забираясь всё выше и выше по скалам, пронизывая зелёную стену и на этом берегу.

На недалёком перекате вскинулся крупный таймень, звук раскатился солидный, долгий, и Сашка ощутил нетерпение. Продавил ножом Степаныча дырки в сгущёнке, отломил горбушку хлеба, поливая её молоком и запивая ангарской прохладной водой, стал торопливо жевать, поглядывая на перекат в надежде увидеть играющую рыбу. Дожевав, засуетился, отчего выбрал не совсем подходящее для удилища берёзовое деревце, да и леску привязал короткую.

Но переделывать ничего не стал. Пошёл к перекату, бросил в белопенный водоворот и тут же ощутил мощный рывок. Достал одного, следом второго радужно отливающих хариусов и в азарте ещё долго бросал в уловистые, на его взгляд, места, хотя больше для ухи ему и не надо было: обратно идти ещё через день, а за это время никакая рыба не сохранится. Пожалел, что не догадался взять побольше соли, но теперь не обернёшь всё вспять…

Солнце уже высветило оба берега, широкую и величавую реку, тайгу по её берегам, полновластную хозяйку здешних просторов, на вид строгую и недружелюбную. Невозможно даже было вообразить, что на этих берегах под мощными лиственницами, кедрами или пихтами вдруг расположится на пикничок весёлая компания. Прибайкальская тайга, на взгляд Сашки, которым он сейчас окидывал берега, разделывая рыбу на мокром валуне, была более гостеприимная, чем здешняя. А пригородная, возле Иркутска, совсем домашняя, обжитая не хуже городских улиц. Он с ребятами из секции горного туризма один Новый год встречал среди живых зелёных ёлочек. И, помнится, они пытались друг друга пугать, выскакивая из-за заснеженных разлапистых деревьев, но не пугались. Там он не ощущал отторгающего напряжения, исходящего от этой приангарской молчаливой таёжной стены. Серые скалы и слабо накатывающаяся волна, порождённая перекатом, и то казались ему более приветливыми.

Он ополоснул вычищенную рыбу, пристроил на камнях кастрюльку, разложил под ней костерок, бросил пару картофелин, а когда вода закипела, положил рыбу и, втягивая ароматный запах, понял, что проголодался. Такой вкусной ухи есть ему ещё не приходилось. Может, оттого и напузырился так, что в сон потянуло. Тут же, на прогревшихся камнях, возле потухшего костра, пристроился на разостланной робе, блаженно подставив пока не жгучему солнышку не очень-то загорелое тело, наслаждаясь сытостью, тишиной, ничегонеделаньем и полным отсутствием каких-либо планов.

В синем бездонном небе на невообразимой высоте застыла парочка почти прозрачных белёсых облаков. Из прогревшейся тайги ветерок доносил густой запах хвои, останавливая течение времени. Неназойливо, лишь оживляя эту тишину и словно напоминая, что время движется, пересвистывались невидимые таёжные птицы. Река катила свои чистые воды, которые неподалёку вливались в могучий Енисей, а дальше смешивались с курейскими, потом с хантайскими, как перед этим с множеством других больших и малых, названных и безымянных речек и ручьёв.

На Хантайке уже крутится первая турбина, и посёлок, пережив свой расцвет, потихоньку ветшает. Мать писала в последнем письме, что строителей осталось совсем немного, основные работы позади, теперь главные в посёлке — энергетики, и для них строят многоэтажные кирпичные дома. Водохранилище почти набралось, затопив берега, по которым когда-то он ходил с «саночками» — уловистой снастью на хариуса, и в нём развелись щука и окунь — их теперь ловят больше со льда. За хорошей рыбой, тайменем или нельмой, надо ехать на Енисей или далеко в верховья — за хариусом и сигом, что отец с дядькой и делают. А там вовсю злодействует рыбохрана. И снасти забирает, и штрафы выписывает аховые. А то и под суд подводит. Кончилась свобода да рыбка вкусная… Они тоже надумывают уезжать, но недалеко: на Курейке будет строиться новая гидростанция. А это рядом, там такой же коэффициент, и надбавки сохранятся. Дядю Семёна туда отправляют, так что вместе и поедут. У дядьки с Татьяной уже второй пацан родился, она с обоими дома сидит, а Семён с утра до вечера на работе, его управление единственное из строительных и осталось. Ему и десант на Курейку первым формировать, высадку организовывать не позже следующей весны, так что главная забота здесь — все объекты сдать энергетикам. О себе мать не писала, но можно было догадаться, что у неё тоже работы хватает, потому что в дядькином управлении она была главным бухгалтером.

Валерка Чайка переехал в Норильск, на Кайеркан, работает там на бульдозере на угольном разрезе, хорошо зарабатывает. Танечка-Ванечка второго рожать уехала на материк, а её Григорий Григорьевич — шеф-повар в ресторане. Захар Иванович так на материк и не уехал и теперь уж никогда не уедет, останется в вечной мерзлоте — похоронили. Директор школы Капитолина Харлампиевна и математичка Софья Максимовна уехали. Первая вроде в Киев, а вторая в Иркутске в каком-то институте преподаёт. «Может, даже в вашем», — писала мать. И она была права: Софья Максимовна действительно преподавала в политехе математику будущим программистам. В институтских коридорах Сашка иногда видел её с Осипом Матвеевичем. Зина Малькова-Шатохина потерялась в своём Томске. Ирка — в Питере. Алка — в Киеве. Это всё, что мать знала. А вот о Светке Пантелеевой больше — та приезжала в командировку. Она училась заочно и работала в штабе студенческих стройотрядов. Была деловая и «очень даже интересная»… Об иркутских он лучше матери знал: часто встречались в институте с Аркашей, который вот-вот должен жениться на Рите, да и с Димкой Горбынем в одном общежитии жили, только на разных этажах. Все изменились, взрослыми стали.

