Старик сидел на скамейке и невидящим взглядом смотрел перед собой. В руках он держал хлеб, и его пальцы, словно бы жившие сами по себе, отщипывали от горбушки небольшие кусочки и бросали наземь. И хотя его незрячие глаза не видели ни воробьев, прыгающих у самых его ног, ни голубей, слетающихся к нему с крыши соседнего дома, но он чувствовал присутствие птиц, слышал шелест их крыльев, их суету, и на душе у него было тихо и спокойно. А что это было именно так, выдавала его улыбка, которую не могла скрыть даже густая, но аккуратно подстриженная седая борода.

Утро было раннее и воскресное. Солнце только-только встало из-за горизонта, а потому народ в большинстве своем еще нежился в кроватях, досматривая сны и не торопясь вставать и приступать к своим домашним делам. За тот час, что старик сидел у ворот своего дома, мимо него прошли только двое — соседка Полина, которая работала в сельском магазине, и бездомный старый пес Викентий, который тоже плелся в этот час к магазину в надежде, что Полина накормит его колбасными обрезками.

Проходя мимо старика, Полина, не останавливаясь, поздоровалась с ним, а пес, подойдя, ткнулся носом в стариковские колени и тяжко, по-стариковски же, вздохнул, словно бы сочувствуя и себе, и человеку. Птицы, зная, что пес их не тронет, не стали разлетаться, а лишь отпорхнули на некоторое расстояние, больше из вежливости, чем от страха. Викентий, подойдя к старику и поздоровавшись с ним, не стал задерживаться и потрусил дальше, даже не понюхав рассыпанный на земле хлеб. Не потому, что брезговал съесть его, а потому, что знал — не для него он был накрошен.

Пару раз мимо старика по дороге проехали машины. Одна из них коротким сигналом приветствовала старика, и тот поднял руку — поздоровался в ответ.

— И тебе, Паша, тоже доброго утра, — тихо сказал старик и продолжил неторопливо и задумчиво крошить хлеб.

Сентябрьское солнце пригревало, и уходить со своего места старику не хотелось. Да и не торопился он никуда. В доме его ждать было некому. Пусто было в доме старика. А коль в доме пусто и ждать некому, то и торопиться не стоит. Какая разница, когда ты вернешься в пустой дом — сейчас, через два часа или даже к вечеру? Все равно тебя там никто не ждет и не встретит.

Слева от старика послышались тяжелые, неторопливые шаги. Кто-то незнакомый подошел к скамейке и сел рядом. Незнакомый — именно так. Если бы это был кто-то из соседей, так старик бы его по шагам узнал. А так…

— Здорово, Иваныч. Жив еще, значит?

Голос показался старику знакомым, но он никак не мог вспомнить, кому он принадлежал, а потому и промолчал, не отвечая на приветствие.

— Ты оглох, что ли? — снова поинтересовался незнакомец. — А мне сестра писала, что ты ослеп. Получается, что и оглох тоже…

Голос звучал сочувственно, и теперь только по этой самой сочувственной интонации старик вспомнил, кому он, этот голос, принадлежит.

— Васька, ты, что ли? — спросил старик и повернул голову в ту сторону, где сидел его собеседник.

— Я, Пимен Иванович, кто же еще, — рассмеялся собеседник. — Не оглох, значит? Стало быть, ошибся я. А чего сразу-то не ответил? Не признал?

— Не признал, — улыбнулся старик. — Так ведь сколько лет прошло. Я думал, что и не доживу до твоего возвращения. Старуха моя вот не дожила… — Улыбка на лице старика угасла.

— Да… — сочувственно проговорил тот, кого старик назвал Василием. — Царствие небесное рабе божьей Марье Поликарповне. Писала мне Татьяна, что болела она у тебя сильно.

— Болела, родимая, — кивнул старик, но в подробности вдаваться не стал, а спросил: — А ты, значит, все — отсидел свой срок?

— Отсидел. Как положено. От звонка до звонка. Отбыл наказание и вернулся вот обратно.

В интонации говорившего старик почувствовал неприкрытую радость и потому уточнил:

— Рад, значит, что вернулся?

— Рад, Пимен Иванович, рад. Теперь, после всех моих мучений, радости у меня будет много. Жить буду хорошо и вольготно. Думаю даже бизнесом заняться. Во как.

Старик помолчал, словно бы прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, а затем с некой долей иронии поинтересовался:

— А денег-то у тебя на бизнес хватит? Много ты их на зоне заработал?

— Не на зоне, это точно, но заработал, — рассмеялся мужчина и похлопал старика по коленке. — Это у нас в Желябино все считают Ваську Скачкова дурачком. А я совсем даже и не дурачок. Я знал, на что шел, когда десять лет назад сознался в убийстве Ксюхи. Так-то. Теперь я за эти свои десять лет жизни в тюрьме сполна получу. Буду жить как король. Ладно, Иваныч, пойду я. Дел у меня сегодня много. Да и у сестры я еще не был. Вот только зайду домой, гляну, что там, в хате, без меня за десять лет сталось, да и к сеструхе в Нахабино махну. Чего я тут, в этой дыре, забыл? У меня теперь жизнь другая намечается. Совсем другая, ты понял? Бывай. Увидимся еще…

Мужчина неторопливо встал, и старик услышал его удалявшиеся шаги.

— Как король, значит, — немного помолчав, покачал головой Пимен Иванович. — Ну-ну. Посмотрим, сосед, какой из тебя король получится, — скептически усмехнулся он в бороду и вздохнул.

А повод для скепсиса у Пимена Ивановича был весьма даже весомый. Потому что не зря Василия Скачкова в деревне Желябино все считали дурачком. Ой, не зря. Уж это Пимен Иванович знал точно. Так же точно, что Василий не был никаким боком причастен к тому давнему убийству одиннадцатилетней давности. И как то, что никаким королем, как он о том мечтал, Ваське Скачкову в жизни не стать. Есть люди, которым королями не стать ни при каком раскладе — даже если осыпать их золотом. И Василий Скачков был как раз из таких людей.

— Эх, где мои годы, — прокряхтел старик, тяжело вставая со скамейки. — Скинуть бы мне сейчас лет сорок или хотя бы тридцать. Вот тогда бы я всю эту историю на чистую воду вывел. А теперь что? Теперь времена другие. Пора идти кашу варить да о делах небесных думать, а не о земных.

Старик неторопливо пошаркал к калитке, но, не дойдя, остановился, прислушиваясь. Кто-то торопливо переходил дорогу за его спиной.

— Увидела, значит, в окно, — проговорил старик сам себе и неторопливо развернулся. — Рано встала, Лидия. Чего не спится-то? Выходной ведь, — обратился он к подходившей к нему женщине.

— А то ты сам не знаешь, отчего я к тебе поспешила, — ответила женщина и запоздало поздоровалась: — Доброго тебе утра, Пимен Иванович. Пойдем в дом. Я тебе пирогов принесла. Вчера вечером на ужин стряпала. Ты ведь не завтракал еще? Вот и поешь с чайком.

— Идем в дом, там поговорим, — согласно кивнул старик и, позволив женщине взять себя под руку, направился по дорожке, ведущей к дому.

Едва вошли в хату, соседка привычно засуетилась, стала накрывать на стол, поставила на плиту чайник. Вопросов не задавала, пока старик не сел за стол и не откусил один из принесенных пирогов.

— Васька? — спросила она и в ожидании ответа на свой незатейливый вопрос не отрываясь, пристально стала смотреть на лицо старика.

Смотрела так, словно старалась угадать по выражению лица Пимена Ивановича, каково его отношение ко всему, что произошло — к возвращению Скачкова из тюрьмы, к их разговору на скамейке, к тому, что может произойти дальше. Старик неторопливо прожевал пирог и ответил:

— А то сама не видела. Вернулся вот.

Он снова замолчал и продолжил есть, неторопливо дуя на горячий чай и так же неторопливо и тщательно прожевывая откусанные от пирога куски. Женщина нетерпеливо поерзала на стуле, но торопить старика не стала. Знала его характер. Ждала, когда он сам все ей расскажет.

— Веселый вернулся, — наконец ответил ей на незаданный вопрос Пимен Иванович. — Рассказывает, что теперь, после отсидки, будет жить как король. Бизнесом думает заняться. Как думаешь, займется? — насмешливо поинтересовался он у собеседницы.

Та ответила не сразу. После слов старика она нахмурила брови, задумчиво потеребила пуговицу на кофточке, а только потом, покачав головой, ответила:

— Как был дурачком, так и остался. Не научила его, видать, тюрьма уму-разуму. Надо бы Татьяне позвонить. Поговорить с ней. Не ровен час, беду себе на голову Васька накличет. Сидел бы уж теперь тихо-то. Не ворошил прошлое. Ксюшку уже не вернешь, а мужика жалко будет, если по дурости своей снова в нехорошую историю попадет. А то ведь и того хуже все для него может обернуться.

— Может, — согласился с доводами соседки старик.

— Ты, Пимен Иванович, у нас человек грамотный, жизнью наученный, с законами знакомый. Недаром прокурором большого города когда-то был. Знаешь, что такие, как наш Василий, как кошки, на свой хребет наскрести могут, если молчать не будут и на рожон полезут. А ведь он по глупости своей полезет. Полезет, как думаете?

— Васька-то? Васька полезет, — снова согласился Пимен Иванович.

— Вот и я говорю. Я ведь его с малых лет знаю. Да и не только я. И вы, да и все в Желябино его знают, — вздохнула женщина. — Посоветуйте, Пимен Иванович, что делать-то.

— Так если бы я знал… — Старик пригладил пятерней бороду. — Пока не знаю. Надо подумать. Подождать. А ты, Лидия Максимовна, как и хотела, позвони Татьяне. Поговори с ней. Пускай присмотрит за братом. Во всяком случае, пускай он пока у нее поживет. Может, и обойдется все.

— А если нет? — с беспокойством посмотрела на старика женщина. — Васька ведь, если узнает, что его обманули… А может, не обманули? — задалась она вопросом.

Старик понял это по ее интонации и ответил:

— Скорее всего, обманули. Не думаю я, что они тогда Ваське всерьез что-то обещали. Да и десять лет прошло с тех пор… Много чего за это время изменилось. Много чего…

Они помолчали, размышляя каждый о своем, потом женщина встала:

— Так я побегу. Позвоню Татьяне. А перед обедом снова к вам забегу. Щей принесу да ужин вам приготовлю.

— Беги, Лидия Максимовна. Дай бог тебе здоровья. А насчет Васьки не переживай. Придумаем что-нибудь. И скажи Татьяне, чтобы в случае чего тебе звонила. Не держала в себе, о чем брат ее помышляет. Так и до беды недолго. Миром зло победить всегда легче, чем в одиночку. Придумаем что-нибудь.

Соседка ушла, а старик задумался. Легко сказать — придумаем, да тяжело сделать. Что тут придумаешь, когда с какой стороны ни зайди, а все упирается в одно — в то самое старое дело одиннадцатилетней давности. И даже не в само дело, а в то, как и кем оно проводилось. Хотя и давно это было, и много с тех пор, как говорят, воды утекло, да вот только люди, что вели это дело, остались. Они — живы. И многие из них теперь так высоко стоят на лестнице власти и при таких деньгах, что просто так их с этой лестницы не скинешь, не собьешь. Очень уж они там крепко стоят и мертвой хваткой держатся за свое положение и свою власть. А что он, старик, может против властей предержащих сделать? Ничего. Будь он хоть трижды бывший прокурор большого города. Главное слово тут будет не «прокурор», а «бывший». Вот то-то и оно…

Пимен Иванович на ощупь прибрал со стола и так же на ощупь помыл за собой посуду. Он давно уже научился ухаживать за собой сам — несмотря на слепоту. Не все, конечно, ему удавалось. Но соседки — Полина и Лидия — не бросали его после смерти жены и исправно прибегали помочь ему по хозяйству. Полина приносила продукты из магазина, прибирала дом и забирала в стирку грязное белье, а Лидия готовила еду, прибирала во дворе. Муж Лидии Максимовны, Павел, по субботним дням топил баню и сам ходил со стариком, составляя ему компанию и в бане, и за ужином, с чарочкой хмельного после мытья.

Но во всем остальном старик обходился без посторонней помощи. Жена умерла семь лет назад, когда зрение у него еще какое-никакое, но было. Так что с домашним хозяйством он управляться научился. А когда ослеп и врачи сказали, что поздно и операцию проводить, да и толку с той операции, пожалуй, не будет никакого, то принял этот приговор как должное — терпеливо стал учиться жить в темноте. Но и от помощи соседок не отказывался. Понимал, что эта помощь есть благо от Бога.

Раньше, когда Пимен Иванович был прокурором большого города, он ни в какого Бога не верил. В советское время коммунистам не полагалось быть верующими. Вот он и не был. И даже жену свою за эту веру иной раз укорял — она-то, в отличие от него, пыталась веровать. Но потом, когда он ушел на пенсию и уехал из большого города на житье в Желябино, то стал задумываться о бытии и о создателе сего бытия. И даже в местную церковь на службу начал ходить, а потом и крестился. Чем немало порадовал свою жену.

Жизнь свою и службу в прокуратуре Пимен Иванович, поселившись в Желябино, вспоминал часто. И даже успел написать книгу о своей прошлой работе и о тех делах, которые ему приходилось тогда вести. И книгу ту даже местные власти за свой счет из уважения к Пимену Ивановичу напечатали. Он тогда эту книгу всем соседям раздарил…

— Давно это было, — вздохнул старик, вспоминая свое прошлое вслух. Ну а с кем ему еще было поговорить, как не с самим собой? — Васька Скачков тогда совсем пацаном был. В классе пятом, кажется, учился. М-да… Давно было.

С семейством Скачковых Пимен Иванович Матюшин был знаком с той самой поры, как переехал в село. С соседями как не познакомиться? Тогда и мать, и отец Василия и Татьяны еще живы были. Они оба погибли через год после того, как сын их, по глупости своей, сел в тюрьму. Поехали к нему на свидание на своей машине, да не вернулись обратно живыми. В аварию случилось попасть. Татьяна, старшая сестра Василия, к тому времени давно уже замужем была. Жила с мужем и дочкой в соседнем поселке городского типа Нахабино. Дом же Скачковых с тех пор так и стоял нежилым. Татьяна, вступив в наследство, продавать его не торопилась. Первые годы после смерти родителей использовала дом как дачу, но недолго, всего года три или четыре, а потом только наездами в отчем доме бывала. Продавать не хотела, думала брату отписать дарственную, когда тот вернется после отсидки.

— Похоже, что Василий не собирается оставаться в селе, — снова вслух произнес Пимен Иванович, размышляя о соседях и о том, что пути Господа неисповедимы и неведомы простым смертным. — Зря Татьяна не продала дом сразу после смерти родителей. Хорошую цену за него давали. А теперь, пожалуй, уже не дадут. Дом, должно быть, неухоженный, ремонт требуется. Все брошенные дома становятся неухоженными… А кто его будет делать, тот ремонт?

Старик вздохнул и подумал, что и у его дома теперь та же самая беда: нет хозяйских рук и некому за домом присматривать. Из слепого какой хозяин? Вот то-то и оно. А ведь и его дом тоже надо будет кому-то продавать, пока еще есть что продать. Вот и Лидия Максимовна не так давно на это ему намекала. Мол, пока дом еще крепкий, надо покупателя на него найти. Наследников-то у Пимена Ивановича не было. Был когда-то сын, да и тот еще в раннем детстве умер.

— Надо что-то придумать. — Мысли старика от воспоминаний об умершем сыне снова перескочили на сегодняшний день и на стоявшую перед ним проблему — как уберечь Василия Скачкова от беды. — Надо с кем-то посоветоваться… С кем? Есть только один человек, с которым я могу об этом поговорить со всей откровенностью. Только один… Надо найти его номер телефона.

Пимен Иванович неторопливо, как это и положено делать слепым людям, прошел из главной комнаты в спальню. Добравшись до комода, он открыл верхний ящик и стал рыться в нем, на ощупь отыскивая под лежавшим там бельем старую записную книжку. Наконец, нащупав, вытянул ее наружу и задумался. Найти-то он ее нашел, а вот отыскать и прочесть в ней нужный ему номер он никак не мог. Идти к Лидии, чтобы просить ее найти этот номер и набрать его на телефоне, он тоже не хотел. И не потому, что не мог сделать это физически, а потому, что не хотел, чтобы она знала, что он, Пимен Иванович, звонил этому человеку и разговаривал с ним о той самой давней трагедии — об убийстве ее, Лидии Максимовны Щегловой, дочери Ксении.

Как же быть? К кому можно обратиться за помощью и кто не расскажет потом Лидии, что он звонил Штукатурову? Пимен Иванович задумался. Из глубокой задумчивости его вывел голос соседа — мужа Полины.

— Иваныч, ты где затаился? Завис, понимаешь, как компьютер над неразрешимой задачей. Или оглох? Я тебя два раза позвал, а ты не отвечаешь. Или случилось чего?

— Случилось, — ответил бывший прокурор большого города. — Сам бог тебя ко мне привел, Митя. Подойди ближе. Мы с тобой сейчас секретничать будем.

— Хм, интересно, — шагнул в его сторону сосед. — Рассказывай, что у тебя на уме.

— К вам утром Лидия не заходила? — поинтересовался Пимен Иванович, садясь на кровать и жестом приглашая соседа последовать его примеру.

— Нет, не было, — с некоторым удивлением ответил сосед. — Да и для чего ей заходить? Полька в свой магазин ушла. Сегодня ее смена. А больше у нас сплетничать не с кем. Разве что с котом. Но и он с раннего утра куда-то из дома сбежал.

— Это хорошо, — заметил старик.

— Что хорошо? Что кот убежал, или что Полина на смену ушла, или… — весело начал перечислять Дмитрий Евгеньевич, а попросту и по-соседски — Митя.

— Все хорошо, — прервал его Пимен Иванович. — Особенно что, кроме Полины и кота, у вас Лидии и поговорить не с кем. Ты, я знаю, человек-могила, и тебе можно доверять. Можно или нет, я спрашиваю?

— Можно, — уже серьезно ответил сосед. — Говори, что там у тебя за секреты. Но если ты насчет завещания…

— Да нет, — махнул рукой Пимен Иванович. — Какое там завещание. Пока что не до завещания. По этому делу я с тобой, как с нотариусом, позже, на днях, переговорю. Я о другом хочу потолковать. Помощь мне твоя нужна. Василий сегодня в деревню заявился. Откинулся, как говорится.

— Что, уже десять лет прошло? Быстро, однако, — покачал головой Дмитрий.

— Это для нас с тобой быстро время пролетело, — ответил на его слова старик. — А для Василия оно ох как долго тянулось. И похоже на то, что наши с вами догадки о причине, по которой он принял на себя убийство Ксюши, начинают сбываться.

— Да вы что? Серьезно?

— Еще как серьезно. Васька сегодня ко мне сам утром подошел на улице и начал хвастать, что скоро свое дело откроет и вообще заживет как король. А скажи мне, на какие шиши он жить шикарно собрался? Вот то-то и оно. А узнает он, что обманули его? Как думаешь, что делать будет?

— Дела… Вляпался Васька, и сам не ведает, во что вляпался, — покачал головой Дмитрий. — Жалко дурака.

— То-то что жалко. Вот и Лидия сегодня ко мне забегала по этому поводу. Увидела, я так думаю, в окошко, как мы с ним беседуем, и прибежала. Что делать, спрашивает. А я и придумать пока ничего не могу.

— Надо бы Ваську к Татьяне хотя бы на время отправить, чтобы меньше ходил по деревне да языком, как боталом, звонил, — заметил сосед.

— Да Василий и сам решил к сестре ехать, — ответил Пимен Иванович. — Только и в Нахабино есть люди, которые к этой старой истории отношение имеют. Сам знаешь, что есть такие. Враз кому следует донесут, что Василий вернулся и какие речи ведет. Нет. В Нахабино ему оставаться тоже не вариант. Ну да это дело второе… — Бывший прокурор большого города замолчал, задумавшись.

— А первое — что? — не дождавшись продолжения, заговорил Дмитрий.

— Первое… Позвонить мне надо. Но только так, чтобы Лидия, да и вообще никто об этом звонке знать не знал. Понятно?

— Понятно, — кивнул сосед. — Секретный звонок старому другу. Так?