И он тоже стал другим. Но вот взрослым или нет — не уверен. Во всяком случае, жениться его не тянет. И тем более семьёй обзаводиться, как советует мать. Другое дело — влюбляться. Тут уж чувствам не прикажешь. Но как-то быстро все влюблённости проходят. Увидишь какую-нибудь, загоришься, думаешь: вот она, единственная. День, два, неделя, месяц… Без неё места себе не находишь. А потом вдруг то голос перестаёт нравиться, но фигура, то лицо, а то всё сразу.

…Пригревшись до полудрёмы под убаюкивающий негромкий шорох ангарской волны, вдруг увидел Сашка Любино лицо с распахнутыми глазами, её всю — в платьице, невесомо опахивающем аккуратную фигуру, маленькие бёдра, грудь, чуть полноватые ноги…

И сразу сон прошёл.

Сел, потянулся, окидывая взглядом безлюдные берега и посветлевшую от прощального знойного августовского солнца тайгу, уже принявшую его за своего и более не пугающую отторгающей насупленностью. Пробежался по камешкам босиком, напевая какую-то незатейливую мелодию хорошего настроения. Бывает ведь так на свете хорошо. Без причины. Просто потому, что всё вокруг любит тебя, и ты ощущаешь родство, вечную связь и с небом, и с рекой, и с тайгой, и со всем, что таится в ней… А ещё оттого, что каждый последующий день принесёт тебе только самое хорошее.

Он ощущал себя сильным и крепким, способным преодолеть любые преграды и жаждущим их преодолевать. От избытка энергии стал пускать плоские камушки по воде. Добился, чтобы один прошлёпал десять раз, и пошёл вдоль берега, выглядывая подходящее для хорошего удилища деревце и заодно примечая перекатистые места, где вечером надо будет наловить хариуса на ужин, а завтра уже ловить по-настоящему.

И всё получилось так, как хотел. Удилище вырезал тонкое и длинное, отчего забрасывал далеко, в самые уловистые места, вечером поймал ещё с десяток, но не очень больших харюзят, запёк их на рожне, подле костра, поужинал сытно, и наутро ещё осталось, переночевал под ветвями могучей ели, решив, что располагаться на открытом месте небезопасно — тайга всё-таки вокруг, мало ли кто водички попить соберётся… И спал крепко, безо всяких сновидений.

С первыми лучами, отложив завтрак на потом, пошёл по берегу вниз по течению, откуда в утренней, ещё не потревоженной тишине слышался шум падающей воды, в надежде найти если не порог, то во всяком случае настоящий перекат, у которого кроме хариуса держится и таймень. Неплохо было бы принести на буровую тайменя, килограммов этак на десять… Хотя нет, десять его удочка явно не выдержит, а вот килограмма три — должна.

Хариус с утра брал крупный, возле каждой быстрины он оставлял на берегу бьющуюся рыбину, всё приближаясь и приближаясь к усиливающемуся гулу и уже не сомневаясь, что увидит порог. И, наконец, за очередным поворотом перед ним открылась выглаженная водой плита, уходящая довольно далеко в реку, с которой скатывалась вниз изумрудная, пронизанная белыми полосами лента.

Подошёл к краю, радуясь водоворотам, рождающимся внизу, обещавшим крупную рыбу, и уже прикидывал, как быстрее сбежать по скатившимся в своё время и так и оставшимся лежать под плитой камням к ближнему из них, когда взгляд остановился на чём-то тёмном, шевелящемся у воды. Задержался и уже собирался устремиться дальше, оставляя ответ на вопрос, что это может быть, на потом, но тут солнечный луч осветил камни, и бесформенное пятно сразу приобрело чёткие очертания стоящего на береговой гальке медведя.

Сашка замер, так и не опустив поднятую ногу, не веря, но всё меньше сомневаясь, что ему не мерещится, и простоял, наверное, целую вечность, потому что за это время медведь, приподнявшись на задние лапы, неожиданно легко вспрыгнул на ближний обломок скалы, явно направляясь в его сторону. И когда мохнатая туша так же легко перепрыгнула на следующий обломок скалы, что-то помимо сознания приказало его ногам делать обратное движение, и, не сводя взгляда с приближающегося медведя, Сашка начал отступать назад, до боли в руке сжимая тонкое удилище, воспринимаемое сейчас им как оружие, и так бесшумно уходил до тех пор, пока голова с маленькими бусинками глаз не исчезла за краем плиты. И тогда только догадался развернуться и побежать вперёд, на бегу оглядываясь через плечо, забыв про рыбин, которые ждали его на берегу. И, только наступив на одну из них, вспомнил об улове.

Он вернулся к оставшемуся позади перекату, последнему перед поворотом, нашёл выловленного хариуса, насадил его на ветку, не спуская глаз со скалы, за которой начиналась плита и где остался медведь, ожидая и одновременно не желая появления зверя. И эта странная и необъяснимая раздвоенность замедляла и мысли, и движения, словно всё происходило в какой-то иной реальности, с другим, поразительно медленным ходом времени. И в этой новой реальности он не спеша побрёл по берегу, выискивая оставленных рыбин, неторопливо насаживая их на кукан и продолжая подолгу вглядываться в пустынный берег, словно медведь мог уподобиться снующей меж камней малюсенькой мышке и его можно было не заметить.

Потом вдруг пришла мысль, что, может быть, медведь ему привиделся, и возникло непреодолимое желание вернуться к порогу. Он бросил кукан на камни возле кострища, вытащил из ножен нож Степаныча, крепко сжимая его в руке, быстрым шагом направился обратно, но перед последним поворотом ноги отказались ему повиноваться, и он замер, не в силах преодолеть незримую черту, не понимая, что происходит, и не веря, но не в состоянии сделать и шага.

Постоял и пошёл обратно, часто оглядываясь и понимая, что хозяин тайги вполне может пройти в его сторону не только по берегу, но и среди деревьев.

Эта мысль заставила его, вернувшись обратно, разжечь костёр, положить в огонь одним концом большой сук, похожий на дубину, который вполне мог быть факелом. Немного успокоившись, он стал размышлять, что делать дальше. Было очевидно, что оставаться на ночь рядом с таким соседом небезопасно, а значит, все планы придётся менять и не завтра с утра, как хотел, а уже сегодня возвращаться обратно. И, пожалуй, не стоит тянуть. Какая уж тут рыбалка, когда зверь бродит поблизости.

Он взглянул на рыбу на кукане. Семь крупных хариусов, вполне приличный улов, исходя из обстоятельств.

Сашка подкинул в костёр остатки заготовленных веток — пламя взметнулось высоко вверх, выбрасывая искры и потрескивая, — и, порадовавшись звукам, которые должны были напугать зверя, если тот где-нибудь недалеко, стал быстро собирать разбросанные по берегу вещи. Запихал всё в рюкзак, сверху на робу положил кукан с рыбой, огляделся ещё раз… Отнёс удочку к ели, под которой ночевал, приставил её к стволу: вдруг кому пригодится, — вскинул рюкзак на спину, в левой руке зажал нож, в правой — дымящую ветку и решительно шагнул по тропе под кроны.

Первую сотню метров он шёл медленно, часто останавливаясь, пристально вглядываясь во всё, что казалось подозрительным, прислушиваясь к каждому звуку и на каждый выкидывая вперёд, словно протыкая невидимого врага воображаемой шпагой, ветку.

Но вокруг была совсем не страшная, пронизанная солнечным светом тайга, а самым тревожным звуком были удары собственного сердца, и он пошёл быстрее. А выйдя на трассу, под металлические мачты, помнящие человеческие руки, почти успокоился и уже думал о происшедшем как о забавном приключении, о котором интересно будет рассказывать.

…Обратная дорога показалась ему короче — не зря, наверное, говорят, что так и должно быть, когда идёшь к дому. И хотя буровая была скорее временным пристанищем, чем домом, он ощутил пьянящую радость, когда наконец увидел знакомые вагончики и услышал привычный убаюкивающий рокот дизелей.

Сразу направился в столовую, выложил на стол перед Натальей рыбу, и та тут же принялась её чистить, обещая в первую очередь жарёхой накормить его, потому что обед уже съели, а ужин она ещё только готовит.

И он тут же, за столом, поглядывая на ловкие движения оголённых рук, колышущиеся груди, покачивающиеся бёдра такой домашней и уютной женщины, глотая слюну, стал ждать, вдруг ощутив невыносимый голод. И не выдержал, рассказал о встрече с медведем, ожидая всего, чего угодно, но не того безразличия, которое исходило от поварихи.

Она лишь пару раз переспросила, потому что из-за шипения на сковороде не расслышала, о чём он говорил, и, наконец, поставив сковороду с золотистыми кусками рыбы перед ним, произнесла ровным голосом:

— Это он попить ходил. Сейчас на ягодах пасётся, лакомится.

— Откуда знаешь? — не поверил Сашка.

— Я ж местная, а батюшка у меня егерем был. Медведей этих нагляделась. Прежде их много было, в посёлок заходили, пока тайгу рушить не начали. В эту пору он самый безобидный.

— Может быть, — согласился Сашка, выбирая из рыбы кости, — спорить не стану. Но ведь и людоеды бывают. Шатуны.

— Бывают. Только не в эту пору.

Наталья опустилась на скамейку напротив, положив подбородок на сцепленные руки, уставилась на него. Сашка чуть костью не подавился.

— Ладно, что с остальной-то рыбой делать? — спросила она, отводя взгляд.

— А чего делать? Пусть мужики едят.

— Нашим или вашей заездке оставить, в холодильник заложить?

Сашка ответил не сразу. Может, и верно подсказала — завтра его заездка приедет, будет мужикам подарок. Но, если подумать, перед этой заездкой неудобно, перед тем же Степанычем.

— А пусть ваши съедают, — махнул он рукой.

— Я поделю, — решила за него Наталья. — И тем, и другим по кусочку хватит.

— Как знаешь, — согласился Сашка и поднялся из-за стола. — Спасибо, хозяйка, прямо хорошо стало, — погладил живот. — Поели, теперь бы поспать.

— Иди в мой вагончик, я теперь нескоро приду. Сейчас ужин начну готовить, потом кормить.

— Да нет, — помотал головой он. — Я на солнышке полежу.

— Как знаешь, — Наталья окинула его долгим взглядом, от которого он смущённо опустил глаза. — А то не стесняйся.

— А чего стесняться? Я и не стесняюсь, захочу — приглашением воспользуюсь.

Это Сашка выпалил напористо, давая понять, что всякое уже видал-перевидал, и выскочил за дверь-

Степаныч как раз работал, и он зашёл к нему в дизельную. Нож вернул. Посидели, покурили. Сашка покричал о своих рыбацких успехах и о медведе — мужики делали подъём, дизели периодически заходились в натужном рёве. Степаныч покивал, подтвердив, что бродят тут несколько косолапых, мужики на следы натыкались, да и видели, а самому последние годы видеть не доводилось. И про то, что сейчас зверь мирный, сытый и довольный, сказал — словно с Натальей сговорился.

Выходило, что зря Сашка дёру дал, мог бы ещё и сегодня порыбачить. От этой мысли рассказывать расхотелось.

Сашка прошёл по дороге от буровой, чтобы дизели еле слышно было, выбрал пригорок, пахучий от прогретых сосновых иголок, и, разостлав прихваченную робу, развалился на ней, нежась в лучах послеполуденного солнца, пролежал, то ли подрёмывая, то ли грезя, почти до темноты…

В сумерках, когда уже обе смены отужинали, Наталья накормила его макаронами по-флотски, специально оставила. С мужиками в карты перекинулся, а потом на лавочке перед вагончиком до полуночи, до новой пересменки и просидел. Так бы и заснул на лавочке, да Степаныч, вновь заступающий на смену, велел идти на его постель спать, всё одно теперь до утра пустая стоять будет. И Сашка отнекиваться не стал, прошёл в вагончик, разделся, только коснулся подушки и заснул как убитый…

К обеду прикатила его вахта. Наполовину — те, кому не на смену, — хмельная, бесшабашно весёлая, как накануне и предыдущая.