— Так-то так. Звонок, правда, не совсем другу, но — секретный. Это — точно. Ну так что? Ты — могила?

— Иваныч, ты же меня знаешь. Я по своей профессии знаешь сколько таких вот тайн в себе ношу…

— Ладно, не оправдывайся, — прервал его Пимен Иванович. — Я и так тебя хорошо не один год уже знаю. Иначе и не стал бы просить. Вот, возьми эту книжку записную и найди в ней телефон Игоря Штукатурова.

— Это того самого, что дело вел?

— Ага. Вел, да не довел, — усмехнулся старик. — Телефон найдешь и на моем телефоне номер наберешь. Добро?

— Добро, — добродушно и с готовностью отозвался Дмитрий.

Номер он нашел быстро, а вот дозвониться до Штукатурова не получилось.

— Абонент вне доступа сети, — послушав сказанное после сигнала вызова, с сожалением в голосе констатировал Пимен Иванович. — Такие, значит, дела… А я-то, пень старый, надеялся, что после стольких лет человек мне ответит. Последний раз мы с ним созванивались, когда моя старуха еще жива была — лет семь или восемь назад.

Дмитрий присвистнул и сказал:

— Мало ли за это время что могло произойти. Человек номер мог сменить или даже помереть…

— Мог и помереть, — согласился Пимен Иванович. — Он еще в то время на здоровье жаловался. Сердце у него барахлило.

— Вот-вот, я и говорю… — не зная, что еще сказать, заметил Дмитрий. — И что теперь делать будешь, Иваныч?

— Не знаю. Подумать надо.

— Слушай, а может, нам письмо в прокуратуру написать? Вот, мол, такие и такие дела, человек напраслину на себя возвел одиннадцать лет назад, оговорил себя, а теперь ему опасность угрожает и даже убить могут, чтобы правда не всплыла, — предложил идею Дмитрий. — Я так думаю, что многие согласятся то письмо подписать, если мы его напишем.

— В какую прокуратуру, Митя? — усмехнулся Пимен Иванович. — В прокуратуру Красногорского округа? Не получится. Там сейчас знаешь кто на месте главного прокурора?

— Знаю, — хмуро ответил сосед.

— Вот то-то и оно. Но идея неплохая. Надо подумать. Надо бы в Москву послать запрос… А еще лучше — депутатский. Депутату — каждый обязан ответить. Так полагается по закону.

Пока бывший прокурор большого города и его сосед решали судьбу Василия Скачкова, сам Василий о своей дальнейшей судьбе ничуть не беспокоился. Он свято верил, что не зря отсидел свои десять лет, и знал, за кого и за что он их отсидел. Теперь же он витал в розовых облаках своих грез и строил планы на дальнейшую свою, как он думал, безбедную жизнь. Именно эти надежды и грезы позволили ему вытерпеть все тяготы и унижения тюремной жизни. Именно эта надежда на будущие блага и благополучие в дальнейшем являлись стимулом для Василия Скачкова. Как и все добрые и недалекие умом люди, он был доверчив и непререкаемо верил в справедливость и в благодарность за свой поступок. Шутка ли — взять на себя убийство другого и тем самым запятнать свое имя перед людьми? За это, по мнению Василия, полагалась немалая плата, и он был уверен, что получит ее.

Надо сказать, что далеко не сразу Василий согласился на такую сделку. Нет, не сразу. И причин на то у него было немало. Одной из таких причин была сама убитая девушка. Ксению Щеглову — свою соседку и одноклассницу — Васька любил с восьмого класса. Правда, не только он неровно дышал к самой красивой девушке в Желябино, но и многие другие пацаны, так и что с того?

Ксения знала цену своей красоте и никому не отдавала предпочтения. Заносчивой она не была, со всеми вела себя одинаково сдержанно и дружить ни с кем из местных парней не дружила. Не только сверстникам, но и тем, кто был старше ее и добивался ее благосклонности, Ксения отказывала во взаимности и на свидания ни с кем не ходила. Видимо, ждала своего принца на белом коне. А после окончания школы и вовсе уехала учиться в Красногорск, приезжая к родителям только по выходным и на каникулах. Ходили слухи, что она нашла себе ухажера из самой Москвы и даже собирается за него выйти замуж по окончании учебы.

Второй причиной, по которой Василий не сразу согласился взять на себя убийство Ксении, была его мать. Веру Петровну Скачкову, которая была фельдшером в местной сельской амбулатории, уважали все жители в Желябино. Она всем местным старикам и старушкам, да и остальным жителям, тоже была как мать родная и благодетельница. Она и уколы какие надо поставит, и добрым словом утешит, и совет даст. Все Васькины друзья и одноклассники со всеми своими ранами и ссадинами, а потом, когда выросли, и с семейными проблемами ходили к Вере Петровне за советом и консультацией. И никогда никому она не отказывала. За то и уважение огромное от народа имела.

Из уважения к Вере Петровне и Ваську никто из его сверстников и старших пацанов шибко не шпынял. Хотя и поводов он давал для этого не один и не два. Непутевый он какой-то рос. Не хулиган и не тихоня, но такой уж был хвастун и выдумщик, что даже взрослые иной раз диву давались — как он красиво умел завирать. Учился Васька кое-как, перебиваясь с двоек на тройки. Частенько с уроков сбегал, а то и вовсе до школы не доходил. Не интересна ему была учеба. Все в каких-то своих мечтах и фантазиях пребывал. Дружбы особой ни с кем не водил. Был у него один друг — Виталик Долгов, младший брат Мити, да и тот после школы уехал в Москву учиться, и на том вся их дружба закончилась.

Были у Василия и другие причины не соглашаться на признание себя убийцей. Но остальные причины не были столь весомы, как первые две, а потому чаша весов вскоре перевесилась на ту сторону, на которую было положено будущее Васькино благополучие в виде несметных богатств, обещанных ему за десятилетние страдания. Василий не был эгоистом и к деньгам особого пристрастия не имел. Но он, как и все добрые, но недалекие умом люди, мечтал не столько о своем благополучии, сколько о благополучии своих близких и благополучии всех, кого он искренне любил. Вот только как добиться этого благополучия для них, он не знал. А потому все время пребывал в своих неземных фантазиях и выдумывал самые разные, совершенно невыполнимые для его недалекого ума и небольших способностей прожекты. Потому и считался Василий Скачков в Желябино простачком и фантазером.

— Ему бы книги писать. Вон как заковыристо выдумывает, — говаривали одни.

— Куда ему книги писать. Он и слова без ошибки написать не умеет, — возражали другие.

Так и оставался Василий не при делах, тогда как многие его сверстники уже определились и с профессией, и с личной жизнью.

Видя такую несправедливость жизни, Василий пристрастился к выпивке, чем весьма огорчал своих родителей. Отец пристроил сына разнорабочим на стройку в Нахабино, на которой он был прорабом. Но и там не всегда мог уследить за сыном. Василий умудрялся такого наплести родителю, и притом так убедительно, что тот невольно начинал ему верить. Васька же, пользуясь этим доверием, сбегал с работы, пропадал где-то по несколько дней, и находил его отец всегда в невменяемом состоянии.

Вот и теперь, вернувшись после отбытого им за чужое убийство срока в родную деревню, Василий первым делом, войдя в отчий дом, решил выпить за упокой своих родителей и за убиенную Ксению Щеглову, а заодно и за здоровье своей сестры Татьяны, которая не оставляла непутевого братца все эти годы и как могла помогала ему и посылками, и письмами с добрым словом. Не то чтобы Василию очень уж хотелось выпить — за десять лет он отвык от крепких напитков. Разве что, как и все зэки, привык к чифирю, который заменял ему водку. Теперь же, когда он вышел на свободу, ему просто полагалось выпить чего-нибудь более достойного, чем чифирь.

Василий открыл свою спортивную сумку, в которой у него вперемешку со старой гражданской одеждой лежали продукты, купленные им еще в Красноярске себе в дорогу, и, запустив в нее руку, вынул непочатую поллитровку. Осмотрев бутылку со всех сторон, Скачков недовольно поцокал языком и проговорил вслух:

— Пока и эта бурда сойдет. Но ничего, скоро я на побережье в Турции буду пить коньяк и закусывать его лимоном с лобстерами. Денег должно хватить и на отдых, и на дело. Танюхе от щедрой руки отвалю миллиончик. И Щегловым — тоже один, — мечтательно произнес он и, улыбнувшись, оглянулся. — Где тут у нас рюмашечки? Не из горла же мне глотать. Как-то неприлично будущему миллионеру — и из горла.

Стопарик он нашел в запыленном и давно не мытом серванте в комнате, которая у Скачковых когда-то считалась гостиной. Вода в водопроводе была. Татьяна, зная, что брат скоро вернется, оплатила все коммунальные услуги. Смахнув пыль со стола и табурета старым полотенцем, Василий достал из сумки съестное. Открыл банку шпрот, нарезал хлеба, огурцов и приготовил себе нехитрый бутерброд. Налил в стопку водки. Не садясь, взял в руки бутерброд и стопку, вдохнул, выдохнул, как и полагалось сделать перед первым глотком, и произнес небольшую речь:

— Ну, слава богу, я дома, и все налаживается. Приготовь, Господи, царствие твое для родителей моих — Веры и Андрея, а также рабе божией убиенной Ксении Щегловой. Пускай покоятся они с миром и не переживают за меня. Передай им, что все у меня будет отлично.

Он выпил залпом содержимое стопки и с непривычки закашлялся. Водка оказалась крепче, чем он думал, и обожгла ему горло. Выпучив глаза, быстро откусил сразу половину бутерброда, прожевал и только тогда выдохнул.

— Хорошо пошла, — соврал он сам себе.

Он поставил стопку на стол и с сомнением уставился на бутылку, размышляя, не налить ли еще или подождать реакции организма уже на выпитое. Решил налить. Но сразу пить не стал, а сел за стол и задумался. Думы у Василия были сладкими и приятными, мечтательными. Он не раз, еще будучи в тюрьме, представлял себя то лежащим в шезлонге на берегу моря, то в салоне шикарного авто с личным шофером, разъезжающим по Желябино и Нахабино, то в мягком кресле своего личного кабинета… Но теперь, когда он был на свободе и до его мечтаний оставалось всего ничего — каких-то несколько километров, эти мечтания казались ему особо сладкими и желанными.

Подперев подбородок ладонью, он, по давней своей привычке, стал говорить сам с собой, при этом вслух продолжая ту мысль, которая ранее пришла ему в голову:

— Вот кто после того, как я в дорогом пиджаке и при галстуке на новом «Мерседесе» въеду в Желябино… то есть кто после этого посмеет назвать меня простачком и фантазером? Никто. Продам дом, куплю себе квартиру в Красногорске, куплю складские помещения и буду сдавать их в аренду. Чем не прибыльное дело? Может быть, даже женюсь. Да нет, не может, а женюсь. Хотя бы на подруге Татьяниной — на Валентине. Ничего, что она старше меня на восемь лет. Не в возрасте дело. У нее свой бизнес имеется. Парикмахерский салон в Нахабино. Так его и продать можно. Объединим, так сказать, капиталы…

— Ты с кем это разговариваешь?

Монолог Василия прервал вошедший в дом человек. Повернувшись на голос, Скачков широко улыбнулся и встал навстречу вошедшему.

— Тю, кого я вижу? — развел он руки. — Виталик Долгов собственной персоной! Давно мы с тобой не виделись. — Василий обошел вокруг своего школьного друга, осматривая его, и одобрительно кивнул, протягивая руку для рукопожатия. — Красавчик. Говорят, совсем москвичом заделался.

Виталий сдержанно пожал протянутую ему руку и ответил без тени улыбки, но и без бахвальства:

— Да вроде того. Женился на москвичке и сам там осел. Иногда к брату заезжаю погостить. Узнал, что ты приехал, и решил зайти.

— Что, Иваныч уже всем соседям растрезвонил, что я откинулся? Деревенский телефон исправно трындит, да?

— Да нет, я не от Иваныча узнал, — ответил Виталий. — Митя к нему недавно ушел узнать, как он там жив-здоров, но домой не звонил и ничего никому не говорил. Пару минут назад мне Ленка Щеглова позвонила и новость о тебе рассказала. Говорит, что ее мать тебя в окно увидала.

— Понятно, — несколько сник Скачков, но тут же улыбнулся снова и спросил: — Ленка-пигалица небось уже в невестах ходит?

— Ну не в невестах пока, но такая же красивая, как и Ксюха, выросла. От кавалеров отбою не знает, — усмехнулся и Виталий и в свою очередь спросил: — Что думаешь делать? Останешься или куда подашься?

— А тебе-то что с того? — Внезапно взгляд Василия сделался недоверчивым, но тут же снова потеплел. — Ты заходи, выпьем с тобой за нашу встречу, — приглашающим жестом руки он обвел комнату. — Правда, у меня тут пыльно. Наверно, давно никто не убирал. Но стол чистый. Не побрезгуй со старым другом посидеть. Не разувайся, пол все одно грязный.

Виталий кивнул и, шагнув в комнату от порога, сказал, осматриваясь:

— Все как и раньше. Ничего не изменилось с тех пор, как твои родители тут жили.

— Так некому было тут свои порядки наводить. Вот и перемен нет, — ответил Василий. — Татьяна мне писала, что только три года под дачу дом держала, а потом не до него стало, а продавать без меня не хотела. Теперь вот, наверное, продадим. На кой она мне, эта изба? Я скоро себе квартиру в Красногорске куплю. Трехкомнатную, не меньше!

— Фью, — присвистнул Виталий, садясь на табурет. — С каких таких барышей ты ее купишь? Квартиры сейчас в Подмосковье знаешь какие дорогие! Даже если дом выгодно продашь, то только на однушку и хватит. А ты на трехкомнатную квартиру размахнулся.

— Да вот, — рассмеялся Василий, — есть у меня заначка, понимаешь ли. Зря я, что ли, десять лет в тюрьме да в зоне чалился? Нет, брат, не зря. Пей, — подвинул он уже полный стопарик другу.

— Один не буду, — покачал головой тот.

— Ладно, я сейчас второй принесу, — засуетился Скачков и ушел. Вернулся со стаканом. — Только большой нашел. Куда Татьяна все прибрала — не знаю. Ну да потом разберусь, что и где лежит. — Он налил и себе, но немного. Пить не хотелось, но перед Виталиком было неловко признаваться, что его от водки тошнит с непривычки. — Давай, за встречу, — поднял он стакан.

Вторая пошла уже лучше. И тошнота стала проходить. Хмель ударил в голову. Василий еще больше повеселел, и ему вдруг захотелось поделиться с бывшим другом своей радостью.

— Слушай, что хочу тебе сказать… — начал было говорить он, наклонившись близко к Виталику, но вдруг осекся.

Подумал, что, может, пока и не стоит говорить ничего, а лучше сюрприз всем в Желябино сделать, приехав в пиджаке и на «Мерседесе». Так, чтобы слухи по деревне пошли о том, какой все-таки Василий Скачков молодец, а никакой не простачок и фантазер.

— Ты чего замолчал? — покосился на его задумчиво-отрешенную улыбку Виталий.

— Да так просто. Передумал я говорить. Секрет это пока. Понял? Секрет. Одно только скажу, что скоро никто Ваську Скачкова не узнает. Так-то.

— Ну не хочешь говорить, так и не говори, — ответил на его слова Виталий. — Только вот скажи, что ты затеял? Может, и я тебе чем-то помочь смогу? Может, тебе на первое время денег надо? На ноги там встать, пока работу ищешь. Так я займу. А то и так дам.

— Благодетель, да? — внезапно разозлился Василий. — «Так дам», — передразнил он Виталия. — А где ты, друг мой, был, когда мне дело шили? — усмехнулся он. — Нет уж. Не надо мне твоих паршивых денег. Я тебе, если хочешь, и сам могу дать. Не взаймы, а так. Хочешь? Сколько надо?

— Ты чего? — Виталий встал и удивленно посмотрел на Скачкова. — Крышу снесло? Я ведь от всей души и по старой дружбе предложил. А не надо, так просто и скажи. Чего взъерепенился?

Отодвинув табурет, Виталий направился к выходу.

— Стой, — бросился к нему Скачков и, взяв за рукав, развернул Виталия к себе лицом и стал пристально всматриваться в глаза. — Погоди, Виталька, не уходи. — Голос Василия потеплел, в нем проскользнули нотки стыда. — Не уходи. Извини меня, дурака. Это все зона, понимаешь? Она из людей нелюдей делает. Ты просто не знаешь, что мне пришлось там пережить. Не знаешь, и не надо. Я и рассказывать не буду, — заговорил он быстро и горячо, дыша водочным запахом прямо в лицо Виталию. — Пойдем, я тебе расскажу что-то. Не хотел сначала. Хотел сюрприз всем сделать. А тебе скажу. Не уходи.

Виталий стоял хмурый и не знал — уйти ему или остаться. Он, конечно, обиделся на слова друга, но понимал, что уйди он сейчас и оставь его одного, то неизвестно, как все еще обернется. Виталий от брата знал то, о чем подозревали и шепотом поговаривали многие в Желябино — Васька Скачков сел в тюрьму за убийство, которого он не совершал. Сел потому, что на него это убийство повесили. Поговаривали, что тут все было куда как интереснее и заковыристее. Сам бы Васька с повинной в полицию не пошел, если бы на него не надавили и не пообещали ему за это заплатить. Хорошо заплатить, щедро. Просто сказочно заплатить. Но слухи слухами. Теперь же, после слов Василия, Виталий и сам стал подозревать, что люди не просто так языками чешут. Значит, было что-то, значит, все слухи вполне могли оказаться не людской болтовней, а правдой.

— Хорошо, я не уйду, — сказал он и, решительно подойдя к табурету, сел. Посмотрел снизу вверх на все еще стоявшего у дверей друга. — Но ты мне сейчас, Васька, все как на духу расскажешь. Ты понял?

Скачков кивнул.

— Тогда отвечай, — настойчиво произнес Виталий. — Сколько тебе Карпухин-старший денег обещал, если ты за его сыночка за убийство Ксюшки отсидишь?

Его вопрос так удивил Василия, что он даже не сразу смог ответить на него.

— Интересные дела, — наконец произнес он. — И откуда же у тебя такие сведения? Я имею в виду, с чего ты взял, что Карпухин мне какие-то деньги обещал?

— Васька, ты точно дурак или прикидываешься? — рассердился Виталий. — Ты что же, думаешь, у нас в Желябино все думают, что это ты убил Ксению?

— А что тут думать и рассуждать? Я ведь сам признался и явку с повинной написал, — растерявшись от такого сообщения, ответил Скачков.

— Точно дурак, — покачал головой Виталик. — Да никто не верит, что это ты. А то, что ты там написал, так это все туфта. Все в деревне знают, чьих это рук дело. То есть кто на самом деле погубил девчонку… Знают, но тогда, десять лет назад, никто об этом вслух сказать не мог. Все карпухинского суда боялись больше, чем суда уголовного. Меня в то время, когда вся эта заваруха была, в деревне не было. Как ты знаешь, я в Москве тогда учился. Ну и к свадьбе готовился. Но мне потом и брат, и сама Лидия Максимовна говорили, что не ты Ксюху убил, а Генрих. Видели люди, как она к нему в машину садилась, и после этого исчезла. Несколько дней ее искали. А потом ты заявился в полицию и признался в убийстве.

— Это я без тебя знаю, — мрачно прервал его Василий. — Только вот теперь об этом говорить поздно. Отсидел я уже и за себя, и за Генриха. Понял? Чего теперь об этом говорить-то? Теперь надо говорить об искуплении. И о моей награде. А она, моя награда, теперь меня дожидается в одном месте. Вот заберу я эти деньги, и всем будет хорошо. И Щегловым я дам, и Татьяне уделю, и мне еще останется. А хочешь, так и тебе дам? Там — много…

Василий перестал хмуриться и улыбнулся, представив себе, как он раздаст кучу денег всем, кто ему дорог и перед кем он чувствовал себя виноватым. Виталий помолчал, размышляя над словами друга, а потом сказал, сочувственно вздохнув:

— Наивный ты, Васька, человек. Добрый, но наивный. Жизнь тебя даже в тюрьме ничему не научила. Не верю я, что такие, как Карпухины, так просто с большими деньгами расстанутся. Вот хоть режь меня на мелкие кусочки — ни на грамм не верю. Надули они тебя.

— Ну уж нет! Не думаю я, что надули! — уверенно заявил Василий. — За такие дела, знаешь ли… На зоне за такое сразу бы на лисичку посадили. И маму не успел бы позвать.

— Ты свои лагерные законы забудь, — серьезно ответил ему Виталий. — Тут, на свободе, у таких, как Карпухины, свои законы. А то ты сам не знаешь, кем был в Желябино Иван Кириллович. Кем был и кем потом стал. Татьяна, наверное, писала тебе о местных новостях?

— Писала, знаю, — кивнул Василий. — Потому и не думаю, что обманул он меня. Он мужик с железным словом был. Сказал — сделал.

— Он-то, может, и не обманул бы, — усмехнулся Виталий. — Только вот он умер года три назад, а его империю Генрих унаследовал. Думаешь, что он такой же честный, как и его папаша? Да фиг там. По слухам, он сейчас в Москве бизнес свой развивает. Отцовский приумножил, и чтобы дальше развиваться, связи не только с власть имущими наладил, но и с ворами в законе дружбу водит. Такой за копейку горло любому порвет, а не то чтобы несколько миллионов такому, извини, придурку, как ты, отвалить.

— Чего это я вдруг придурок-то? — окрысился Василий.

— А как еще назвать того, кто добровольно на себя взял убийство человека, выгородив тем самым настоящего преступника? За дурачка тебя, Васька, и тогда держали, и теперь будут. Не даст тебе Генрих денег.

— Так он, может, и не знал, что отец его мне их пообещал, — схватился Василий за единственную промелькнувшую в его голове мысль, как утопающий хватается за соломинку.

— Может, и не знал, — не стал разочаровывать его Виталий. — Только давай мы с тобой сделаем так. Пойдем вместе и посмотрим, лежат ли эти деньги в том самом месте, где тебе их обещали оставить, или не лежат. Или как вы там с Карпухиным договаривались?

— Да вроде бы так и договаривались, — нехотя ответил Василий. Он поморщился: ему не понравилось предложение Виталия, и он ответил: — Я и один управлюсь. Сам проверю. Не думаю я, что Карпухин-старший меня обманывать бы стал.

— Как хочешь, — пожал плечами Виталий. Он встал и пошел к дверям. — Пойду я, а то потеряют меня домашние. Я ведь не сказал, куда пошел.

— Ты долго думаешь у брата гостить?

— Послезавтра уже обратно. У меня отпуск заканчивается.

— Ага. Это хорошо. Так я зайду завтра к вам. Сегодня к Татьяне поеду да дела разные поделаю, а завтра загляну.

— Заходи, будем рады. Я тебя с женой и сынишкой познакомлю.

— Ждите с подарками, — весело подмигнул Виталию Скачков. — Разживусь деньгами — и к вам. Пир на весь мир устроим. Щегловых, Иваныча позовем. Еще кого-нибудь.

— Устроим, — покивал безо всякого энтузиазма Виталий. — Было бы чему радоваться.

Генриху Ивановичу Карпухину очень нравилось его имя. Для его слуха звучало оно по-королевски гордо. Королей Генрихов в свое время по Европе было хоть пруд пруди, а вот в России он один был такой. Правда, отчество и фамилия малость подкачали. Не созвучны были имени. Но Генрих не унывал. Мечтал сменить со временем свою фамилию на более звучную и весомую.

С детства Генрих привык жить по-королевски, благо отец его в лихие девяностые сумел под шумок отжать у государства несколько предприятий в соседнем Нахабино, что сделало его полновластным хозяином этого поселения. А заодно и примкнувшей к Нахабино деревеньки Желябино, жители которой в основном и работали на этих самых предприятиях. Сын у Ивана Кирилловича Карпухина был один. Жена умерла через несколько лет после родов, а другую жену он себе так и не выбрал. Может, по занятости своей, а может, из опасения, что вторая жена захочет со временем отжать у его единородного сыночка часть семейного бизнеса. Сам заниматься воспитанием сына он не мог, отдавая все свое время работе. Нянек и воспитательниц менял часто, чтобы Генрих ни к кому из них не имел привязанности. Но, чувствуя вину свою перед сыном за недостаток внимания, старался потворствовать его прихотям и баловал наследника, рассчитывая, что со временем оставит ему всю свою империю.

Ну а Генриху, конечно же, такая жизнь под крылом отца нравилась, как и та вседозволенность, которой он чуть ли не с младенчества пользовался. Правда, когда он подрос и встал вопрос о выборе профессии, его лень и испорченность дали о себе знать. Отец определил его в один из престижных экономических вузов в Москве, но учиться Генрих не хотел. Не сказать, что он был глуп и ему плохо давались науки, но его больше привлекали тусовки с такими же мажорами, как и он, девицы легкомысленного поведения, бары и ночные дискотеки, чем скучные лекции по ведению бизнеса и экономике. Поэтому он ничтоже сумняшеся прогуливал лекции, кое-как сдавал зачеты и экзамены, оценки за которые ему, впрочем, больше ставили после личного вмешательства друзей отца, чем за знания.

Такое отношение к учебе сына Ивана Кирилловича, конечно же, огорчало. Он пытался с сыночком беседовать, наставляя его тем самым на путь истинный, но получалось это у него не очень. Тогда, чтобы хоть как-то вразумить отбившегося от отеческих рук отпрыска, он перевел его на заочное обучение и поставил Генриха управляющим одного из своих предприятий. Надеялся таким образом занять его серьезным делом, а заодно на практике показать, как следует относиться к работе. Показать, что деньги просто так с неба не валятся и надо уметь их заработать.

Поначалу Генрих и сам проникся к тому доверию, которое оказал ему отец, поставив на ответственную должность. Но энтузиазм, с которым он взялся осваивать бизнес отца, вскоре угас. Генриху стало скучно. Не потому, что он не понимал поставленных перед ним задач или у него не хватало ума вести дела на должном уровне. Совсем нет. По природе своей Генрих был и умен, и напорист, и сметлив. Он легко ладил с людьми и не был косноязычен. Что, собственно, и требовалось для хорошего управленца и лидера. Он даже самостоятельно заключил несколько весьма успешных и выгодных для предприятия сделок, чем немало порадовал отца. Но хватило Генриха на такой темп работы ненадолго.

Он снова начал встречаться с прежними своими дружками, кататься по ночам по Нахабино на машине. Частенько, опять же по ночам, заезжал в Желябино, где у отца был большой коттедж с бассейном, и устраивал там оргии. Соседей, да и других жителей деревни, конечно же, такие визиты кронпринца на фазенду не радовали. Потому как, кроме громкой музыки и пьяных криков, разошедшиеся от спиртного и вседозволенности мажоры доставляли всем и другие неприятности.

Например, вошло у этой бездельной золотой молодежи в моду совершать ночные набеги на сады и огороды. И в набегах этих было не желание поживиться чем-нибудь, а больше напакостить. Вырвут с грядок морковь или картошку и раскидают по всему участку. Или влезут на дерево и все яблоки посрывают и вниз покидают — без урожая хозяев оставят. Но это было только одно из многих других, не таких безобидных развлечений, которые они себе позволяли. И никакие угрозы со стороны местных жителей их не могли остановить. Не боялись они никаких угроз. Знали, что все их хулиганства и шалости останутся безнаказанными.

Несколько раз пытались люди обращаться к участковому или в местную полицию, но все без толку. Никто заявлений у них не принимал, а если и принимал, то рассматривать и всерьез привлекать к ответственности виновных не собирался.

И только после убийства Ксении Щегловой все эти безобразия внезапно прекратились. Причиной тому было вовсе не тот факт, что мажоры вдруг в одночасье сделались послушными и перестали своевольничать в Желябино. Нет, конечно. Просто Генрих перестал появляться в деревне, сменив географию своих ночных похождений. И еще два года после этого до жителей деревни доходили слухи о безобразиях, творимых золотой молодежью в соседних селах. А после — все стихло окончательно. Люди говорили, что одного типа из компании Карпухина-младшего якобы все-таки посадили за что-то, а остальных родители услали куда подальше — кого в Москву, кого в Питер…

А что же Генрих? Генрих тоже вдруг решил завязать со своим разгульным прошлым, жениться и заняться вместе с отцом бизнесом.

— Нагулялся, значит? — добродушно похлопав по плечу сына, спросил Иван Кириллович, когда Генрих сообщил ему о своем желании. — И что, невесту уже присмотрел себе?

— Присмотрел, — скромно сообщил Карпухин-младший.

— И кто же эта счастливица?

— Алина Мещерская. Дочка Александра Семеновича. Пойдешь ее за меня сватать?

— У-у-у, брат, ну ты и замахнулся! — рассмеялся Карпухин-старший. — Она по своей родословной старинной дворянской фамилии будет. Не пара тебе, деревне. Да и, насколько я помню, она не очень хороша собой. С чего вдруг такой к ней интерес?

— Сам ведь сказал, — усмехнулся Генрих. — Старинный дворянский род.

— Вот, значит, как? — покачал головой Иван Кириллович и погрозил сыну пальцем. — Если надумал фамилию сменить, так я добро на этот брак не дам. Имя Карпухиных хотя и не такое родовитое, как Мещерские, но мы-то с тобой покруче их будем. У Александра Семеновича всего-то и капитала, что его фамилия дворянская. А у нас — сам знаешь…

— Так и что с того, что я сменю фамилию? — закинул удочку Генрих. — Разве плохо звучит — Генрих Мещерский? Уж наверняка получше, чем Генрих Карпухин.

— Сказал — нет, значит — нет, — нахмурился Иван Кириллович. — Если из-за одной только фамилии жениться надумал, то я против.

Зная нрав отца и что от своих слов он не отступится, Генрих решил схитрить. Отец, размышлял он, не вечно будет на этом свете жить, а там видно будет.

Так и получилось. Свадьбу сыграли, невеста оставила при себе свою фамилию, а жених — свою, чтобы не раздражать отца, в будущем надеясь сменить ее, как и задумывал изначально. Детей Генрих заводить не торопился по тому же поводу. Не хотел, чтобы его наследники носили недостойную, как он считал, фамилию.

С женой он ладил, хотя любить ее по-настоящему не любил, в отличие от нее самой, — а уж она-то в нем души не чаяла и прощала Генриху все его романы и интрижки. Единственное, о чем она сожалела, — это о том, что ее ненаглядный муж не позволяет ей родить ребенка, что было бы для нее большим утешением. И только после того, как Карпухин-старший умер, а Генрих тут же через месяц взял фамилию жены, он объявил супруге, что намерен обзавестись наследником. Вот только намерения его так и остались намерениями: рожать Алине Александровне врачи по состоянию ее хрупкого здоровья и дурной генетики запретили.

Это обстоятельство поначалу ввергло Генриха в уныние, но затем до него дошло, что дело здесь не в нем, а всего лишь в супруге, и он начал подыскивать для себя новую кандидатуру на роль жены и подруги жизни, которая могла бы родить ему сына и наследника. Кандидатуру он подбирал тщательно и со вкусом настоящего эстета. Теперь, когда в его кармане лежал паспорт с новой и желанной для него фамилией, а бизнес развивался и расширялся как никогда успешно, он смело мог подумать и о разводе с Алиной.

Чем Генрих, собственно, и занимался, сидя в кресле в своем кабинете, закинув ноги на стол, когда раздался тот самый, судьбоносный для него звонок по сотовому. Номер был незнакомый, и поначалу Генрих не собирался отвечать, считая свои размышления о разводе куда как важнее какого-то там звонка от незнакомого ему абонента. Но телефон настойчиво, раз за разом, играл надоевший уже Генриху до самых печенок рингтон, так что рука невольно потянулась за сотовым и пальцы нажали на прием вызова.

— Карпухин, тьфу, Мещерский, слушает, — рявкнул он недовольно.

— Генрих Иванович? — нерешительно и словно бы осторожно поинтересовался незнакомый голос.

— Ну он. Кто это звонит?

— Это Потанин, участковый. То есть бывший участковый в Желябино. Помните такого?

— Из Желябино? — Генрих нахмурил брови, все еще не понимая, что от него хотят. — Нет, не помню.

— Неважно. — Голос на том конце покашлял и продолжил — уже чуть тише: — Вы должны знать — Васька Скачков вернулся из заключения.

Генрих, теперь уже Мещерский, нахмурился еще сильнее. Он пытался сообразить, кто такой этот Васька Скачков и почему он, Генрих, должен знать, что он вернулся из какого-то там заключения. Его собеседник, по всей видимости, по-своему понял его молчание и произнес:

— Могут быть проблемы. Будут какие-то распоряжения по этому поводу или…

— Что — или? — с раздражением прервал бывшего участкового Генрих. — Не помню я никакого Ваську Скачкова! И вообще — может, вы ошиблись телефоном и вам нужен другой Генрих Иванович?

— Нет-нет, — поспешил ответить собеседник, явно боясь, что Генрих прервет разговор. — Вы ведь Карпухина Ивана Кирилловича сынок? Правильно? — В голосе проскользнули нотки сомнения.

— Ну правильно, — вынужден был согласиться Генрих.

— Тогда я правильно звоню, — обрадовался Потанин. — Мне ваш номер дал Тимур Аркадьевич Болдин. Ваш управляющий.

— Ну и что? Дал-то зачем? Чтобы вы мне про какого-то Ваську доложили?

— Что значит — про какого-то? — собеседник явно опешил. — Васька Скачков. Тот самый, что в тюрьме сидел за убийство Ксении Щегловой.

Услышав имя Ксении, Генрих вздрогнул, и с него сразу же слетел весь запал самоуверенности и самодовольства. Он сразу же все вспомнил. Вспомнил и те самые ужасные в его жизни дни, вспомнил красавицу Ксюшу и Ваську тоже вспомнил. А также и то, что именно отец в свое время обещал этому Ваське. Он снял ноги со стола и, нервно поерзав в кресле, спросил:

— Давно?

— Дня три, как вернулся. В воскресенье, говорят, в Желябино его видели. Гоголем ходил. Языком трепал, что он скоро станет богачом и всех в Желябино облагодетельствует. Но уже на следующий день видели его люди в Нахабино пьяным в стельку и ругающим на чем свет стоит вашего отца и вас заодно, Генрих Иванович…

— Ага. Что он там еще говорил?

Кровь прилила к лицу Генриха от злости, и пот проступил на лбу. Сердце застучало и запрыгало так, что готово было выпрыгнуть через горло. Он зажал телефон между ухом и плечом, достал из кармана пузырек и, высыпав на ладонь пару таблеток, закинул их в рот.

— Говорил о несправедливости, о подлости и коварстве. Говорил, что так просто этого дела не оставит и выведет всех, кто его незаконно за решетку посадил, на чистую воду, — стал перечислять Потанин. — Грозился добраться до вас и поговорить с вами как пацан с пацаном. Мол, ответите ему по всем законам зоны, потому как на свободе никакой справедливости, увы, нет. Это я дословно вам пересказал его слова, — добавил бывший участковый.

Он замолчал, ожидая реакции со стороны Генриха, но тот тоже молчал, не зная, что сказать. Наконец, выдавил из себя:

— Спасибо, что позвонили и предупредили… Забыл ваше имя-отчество.

— Сергей Федорович, — подсказал Потанин.

— Да, правильно. Сергей Федорович. Я понял вас. Спасибо за звонок, — торопливо произнес Генрих и сразу же выключил телефон, не желая больше продолжать разговор.

Он не хотел сейчас ни с кем разговаривать. Ему надо было подумать и что-то решить. Решить, что ему делать с той информацией, которую он только что получил от бывшего участкового. Мысли о разводе можно отложить и на потом, когда он решит проблему с этим Васькой Скачковым. Но одному Генриху думать над разрешением этой задачи, неожиданно вставшей перед ним, не хотелось, а потому он позвонил некоему старому другу отца — человеку, незаменимому в решении таких вот сложных и непредвиденных проблем.

— Борис Игнатьевич, это Генрих Карпухин вас беспокоит. Мне нужно срочно повидаться с вами. Когда и где мы можем встретиться?

Генрих решил назваться своей старой фамилией, зная, что тем самым расположит к себе Коншина (такой была фамилия человека, которому он сейчас звонил), который был с его отцом — покойным Иваном Кирилловичем — в большой дружбе с самой их юности.

— Ах, Генрих, мальчик мой, — обрадовался Коншин звонку. — Наконец-то я услышал твой голос. Совсем ты позабыл старика. Уже целый год о тебе ни слуху ни духу. Нехорошо, мой мальчик, нехорошо. Ты ведь мне как сын родной.

— Виноват, Борис Игнатьевич, виноват, — с деланым сожалением ответил ему Генрих. — Исправлюсь. А чтобы загладить свою вину хотя бы частично, разрешите пригласить вас с супругой в воскресенье на ужин в «Манул».

— Ах, хитрец, — рассмеялся Коншин. — Знаешь мою слабость к их кухне и специально выбрал этот ресторан! Так ведь?

— Знаю, Борис Игнатьевич, знаю, — с натугой рассмеялся в ответ Генрих. — Вы уж не откажите мне.

— Не откажу, — согласился на ужин Коншин. — Тем более что давно уже из своей берлоги никуда на люди не выбирался. А насчет твоей просьбы поговорить… Можешь приезжать хоть сейчас. Всегда рад тебя видеть. Да и Люба моя о тебе не так давно спрашивала. Тоже рада будет тебя повидать. Не забыл еще, где живу? — снова рассмеялся он.

— Не забыл. Через час подъеду, — заторопился Генрих. — Еду уже.

Он отсоединился и застыл, уставившись в одну точку и размышляя, как ему лучше поступить — поехать самому за рулем или с водителем. Решил, что будет лучше, если он поедет к Коншину сам, и притом на своей машине, а не на служебной. Так меньше людей будет знать, что он ездил к одному из самых влиятельных в Москве воров в законе — Сарацину.

Выслушав Генриха, Борис Игнатьевич неторопливо снял очки, почесал пальцем переносицу и насмешливо сказал:

— Не понимаю, отчего ты так переживаешь из-за такой ерунды. Ну вернулся этот Васька Скачков с зоны, ну чешет языком направо и налево. Тебе-то что с того?

— Да как — что с того?! — возбужденно воскликнул Генрих. — А если он вздумает идти в полицию и заявит там, что сидел все эти десять лет зря и никакого преступления он не совершал? Что, если вздумают это дело пересматривать?! Что со мной тогда будет? В конце концов, моя репутация…

— Эк ты переполошился, — насмешливо глядя на Карпухина-Мещерского, прервал его Коншин. — Если ты так переживаешь, отдай те деньги, что твой отец ему обещал, и живи себе дальше как ни в чем не бывало. Подумаешь — проблема!

— Как это — отдай деньги? — непонимающе посмотрел на Бориса Игнатьевича Генрих. — У меня свободных денег нет. Все в деле. Все в ценных бумагах и в разные проекты вложены. Да если бы и были деньги — то за каким… — Генрих неприлично выругался, — я ему эти деньги отдавать должен? Я их заработал вот этой вот головой и вот этими вот руками, — постучал он себя пальцем по уже лысеющей макушке и выставил вперед руки, покрутив ими у самого лица Коншина.

— Да ты не кипятись, — усмехнулся Борис Игнатьевич и встал с кресла, на котором сидел. — Деньги твой отец, положим, зарабатывал, а не ты. Тебе наследство от него хорошее досталось. А то, что ты его с умом используешь, то это тебе в плюс. Я так думаю…

Коншин замолчал, набивая красивую резную и весьма дорогую трубку табаком. Генрих хотя и молчал, дожидаясь продолжения, но было видно, что он нервничает.

— Не хочешь ты отдавать деньги этому лоху, что согласился на сделку с твоим отцом, так и не отдавай, — раскуривая трубочку, продолжил Борис Игнатьевич. — Не ты ему деньги обещал, не тебе и расплачиваться. А если будет требовать, так и скажи, что я, мол, ничего знать не знаю и ведать не ведаю. И тебя вообще в первый раз вижу. А насчет того, что пойдет этот Васька в полицию, — не беспокойся. Не пойдет. С повинной он сам пришел? Сам. Где тело лежит, показал? Показал. Куда нож закинул — тоже рассказал добровольно. Дело закрыли в связи с его раскрытием. Правильно говорю?