На Сашку, с радостной улыбкой встречающего их, никакого внимания никто не обращал. И только помбур Гоша, подозрительно оглядывая, поинтересовался, как отдыхалось. Сашка начал ему про свой поход рассказывать, а тут как раз Наталья вышла из вагончика, и Гоша к ней метнулся, будто дело у него какое.

Серёга Сашке конфет привёз и новости всякие. Что Любкин жених в Иркутск уехал, поступать к ним на заочное отделение собрался. Любу он не видел, та на буровой все эти дни. Даша привет передавала, она только вчера улетела на самую дальнюю буровую. Дина с Валентином загуляли. У них, оказывается, роман уже был в институте, потом поссорились, а теперь опять сошлись, живут. Зарплату выдавали, но за него не дали, сказали, сам приедет — получит. Неплохо закрыли, с прогрессивкой.

Сашка конфеты уплетал, новости слушал и всё хотел о своём походе рассказать, но не успел — пришло время на смену заступать. Правда, потом, когда на ужин пришли и тётя Оля, их повариха, жареного хариуса разложила по мискам, все изъявили желание послушать. И про медведя поверили и даже заспорили, опасен он бывает в эту пору или нет. Андриянов привёл пример, когда почти в это время лет двадцать назад косолапый мужика задрал. А Гоша спорить стал — дескать, если его не трогать, то он миром уйдёт, хотя ни охотником, ни рыбаком не был и в тайгу если и ходил, то не дальше, чем по надобности. Поспорили недолго да и разбежались. Кто спать, кто на буровую. Случай-то для всех, кроме Сашки, рядовой был.

А потом пошла обычная работа, изматывающие подъёмы и спуски, и к концу заездки рыбалка и всё, что было на берегу Ангары, казалось уж и Сашке случившимся давным-давно и даже, возможно, не с ним, и в переваливающейся машине, а потом в покачивающемся поезде Сашка привычно дремал, изживая ломкую усталость из мышц, и заснул на общежитской чистой постели быстро и сладко…

На следующий день они с Серёгой сходили в контору, он получил зарплату, неожиданно большую, поэтому накупил всякой всячины и устроил маленькую пирушку, чему несказанно был рад Баламут. Хотели посидеть по-мужски, втроём, поговорить, как водится, о работе да о женщинах, но нагрянула Маринка. Мужской разговор тут же оборвался, пьяненький Баламут стал ей нашёптывать непристойные комплименты, она отодвигалась от него и прижималась к Серёге, который на этот раз выпил больше, чем обычно, отчего сидел, глупо улыбаясь, и она наконец убедила его прогуляться. Баламут, допив остатки вина, тоже куда-то исчез, и Сашка остался один. Прибрал на столе, лёг на кровать, стал вспоминать девушек, с которыми ему было хорошо, но перед глазами почему-то всплывало лицо Любы, хотя он совсем не хотел о ней думать и поэтому даже закрыл глаза. А когда открыл, опять увидел её, сидящую перед кроватью, улыбающуюся странной, загадочной улыбкой, только вместо длинных распущенных волос у неё была короткая, под мальчика, стрижка, отчего прежде всего бросались в глаза маленькие, аккуратные розовые мочки ушей, в которых искрились зеленоватые бусинки сережёк.

Сашка снова закрыл глаза. Открыл. Она не исчезала. Он хотел опять закрыть, но услышал негромкий смех, и его лба коснулась тёплая рука.

— Болеешь?

— Нет, — помотал головой он.

— А Серёжа сказал, что болеешь.

— Я по-другому болею, — вдруг брякнул он и торопливо пояснил: — Свеч натаскался. — Спросил, разглядывая её лицо: — А что с твоими волосами?

Поднял руку, коснулся головы, ощущая пальцами колючесть коротко стриженных волос. Она подалась к нему, доверчиво прижалась щекой к его ладони, и он замер, ощутив прилив нежности.

— Тебе же нравится такая причёска?

— Но… мне нравились твои волосы…

Она стала смотреть ему в глаза, и он шёпотом, приподнимаясь к ней и одновременно наклоняя её к себе, догадливо произнёс:

— Я дурак… — И, коснувшись её ждущих губ, долго не отпускал её.

Наконец, она отстранилась, встала.

— Пойдём погуляем?

— Пошли, — охотно согласился он, привыкая к ней такой — новой, неожиданной, манящей и пугающей одновременно.

Они вышли на улицу, уже сумеречную, безлюдную, пошли в сторону клуба. Там возле крыльца курили подростки, и Люба велела брату, который тоже был здесь, долго не гулять, — отец сегодня не в настроении. Тот огрызнулся, мол, сама пусть не загуливает со всякими студентами, и ловко увернулся из-под её маленькой ладони.

Они гуляли по тёмным улицам, держась за руки, словно боясь ненароком потерять один другого, часто останавливались, чтобы нацеловаться, ощутить тела друг друга, говорили обо всём, что приходило в голову, не замечая времени и вообще ничего и никого вокруг. Им было легко, хорошо, и Сашке всё больше и больше нравилась эта нежная, не требующая никаких клятв и обещаний девушка. Возле леспромхозовских домов они встретили Серёгу и Марину — маршрут здесь у всех влюблённых был один. Посидели на лавочке возле какого-то дома, послушали лай собак, перекатывающийся с одного конца посёлка на другой, они с Серёгой покурили, а Марина с Любой о чём-то пошептались. Потом опять разошлись и встретились уже глубокой ночью у дома подружек. И оттуда уже вдвоём направились к себе…

На этот раз их поджидали недалеко от общежития. Четверо незнакомых парней и Бекас маячили недалеко от горящего на столбе возле крыльца фонаря, стараясь не попадать в светлое пятно. Серёга первым понял, что драки не избежать, и сам рванулся к Бекасу, но на его пути встал здоровый, на голову выше, амбал. На Сашку прыгнули двое коренастых увальней, и неожиданно для себя он умудрился увернуться от обоих и даже одного зацепить за руку, крутануть на месте, отбросить в сторону, как отбрасывал свечи. Тот улетел куда-то в темноту и там глухо ухнул и застонал. Второй от неожиданности остановился. Сашка его достал кулаком в белое пятно лица, и тот упал.