— Правильно, наверное, — не очень уверенно ответил Генрих. — Меня тогда отец подальше от Красногорска отправил. Я и не знаю, как там все обстояло. Я тогда сильно испугался. Старался не думать обо всем этом.

Коншин посмотрел на Генриха пристальным и немного насмешливым взглядом, кивнул и сел в кресло напротив Генриха.

— Отец твой со мной много советовался в те дни по этому поводу. Это я ему подсказал тебя подальше отправить, чтобы ты глупостей с перепугу не наделал, — сказал он. — Я тогда и с кем надо переговорил, и абиссинский налог мы с Иваном кому следует заплатили…

— Какой еще налог? — непонимающе посмотрел на Коншина Генрих.

Тот рассмеялся.

— Хороший налог, большие деньги…

— Ах, так вы взятку имеете в виду, — дошло до Генриха.

— Ее, родную, — усмехнулся Борис Игнатьевич, попыхивая трубкой. — Те люди, которые тогда расследование проводили и суд судили, сейчас хорошие должности имеют и о том старом деле наверняка уже давно забыли. Ну а если и помнят, то о нем не беспокоятся. Дело-то давненько в архив сдано. Так что ты, сынок, не печалься и ступай себе подобру-поздорову, — рассмеялся Коншин.

— А если… — начал было снова волноваться Генрих, но Борис Игнатьевич его жестко прервал:

— Нет, дружок, никакого «если». Это «если» пускай будет только у тебя в голове. Ты понял? Не будешь высовываться и суетиться — все обойдется, и никто ничего доказать, если даже сильно захочет, не сможет. А если Васька этот и доберется до тебя, то последуй моему совету — скажи ему, что ничего не знаешь и вообще не при делах.

— А может, все-таки подстраховаться и убрать его, чтобы я вообще никогда его не видел? — с надеждой глядя на друга отца, вопросил Генрих.

— Зачем? — усмехнулся Коншин. — Наивный ты, Генрих, как я погляжу. Ну устраним мы твоего болтуна Ваську. Родственники поднимут гам, начнется расследование. А оно тебе надо? Мало ли как все обернется… Живи ты себе и дальше спокойно. Все образуется. А теперь пойдем к Любушке. Она давно уже нас с тобой ждет чай пить.

Через полчаса, выйдя от Коншина, Генрих все еще пребывал в досаде на Бориса Игнатьевича. Он-то думал, что друг отца легко и играючи решит его проблему, но вышло не так, как ему бы хотелось. По сути, как то представлялось Генриху, Коншин устранился от помощи. Те советы, которые он ему дал, Генрих считал дурацкими и ничего не значащими. Подойдя к своей машине, он с досадой пнул ее по колесу и громко хлопнул дверцей, когда садился за руль.

— Зря только время потерял, — проворчал он. — Сарацин совсем старый стал. Видать, его свои списали со счетов, и он теперь ничего не решает. Вот и надавал мне кучу глупых советов вместо того, чтобы просто позвонить кому надо и заставить этого Ваську Скачкова замолчать навсегда.

Генрих завел машину, но трогаться с места не торопился. Сидел, барабанил пальцами по рулю и раздумывал, что ему дальше делать. Наконец принял решение и сказал сам себе:

— Ладно. Коль оно так — обойдемся своими силами. Есть у меня на примете еще один человечек. Уж он-то не откажет мне в просьбе. Особенно если за нее я еще и хорошо ему заплачу. Надо мне только разыскать его. Ну да это не проблема.

Успокоив себя таким образом, Генрих отправился снова в Москву. Из окна большого трехэтажного коттеджа на отъезжающий автомобиль смотрел Борис Игнатьевич. Во рту у него была трубка, а взгляд, которым он провожал машину сына своего умершего друга, был грустным и, можно даже сказать, скорбным.

— А, Виктор Викторович! Проходи, проходи. Каким ветром к нам занесло? Случилось чего, что лично решил пожаловать? — закидал вопросами главный прокурор Московской области депутата областной думы Асташова.

— Да вот, решил к вам, уважаемый Дмитрий Михайлович, заглянуть, — ответил вошедший в кабинет Серова депутат. — Хотел сначала вам просто свой депутатский запрос послать, а потом подумал, что с таким деликатным вопросом стоит и самому наведаться, чтобы, если вдруг что-то неясно будет, то тут же на месте и все разъяснить.

— Ну это дело такое, — развел руками Серов. — Ясно, не ясно, а нам со всяким запросом, а особенно депутатским, разбираться надо обязательно. Работа у нас такая. Да ты входи, не стой на пороге, — пригласил он посетителя, указывая на место, куда тому сесть. — Времени у меня не так много, поэтому давай сразу к делу.

— А дело у меня не очень обычное, — ответил Виктор Викторович, усаживаясь и открывая принесенную с собой папку. Он вынул из нее два листа, скрепленные между собой, и протянул их Серову. — Можешь сейчас прочесть, а можешь позже, — сказал он. — Как тебе будет удобнее.

— Что это? — прокурор, принимая из рук депутата листы, посмотрел на него внимательным взглядом.

— Это коллективное письмо от жителей населенного пункта моего округа — деревни Желябино. Ну и частично от жителей Нахабино. Этот поселок тоже входит в мои владения. Дело, о котором говорится в письме, — старое, десятилетней давности. А если точнее, то одиннадцатилетней. Сам понимаешь, люди на одном месте не сидят. Вот и получается, что часть подписантов — из деревни, а часть — из поселка.

— Хм. Интересно, интересно, — приподнял густые брови Серов и, нацепив на нос очки, углубился в чтение письма. Минут пять в кабинете стояла тишина. Затем прокурор, сняв очки и не поднимая глаз на депутата Асташова, произнес, задумчиво хмуря брови: — М-да, дела…

— Дела, — согласился в тон ему Виктор Викторович. — В Желябино меня пригласил приехать Пимен Иванович Матюшин. Это весьма уважаемый и в свое время даже знаменитый прокурор города Челябинска. Может, слышал о нем?

— Матюшин? Как не слышать? Слышал. Его статьи и наработки в свое время я в академии читал студентам. Так он что, жив еще? Это сколько же ему сейчас лет?

— В этом году восемьдесят девять исполнится, — ответил Асташов. — Старик здоровьем крепкий, и если бы не его слепота, то мог бы и сам до тебя доехать. Чем он мне и грозился, если ты вдруг не захочешь принять это письмо к рассмотрению, — улыбнулся Виктор Викторович.

— Не захочешь тут, — покачал головой Серов и постучал дужками очков по листам, лежавшим перед ним. — Если все, что тут написано, правда…

— Я так думаю, что правда, — поспешил вставить Асташов. — Старику Матюшину я доверяю. Он, как старый и опытный в уголовных делах человек, не стал бы наводить тень на плетень, если бы не был уверен в правдивости всего, что в этом письме написано.

— Я так понял, что ты разговаривал с ним лично, — акцентировал главный прокурор Подмосковья.

— Лично, лично. И с ним, и с матерью убитой девушки. Она тоже не верит в то, что этот Василий Скачков убил ее дочь. Все, кто это письмо подписал, — кивнул депутат на листки, — уверены в том, что Скачков взял на себя чужое преступление.

— А подробностей ты не знаешь…

— Да какие там подробности, — махнул рукой Асташов. — Столько лет прошло. Человек уже и срок отсидел, и вернуться успел. Знаю только то, в чем многие в Желябино уверены, — обещали этому Скачкову денег за то, что он все на себя возьмет, а потом, видимо, обманули.

— А отчего же тогда все, если уж они такие уверенные в его невиновности, молчали? И тогда, когда его судили, и после? Отчего никто не встал на его защиту? Отчего не указали на этого, как его там… — Прокурор нашел в письме нужную фамилию. — Не указали на Генриха Карпухина? — задался естественными в таком случае вопросами Серов.

— Точно такие же вопросы и я задал Матюшину, да и остальным желябинцам, с которыми беседовал на эту тему. Причин, как мне объяснили, на то, чтобы молчать, было несколько, — вздохнул Асташов. — Во-первых, все, кто на тот момент проживал в Желябино, работали в Нахабино и Красногорске на производствах, принадлежавших в то время Карпухину-старшему. И эти предприятия были единственными на то время, где люди могли хоть как-то заработать. В самой деревне и сейчас работы нет. А пойди они в суд свидетельствовать против сына Карпухина, то наверняка лишились бы заработка. А во-вторых, все в деревне прекрасно тогда знали, что и местный участковый, и полиция в Нахабино, да и в самом Красногорске, кормились из рук самого Карпухина, который водил дружбу с каким-то там то ли криминальным авторитетом, то ли вором в законе.

— Это только слухи или правда? — прервал рассказ депутата Серов.

— Да кто его знает. Но по тому, как быстро было оформлено уголовное дело на Скачкова, и то, как Карпухин до этого случая прикрывал все безобразия своего сыночка, которые тот чинил в Нахабино и Желябино, вполне можно предположить, что все это правда, — ответил Асташов. — Надо разбираться, — развел он руками.

— Надо, — вздохнул Дмитрий Михайлович. — И если все, что тут излагается, и в самом деле правда, то много, я думаю, голов полетит. Уж я это так не оставлю. Ладно, Виктор Викторович, я тебя понял, — встал со своего места Серов. — Дело тут деликатное. Можно сказать, служебное расследование надо будет проводить. Выяснять, кто прав, а кто виноват, и кто кому что должен… Да… Мне сейчас по служебным делам как раз в Главное управление уголовного розыска надо отбыть. Вот я твой запрос и это вот письмо им и передам. Пускай разбираются. — Серов протянул руку Асташову и, проводив его до дверей, заверил: — Как только что-то будет известно, мы тебе сообщим. Не переживай. Если этот Скачков Василий и вправду невиновен… Впрочем, не буду забегать вперед.

Проводив депутата, Серов вернулся к столу и еще раз перечитал переданное ему письмо. Затем прошел в приемную и взял у секретаря копию депутатского запроса, который принес Асташов. Вернувшись в кабинет, он набрал номер телефона генерала Орлова — своего старого знакомого.

— Петр Николаевич, это Серов из областной прокуратуры. Я сейчас к тебе нагряну, как и договаривались. Но у меня к тебе будет еще и дополнительная просьба. Есть у тебя свободный человек для расследования? Надо срочно один очень деликатный вопрос разрешить. Разобраться с одним депутатским запросом. Запрос по Красногорскому округу. Очень срочный запрос. Так что же — есть у тебя кому взяться за расследование? Найдешь? Хорошо. Так ты его найди прямо сейчас, пока я до тебя добираюсь. Да, да, надо, чтобы он к моему прибытию у тебя в кабинете находился. Чтобы, значит, я все ему растолковал на словах. Там, знаешь ли, есть о чем потолковать. Ну хорошо. Еду. Жди.

После звонка Серова Петр Николаевич Орлов вызвал к себе в кабинет по селекторной связи секретаршу Верочку и велел ей срочно разыскать полковника Гурова Льва Ивановича.

— Ты мне его, Вера, из-под земли достань и незамедлительно ко мне доставь, — сказал он.

— Петр Николаевич, я ведь вам не джинн какой-нибудь, и бороды у меня, чтобы волосы из нее выдирать и заклинания разные произносить, как вы сами видеть изволите, нет, — заявила Верочка. — Я могу ему, конечно, позвонить и ваше приказание передать, но доставить его срочно и незамедлительно — это, уж простите, не в моей власти.

— Не ворчи, радость моя, — улыбнулся в ответ Орлов. — Просто сделай, как я тебе сказал. Передай Льву, что я жду его в своем кабинете через двадцать… нет, через пятнадцать минут.

Верочка поворчала еще что-то себе под нос и вышла. А через три минуты сотовый Орлова, стоявший на вибрации, ожил и пополз по столу. Петр Николаевич едва успел схватить его, не давая упасть аппарату на пол.

— Ага, легок на помине, — довольно проговорил он, посмотрев на дисплей, и ответил звонившему: — Да, Лева, ты нужен мне срочно. Зачем? Да я и сам пока не знаю зачем. Но — нужен. Ко мне сейчас из облпрокуратуры должны заехать. Просили найти им кого-нибудь потолковей для расследования какого-то очень уж деликатного дела. Это не мои слова насчет потолковей, — поспешно добавил он. — Что? Плохо слышно. Вы с Крячко еще дело рэпера Василькова не закончили? Ничего. Станислав и сам управится. Подумаешь — рэпер Васильков… А у меня, кроме тебя и него, толковых и опытных оперативников не так уж и много. Даже, можно сказать, почти никого, кроме вас, и нет. Одна зеленая молодежь. А разве я могу молодежи доверить деликатное дело? Деликатное дело — это, понимаешь, такое дело, что… Так что не спорь, а живо давай ко мне.

Чтобы не слушать возражений и оправданий от своего подчиненного и старого друга Льва Гурова, Орлов отключил связь, удовлетворенный результатами переговоров, и хитро улыбнулся.

— Начальник я, в конце концов, или не начальник? — задал он риторический вопрос самому себе и принялся вычитывать и подписывать какие-то документы, от которых его оторвал звонок главного прокурора Подмосковья Серова.

Гуров, как и ожидал Орлов, конечно же, не появился в его кабинете ни через пятнадцать, ни через двадцать минут.

— Ты уж извини, Дмитрий Михайлович, — оправдывался Орлов перед Серовым. — У меня сейчас все ребята при деле. Все в полях, так сказать. Пришлось нужного человека отрывать от расследования. Приедет, надо только подождать еще немного. Сам понимаешь — в это время такие пробки на дорогах, что и захочешь, а быстро добраться куда надо — не получится. Пока давай с тобой по другим делам пробежимся. Что там у тебя?

Гуров вошел в кабинет в тот момент, когда Серов уже собирался уходить, так никого и не дождавшись.

— Прошу прощения, — вместо приветствия произнес он. — Оправдываться — себе дороже. Но как мог, так и приехал.

— Гуров? — присмотревшись, узнал Льва Ивановича Серов. — Так что же ты, Петр Николаевич, мне сразу не сказал? — укорил он Орлова. — Я тогда бы не ворчал на тебя, а терпеливо дожидался его прибытия. — Прокурор подошел к Гурову и, протянув тому руку, добавил: — Давно не виделись, Лев Иванович.

— Давно, — без улыбки подтвердил Гуров. — Лет пять или даже того больше.

— А ты, я вижу, до сих пор на меня дуешься за тот разгон, что я тебе дал, — снисходительно заметил Серов. — Так ведь по справедливости же, согласись.

— Не соглашусь, Дмитрий Михайлович, — ответил Лев Иванович и улыбнулся. — Но кто старое помянет, тому и глаз вон.

— Это точно, — вместо Серова ответил генерал Орлов. — Потому-то я ни Льву, ни тебе, Дмитрий Михайлович, не стал ничего говорить заранее. Теперь давайте к делу, — пригласил он всех к своему столу.

Серов достал из папки, которую он принес с собой, нужные бумаги и протянул их Гурову.

— Тут депутатский запрос и к нему прилагаемое письмо от жителей деревни Желябино и поселка Нахабино. Прочти внимательно, а потом все обсудим.

Гуров читал, а Серов и Орлов молча следили за выражением его лица. Прокурор уже успел вкратце рассказать Петру Николаевичу суть дела, которое он привез для расследования, и теперь Орлову, как и областному прокурору, была интересна реакция Льва Ивановича. Гуров же, отлично зная характер своего начальника и друга, старался не показывать своих эмоций. Неторопливо и обстоятельно изучив запрос и прочитав письмо, он отложил их в сторону и посмотрел на Серова с таким спокойным и непроницаемым выражением лица, что этому выражению мог бы позавидовать сам знаменитый Шерлок Холмс.

— Ну? — задал вопрос Серов.

— Хотите знать мое мнение или это «ну» относится к чему-то другому? — невозмутимо поинтересовался Гуров.

— Естественно, мне интересно твое мнение, Лев Иванович, — нетерпеливо ответил Серов.

Орлов молча и с загадочной улыбкой смотрел то на одного, то на второго собеседника. Он знал, что Гуров недолюбливает Дмитрия Михайловича. И дело было даже не в том давнем инциденте, когда Серов незаслуженно подверг Льва Ивановича служебной критике, а в еще более давних отношениях между ними. Можно сказать, что они недолюбливали один другого еще со времен студенчества. Что, впрочем, не мешало обоим с уважением относиться к профессиональным качествам друг друга.

— Если письмо среди прочих подписано Матюшиным Пименом Ивановичем, то я думаю, что есть смысл начать проверку и провести расследование, — ответил Гуров.

— Вот и я так подумал, а потому и поспешил привезти этот запрос и письмо сразу же по его получении от депутата Асташова, — облегченно выдохнул Серов и встал. — Рад, что это дело поручили именно тебе, Лев Иванович. Значит, я теперь могу быть спокоен, что все будет тщательным образом расследовано и виновные понесут заслуженное наказание.

— Если, конечно, будет кому его нести, — вставил Гуров.

Серов, который уже было совсем собрался направиться к выходу, замер на месте и, повернувшись к Гурову, вопросительно посмотрел на него:

— Что значит «если будет кому»? У тебя есть сомнения на этот счет?

— Дмитрий Михайлович, вам ли не знать, что пока нет никаких веских доказательств в том или ином деле, то сомнения присутствуют всегда. А если предположения и догадки жителей Желябино найдут свое подтверждение во время проведения мной расследования и Генрих Карпухин окажется настоящим убийцей Ксении Щегловой… Кто знает, где сейчас этот Карпухин?

— Во всяком случае, если дело Скачкова было сфабриковано, то отвечать за эту липу точно кому-то придется, — уверенно заявил Серов и направился к дверям, повернулся на пороге и добавил: — Держите меня в курсе расследования, Лев Иванович.

Когда Серов ушел, Орлов обратился к Гурову:

— Не понимаю я тебя, Лева. Вроде бы взрослый человек, полковник, матерый сыскарь, а обиды у тебя какие-то детские до сих пор остались. Ну чего ты на Серова взъелся?

— А что, так сильно видно было? — улыбнулся Лев Иванович.

— Да уж… Не то слово.

— Да нет, старых обид у меня на него нет, — вздохнул Гуров. — Просто этот человек сам по себе мне не очень приятен. Но это, как говорится, чисто на генетическом уровне, и поделать с этим я ничего не могу. Да и не хочу. Какой в этом смысл?

— Интересно ты выразился — на генетическом уровне, — усмехнулся Орлов и недоуменно покачал головой. — Интересно, что такого он сделал, что ты до сих пор его таким вот странным образом воспринимаешь?

— Петр, ты мой друг, и мне от тебя скрывать нечего, — рассмеялся Гуров. — А потому открою тебе страшную тайну о Серове. Он в свое время пытался увести у меня Машу, и делал это настолько некрасиво и нагло, что мне даже пришлось набить ему физиономию. Это было… Кажется, еще на втором или третьем курсе института.

— Ну с тех пор столько воды утекло, — протянул Орлов. — Не думаю, что Мария променяла бы тебя на Серова.

— И я не думаю, но проучить наглеца на тот момент следовало, — заметил Лев Иванович. — Но да, ты прав. Что было, то быльем поросло. Хотя и осадок, как видишь, на всю жизнь остался. Да и сам Дмитрий, думаю, не забыл тот случай. Недаром же он меня при первом же случае на том самом собрании критиковать начал. А было бы за что — то, может, и в тюрьму упек бы…

— Ладно, брат. — Орлов похлопал Гурова по плечу. — Расскажи мне, что ты думаешь делать вот с этим добром, — кивнул он на лежавшие на столе бумаги.

— Поеду завтра утром в Желябино. Поговорю сначала с Пименом Ивановичем Матюшиным. А там видно будет, — ответил Лев Иванович и сгреб со стола листки. — А сейчас пойду к себе, позвоню в Нахабино. Узнаю, в какой архив было сдано дело Скачкова, и запрошу его для изучения. Надо вникнуть во всю эту историю, прежде чем дальше двигаться.

— Ну добро, — согласился Орлов и, проводив Гурова до дверей, добавил: — От меня Марии привет передавай.

— Так что, Крячко, значит, одному дело об убийстве рэпера доводить до ума?

— Одному, — ответил Петр Николаевич. — Сам видишь, что депутатский запрос не терпит отлагательств. Ну да если понадобится, то я Станиславу помощника дам. Кого-нибудь из молодых или стажера. Пускай только мне сам позвонит и скажет, нужен ему этот помощник или сам справится.

— Я ему передам, — ответил Гуров и вышел в приемную.

— Вера, давно тебя не видел, — улыбнулся он, останавливаясь возле секретарши. — Хорошеешь с каждым днем. Недавно с Машей тебя вспоминали. Она предложила в гости тебя позвать. Так вот я и зову. Какие у тебя планы на воскресенье?

Щеки Верочки вспыхнули легким румянцем, отреагировав на комплимент Льва Ивановича. Ни для кого, в том числе и для Гурова, не было секретом, что секретарша Орлова давно и безнадежно питает к нему нежные чувства. Прошли годы, и Верочка уже не строила по отношению к полковнику Гурову никаких иллюзий и даже дружила с его женой, красавицей актрисой, но иногда все-таки ловила себя на мысли, что хорошо было бы… И вспыхивала. Больше от досады на себя саму, чем на безответность Гурова.

— Особых планов пока что нет, — ответила Верочка с легкой улыбкой. — Разве что Петр Николаевич вдруг надумает не устраивать себе выходной и попросит и меня выйти на работу.

— Не попросит, — из кабинета выглянул Орлов. — Можешь смело принимать приглашение.

— А ты чего подслушиваешь, о чем мы тут говорим? — хитро прищуриваясь, спросил его Лев Иванович. — Небось завидно стало, что Верочку позвали, а тебя нет? Так и ты тоже приходи. Нам не жалко. Мы с Машей гостям всегда рады.

— А что за повод? — поинтересовался Орлов, выходя из кабинета в приемную. — Чего это вы вдруг гостей созываете?

— Повод? — Гуров задумался. — Да вроде нет никакого повода. Просто у Марии в это воскресенье нет спектакля. Чем не повод собраться старым друзьям?

— Ну коль так, то я тоже, с вашего позволения, к вам нагряну. У меня как раз дома бутылочка хорошего коньяка завалялась. Я на нее давно поглядываю, да одному как-то пить не комильфо. А с тобой и Крячко…

— На Станислава не рассчитывай, — прервал друга Лев Иванович. — Наталья его к своей маме на свой день рождения давно уже зафрахтовала. Так что он под ее чутким руководством в это воскресенье поплывет тещу поздравлять. С поднятыми парусами и попутным ветром. А там ему никто особо коньяков наливать не будет. В их узком семейном кругу все за трезвый образ жизни ратуют.

— Счастливчик, — вздохнул Орлов.

— С чего это вдруг? — не понял Лев Иванович.

— У него есть о чем мечтать, сидя на тещиных именинах. А у нас с тобой и мечтаний-то никаких не осталось. Мы что хотим — сразу в жизнь воплощаем. Хотим — коньяк пьем, не хотим — не пьем, — философски заметил генерал.

— Не скажи, Петр Николаевич, у меня одна мечта пока еще невоплощенная имеется, — ответил Гуров. — На рыбалку хотелось бы съездить, пока холода не наступили и затяжные дожди не начались.

— Так, может, мы тогда и совместим в воскресенье полезное с приятным? — вдохновился Орлов. — Нам бы ключи от дачи у Крячко выпросить, и всех-то делов. Хочешь, я с Марией переговорю? А Верочка у нас — человек подчиненный. Ей что начальство скажет, то ей и хорошо. Так, Верочка? — весело посмотрел Орлов на свою секретаршу.

Верочка фыркнула и, демонстративно наклонившись над клавиатурой, с непроницаемо-деловым выражением лица начала быстро печатать.

— Вот тебе, Петр, и ответ на твой вопрос, — рассмеялся Гуров и вышел из приемной начальника. — Убедительный и красноречивый.

Орлов проводил Гурова взглядом, а когда тот скрылся за дверью, пригладил волосы на затылке и задумчиво произнес:

— М-да. Нет, Вера, ты как хочешь себе думай. Но одному жить все равно лучше. Жена — это, конечно, хорошее дело. Но только тогда, когда она во всем согласна с мужем и разделяет его увлечения. А так… бесполезная трата времени и сил.

— В каком смысле? — Верочка подняла голову и, перестав печатать, строго посмотрела на своего начальника.

— Я имею в виду, что спорить с женщинами бесполезно, — не растерявшись, нашелся что ответить на ее строгий взгляд Петр Николаевич и сразу же ушел в свой кабинет. Потом выглянул и добавил: — Вера, меня ни для кого нет.

— Ну да, ну да, — проворчала Верочка, сдвинув красиво выщипанные бровки к переносице. — Знаем мы ваше, Петр Николаевич, «ни для кого нет». Сядете сейчас на телефон и начнете названивать Марии Гуровой, чтобы уговорить ее согласиться на ваше предложение провести выходные на даче у Крячко. У них там, рядом с домом, и озеро, и речка имеются… — Верочка вздохнула и сказала, обращаясь к самой себе: — Надо подумать, что с собой в такие гости взять. Петр Николаевич наверняка Машу уговорит на это сомнительное предприятие. Думаю, и на этот раз тоже.

К дому Пимена Ивановича подъехал автомобиль. Старик хотя и был слепым, но на слух не жаловался. По звуку двигателя Матюшин сразу определил, что машина была большая. Наверняка что-то вроде внедорожника. Вставать со своего места он не стал, а сидел и, напрягая слух, слушал, стараясь угадать, кто же к нему мог пожаловать в столь ранний час. Наверняка кто-то из Нахабино или даже из самого Красногорска приехал. Ни у кого из желябинцев внедорожников не было. Хотя нет, один джип все-таки в деревне был. Но человек этот ни за что бы к Матюшину не приехал на машине, а скорее пришел бы пешком. Тут ходу-то было пол-улицы.

Скрипнула калитка, и через минуту стукнула и дверь, ведущая в сенцы. Человек шел уверенно, явно зная, что хозяин дома. Пимен Иванович развернулся лицом к входной двери и встал, готовясь приветствовать гостя.

— Здравствуйте, Пимен Иванович!

Голос был незнакомый, но звучал приветливо и уверенно. Так, словно вошедший в комнату человек уже давно знал Матюшина, как старого своего знакомого.

— И тебе здравствовать, хороший человек, — отозвался Пимен Иванович и замолчал, ожидая, что человек скажет ему дальше.

— Меня зовут Лев Иванович Гуров, — не замедлил представиться вошедший. — Я к вам из Главного управления уголовного розыска России. Приехал по тому самому письму, которое вы и жители Желябино передали депутату Асташову для запроса в областную прокуратуру.

— Ох, — от неожиданности Пимен Иванович сел на табурет и тут же снова встал. — Не думал я, что так быстро кто-то на наше прошение отреагирует, — объяснил он свое замешательство. — Да вы проходите, проходите, — засуетился он. — Не разувайтесь. Пол холодный. Ковров у меня, как видите, нет.

Человек, представившийся Гуровым, прошел к столу и, взяв руку старика в свою, пожал ее.

— Пимен Иванович, я хотел бы с вами поговорить. Для того и приехал. Хочу узнать подробности того старого дела, которые не вошли в письмо. Надо же мне с чего-то начать расследование.

— Да-да, конечно же. Садитесь, — пригласил старик Матюшин и добавил извиняющимся тоном: — Я бы вас чаем с дороги напоил, но боюсь, что от волнения все из рук повалится. Если вы мне поможете…

— Ничего страшного, — успокоил его Гуров. — Я не голодный и не замерз. В машине тепло.

Старик услышал, как человек положил на стол какой-то предмет и подумал, что это папка. Он чуть склонил голову, пытаясь услышать шелест бумаги, но ничего такого не услышал.

— Вы не будете против, если я буду записывать наш с вами разговор на видео? — спросил Гуров.

Матюшин покачал головой: это означало, что он не против записи.

— Это раньше приходилось носить с собой кучу бумаги и ручки и писать до посинения в конечностях, — добродушно продолжил говорить Лев Иванович. — А теперь мы все беседы со свидетелями и подозреваемыми записываем или на видео, или на аудионосители. Если честно, то я и сам к этому до сих пор не совсем привык.

— Но отчеты вы ведь до сих пор печатаете на бумаге? — спросил Матюшин.

— Отчеты? Да, отчеты печатаем на компьютере, а потом распечатываем на принтере и в бумажном варианте сдаем. Хотя некоторые умудряются и на носителях сдавать, — ответил Лев Иванович. — Писанины разной все еще хватает, — посетовал он.

Матюшин сел на стул и, сложив руки на коленях, приготовился отвечать на вопросы прибывшего из самой Москвы человека.

Лев Иванович с интересом смотрел на старика. Для Гурова Матюшин был живой легендой. Ведь еще до того, как стать прокурором, Пимен Иванович несколько лет проработал простым оперативником. Это уже потом он выучился на прокурора и благодаря своей хватке и талантам законника стал быстро подниматься по служебной лестнице. Лев Иванович много слышал о Матюшине, но никогда не встречался с ним лично. А его книгу он нашел в интернете только вчера и, готовясь к этой встрече, успел прочитать ее только наполовину. Книга Льву Ивановичу понравилась, и он дал себе слово дочитать ее до конца при первой же возможности. Теперь же, когда Матюшин сидел перед ним лично, Гурову было удивительно видеть в нем не того сильного и напористого, умного и сметливого человека, которого он представлял себе после прочтения книги, а обычного седобородого старика. Таких простых седобородых стариков в русских селениях было хоть пруд пруди. К тому же этот старик был еще и слеп.

Матюшин затянувшееся между ними молчание понял по-своему и спросил:

— Вы когда наладите свою аппаратуру и готовы будете, то мне скажите. Я, сами видите, ни черта не вижу, — рассмеялся он своему каламбуру.

— Да, собственно, у меня все готово, — с улыбкой ответил Гуров. — Осталось кнопочку нажать на воспроизведение записи, и все.

— Ну так и задавайте тогда вопросы, — кивнул Матюшин и откашлялся. — Я-то всегда готов отвечать. Отвечу и сейчас, если будет что отвечать.

Гуров сел на табурет рядом со стариком и, нажав на кнопку воспроизведения, сказал:

— Пимен Иванович, давайте с вами вернемся к тому времени, когда произошло убийство Ксении Щегловой. Я так понимаю, что вы с Щегловыми были соседями…

— Почему были? Мы и сейчас соседи, — заметил Матюшин. — Вон их дом, через дорогу от меня. Лидия Максимовна в учительницах местной школы до сих пор ходит, а муж ее, Павел, в Красногорске на заводе упаковочного оборудования работает. Ленка их одиннадцатый класс заканчивает.

— Значит, вы хорошо всех своих соседей знаете… — подсказал Гуров.

— Всех знаю, — степенно кивнул Матюшин. — И Василия Скачкова знаю, и сестру его, и родителей их тоже хорошо знал. А потому утверждал и теперь утверждаю, что Василий никого не убивал.

— Давайте все по порядку, по полочкам разложим, — предложил Гуров. — Расскажите о главном. Что вы знаете о том злополучном дне? Как все происходило?

— Обычно все происходило. Как и всегда, — насупился Пимен Иванович. — В этот день, тридцатого августа, Ксения должна была уезжать от родителей обратно в Красногорск на учебу. Она на преподавателя в каком-то из московских филиалов училась. Точно не скажу в каком. Это у Лидии Максимовны потом узнайте.

— Ничего, я позже заберу из архива дело и из него все узнаю. Рассказывайте дальше.

— Так вы что, и дела Скачкова еще не читали? — удивился Матюшин.

— Нет. Пока не читал. Решил сначала с вами и с остальными, кто об этой истории хоть что-то знает, поговорить, а потом уже и дело Скачкова изучить, — ответил Гуров.

— Это правильно, — одобрительно кивнул Матюшин. — Надо сначала с людьми поговорить, а потом уже и дело читать. Криминальное чтиво… Я это дело иначе как чтивом и назвать не могу, — пояснил он. — Там такой огород нагородили, что стыдно сказать. Дело это не просто белыми нитками шито, а так за уши притянуто, что уши легко оторвать можно.

— Вот давайте вместе с вами и разбираться, — улыбнулся Гуров.

Улыбку его Матюшин видеть не мог, но каким-то седьмым чувством ее почувствовал и сказал серьезно и даже с некоторой обидой в голосе:

— Если вы, товарищ Гуров, не знаю вашего звания, настроены это дело несерьезно расследовать, то тогда лучше и не начинайте. Людям надежду не подавайте. Мы ведь почему это письмо после стольких лет молчания решились написать? Да потому, что человека нам жалко. Мало того что Скачков по глупости своей отсидел десять лет за чужое преступление. Так его ведь теперь по этой же его глупости и вовсе убить могут.

— Пимен Иванович, вы меня не поняли, — опешил Гуров от такого монолога старика. — Я приехал к вам с вполне серьезными намерениями разобраться в этом старом деле. Если мое расследование покажет, что виновен в убийстве другой человек, а не Василий Скачков, то человека этого, кто бы он ни был, обязательно привлекут к ответственности. И срок давности ему не поможет. Как не поможет он и тем, кто это дело, как вы выразились, за уши притянул и наскоро состряпал.

Матюшин помолчал. В словах и голосе оперативника из Москвы он не уловил ни насмешки, ни нерешительности, ни лукавства.

— Раз так, то давайте дальше двигаться, — сказал он наконец. — Ей, Ксении, значит, чтобы успеть на автобус, отъезжающий с автостанции в Нахабино в половине десятого утра, надо было выйти из дома примерно около девяти часов. Хочу заметить, день был воскресный. Обычно в Красногорск дочку отвозил отец на своей машине. Но в тот день Павел был в отъезде. У него заболела мать, живущая в Нефедьево. И его уже два или три дня не было дома. В общем, Ксюшка сама должна была добираться до Красногорска.

— Извините, Пимен Иванович, перебью, — остановил его Гуров. — В письме сказано, что ее возле выезда из Желябино в сторону Нахабино подобрал автомобиль, который принадлежал Ивану Кирилловичу Карпухину. Правильно я помню?

— Правильно, — кивнул Матюшин. — Даже больше скажу — эту машину и как в нее садилась Ксения видел проезжавший как раз в это время мимо Степан Загоруйко. Он живет на соседней улице. Номер дома… Вот номер не помню. Вам потом Лидия Щеглова подскажет. Степан с ночной смены как раз возвращался, ну и видел, как Ксения садилась в карпухинскую машину.

— А кто за рулем сидел и сколько человек было в машине, он не видел?

— Говорит, что не видел. Мы с ним по этому поводу много тогда беседовали. Он говорил, что просто мимо проехал и мельком увидел, что Ксения в машину Карпухина садится. Это было прямо на въезде в деревню. У самого указателя то есть. Ну а потом уже, когда вечереть начало, к нам со старухой Лидия сама прибежала. Рыдает, говорит, что Ксюшка на телефонные звонки не отвечает с самого того момента, как ушла утром на станцию. Она уже и мужу звонила. Паша тоже номер дочери набирал много раз, но та трубку не брала, а потом и вовсе абонент недоступен стал. Спрашивает у меня, что делать?

— А у родителей Ксении не было номеров телефона ее подруг или, может, молодого человека, с которым Ксения дружила? — спросил Гуров.

— Да в том-то и дело, что были, — махнул рукой Пимен Иванович. — У Ксюшки и вправду друг был. Парень симпатичный, что и говорить. Она мне карточку его сама показывала — хвасталась, что, мол, москвич и из хорошей семьи. — Матюшин замолчал, нахмурил густые седые брови, вспоминая. Потом продолжил: — Ему-то дозвонились, но он тогда еще в Москве, у родителей гостил, и он ничего о Ксюше не знал. Но потом, как я понял, и он Ксюшке звонил и, не дозвонившись, перезванивал Лидии. Подруги по общежитию и учебе тоже ничего не знали. Сказали только, что не приезжала она в Красногорск и в общежитии не появлялась. Пропала, значит.

— И вы посоветовали Лидии Щегловой пойти в полицию. Правильно?

— Так и было, — согласно кивнул Матюшин. — А чтобы уж у нее точно приняли заявление о пропаже дочери, я и сам с ней пошел. Глаза у меня в то время еще более или менее видели.

— А что, могли не принять?

— Могли. Меньше суток ведь прошло. А положено после трех. Ксения не дите малое. Мало ли почему на звонки не отвечает. Может, дела у нее какие-то неожиданные появились или с кем-нибудь из знакомых загуляла. Или поссорилась с родителями и не хочет с ними говорить. Лиде так и сказали. Но я настоял. Сказал, что если не примут заявление и искать девочку не начнут, то я в Москву своему знакомому прокурору позвоню…

Гуров улыбнулся.

— А что, было кому позвонить? — поинтересовался он.

— Да нет, не было, — усмехнулся Матюшин. — Это я так, для страху. Все тогда думали, что у меня, как у бывшего прокурора и пенсионера всесоюзного значения, обязательно должны были быть важные знакомства в Москве.

— Ну ясно. А дальше что было?

— А дальше, уже по темноте, вернулся из Нефедьево отец Ксюшки — Павел. В полиции сказали, что девчонку будут искать только с утра. По темноте — кого и где искать-то? Но участковый наш, Сергей Федорович, согласился пройтись по дворам и поспрашивать, не видел ли кто чего. Обошли мы с ним, и со Щегловыми, и с Митей… Митя — это сосед мой справа — Дмитрий Долгов, — пояснил Пимен Иванович. — Так вот, обошли мы тогда всех в Желябино. И вот тогда-то Степан и рассказал, что видел, как Ксюшка садилась в машину Карпухина.

— А как вообще в тот день машина Ивана Кирилловича оказалась в Желябино? И отчего все уверены, как это явствует из вашего коллективного письма в прокуратуру, что в машине был Генрих Карпухин, а не его отец? — решил уточнить Лев Иванович.

— Так это известный всей деревне факт, — усмехнулся Матюшин. — Я имею в виду, что в машине был Генрих. И возможно, — старик поднял указательный палец вверх, — что еще кто-то из его дружков тоже там был. Генрих как раз накануне этого злополучного воскресенья прибыл в Желябино с компанией таких же обормотов, как и он сам. И приехал он на машине своего отца. У него и свой автомобиль, собственно, был. Но, видимо, он или сломался у него, или еще по какой причине… Только приехал он на отцовском «Ауди». Не разбираюсь я в моделях, но знаю, что это был автомобиль класса внедорожник. Серый такой, большой.

— Много человек с ним приезжало, не знаете? И на одном авто приехали или еще другие машины были? — поинтересовался Лев Иванович.

— Нет, других машин не было. Хотя частенько Генрих и целым табором наведывался в отцовские пенаты. Ну как отцовские. Этот дом принадлежал еще отцу Карпухина-старшего. После смерти родителя Иван Кириллович этот дом сначала забросил, но потом, уже в начале двухтысячных, вдруг появился в Желябино и дом, можно сказать, заново отстроил. Вместо обычной избы превратил его в коттедж двухэтажный. Первое время приезжал в этот дом, но потом, видимо, дела помешали или лучше себе хоромы отстроил где-нибудь ближе к Москве… Не знаю. Но появляться здесь почти перестал.

— Понятно. Зато его сынок начал туда приезжать и гулянки-пьянки устраивать, — заметил Гуров.

— Так и было. Мы об этом в письме тоже написали, — ответил Пимен Иванович. — Вот и тогда, накануне того дня, вечером в субботу он приехал. Люди говорили, что с ним было человека четыре. Две девицы какие-то и двое дружков… Да, совсем забыл сказать, — вспомнил вдруг Матюшин. — Дом карпухинский находился, да и сейчас там стоит, на параллельной с нами улочке. Наша улица, как вы сами видели, центральная. Но чтобы проехать к коттеджу Карпухина от въезда со стороны Нахабино, не обязательно по центру проезжать. Можно сразу на соседнюю свернуть и по ней проехать. А Генрих Карпухин же, когда приехал в субботу, поехал по нашей улице. Остановился у дома Щегловых и начал сигналить.

— Это он Ксению таким образом из дому вызывал, — догадался Гуров.