Серёга амбала уложил, сцепился со вторым, не таким здоровым, но, похоже, ловким, за грудки. Они топтались, молча кряхтя и пытаясь свалить друг друга, а Бекас прыгал вправо-влево, словно что-то выглядывая, и Сашка не сразу догадался, почему тот так делает, и, только когда блеснуло в его руке, понял…

— Серёга, нож!

Крикнул, рванулся вперёд, на помощь, но тот, которому досталось кулаком, уже поднялся, навалился сзади, и Сашка закрутился, сбрасывая его с себя и одновременно не спуская глаз с Бекаса, который всё не мог выбрать момент. И тут Серёга сумел свалить противника, шагнул к Бекасу, но тот сгинул в темноте, а на Серёгу сзади надвигался поднявшийся амбал. Сашка хотел его предупредить об этом, но тут что-то обрушилось на голову так, что в глазах стало светло, как от сварки, неприятно загудело, и с невысказанным удивлением он стал падать лицом вниз…

Потом он узнал, что дрын, которым его ударил сбитый им первый нападавший, перехватил Серёга и этим дрыном отогнал от него всех, а тут на крики из общежития выскочил Баламут с собутыльниками, и они ещё погоняли тех по улицам, азартно улюлюкая и матерясь. Они же и принесли потом пришедшего в себя, но не совсем хорошо соображавшего Сашку в общежитие, и Баламут обложил ему голову мокрыми тряпками.

Как в полусне он видел Серёгу, всё порывающегося идти искать Бекаса, и Баламута, наливающего в стакан и заставляющего Серёгу выпить. И тот пил, хватал со стола нож, рвался к выходу, удерживаемый мужиками, снова выпивал и, наконец, не раздеваясь, упал на свою кровать и уснул. А Сашка всё не мог заснуть. От боли выворачивало глаза, затылок жгло, в комнате всё плыло и кружилось, хотелось пить, но почти трезвый Баламут пить не советовал, обещая, что к утру будет легче или совсем станет худо.

Он забылся только под утро, когда уже на улице стало светлеть, а очнулся в залитой солнцем комнате и, уже не удивляясь, увидел сидящую на табуретке рядом с кроватью Любу. Она поймала его взгляд, протянула руку, перевернула прохладную тряпку на его лбу, тихо спросила:

— Как ты? Голова кружится? Тошнит?

Он прислушался к себе. В голове гудело, тело ныло, но стены и потолок были на своих местах, и Люба была красивой и желанной.

Повернул голову. Посмотрел на Серёгину постель, она была пуста.

— Где?…

Хотел продолжить, уточнить, что имеет в виду Серёгу, но губы не очень слушались, и он показал глазами в сторону кровати.

— Марина его к участковому повела.

— Зачем?

— Боится за него.

Он подумал, осмысливая многоплановость этой фразы и привыкая к тупой боли. Потом неуверенным тоном высказал предположение:

— Похоже, у них всё серьёзно.

— Маринка собирается ехать в Иркутск. Серёжа уже сделал ей предложение.

— Да ты что?

Сашка даже приподнялся, так его поразила эта новость, попытался поймать падающее со лба полотенце, от чего боль пронзила спину, и он со стоном замер.

— Лежи, — вскочила Люба. — Тебе нельзя вставать. Голова кружится?

— Нет… — выдохнул он. — А что?

— Это хорошо, — произнесла она и, помолчав, пояснила: — Значит, сотрясения нет. Но всё равно надо отлёживаться… Они от участкового в столовую зайдут, что-нибудь пообедать принесут. Ты ничего не хочешь?

— Хочу, — негромко произнёс он.

— Что?

— Наклонись.

Она нагнулась к нему. Сашка скользнул губами по её губам. Она несильно упёрлась ладонями ему в грудь, отстранилась, прошептала:

— Тебе сейчас волноваться нельзя.

— А я не волнуюсь, — так же шёпотом отозвался он. — И даже наоборот.

— Нет, — Люба оставалась непреклонной. — Сегодня мы целоваться не будем.

«А будем ли завтра?» — вдруг подумал он, совсем некстати вспомнив Вову, и, морщась не столько от боли, сколько от этой мысли, откинулся на подушку.

— Тебе плохо? — встревожилась она.

— Мне с тобой всегда хорошо.

Эта фраза вылетела сама собой, и он, поймав пронзительный Любин взгляд, запоздало подумал, что не стоило такого говорить, ведь он пока сам ни в чём не разобрался. Конечно, ему приятно видеть её, гулять с ней, тем более целоваться, а то, что она остригла свои длинные волосы только потому, что он брякнул, что любит девушек с короткими стрижками, вовсе ошеломило. Но всё же он относился к ней так, как к Ирке… Вот Серёга только на Марину и смотрит, никого больше не замечает, а ему и Даша чем-то нравится. Даже Наталья, хотя, конечно, жениться на ней он бы никогда не стал.

В конце коридора хлопнула дверь. Громко что-то обсуждая, в комнату вошла Марина, а за ней — Серёга с авоськой, заполненной свёртками. Похоже, на этот раз он отделался пустячными царапинами на носу, которые больше выглядели как след ногтей любимой женщины, чем жестокой драки.

— Ну что, наш болезный? — жизнерадостно пропела Марина, привычно опускаясь на Серёгину кровать и скользнув по Сашке равнодушным взглядом зелёных, вечно смеющихся глаз. И тут же поднялась, заторопилась к выкладывающему на стол пакеты Серёге. — Серёженька, я сама.

Начала разворачивать, выставляя тарелки и торжественно, словно фокусник, открывая их, чтобы показать большие куски мяса, плавающие в коричневой подливе, и аккуратные квадратики фаршированных невесть чем блинов, и даже прожаренные в сметане грибы.

Сашка даже слюну проглотил: оказывается, аппетит у него не пропал.