— Точно, вызывал, — подтвердил Пимен Иванович. — Он давно к ней свои ручонки тянул. Вокруг да около ходил. Не знаю, приезжал он к ней в Красногорск или нет, но как только она в Желябино к родителям приезжала, то и он тут как тут вырисовывался. Так вроде бы сейчас молодежь выражается, — усмехнулся Матюшин. — Вырисовывался, значит… Цветы корзинами и букетами к дому Щегловых присылал. Все пытался Ксению в свою компанию заполучить. Но она девушка с принципами была. Ее цветами да подарками к себе не заманишь. Это наши желябинские парни давно уже поняли.

— А что, и подарки, кроме цветов, были? — поинтересовался Лев Иванович.

— Были и подарки. И самой Ксюшке, и Лидии Максимовне, — усмехнулся в седую бороду старик. — Генрих и к ним в гости захаживал. Ходили слухи, он даже предложение Ксюше делал. Но она ему от ворот поворот дала. Это ты у Лидии Максимовны спроси, она тебе точно все расскажет. И как Генрих клинья к ее дочери подбивал, и как потом, когда она ему отказала во взаимности, стал пакости разные творить.

— Какие пакости, например?

— Да какие… То окно Щегловым ночью с дружками каменюкой выбьют, то в огород залезут и весь повытопчут и все посадки вырвут. А один раз ворота, прости господи, разными пакостными словами исписали. И добро бы мелом, а то краской и испражнениями своими.

— В полицию Щегловы обращались? Или хотя бы к участковому? — задал резонный вопрос Гуров.

— Полиция… — вздохнул Матюшин. — У нас ближайшая полиция в Нахабино. Участковый и тот только наездами в Желябино случается. И ему в нахабинское отделение полиции заявления писали. И не только Щегловы, но и другие, кому генриховская компания досаждала. Но ведь у нас как бывает. Пока что-то серьезное не случится, то никто и пальцем не пошевелит. Не те нынче времена, не те. Помню, в советское время… — начал было говорить Пимен Иванович, но с досадой махнул рукой и замолчал.

— Ясно, — понимающе кивнул Гуров. — Можете не продолжать. Скажите, вот вы говорили, что обходили жителей деревни вместе с участковым, Долговым, Щегловыми… А что другие ваши соседи — Скачковы? Они как отреагировали на исчезновение Ксении?

— Вера с Андреем? — нахмурился старик. — Вера в тот день одна дома была. Заболела сильно и, насколько я помню, в постели все выходные провалялась. Андрей, муж ее… В субботу они, кажется, с Василием работали. Да, точно, работали. На стройке в Нахабино. И с работы Андрей… Андрей Дмитриевич, значит, один домой вечером вернулся. Как он нам потом сказал, Васька снова с каким-то своим дружком от него сбежал и в загул ударился.

— Любителем выпить был?

— Да не то чтобы любителем, но бывало. Находила на него дурь. Васька вообще безобидный был, а когда выпьет, так и совсем как теля неразумное делался. Его по пьяной лавочке его же дружки не один раз обворовывали. Напоят, а когда он уже ни «бе» ни «ме» не может сказать, то карманы все вывернут и все, что там есть, к рукам приберут. По правде, там и брать было нечего, но все равно… Оттого Васькин отец ему и денег больших в руки никогда не давал. Всю получку забирал, а ему только на обед и на курево оставит, и все. Василий когда много выпьет, то спать сразу валился. Вот где пил, там и падал, а отец его потом по всему Нахабино искал.

— Так Василий Скачков что же — всегда только в Нахабино пил, в рабочие дни? — не понял Лев Иванович.

— Выходит, что так, — подтвердил Матюшин. — В Желябино Ваську никто пьяным никогда и не видел. Он свою мать — Веру Петровну — очень уж любил и уважал. Она у нас в деревне фельдшером была, — добавил Пимен Иванович, словно именно это обстоятельство и служило для Василия поводом для уважения и любви к матери.

— И в тот день, я имею в виду день, когда пропала Ксения, Василия дома не было. Он, как я понял с ваших слов, еще с субботы куда-то запропастился. Так?

— Так и было, — покивал Матюшин. — Андрей в субботу один вернулся, а когда Васька и утром в воскресенье дома не появился, поехал в Нахабино его искать.

— И что же, нашел?

— Нашел. К обеду и возвратился с ним. Я к тому времени уже дома был.

— Так вы и сами с утра воскресенья отсутствовали? — уточнил Гуров.

— Отсутствовал, — снова кивнул Матюшин. — Я в то утро в лес по грибы ходил. Жена у меня ногами плоха была и со мной не пошла. А тот год выдался урожайным на грибы. В тот злополучный август грибников в нашем лесу много было. И наши все ходили, и из Нахабино. Да и из других окрестных деревень народ хаживал. Всем грибов хватало. Я в то воскресенье, как только рассвело, из дому ушел. Не спеша, не торопясь, но километров пятнадцать пешком отмотал в поисках грибных мест. Вернулся только часам к двум. Так вот что я тебе сейчас скажу… Ты пока на кнопочку нажми. Не записывай.

Матюшин замолчал и встал со своего места. Неторопливо, как все слепые, но довольно уверенно прошел в другую комнату. Гуров даже подивился, как Пимен Иванович может так ловко и без трости передвигаться по дому. Видимо, за столько лет уже настолько изучил каждый уголок и каждый порожек в своем доме, что не нужна ему была никакая палка. Вскоре он вернулся, держа что-то в руках. Присмотревшись, Лев Иванович понял, что это записная книжка. А вернее, очень старый и весьма потрепанный еженедельник. Старик, подойдя к столу, положил на него книжку, сверху накрыл ее широкой ладонью, сел и только после этого сказал:

— Включай свою технику, я дальше рассказывать буду. — Он помолчал, выжидая, когда ему дадут добро продолжать, а потом заговорил: — Сейчас я тебе расскажу то, что я в свое время рассказывал только одному-единственному человеку. Почему так? Да потому что резону рассказывать кому-то еще тогда у меня не было. Не потому, что я считал, будто нет нужды об этом говорить, а потому, что смысла не было. Не видел я смысла! Для Васьки все равно мой рассказ в той истории ничего бы не изменил. Что, не очень я понятно объясняюсь? — усмехнулся Матюшин, чувствуя недоумение Гурова.

— Пока не очень, — улыбнулся Лев Иванович. — Но я с нетерпением жду объяснений.

— Вот и потерпи, — наставительным тоном произнес Пимен Иванович. — Есть такие вещи, которые нужно по порядку, чтобы все было ясно и понятно, выкладывать.

Матюшин опять помолчал, собираясь с мыслями, похлопал рукой по ежедневнику и заговорил:

— У меня еще с давних пор — с тех самых, когда я был молодым и малоопытным оперативником, — выработалась привычка все непонятное мне, все мелочи и детали дела, которое я вел, и все возникающие по ходу этого дела вопросы записывать в специальную книжечку. Когда убили Ксению, я эту свою привычку решил, что называется, возобновить и стал записывать свои мысли и некоторые факты. — Старик снова похлопал по книжечке. — Но они, эти факты и мысли, так в этой книжке и остались. Некому мне было их тогда передавать. Вернее, передать было кому, но обстоятельства так быстро стали меняться, что все, что я наработал, оказалось бесполезным. Во всяком случае, на тот момент.

— Вы вели записи по тому делу? — удивился Гуров. — Пимен Иванович, да вы просто находка для меня.

— Никакая я не находка. Ничего там такого особенного нет, и прояснить ситуацию и указать тебе на истинного убийцу мои записи не смогут. Так что рано радуешься. Вот, возьми книжицу и посмотри сам, что там написано. Но к этим записям прилагается еще один человек. И с этим человеком, а вернее, с его привязкой к этим записям у меня пока что неувязочка выходит.

— Что за человек? — с интересом посмотрел на Матюшина Лев Иванович.

— Оперативник, — коротко ответил бывший прокурор большого города. — Тот самый сыскарь, который и начал расследовать убийство Ксении Щегловой. Начал, да не закончил. Не дали ему довести дело до конца. По какой причине? Да все по той же причине, по которой повесили все дело на Ваську Скачкова. Дело у этого человека забрали и передали другому оперуполномоченному. А потом его и вовсе уволили. Или он сам уволился… Не помню точно.

— И как фамилия этого оперативника? — поинтересовался Гуров.

— Штукатуров его фамилия, — ответил Матюшин. — Звать Игорем. А вот отчество… Отчества я не знаю. И не знал никогда. Игорь и Игорь. Вот и все. Я на днях пытался ему позвонить. Его номер телефона у меня остался. Я тебе его потом скажу. Но так и не дозвонился до него. Может, он номер сменил, а может, и вовсе помер. Столько лет прошло.

— Немолодой был оперативник?

— Немолодой, — кивнул Матюшин. — Ему уже тогда лет сорок с хвостиком было. А теперь — так и вовсе…

— Выходит, мой ровесник, — заметил Гуров.

— Тебе виднее, — усмехнулся Пимен Иванович, намекая, что не видит лица собеседника и потому его возраста определить не может.

— Вы не против, если я эту вашу книжечку с собой возьму и немного позже изучу? Не торопясь и размышляя, — спросил Лев Иванович.

— Размышляя — это хорошо. Потому как поразмышлять всегда есть о чем, — одобрительно отозвался Пимен Иванович. — Бери, если всерьез надумал во всем разобраться. Я старик, много болтать языком уже не могу. Утомляюсь быстро. Поэтому на многие свои вопросы ты в этой книжечке ответы получишь. А что непонятно будет, то после приезжай, и снова поговорим. Отвечу на твои вопросы. Добро?

— Добро. — Лев Иванович понял намек старика и отключил запись. — Не подскажете, Лидия Максимовна сейчас дома или на работе?

Старик задумался, зашевелил губами, что-то подсчитывая в уме, а затем ответил:

— Сегодня четверг. А время сейчас еще нет одиннадцати часов. Правильно?

— Да, правильно. Сейчас без двадцати одиннадцать ровно, — подтвердил Гуров, глянув на часы на запястье.

— Через часок к ней зайдите. Она как раз между уроками домой забежит пообедать. А пока сходите к Степану Загоруйко. Олегович его отчество. Я номер его дома не помню, я уже говорил, но хата у него приметная. Помнится, ворота во двор были раньше расписаны не то петухами, не то жар-птицами. Это его сынок старший, Игнат, расписал. Он у него в художественную школу раньше ходил. Теперь вот, правда, не знаю, остались картинки на воротах или нет. Но сам дом с красной крышей, помнится, был, и большой гараж прямо к дому пристроен. И еще примета — наличники и ставни у дома резьбой покрыты. В общем, таких красивых домов на той улице ни у кого больше нет. Больше ничем помочь не могу, — развел руками Матюшин.

— Да вы, Пимен Иванович, и так мне очень даже помогли сегодня, — пожал ему руку Гуров. — Спасибо вам большое. А дом Загоруйко я найду. В случае надобности у людей поспрашиваю.

— Поспрашивай, поспрашивай. Люди тебе укажут. У нас тут, в Желябино, все обо всех знают.

— Вы не будете против, если я машину свою возле ваших ворот оставлю? — уже на пороге спросил Лев Иванович.

— Оставляй, — махнул рукой старик. — Все одно тебе на нашу улицу потом возвращаться. Щегловых дом — от меня через дорогу будет. Да, постой! — остановил Гурова старик. — Совсем ведь забыл и ты не напомнил. Телефон Штукатурова у меня в этой книжице, что ты забрал, на последней страничке записан. Напротив него две буковки стоят — «И» и «Ш».

Распрощавшись со стариком Матюшиным, Гуров вышел за ворота его дома в задумчивости. В архив Красногорского городского суда, где и хранилось теперь дело Скачкова, Лев Иванович планировал попасть после разговоров с некоторыми жителями Желябино. В основном с теми, кто тем или иным боком касался той давней истории. Правда, сестра Василия Скачкова и еще два человека — из тех, что подписали письмо для депутатского запроса, — уже перебрались в Нахабино. Но в поселок Гуров сегодня и не планировал заезжать.

Прежде чем переговорить с Татьяной Андреевной Ревунец, сестрой Василия, он хотел изучить само дело об убийстве и выслушать некоторые свидетельства других людей. Сестра могла быть заинтересованным лицом и по этой причине выгораживать братца. Чего, пожалуй, не станут делать чужие Скачкову люди. В деревне, как выразился Пимен Иванович, все обо всех все знают и в случае чего истину утаивать не станут.

Но коль так и все в Желябино уверены, что убийца — вовсе не Василий, то почему же никто в свое время не вступился за Скачкова? Неужели же только потому, что боялись потерять стабильный заработок? Нет, что-то тут не так. Связи Карпухина-старшего с криминалом были всего лишь слухами, которые требовали веских доказательств. Как и то, что Иван Кириллович мог каким-то образом повлиять на ход ведения дела и заставить отвести подозрение от своего сына, переключив внимание на местного недотепу Скачкова. Тут надо разобраться. Не торопясь, тщательно и основательно.

Такие вот мысли и не давали Гурову покоя. Он открыл машину и положил в бардачок ежедневник, переданный ему Матюшиным. Постоял, осматривая улицу, а затем направился искать дом Степана Олеговича Загоруйко.

Дом он нашел практически сразу. Прав был Пимен Иванович, дом Степана был не совсем обычным, он, можно сказать, был единственным в своем роде. Не только ворота, но и сам дом был расписан в залихватском русском стиле. Наличники и ставни были ажурно-резными, как и перила крыльца.

— Не дом, а чистый тебе терем, — невольно улыбнулся Лев Иванович, входя во двор и любуясь домом.

Навстречу ему на крылечко вышла пожилая женщина. Она молчала, но в ее глазах читался явный вопрос, а потому Гуров, остановившись, представился, показав удостоверение:

— Полковник Гуров из Главного управления уголовного розыска России. Загоруйко в этом доме проживают?

Едва он это произнес, как женщина, схватившись за перила одной рукой, а второй — за сердце, охнула и испуганным голосом спросила:

— Что-то с Женькой нашим случилось?

— С каким Женькой? — не сразу понял Лев Иванович, но потом предположил: — Вы одного из сыновей своих имеете в виду?

— Так кого же еще-то? Игнат у нас ни на какие хулиганства не способен.

Женщина без сил села на ступеньку. Гуров, подойдя к ней, успокоил:

— Нет, я совсем по другому поводу к вам пришел. Мне бы мужа вашего, Степана Загоруйко, повидать. Дома он?

— Степана? — Женщина явно была удивлена. — Вы из Москвы приехали со Степаном повидаться? — стала всматриваться она в Гурова, думая, что не узнала кого-то из старых знакомых мужа. — Дома Степан. Где ему еще быть-то, однорукому, как не дома? — наконец сказала она и, поднявшись с крыльца и оправив платье, пригласила: — Входите. А я, часом, испугалась, думала, что с младшим сыном какая беда приключилась, раз к нам из уголовного розыска прибыли.

Лев Иванович вошел в душные, пахнувшие вареньем и молоком сени.

— Не разувайтесь. Так проходите, — остановила его хозяйка, заметив, что он собрался разуваться. — Я вытру потом. Грязи на улице нет, так что можно и так. Входите.

В просторной и светлой комнате, обставленной хотя и небогато, но со вкусом, в стиле «а-ля прованс» (Лев Иванович немного разбирался в интерьере — жизнь научила), за столом спиной к Гурову сидел человек. Не поворачиваясь на стук, он спросил:

— Кого это к нам принесло?

— Ты, Степа, не спрашивал бы, а лучше бы встретил гостя как полагается. А то невежливо как-то получается. Человек из самой Москвы приехал, а ты и голову повернуть ленишься. Увлекся своим вырезанием и знать ничего не хочешь, — наставительным тоном проговорила женщина.

Мужчина повернулся к Гурову, а потом и вовсе встал со своего места. И только тогда Лев Иванович увидел, что перед мужчиной на столе были разложены дощечки разной толщины и длины, а также инструменты, которыми обычно пользуются резчики по дереву. Хозяин внимательно и пристально, с небольшим прищуром, посмотрел на Гурова и благодушно сказал:

— Не стойте, коли пришли. Проходите, садитесь. Марина, поставь чайник.

— Я-то поставлю, да где ты человека угощать будешь? Весь стол своими деревяшками завалил. Намусорил вон, — кивнула она на стружку под ногами Степана и под столом.

В руках ее как по волшебству вдруг оказался веник, и она решительно, намереваясь вымести мусор, направилась к столу.

— Да вы не беспокойтесь, — остановил ее Лев Иванович. — Я не чай пришел пить, а по служебному делу зашел. Поговорить мне надо с вашим мужем. Ну и с вами заодно, — добавил он, видя растерянность хозяйки.

— Да вы садитесь, — смахнув с соседнего стула стружку единственной рукой, предложил Степан Загоруйко. — В ногах правды нет, — добавил он и сел сам.

— Ее нигде нет, — мрачно заметила хозяйка и тоже села, но не рядом с мужем и Гуровым, а чуть поодаль.

— Чем можем помочь? Извините, не знаю, с кем имею дело. Если вы хотите заказать мне резьбу, то…

— Нет-нет, — прервал его Лев Иванович. — Извините, что сразу не представился. Я старший оперуполномоченный Главного управления уголовного розыска МВД России полковник Гуров. Лев Иванович Гуров, — добавил он, снижая тем самым впечатление от своего статуса полковника.

Мужчина нахмурился и посмотрел на жену. Та пожала плечами, но ничего не сказала.

— Вы ведь подписывали письмо, которое потом Пимен Иванович Матюшин передал депутату областного совета для запроса в прокуратуру? — подсказал Гуров цель своего визита.

Степан Загоруйко, хлопнув себя ладонью по лбу, воскликнул:

— Точно! Совсем беспамятный стал. Про письмо совсем забыл. А если честно, то и не надеялся, что на него будет отклик. Да еще так скоро. Не думал, что после стольких лет с этим делом вообще кто-то захочет разбираться.

— Захочет, — улыбнулся эмоциональности мужчины Гуров. — Если дело обстоит так, как описано в вашем коллективном письме, то разобраться просто необходимо. Для того я и прибыл.

— Да чего там разбираться, — вмешалась в разговор хозяйка. — Всем в Желябино известно, что Васька на себя взял чужое преступление и отсидел десять лет ни за что ни про что.

— Не тараторь, Марина. Дай человеку сказать, — осадил жену Степан. — Вы, наверное, хотите знать, почему мы считаем Скачкова невиновным? — посмотрел он на Гурова. — Почему, раз такое дело, мы сразу не вступились за него и не написали заявление на истинного подозреваемого? То есть на Генриха Карпухина? Правильно я понимаю постановку вопроса?

— В целом — правильно, — ответил Лев Иванович. — Но сначала я бы хотел услышать от вас как от свидетеля некоторые подробности…

— Это вы о том, что я видел, как Ксения садилась в машину к Карпухину?

— Именно, — кивнул Гуров. — Если вы не будете против, то я запишу ваши свидетельские показания на видео.

— Если так надо, то записывайте, — ответил Загоруйко.

Лев Иванович достал камеру и поставил ее на стол напротив Степана. Тот, несколько смутившись, крякнул и стал приглаживать пятерней волосы на макушке и стряхивать с себя налипшую на рубаху стружку.

— В чистое бы переоделся, — проворчала жена, но вставать с места не стала.

— Ничего, и так сойдет. Не для кино снимаюсь, — усмехнулся Степан.

— Готовы? — улыбнулся Гуров. И, получив согласие, нажал на кнопку. — Расскажите мне о том утре тридцатого августа. В каком часу вы ехали с работы, где именно вы видели Ксению Щеглову и что она на тот момент делала? Не торопитесь, вспомните все подробно, как и что было.

— Кхм, — откашлялся Загоруйко и, помолчав несколько секунд, собираясь с мыслями, начал рассказывать: — В то утро я ехал домой с ночной смены. Смена у меня заканчивалась в половине девятого утра. Но пока умылся, пока переоделся, с мужиками-сменщиками язык почесал…

— Нашел о чем рассказывать, — проворчала со своего места жена Степана.

— А ты не перебивай, — тут же осадил ее муж. — Так вот. Выехал домой я уже около девяти утра. Но сначала заехал к куме, передал ей кое-какие гостинцы для сына. Она собиралась в Красногорск в этот день поехать. Вот мы с Мариной и собрали для старшего кое-какие гостинцы с нашего огорода — соленья-варенья там всякие. И не вздыхай там, — отвлекся он на жену, которая недовольно глядела на мужа. — Мне сказано было не торопясь и обстоятельно все вспомнить. Вот я и вспоминаю. Рассказывать дальше? — посмотрел он на Гурова.