— Закуска что надо, — пошутил.

Но его не поняли.

— Тебе нельзя, — сказала Люба.

— Спиртное запрещено, — строго произнесла Марина. — Врачиха сказала — покой и сон.

— А ты откуда знаешь?

— Мы заходили в амбулаторию, — пояснил Серёга.

— И к участковому? — вопрошающе подсказал Сашка.

— А ты знаешь, что дрались мы с тобой не с Бекасом и его дружками? — загадочно произнёс тот, присаживаясь на кровать напротив.

— Как это?

— А вот так. Бекаса сейчас в посёлке нет, он, оказывается, в Братске уже несколько дней в отгуле. А остальные четверо вообще непонятно откуда возникли, таких здесь отродясь не было.

— Из табакерки выскочили, — буркнул Сашка. — А может, так и лучше, а то скажут, мол, сами не справились, сдрейфили…

— Ты это, товарищ Саша, брось, — Марина протянула ему тарелку, на которой было наложено всего понемногу. — Я не хочу, чтобы моего жениха убили.

— Марина… — недовольно произнёс Серёга.

— А что? Ты сам говорил: Бекас ножом размахивал.

— Да мне это показалось. Саш, подтверди?

— А чего подтверждать? Если я правильно понял, не было никакого Бекаса, а значит, естественно, ножа тоже не могло в этом случае быть…

— Наверное, приехал вечерним поездом, а утром уехал, — предположила Люба.

— А остальные четверо? Участковый таких в посёлке не видел. И у него в картотеке похожих нет, — сказал Серёга. — Не привёз же он их с собой.

— Привёз, — уверенно сказала Марина. — Он мог запросто за пару бутылей привезти.

— Чем дальше в лес… — Сашка взглянул на тарелку. — Я один есть не стану, давайте вместе.

— Да, Сережёнька, накладывай себе. А мы побежим. — Марина подхватила Любу за руку, потянула за собой. От двери, повернувшись, улыбаясь глазами, пообещала Серёге: — Я вечером зайду.

Он кивнул, помахал ей рукой и стал щедро накладывать себе на тарелку — похоже, тоже проголодался.

…К вечеру стало полегче, а утром Сашка почувствовал себя совсем неплохо, только немного побаливала голова да ныли шишки и ссадины. Обедать он пошёл с Серёгой в столовую, по пути всматриваясь в редких прохожих, да и в столовой обращал внимание на каждого вновь входящего, но знакомых физиономий не видел.

Вечером они пошли вчетвером гулять, на этот раз далеко не разбегаясь, целовались и шептались, сидя на соседних лавочках. А на следующий день уже разошлись, и, как Сашка понял, Серёга с Мариной ушли на квартиру какой-то Любиной подруги, уехавшей в командировку.

В тот вечер ни о чём серьёзном они с Любой не говорили. Болтали обо всём, что приходило в голову, нацеловались до боли в губах и расстались пораньше, потому что на следующий день и ему, и ей нужно было выезжать на буровые. Точнее, ему выезжать, а ей вылетать на вертолёте на самую дальнюю.

…На этот раз заездка для Сашки оказалась длинной. Заболел сменный верховой, а замену ему на базе не нашли, и Пташка упросил Сашку остаться, пообещав и премию выдать, и, естественно, отгулов выписать с лихвой. И хотя не хотелось ему, скучал по Любе, да и подустал от подъёмов-спусков, отказать не смог. Только Серёге заказал шоколада привезти плиток десять, чтобы силы восстановить.

Впрочем, шоколад лишним оказался. Наталья его наособицу кормила и уж точно по ночам ждала, да не до неё было, после смены только и хотелось, что помыться и спать.

Отбарабанил за болезного, а потом ещё и в свою заездку заступил. Хорошо, что надумали менять промывочную жидкость перед новым сложным пластом: мешки с реагентами таскать оказалось всё же легче, чем свечи.

Со слов Серёги он знал, что Люба его ждала, и понимал: на этот раз при встрече придётся всё расставлять по своим местам, потому что Вова уже должен был приехать в любом случае — поступил или нет.

Но по возвращении первым делом уговорил Серёгу сходить в баню, где смыл почти двухнедельную грязь, промывочный раствор, от специфического запаха которого никак не мог избавиться, да и накопившуюся ломоту в мышцах разогнал злым веником, напарившись до головокружения и той лёгкости, какая присуща, наверное, только душе.

После баньки посидели в столовой, наслаждаясь разнообразием набранных блюд и потягивая «Жигулёвское». Отяжелевшие, а оттого добрые и полусонные, вернувшись в общежитие, завалились на кровати и проспали до сумерек.

Вечером Серёгу увела Марина, теперь озабоченная приближающимся отъездом и свадьбой, о которой уже знал весь посёлок.

Пока Сашка был на буровой, Сергей с Бекасом выяснили отношения. Бекас сам подошёл к ним с Мариной, сказал, что слышал, будто бы на студентов тут с ножом нападали неизвестные, поклялся, что это был не он, свидетели есть, в Братске в ресторане гудел в тот вечер, и не очень радостно поздравил Марину с предстоящей свадьбой, попросив забрать у участкового заявление.

— И ты поверил? — удивился Сашка. — Да чушь это, мы же с тобой не слепые.

— Ладно, забудь, разошлись мы с ним, — отмахнулся Серёга.

Они ушли, а Сашка остался, не в силах разобраться, хочется ему видеть Любу или нет. Он был уверен только в том, что совсем не хочет встречаться с Вовой, который, как сказала Марина, уже вернулся после очередной безуспешной попытки поступить в институт. И не ждал Любу. Но она вошла, в плаще, перетянутом поясом, подчёркивающим её талию, остановилась у стены, не проходя, не раздеваясь, ничего не говоря, таинственно улыбаясь, выражая всем своим видом терпеливое ожидание, и растерянно-удивлённый Сашка стал торопливо натягивать свитер (вечера уже стали по-осеннему прохладными), задавая какие-то пустяковые вопросы типа: когда ты приехала? где ты была сегодня? почему улыбаешься? куда мы пойдём? Но Люба в ответ лишь молча мотала аккуратной головкой с маленькими бусинками дымчатых сережёк в мочках ушей, которые почему-то всё время бросались в глаза.

На улице она подхватила его под руку, куда-то повела в темноту, и довольно промозглый ветер, явно нагоняющий долгий осенний дождь, заставлял прижиматься к ней, одновременно отдавая своё и пользуясь её теплом. Они зашли невесть куда, на какую-то окраинную улицу, на которой Сашка никогда не был, и вошли во двор небольшого домика с тёмными окнами.

Люба отомкнула большой замок, положила его на перила ветхого крыльца и опять, не отпуская его руки, шагнула в тёплую, пахнущую старым деревом темноту. Щёлкнул выключатель, лампочка в жёлтом абажуре под потолком осветила чистенькую комнату с белыми занавесками на маленьких окнах, круглым столом, накрытым белой скатертью, и большой железной кроватью, застеленной опять же белым покрывалом. Она скинула плащ, оставшись в платье с белым воротничком, и, наконец, произнесла первое слово за весь вечер:

— Раздевайся.

— Ну, слава Богу! — выдохнул он, снимая куртку и вешая её рядом с её плащом на деревянную вешалку, прибитую возле двери. — А я уж испугался, думал, ты говорить разучилась.

Она не ответила, исчезла за тяжёлой занавеской, отделяющей часть комнаты, за которой виднелась белая печь, и вернулась с бутылкой вина, двумя тонкостенными, отдающими таинственной синевой бокалами.

— Садись, не стой.

— А может, тебе помочь? — неуверенно предложил он.

— Не надо, — раздался её голос из-за занавески, и она вернулась с тарелочками, на которых были кружочком разложены сыр и колбаса.

— Сегодня разве праздник? — удивился он.

Она опять не ответила, вновь исчезла и вернулась с большим блюдом, на котором аппетитной горкой высилась румяная, источающая ароматный запах курица.

— Праздник, — Люба, прищурившись, взглянула на него, словно ожидая оценки. Присела напротив. — Всё?

— Хлеб, — напомнил он.

— Ах да…

Она принесла нарезанный тонкими ломтиками хлеб. Весело поинтересовалась:

— А почему в бокалах пусто?

Он засуетился, попытался выбить пробку, как когда-то видел в кино, ударом кулака по донышку, а она внимательно наблюдала за ним, словно это было увлекательное зрелище, и, наконец, всё из-за той же занавески принесла штопор, и он вытащил пробку, налил в бокалы густого тёмно-красного вина.

Поднял свой.

— По какому поводу празднуем?

Она взяла свой бокал обеими руками, сжала его в маленьких узких ладонях, поглаживая пальцами стекло, сказала:

— Возле нашего дома меня ждёт Вова. Он очень переживает, потому что я пообещала сегодня ответить ему, пойду за него замуж или нет. А это — дом моей подруги. Она в командировке, поэтому кроме нас здесь никого нет. А ещё — за окном начинается осень. Я люблю осень, это и печальное, и одновременно светлое и чистое время года. Давай выпьем за осень.

— Хорошо, — неуверенно согласился он и коснулся своим бокалом её бокала.

Стекло еле слышно звякнуло, словно чего-то опасаясь или ожидая, и он подумал, что так оно выразило его ощущение.

Люба отпила глоток, он выпил всё вино, потянулся за куриной ножкой, понимая, что делает что-то не так, но, абсолютно не зная, что нужно делать, стал есть. Мясо оказалось удивительно вкусным, и он спросил:

— Такая вкуснятина. Кто готовил — ты?

Она кивнула.

— А почему не ешь?

— Я не хочу.

Люба отпила вина, поставила бокал на белую скатерть, поворачивая его, стала пристально разглядывать, словно выискивая только одной ей ведомый изъян.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— А ты?

— Я первый спросил.

— Я тебе нравлюсь?

Он отложил обглоданную кость.

— Зачем ты спрашиваешь?

— И всё-таки?

— Это платье тебе очень идёт.

Она поднялась, прошла в центр комнаты, остановилась перед шкафом с зеркалом, приподняла пальчиками края платья, внимательно изучая своё отражение, и, повернувшись, неожиданно спросила:

— А без платья я тебе нравлюсь?

— А без платья не видел…

— Хочешь, разденусь?

Она поймала его взгляд, и он первым отвёл свой, неуверенно кивнув.

Люба помедлила и вдруг быстро сняла платье, оставшись в розовых трусиках и белом лифчике, подчёркивающих привлекательные изгибы её тела.

Он шагнул к ней, слыша, как грохочет его сердце, положил руки на тёплые, чуть подрагивающие плечи, впился в ожидающие губы, шалея от пьянящих больше, чем вино, запаха и близости её тела.

Он поднял её, сделал пару шагов, они упали на белоснежную кровать, и он стал покрывать её поцелуями, одновременно страстно желая продолжения и пугаясь этого, а оттого послушно уступил несильному сопротивлению, приподнялся. Упираясь горячими ладонями ему в грудь, она нашла его взгляд, замерла, пытаясь что-то прочесть в его глазах, и негромко печально произнесла:

— Ты меня не любишь…

Он помотал головой, она повторила, но уже с необъяснимым спокойствием, словно это её не касалось.

— Не любишь. Но, если хочешь, можешь…

Он сел рядом, успокаиваясь, приводя в порядок мысли, продолжая смотреть на неё, поглаживая, любуясь желанным телом, воображая возможные ласки… И словно не он, а кто-то другой произнёс его голосом совершенно не то, что он думал:

— Ты должна сегодня Вове сказать «да» или «нет». И я должен тебе сказать или «да», или «нет». Но я не знаю.

По её глазам он понял: она ждала других слов.

Встал, застегнул рубашку, прошёл к столу, обернулся.

Она уже надевала платье.

— Ты обиделась?

— За что? — весело отозвалась она.

— Что я не могу тебе ответить.