— Да, конечно, — подбодрил его Лев Иванович.

— Передал я, значит, сумку с гостинцами. От чая и угощения отказался, немного поговорил о том о сем и поехал дальше…

— А куму как зовут? — перебил его Гуров.

— Хватова Инна Алексеевна. Это подруга моя. Крестная мать Игната, — быстро сказала хозяйка, опередив мужа.

Тот недовольным взглядом посмотрел на нее, но сказать ей ничего не сказал, а добавил:

— Если надо ее адрес, то мы дадим, и она подтвердит, что так оно и было.

— Пока не надо. Если понадобится, то я попрошу вас назвать ее адрес, — сказал Лев Иванович.

— Так вот. От кумы я выехал минут через десять, и примерно в четверть десятого я был как раз на въезде в Желябино.

— Насколько я помню, автобус в Красногорск уходил в половине десятого утра. Далеко автостанция от того места, где вы видели Ксению Щеглову?

— Далековато, — уверенно ответил Степан. — Кума у нас рядом с автостанцией живет. Она как раз в половине десятого автобусом и должна была выехать. Я тогда еще удивился, увидев Ксению: не знал, что она собиралась уезжать в Красногорск в то воскресенье. Мне только вечером Лидия Максимовна об этом сказала, когда они с Павлом зашли ко мне узнать, не видел ли я их дочь в тот день. Ксюху-то я с малолетства знаю. Она с нашим Игнатом в одном классе училась. И с Игнатом, и с Васькой Скачковым, и с Виталькой Долговым, дружком Васькиным.

— Они все за Ксенией бегали в школе, — вставила Марина Загоруйко. — Девчонка и вправду была красивая. Многие наши деревенские парни по ней сохли.

— Что правда, то правда, — согласно кивнул Степан. — Ну да это дело прошлое. Так вот: я тогда еще удивился, когда увидел, как Ксения в машину карпухинскую садится. Что это, думаю, она в такое время возле выезда из деревни делает и тем более в машину Ивана Кирилловича садится? Я ведь работал и не знал, что на той машине Генрих накануне приезжал в Желябино куролесить. Вот и удивился. Помнишь, мать, я тогда тебе еще сказал, что Ксюшу видел и что она в машину карпухинскую садилась? — обратился он к жене.

— Точно. Было это. Говорил, — покивала Марина Загоруйко. — Сели завтракать, а он мне и говорит — ты, мол, и не знаешь, какие у нас в деревне дела творятся дивные. Видел, говорит, как садилась Ксюха-то в чужую машину. Какие, спрашивает, у Ксюшки Щегловой могут быть дела с Иваном Кирилловичем? Ну я ему тогда и сказала, что это Генрих на отцовском джипе приезжал с дружками гульбанить.

— Мы с женой тогда даже удивились, что Ксения в машину к Генриху села, — подхватил рассказ жены Степан. — Она его терпеть не могла, Ксюха-то.

— Я тогда предположила, что она, видимо, на автобус торопилась. Да опаздывала. А Карпухин-младший и предложил подвезти ее.

— Было такое дело, — кивнул Степан. — Жена так и предположила, что Ксения опаздывала, а потому и согласилась сесть в машину, чтобы побыстрее доехать до автостанции. Мы тогда еще немного на эту тему порассуждали, а потом я спать пошел. После ночной смены завсегда пару-тройку часов ложился вздремнуть. Ну, а вечером, уже часов в одиннадцать или того позже, к нам Лидия Максимовна с Павлом и с Пименом Ивановичем зашли и подтвердили, что Ксения собиралась утром в Красногорск уехать.

Он помолчал с минуту, видимо что-то припоминая, а потом продолжил:

— Мы в тот вечер с Мариной еще спать не легли. Передачу какую-то или кино по телевизору смотрели да Женьку ждали. Он на танцульки в наш клуб с друзьями ушел. До двенадцати должен был вернуться. Вот мы и не спали. Ждали его, чтобы дверь на ночь закрыть.

Снова наступила тишина. Гуров ждал продолжения рассказа и вопросов не задавал.

— Вот, собственно, и все, — наконец сказал Степан. — Я все, что видел утром, Щегловым рассказал. А потом они ушли, и все…

— Да как же все-то? — глянула на него жена. — Ты забыл, что Пимен Иванович к тебе после, в другие дни, еще несколько раз приходил и разные детали уточнял? И оперуполномоченный из Нахабино к тебе приходил, тоже спрашивал, что и как тогда было. Не помню только, как фамилия этого полицейского была. Забыл, что ли?

— Ничего я не забыл, — махнул рукой Загоруйко. — Ты еще не знаешь, что ко мне и наш участковый, Сергей Федорович, тоже приходил и со мной беседу проводил. А вот, было дело.

— Этого не знаю, — нахмурила брови Марина. — Откуда мне знать, если ты мне ничего не рассказывал.

— Вот и не рассказывал, потому что дело такое было…

Степан Загоруйко замолчал и, потупившись, стал смотреть себе под ноги.

— Какое дело? — насторожился Лев Иванович.

— Такое вот непростое дело… — вздохнул Степан. — Я об этом случае только недавно Пимену Ивановичу рассказал. Уже после того, как Лидия Максимовна и Митя Долгов пришли к нам, чтобы мы с тобой, Марина, письмо для депутата подписали. Пошел к нему и все ему выложил как на духу. Много лет в себе этот разговор с участковым носил, совестью мучился, а тут — как прорвало.

— Он всегда по характеру скрытный был, — обратилась хозяйка к Гурову. — Молчи уже. Что с тебя взять, — махнула она рукой на мужа, который начал было оправдываться. — Вечный молчун. Вечно сам в себе. В своих деревяшках только отраду и находит, — кивнула она на заваленный стружкой и инструментами стол. — А я ему словно и не родная. Никогда не поделится тем, что на душе. Это он сейчас такой говорливый…

— Да помолчи ты, Марина! — не дал договорить ей Степан. — Не понимаешь ты ничего. Я ведь почему ничего тебе не говорил? Не из вредности какой-то. Не хотел тебя расстраивать просто, вот и не рассказал о визите участкового. Да и язык у тебя сама знаешь какой. Тут же по всей деревне растрезвонила бы. Так что молчи уж.

Хозяйка хотела было что-то возразить, но Гуров, чтобы не дать разгореться семейной ссоре, быстро перехватил инициативу в свои руки и спросил:

— Что за разговор был с участковым и когда?

— Примерно через пять дней после того, как Ксению нашли убитой в нашем лесочке. Поначалу-то все тихо было. Ну как тихо? Приезжал из Нахабино следователь, криминалисты разные, оперуполномоченный к нам заходил… Марина уже сказала об этом. Следствие, видимо, велось. А потом, дня через два после этого, — как обрубило. Тишина и покой в Желябино наступили. Да, забыл упомянуть. В деревню в тот день, когда Ксюшку в лесу нашли, сам Карпухин-старший приезжал. Давно его не было, а тут появился. Приехал ближе к вечеру в дом отца, который он в свое время перестроил под коттедж, и пробыл там… Не знаю точно сколько, — глянул он на жену, и та сразу же откликнулась на его взгляд.

— Часа три он в доме пробыл. Так соседи его потом говорили, — добавила Марина. — Что он там делал, никто не видел. Забор у них высокий, каменный, ворота тоже высокие. Не заглянешь. Но после того, как он оттуда уехал, на следующий же день, прямо с раннего утра, приехал микроавтобус. Фирменный такой, знаете, который для уборки помещений заказывают. Видимо, последствия Генриховой гулянки устраняли, — усмехнулась она.

— Не видимо, а так и есть — устраняли, — подхватил Степан. — Мне потом Михалыч, сосед карпухинский, рассказывал, что когда машина со двора выехала, то сразу не уехала, а в нее из ворот какие-то мешки выносили и грузили. Черные. Видимо, мусору много выгребли.

— А может, то и не мусор вовсе был, — заметила его жена. — Народ говорил… — понизив голос, начала было говорить она, но Степан оборвал ее:

— Молчи уже. Мало ли что деревенские сплетницы говорят. Всему верить… Ерунду они говорили, — обратился он к Гурову. — Мол, что в мешках вывозили трупы животных, которых эти мажоры якобы в жертву дьяволу приносили. Ну и всякую другую ерунду.

— А что, Генриха и его друзей подозревали в сатанизме? — поинтересовался Лев Иванович.

— Да никто их ни в чем таком не подозревал, — отмахнулся Степан. — Это после убийства Ксении, когда по деревне пошли слухи, что это Генрих Карпухин ее убил, то и начали наши старушки невесть чего выдумывать. Не был он никаким сатанистом, — с нажимом и глядя при этом на перекрестившуюся Марину, сказал он.

— Ну хорошо. А самого Генриха после того, как вы его видели за Желябино, кто-то в деревне в этот день еще видел? — задал следующий вопрос Лев Иванович.

Степан молчал, видимо вспоминая, зато его жена ответила Гурову.

— Видели. Соседи же карпухинские его и видели. А вернее, не самого его, а машину. Вспомни, — посмотрела она на мужа, — я ведь тебе потом рассказывала, о чем Юлька Симахина мне говорила. Это дочка Михалыча, о котором Степан вам говорил, — пояснила она Гурову. — Так она мне сказала, что около двенадцати часов дня, а то, может, и позже, во двор к Карпухиным заехал автомобиль Ивана Кирилловича. Заехал, и за ним ворота сразу закрылись. Они у них на автомате были, ворота-то. Знаете, такой — на кнопочку на пульте нажимаешь…

— Да-да, я знаю, — отозвался Лев Иванович. — Но соседка эта точно знает, что в машине Генрих был? Или, может, там был кто-то другой?

— Вот этого я не знаю, — растерялась Марина. — Этого она мне не сказала. Да только кто же еще мог приехать, если не Генрих? Ведь это он накануне на отцовской машине туда приезжал пьянствовать. Кому же еще быть-то?

— Ну мало ли… Времени с того момента, как он посадил к себе в машину Ксению Щеглову, и до момента, когда машину видели соседи у дома Карпухиных, прошло немало — больше двух часов. За эти два часа много чего могло случиться, — предположил Гуров.

— Говорю то, что знаю со слов Юлии. А как там было на самом деле и кто в машине был, точно не могу сказать. Забор у них со всех сторон высокий. Из соседнего дома, что там во дворе у Карпухиных творится, не видно. Только слышно бывает. Так вот, Юлька мне и рассказала, что когда машина въехала в ворота и те закрылись, то там тихо все было. Во дворе то есть карпухинском. А потом, минут через десять, машина уехала. Быстро так уехала. Видимо, кто-то из дружков Генриха в доме оставался. Вот он и приехал их забрать.

И снова в доме на несколько секунд повисла тягостная тишина. Супруги Загоруйко молчали, вспоминая те давние дни, а Лев Иванович размышлял о том, что услышал.

— Ну хорошо, — наконец сказал он. — Свой резон в этом предположении есть. Но все-таки — это только предположение, а не утверждение. Так?

— Так, — согласился с ним Степан. — Мало ли что женщины навыдумывают. Все эти выдумки и предположения к делу не пришьешь. Доказательства нужны. Это мы понимаем…

— Мы с вами так и не выяснили, что за разговор у вас был с вашим тогдашним участковым, — заметил Гуров. — Как-то сами незаметно для себя ушли от вопроса. Как я понял, участковый приходил к вам через пять дней после убийства Ксении Щегловой.

— Все так и было. Через пять дней, — ответил Загоруйко. — Пришел и начал разговор издалека. Я теперь всех подробностей не помню, но разговор был, можно сказать, ни о чем. Спрашивал меня о работе, сколько зарабатываю. Об Игнате, старшем моем сыне, расспрашивал и о младшем, Женьке, тоже вопросы разные задавал. А потом, неожиданно, и говорит: ты, мол, Степан, никому не говори, что видел, как Ксения в машину Карпухина-старшего садилась. Эти разговоры только следствие с толку сбивают. Я его спрашиваю, чем же они сбивают, а он мне и отвечает, что, мол, нашли убийцу Щегловой. Убил ее Васька Скачков. Он в этом сам и признался. Пришел в полицию и повинную написал. Так что ты, говорит, в это дело нос не суй. Оно без тебя и твоих свидетельств разрешилось наилучшим образом. Ты, говорит, только запутаешь все, а то и по ложному свидетельству привлекут.

Степан замолчал и снова стал смотреть себе под ноги, носком ноги шевеля лежавшую на полу стружку. Гуров не торопил его, ждал продолжения рассказа. Помолчав с минуту и покосившись на видеокамеру, Загоруйко продолжил говорить:

— Я тогда сильно удивился этому сообщению. Ну и говорю Сергею Федоровичу — мол, с чего бы Ваське, который и мухи в своей жизни не обидел, Ксюху убивать? Он, наоборот, на нее чуть ли не молился. А участковый мне отвечает — я, мол, подробностей не знаю, но он вроде как из ревности ее убил. К кому он ее ревновал? Вроде бы к сыну Ивана Кирилловича. Мол, увидел их в лесу вместе и заревновал. С его слов выходило, что якобы Ксения от матери втихую с Карпухиным-младшим встречалась. Да только чушь это все.

— Почему вы думаете, что чушь? Может, оно так и было на самом деле? — спросил Гуров.

Лев Иванович решил задать этот вопрос Степану не просто так. В его практике уже бывали случаи, когда девицы скрывали свои отношения с парнями от родителей, которым дочкины ухажеры были не по вкусу. Степан переглянулся с женой и ответил:

— Нет, не встречалась она с Генрихом. Это точно. Вы с Лидией Максимовной переговорите. Она вам много чего расскажет. Да и Ксения не такая была девушка, чтобы втихую с кавалерами гулять. Ответственная она была. Не то что эта твоя Юлька Симахина, — покосился он на жену.

— С чего это она моя-то? — удивилась Марина.

— С того. Кто с ней дружит — я или ты?

— Не дружу я с ней. Просто она иногда к нам забегает. Вот и болтаем о том о сем.

— А то не знаешь, зачем она к нам бегает? До сих пор никак не угомонится, что наш Игнат ее, изменщицу, в свое время бросил. Он в армию пошел, а она с Димкой Шараповым спуталась.

— Давайте вернемся к разговору, — вмешался Лев Иванович, видя, что Марина открывает рот, чтобы что-то ответить мужу. — С Лидией Максимовной Щегловой я обязательно поговорю. После вас к ней зайти собирался. — Гуров посмотрел на часы. — Последний вопрос к вам, Степан Олегович. Скажите, когда был суд над Василием Скачковым, вас не вызывали свидетелем?

— Нет, не вызывали, — хмуро насупившись, ответил Загоруйко. — Нас тогда вообще никого из Желябино на суд не пригласили. На нем только родители Ксении присутствовали и Скачковы. Говорят, что свидетель был только один — какой-то дружок Генриха. Но самого Карпухина-младшего там не было. Иван Кириллович позаботился, чтобы его сыночка никто даже в качестве свидетеля не вызывал. Хотя если он, как утверждалось, встречался с Ксенией в тот день, то уж его-то обязательно должны были на суд пригласить. Правильно говорю?

— Правильно, — согласился с его доводами Лев Иванович и выключил запись. — Что ж, спасибо вам за сведения. Будем разбираться дальше. Вы мне все-таки на всякий случай запишите адрес вашей кумы, а заодно и соседки Карпухиных. Кстати, этот дом до сих пор Карпухиным принадлежит?

— Да куда там, — махнула рукой Марина Загоруйко. — Ни Иван Кириллович, ни Генрих в этом доме потом года два не появлялись после всего случившегося. А потом в него новые хозяева въехали. Как-то неожиданно для всех появились и сразу же заселились. В доме и мебель, и все прочее хозяйство осталось…

— Хорошо. Все понятно, — остановил ее многословие Гуров. — Извините, что от дел оторвал, и еще раз спасибо за информацию.

Марина проводила Гурова до калитки и, уже когда он вышел на улицу, спросила:

— Скажите, а если вы докажете, что Васька Скачков не убивал Ксению, то Генриха посадят в тюрьму или так все и останется как есть? Дело-то, как я понимаю, закрыто. И вроде как отсидел человек за убийство-то.

— Если Скачков не виноват, то расследование будет продолжено до установления настоящего убийцы, — ответил Лев Иванович. — То, что Скачков отсидел за убийство, которое он не совершал, никакого правового значения иметь не будет. Наказание должен нести тот, кто убил. Поэтому дело вновь будет открыто и расследование продолжено в связи с новыми открывшимися обстоятельствами.

— Хорошо, если так. А то ведь жалко мужика. Ни за что отсидел, — посетовала женщина. — Добро бы еще за деньги. А то ведь обманули — не дали ему никаких денег.

— А вы откуда знаете, что Скачкову деньги обещали за то, что он на себя убийство возьмет? — Гуров подошел к женщине и посмотрел на нее с нескрываемой иронией.

— Так откуда… — смутилась Марина. — Васька сам всем растрезвонил, когда вернулся с отсидки. Сначала гоголем по деревне ходил и всем говорил, что теперь он богатый, а потом, через несколько дней, пластинку-то сменил. И стал сетовать — мол, обманули его Карпухины.

— Так вы от Василия, значит, узнали и о деньгах, и об обмане?

— Не то чтобы от самого Васьки… — замялась Марина. — Знаете, такие слухи ходили по деревне еще до того, как Скачкова посадили. Уж и не скажу, откуда они пошли. Давно это было. Но только получается, что это правда, раз Васька сам об этом столько лет спустя заговорил.

— Ну хорошо. Разберемся, где правда, а где неправда. Для того я и приехал, — улыбнулся Лев Иванович и протянул Марине руку. — До свидания.

Лидия Максимовна Щеглова оказалась весьма симпатичной и стройной женщиной. Возможно, из-за того, что она проработала всю свою жизнь учителем русского языка и литературы, а может, и по другой какой причине, но на деревенскую кумушку, вроде Марины Загоруйко, она никак не была похожа. Визиту Гурова она не удивилась. Приняла его радушно, без излишней суеты.

— Входите, — пригласила она, когда Гуров представился. — Я после школы забежала к Пимену Ивановичу на минутку. Смотрю, у его ворот машина чужая стоит, вот и решила узнать — может, случилось чего. Он и сказал, что ко мне должен зайти полковник из уголовного розыска, который к нам из самой Москвы пожаловал. Будете со мной обедать?

— От чая, если нальете, не откажусь, а так — не голодный пока, спасибо, — ответил Лев Иванович.

Стол был уже накрыт. Было видно, что хозяйка ждала гостя. Хотя — какой же Гуров гость? Он скорее был тем самым классическим татарином, который прибыл издалека и начнет сейчас требовать с хозяйки оброк в виде прошлых воспоминаний. Не очень приятных для нее и весьма болезненных воспоминаний.

Именно такие мысли и ассоциации пришли в голову Гурову, пока он проходил и садился за накрытый красивой скатертью круглый стол, что стоял по деревенскому обычаю посреди комнаты, служащей хозяевам гостиной.

— Мы обычно на кухне обедаем. А сегодня, когда я узнала, что вы подойдете для разговора, то решила тут, в передней комнате, накрыть, — словно бы прочитав мысли Льва Ивановича, улыбнулась Лидия Максимовна.

И эта улыбка сделала ее и без того симпатичное лицо красивым. Возрастные морщинки разгладились, и Гуров увидел его таким, каким оно могло быть в то время, когда Лидии Максимовне было лет двадцать пять или тридцать, а не как сейчас — под шестьдесят. Налив Гурову чай в большую чашку и подвинув к нему вазу с печеньем и конфетами, она спросила, усаживаясь напротив него:

— Я так поняла, что вы будете записывать наш разговор на видео? Это мне Пимен Иванович сказал. Будете?

В ее голосе чувствовалось волнение и напряжение. Видимо, женщине морально было нелегко подготовиться к этому тяжелому для нее разговору.

Лев Иванович покачал головой и ответил:

— Сегодня не буду. И разных вопросов я вам задавать пока не стану. Во всяком случае, таких вопросов, отвечать на которые вам было бы волнительно. Давайте пока что просто поговорим с вами о прошлом. Вы ведь работали учителем и в то время, когда ваша Ксения и Василий Скачков учились в одном классе?