Она подошла к нему, глядя в глаза, сказала:

— Я тоже не могу ответить Вове. Но могу тебе.

Он отвёл взгляд.

Она села за стол.

— Ты не поел.

— Спасибо, я не хочу.

— Допей вино.

— Не хочу.

Он попытался её поцеловать, она увернулась:

— Не надо. Проводи меня.

Стала одеваться, стараясь не смотреть в его сторону, и он торопливо накинул куртку, вышел следом за ней.

На улице моросил неторопливый, пришедший явно надолго дождь.

Люба повесила замок, повернула ключ, вышла на улицу. Быстро пошла, не ожидая его и не оглядываясь. Он заторопился следом, жалея её сжавшуюся, беззащитную фигуру, догнал, попытался взять за руку, но она отдёрнула, спрятала её в карман плаща.

— Не надо. Просто иди рядом.

— Я никогда не думал, что у нас так серьёзно, — брякнул он. — Мне с тобой приятно быть вместе. Но я ещё не собираюсь жениться.

— Ничего не говори, я прошу.

Она остановилась, повернулась к нему. Её лицо было мокрым от дождя.

— Ничего не говори… — повторила она. — Вообще не говори.

Он с трудом успевал за ней, не обращая внимания на лужи, грязь, лай собак, сопровождающий их, не в силах избавиться от ощущения, что он сделал что-то не так. Наконец впереди в светлом пятне от висящего недалеко фонаря проявился её дом и большая фигура, застывшая у входа.

— Это Вова, — сказала она. — Теперь уходи.

— Подожди, давай поговорим…

— Уходи.

Она почти побежала от него. На мгновение задержалась возле рванувшегося навстречу Вовы и тут же исчезла в подъезде.

Сашка постоял, стёр ладонью с лица дождь, неторопливо подошёл к нервно курившему Вове. Стал рядом, стряхнул капли с пальцев, достал сигареты. Прикурил. Выступ крыши над головой закрывал их от дождя, стена защищала от прохладного ветра.

Спросил:

— Что она тебе сказала?

— Неважно, — отозвался Вова. И после паузы добавил: — Ты не любишь её.

Сашка промолчал.

— Бекас действительно хотел твоего друга подрезать, — прервал молчание Вова. — А пацанов он из Братска привёз. Они ночным уехали после драки.

Сашка выбросил сигарету.

— Спасибо, что сказал. Хотя непонятно…

— Я не хочу, чтобы Люба вышла за меня только из жалости, — сказал Вова. — Поэтому и не изуродовал тебя. И Бекаса не одобряю.

— Ну насчёт изуродовал — это ещё бабушка надвое… — начал было Сашка, но, взглянув на распрямившегося, возвышающегося над ним Вову, примирительно закончил: — Хотя ты прав: хуже всего, когда ты любишь, а тебя — нет. По себе знаю.

И решительно шагнул в пелену набирающего силу дождя. Обернувшись, посоветовал:

— Жди. И я буду ждать…

Что он имел в виду, сам до конца не понял.

…Он больше не видел Любу. Получалось так, что заездки у них не совпадали и отдыхали они в разные дни. Во всяком случае, так говорила Марина, хотя он слышал, что Люба сама напросилась подменять всех отпускников, набирая отгулы, и не приезжала в посёлок целый месяц. Как раз через месяц закончилась практика, и уже по улежавшемуся снежку они шумной, весёлой компанией с Серёгой, Диной, Дашей, Савелием и Валентином садились в поезд в прекрасном настроении и с приличными, соответственно заработку, возможностями. Провожали их Марина и хмельной — на этот раз по законному поводу — Баламут. Да ещё какая-то совсем юная девчушка, стоящая в стороне с Савелием.

Сашка пытался ухаживать за Дашей, которую тоже не видел почти месяц, но делал это не очень азартно, поэтому и отклика не получал.

Стоя на деревянном перроне, принимая самое активное участие в нелогичном предотъездном разговоре, поймал себя на том, что нет-нет да и поглядывает в сторону улицы, по которой могла прийти Люба. Но она так и не пришла.

В Иркутском аэропорту он почти поддался уговорам москвичей отгулять отпуск в столице, но в последнюю минуту соблазнился приглашением Аэрофлота — в связи с наличием свободных мест и исходя из того, что он человек свободный и денежный, вылетел во Владивосток.

Неделю путешествовал по осеннему золотолистному Приморью, легко знакомясь и так же легко расставаясь, а по возвращении в Иркутск ещё пару недель догуливал заработанное честным трудом.

Правда, на подарок молодожёнам оставил. А в декабре на свадьбе увидел Любу рядом с Мариной. По левую руку от неё чинно сидел преображённый Вова — в чёрном костюме и галстуке в горошек, с лицом, дышащим уверенностью и спокойствием. Когда Сашка вручал молодым подарок, Люба лишь скользнула по нему взглядом и отвернулась, что-то нашёптывая наклонившемуся Вове. На ней было свободное коричневое, не очень нарядное платье, но всё же он заметил: талия у неё явно не та, что была прежде.

Сашка чуть-чуть обиделся на такое невнимание, но за столом его ждала Станислава — его новое увлечение, кудрявая и говорливая. И она отогнала горечь неясной неудовлетворённости.

Но всё-таки, глядя на откровенно счастливых и гордых новобрачных, он легко представлял на их месте себя и Любу — и совсем не видел рядом с собой Стасю, подкладывающую ему на тарелку всякие вкусности…

Виктор Николаевич Кустов

Работал в газетах Иркутска, Саяногорска (Красноярский край), Красноярска, Черкесска, Ставрополя. Руководил издательством. С 2001 года — главный редактор Всероссийского литературного журнала «Южная звезда».

Лауреат премии Союза журналистов СССР (1979). Участник Всесоюзного совещания молодых писателей СССР (1984). Победитель международного конкурса «Литературный Олимп» им. А. Грибоедова — пьеса «Время шутов» (2011). Дважды лауреат премии им. А. Губина — за повествование «Провинциалы» (2014) и сборник прозы «О, времена…» (2023).

Член Союза писателей России.