— Да-да. Я с первых дней после института в нашей желябинской школе преподаю. Тут и замуж вышла, и Ксению с Леночкой родила, — ответила Лидия Максимовна. — Сама-то я из Красногорска. У меня мама до сих пор там живет. Не захотела после смерти отца к нам с Павлом в деревню переезжать.

— Значит, родители жили в Красногорске? А почему Ксения не у них жила, когда училась, а в общежитии? — решил уточнить Гуров.

— Она у меня девушка независимая была, — улыбнулась Щеглова. — Думаете, бабушка с дедом не звали ее к себе жить? Они даже обиделись на нее за отказ. Но она потом пообещала к ним на выходных приходить ночевать. Они и успокоились. Наверное, Ксюшке лучше было в общежитии, чем под постоянным контролем у бабушки. Мама у меня, мягко сказать, строгая. Она и меня все время опекала так, что я только и мечтала, как бы скорее вырасти и из дому сбежать.

Помолчали. Лев Иванович не торопил Лидию Максимовну. Ждал, чтобы она сама начала ему рассказывать о дочери и о тех днях, которые потом привели к трагедии.

— Вас, наверное, интересует, какие отношения у Ксении были с одноклассниками, или… — вопросительно посмотрела Лидия Максимовна на Гурова.

— Меня интересует вообще все, что касается вашей дочери. Ее характер, ее взаимоотношения со сверстниками. Не только школьными друзьями, но и в институте. У нее, как я понял, был молодой человек, с которым она дружила. Так?

— Был парень, — кивнула Лидия Максимовна. — Меня она с ним не знакомила. А вот к бабушке с дедом на чай пару раз приводила. Мама мне потом по телефону о своем впечатлении о нем рассказывала, — снова улыбнулась Щеглова. — Его Антоном звали. Фамилию его, правда, вам не скажу. Не знаю фамилии. Как-то не случилось спросить у дочери, а сама она не говорила. Да и вообще, на все мои вопросы о ее молодом человеке или отмалчивалась, или говорила, что пока еще не время его со мной и отцом знакомить.

— А почему не время — не объясняла?

— Да что тут объяснять, — вздохнула Лидия Максимовна. — Ксения у меня насчет этого, то есть насчет отношений с парнями, весьма щепетильная была. Боялась обжечься, что ли. Хотела, чтобы все было как полагается — один раз и на всю жизнь. Искала надежного парня. Такого, чтобы и по взаимной любви с ним жить, и чтобы уважение между ними было. Все время мне говорила, что если и выйдет замуж, то только за такого, как ее отец. Мы с мужем за много лет совместной жизни ни разу серьезно не поссорились. А ведь дочери все видят. Пример, значит, положительный. Вот и младшая у меня такая же выросла. Хочу, говорит, себе такого же мужа, как наш папка.

— Правильно говорит, — одобрительно кивнул Гуров с улыбкой.

— Правильно-то правильно. Да только сами знаете, какая нынче молодежь пошла. Парни ищут себе невест с выгодой. Чтобы и красивая, и умная была, да еще и с капиталом. А если не повезет такую найти, женятся на той, что подвернется. Уж лучше бы и вовсе не женились… Разводятся через год или, того хуже, спиваются. Или гуляют направо и налево. Не знаю, как у вас в Москве. Я по нашим деревенским парням сужу.

— Да и в Москве примерно та же история, — заметил Гуров и подсказал: — Генрих Карпухин хотя и богатый был, а к вашей дочери сватался. Сватался же?

Лидия Максимовна нахмурилась, помолчала, поджав губы, словно бы отгоняя неприятные воспоминания, а потом сказала:

— Генрих старше Ксении был на пять или даже на шесть лет. Испорченный молодой человек. Деньгами и вседозволенностью испорченный. Учился он в Красногорске и к нам, в Желябино, с отцом только приезжал. Я его еще мальчишкой помню, этого Генриха. Капризный был, заносчивый. С нашими деревенскими пацанятами не общался. Да и вообще редко когда на улицу выходил. Все за забором сидел с няньками да с отцом. А потом когда Иван Кириллович перестал ездить в Желябино, то и он пропал. Появился только года за три перед тем, как Ксению…

Она замолчала и, отвернувшись, стала смотреть в окно. Лев Иванович тоже ни о чем не спрашивал. Понимал ее состояние. Сколько бы времени ни прошло после смерти дочери, а мать все равно будет скорбеть по ней так, словно ее убили только вчера.

— Ладно, — вздохнула Щеглова. — Так вот, о Генрихе. Не знаю, где он нашу Ксюшку увидел. На дискотеки местные она не ходила. Разве что в кино с подружками иной раз соберется. Да и то они на дневной сеанс в Нахабино ездили. Может, там ее и приглядел — не скажу. А у Ксюши теперь и не спросишь.

— И сама она вам про то, где с ним познакомилась, не говорила?

— Говорю же, что не знаю. И разговора тогда такого не было. Ну увидел где-то и увидел. Кто же знал, что все так закончится? — Щеглова снова нахмурилась. — Но только приходить он к нам стал еще тогда, когда Ксения одиннадцатый класс оканчивала. Поначалу приходил по вечерам, когда мы с мужем дома были. Вроде бы как чинно себя вел. Спрашивал, куда Ксюшка учиться после школы пойдет, говорил, что если надо, то поможет ей в Москве поступить в вуз какой она захочет. Мол, и у отца, и у него самого знакомства есть.

— А какие знакомства, он не говорил?

— Да какое там, — махнула рукой Лидия Максимовна. — Мы его об этом не спрашивали, и вообще — его болтовню всерьез не воспринимали. Ксюшка тоже только улыбалась вежливо и больше молчала. Потом он начал Ксюшу в кино и на ночную дискотеку в Нахабино звать. Да она все ему отказывала… Хотя нет, погодите. Один раз она с ним все-таки в кино ездила. Но не одна, а с подружкой. Генрих не очень довольный тогда был, но согласился и подругу взять. Сам на машине к дому подъехал, и с ним друг какой-то был. Они потом, после сеанса, еще в кафе какое-то вчетвером ходили. Но Ксении не понравилась напористость Генриха, и она ему после этого случая все время только отказывала. Не ездила никуда с ним больше.

— А когда она в Красногорске училась, он к ней туда в общежитие не ездил? — спросил Гуров.

— Было дело. Пару раз Ксения мне признавалась, что приезжал он и к общежитию, и на выходе из вуза ее ждал. Генрих вообще был напористый. Он ведь как считал — что раз у него есть деньги, так все девушки должны к его ногам падать и млеть от его благожелательности к ним, — горько усмехнулась Щеглова. — Возможно, так и было с другими девушками. Но только с Ксюшкой этот номер у него не прошел.

— Пимен Иванович мне сказал, что он Ксении и цветы присылал, и подарки вам с ней какие-то дарил. Дорогие подарки были?

— Было дело, присылал цветы, — кивнула Лидия Максимовна. — На мой день рождения подарок даже дарил. Золотую цепочку с кулоном. Дорогая вещь была или нет, я не знаю. Не разбираюсь в этих вещах. Но я ему, а вернее, Ивану Кирилловичу потом этот подарок вернула. Через мужа своего вернула. Павел работал тогда в Нахабино начальником смены на одном из заводов, что принадлежали Карпухину. Когда Иван Кириллович на завод по коммерческим своим делам приехал, Павел ему обратно эту цепочку и отдал. Негоже, говорит, вашему сыну моей жене такие подарки делать.

— А Ксении он тоже что-то дорогое дарил?

— Дарил пару раз, — кивнула Щеглова. — Один раз книгу дорогущую подарил. Какой-то фолиант старинный. Ксения тогда готовилась к экзаменам. Она на учителя истории хотела выучиться. Историю очень любила, увлекалась ею. Особенно средневековьем России. Вот он об этом узнал и где-то в Москве в букинистическом магазине нашел эту книгу. Ксения ее потом в вузовскую библиотеку отдала.

— Генрих знал об этом? Что Ксения его подарок библиотеке подарила? — поинтересовался Лев Иванович.

— Не знаю, — пожала плечами Лидия Максимовна. — Может, и знал. Но разговора об этом не было. Второй подарок Генриха — золотое колечко с бриллиантом. Он пришел к нам предложение Ксюше делать. Замуж ее звал. Это было, когда она на втором курсе училась. За полгода до ее гибели. Но она отказала ему, и кольцо не взяла. Тогда он его швырнул под вот этот самый стол и ушел.

— А колечко…

— Колечко Ксения потом сама Ивану Кирилловичу относила и просила его сказать Генриху, чтобы он к ней больше не приезжал. Что у нее уже есть молодой человек и все такое…

— А где она ему кольцо передала?

— В Красногорске у Карпухина квартира была. Как она адрес узнала — я не знаю. Может, сам Генрих ей когда-то говорил. Не скажу, врать не стану. Но она, Ксюшка, мне сама потом рассказывала, что пошла по этому адресу вместе с каким-то парнем. Антона, наверное, с собой взяла, чтобы уверенней себя чувствовать при разговоре. Пришла к дому, а Карпухин-старший как раз собирался куда-то уходить по делам. Она ему в дверях и передала коробочку с колечком. Он тогда очень удивился. Оказывается, Генрих ему ничего не говорил не только о том, что собрался жениться на Ксении, но и вообще о ней ничего отцу не говорил.

— Получается, что Иван Кириллович и не знал, что у Генриха на уме…

— Получается, что не знал, — тихо отозвалась Лидия Максимовна.

И снова в комнате повисла неловкая тишина. Видимо, Щеглова не знала, что ей дальше рассказывать и что могло интересовать оперуполномоченного из Москвы. Гуров решил ей помочь и спросил:

— А какие отношения у Ксении были с Василием Скачковым?

— С Васькой? Да никаких отношений не было, — пожала она плечами. — Он для Ксюшки всегда был просто соседом и одноклассником. Особого интереса у нее к нему никогда не было. Знаете… — Лидия Максимовна улыбнулась, — к Василию у нас в деревне вообще все как к немного умственно отсталому относились. Не потому, что он и вправду дурачок. А просто… Ну как к фантазеру, как раньше говорили — к юродивому, что ли. Очень уж Васька добрый и безобидный. Его фантазии никому никогда не вредили. Ну разве что ему самому. Его даже сверстники всерьез не воспринимали. Обижать не обижали, но и дружить с ним особо никто не хотел.

— Но у него ведь был друг — Виталий Долгов. Так его, кажется, звали?

— Виталик? Да. Они с Виталиком, можно сказать, соседями были. Дома Долговых и Скачковых только дом Пимена Ивановича разделял. Но в школу и из школы они всегда вместе ходили. И так их тоже частенько вместе видели. Можно сказать, что друзья они были. Только…

Лидия Максимовна замолчала, поджав губы.

— Только что? — с интересом посмотрел на нее Гуров.

— Да так. Вспомнился мне один эпизод. Подрались они как-то в школе. Виталик и Васька. Из-за Ксюши подрались. Было это в классе девятом. Вот говорят, будто Василий якобы из ревности Ксению убил. Так это все неправда. Он на нее, хотя она на него никакого внимания не обращала, можно сказать, молился. Никому в обиду не давал. Вот и с Виталькой тогда подрался — потому что он что-то нехорошее сказал в адрес Ксении. Что именно сказал, они мне тогда так и не признались, хотя я, как их классный руководитель, пыталась выяснить, из-за чего вышел конфликт. Василий если бы и ревновал к кому-то Ксению, то он бы не ее, а ее ухажера бы убил. Да и не убивал он никого, — в сердцах махнула она рукой.

— Он и мухи не обидит, — подсказал Лев Иванович.

— Вот именно. Он и прививок всегда боялся. Хотя, казалось бы, мама — фельдшер. Чего бояться? Да и физически в тот день он ее убить просто не мог, — после небольшой паузы добавила Лидия Максимовна.

— Пьяный был?

— Еще какой! Я как раз за калитку вышла, когда Андрей Скачков, Васькин отец, его из машины выволакивал. Парень еле на ногах стоял.

Гуров промолчал. Не стал ничего говорить, хотя и понимал, что аргументы и доводы Лидии Максимовны по поводу невиновности Василия весьма неустойчивы. В конце концов, он мог успеть напиться и после того, как совершил преступление. Ксению видели в последний раз в десятом часу утра, а Скачкова отец нашел и привез домой уже около двух часов дня.

Словно бы угадав его мысли, Щеглова сказала:

— Мне потом Андрей говорил, что Ваську он нашел спящим прямо на обочине дороги неподалеку от выезда из Нахабино. Видимо, у него не было денег на автобус и он решил пойти домой пешком. Но свалило его уже на выходе из поселка. Когда Андрей в сторону Нахабино ехал, чтобы его искать, то Васьки тогда на том месте еще не было. И только когда он не нашел его в поселке и возвращался обратно в Желябино, он его и заметил. Васька у самой дороги лежал. Как его только машина не задавила, — покачала она головой. — Нет, не мог Васька Ксению убить. Не мог — и все тут. Хотя он на суде бил себя в грудь и каялся прилюдно в убийстве. Не верила ему тогда ни я, ни его родители. Никто не верил.

— Говорят, что, кроме вас и Скачковых, на суд никого не пустили. И свидетель был только один… — Гуров вопросительно посмотрел на Щеглову.

— Что правда, то правда, — кивнула женщина. — Никого не пустили. Сказали, что посторонним там делать нечего. Помню, тогда возмущались все таким решением. А что было делать? Повозмущались люди да успокоились, остались в коридоре ждать окончания суда. — Лидия Максимовна посмотрела на часы, висевшие на стене, и вдруг заторопилась. — Ой, у меня ведь перерыв заканчивается! Вы уж меня извините. Урок через пятнадцать минут начнется.

Гуров встал и, поблагодарив за чай, сказал:

— Это вы меня извините, что зашел не вовремя. Просто не хотелось вас вызывать в Москву для разговора. Но у меня к вам просьба, Лидия Максимовна. Вы не могли бы в свои выходные найти время и написать мне подробно все, о чем мы с вами сейчас говорили и вспоминали? И о самой Ксении, и о ее отношениях с Генрихом Карпухиным и с Василием Скачковым.

— Так ведь не было никаких отношений-то. Я же вам говорила, — растерянно отозвалась на его просьбу Щеглова.

— Вот обо всем этом и напишите подробно. О подарках Генриха, о его домогательствах… В общем, как было, так и расскажите. А я в понедельник к вам подъеду и заберу ваши записи. Договорились?

— Хорошо. Я все как есть, а вернее, как было, так и напишу. Хотя я уже один раз писала. Меня еще в самом начале расследования об этом просил оперуполномоченный, который вел это дело. Вернее, начал его вести, а потом… — Женщина пожала плечами. — Не знаю, что там у них произошло, но только потом, на суде, говорили, что другой человек дело расследовал, не этот, как его… Смешная такая фамилия у него была — то ли Маляров, то ли Шкатулкин…

— Штукатуров, — подсказал Лев Иванович.

— Точно, Штукатуров, — улыбнулась Лидия Максимовна и вновь заторопилась.

Распрощавшись с Щегловой, Гуров направился через дорогу к своей машине. Возле машины стоял какой-то мужчина и заглядывал через боковое окно в салон.

— Добрый день, — поздоровался с ним Лев Иванович.

— Это ваша машина? — поинтересовался мужчина.

— Моя, — коротко ответил Гуров.

— А вы Пимену Ивановичу кем приходитесь? — последовал еще один вопрос.

— Никем, если вы имеете родственные связи, — сдержанно улыбнулся Лев Иванович.

— А вы, случайно, не из Москвы приехали? — последовал следующий, несколько нерешительный вопрос.

— Из Москвы, — ответил Лев Иванович и, предупреждая следующий вопрос, добавил: — Не из прокуратуры, но по старому делу Василия Скачкова.

— Я так и думал! — обрадованно хлопнул себя ладонями по ляжкам мужчина. — Для чего же еще, думаю, такая красивая машина стоит возле дома Иваныча? Точно, думаю, из Москвы! Вы уже к нему заходили? — спросил мужчина и тут же, словно бы опомнившись, протянул Гурову ладонь и представился: — Долгов. Дмитрий Долгов. Сосед Матюшина, — указал он на свой дом.

— Я так и понял, — улыбнулся Лев Иванович, пожимая руку, и в свою очередь представился: — Полковник уголовного розыска Гуров Лев Иванович. Матюшин упоминал о вас в нашем с ним разговоре. Вы помогали ему и Щегловым искать Ксению Щеглову.

— Ну да, помогал, — смутился Долгов. — Ходил по деревне, расспрашивал, кто и когда ее видел в последний раз. Было такое дело. А на следующий день даже за город ходил с Пименом Ивановичем и с Андреем Скачковым. Мы тогда просто-таки чувствовали, что Ксении в живых нет, и решили втайне от Щегловых поискать ее в лесу.

— Почему именно в лесу? — не понял Лев Иванович. — Ее ведь могли и в Нахабино убить, и в Красногорске. Да на тот момент вы и не могли знать, что она именно в лесу была убита.

— Не могли, — согласился с ним Долгов. — Это все Пимен Иванович. Это была его идея — в лесу поискать. Вы, если с ним разговаривали, то он наверняка вам должен был об этом сказать. Ну что он предложил там ее поискать и по какой причине он это предложил.

— Нет, он мне ничего такого не говорил, — озадаченно произнес Лев Иванович. — Правда, он дал мне свой старый еженедельник, в который, как он мне пояснил, записывал разные свои мысли и заметки по поводу тех событий, — вспомнил Гуров. — Возможно, что именно в нем я найду то, о чем вы говорите.

— Наверняка найдете, — ответил Долгов. — Пимен Иванович — дотошный человек, ответственный. Мог и записывать все. На него это очень даже похоже.

— Но пока я не прочел его записей, то, может, вы мне немного расскажете о тех поисках? — предложил Лев Иванович. Он посмотрел на часы и, определив, что у него еще есть немного времени для разговора, спросил: — Где вам будет удобно говорить? Можно у меня в машине…

— Зачем же в машине? — махнул рукой Долгов. — Идемте ко мне в дом, — пригласил он. — Рядом ведь. Я сегодня выходной себе устроил. На работу не поехал. Жена у меня в магазине на смене сегодня. Дочка в Нахабино учится и только к вечеру приедет домой. Так что спокойно можно поговорить.

Гуров согласился, и они с Митей отправились к нему домой.

— Дмитрий… Отчество вы мне свое не назвали, — заметил Гуров.

— Евгеньевич я. Но по отчеству меня не обязательно называть. Привык уже, что все меня просто Митей зовут. — По-детски открытая улыбка появилась на лице Долгова.

— Даже и не скажешь, что вы нотариус, — честно признался Лев Иванович, глядя на симпатичное круглое лицо мужчины. — Обычно нотариусы все такие важные в своей значимости люди и вид имеют такой, что и подступиться к ним страшно.

— Не знаю, не знаю. Это, может, у вас в Москве такие нотариусы. А мы — люди простые, деревенские…

Лев Иванович не стал спорить, а попросил:

— Расскажите мне о тех поисках подробней. И, если вы не против, я ваш рассказ запишу на видео.

— Не против, записывайте. Мне нечего скрывать. Все как есть расскажу.

Лев Иванович в очередной уже раз установил камеру и, нажав на кнопку воспроизведения, повторил свой вопрос.

Долгов, в отличие от Степана Загоруйко, камеры смущаться не стал. Откашлявшись, он стал рассказывать:

— В тот день к нам с Полиной, уже часов в девять вечера, зашла Лидия Максимовна. Подругами они с моей женой никогда не были. Да и разница в возрасте, знаете ли. Но это неважно. Мы со всеми соседями в ладу всегда жили и живем сейчас. Но то, что она к нам в такой час зашла, да еще и в слезах, было необычно. Полька моя сразу к ней. Давай расспрашивать, что случилось. Она и рассказала, что Ксения потерялась и на ее звонки не отвечает. Мы поначалу даже не поняли, отчего у нее такое расстройство произошло. Ну не отвечает. Всякое бывает. Может, батарея села или еще чего. Но она нам потом объяснила, что дозвонилась до подружек Ксении, и те ей сказали, что Ксюша вовсе в Красногорске в тот день не появлялась.

— То есть вы с женой были в курсе, что Ксения должна была в этот день уехать в Красногорск, — уточнил Лев Иванович.

— Да, мы знали об этом, — подтвердил Митя. — Дело в том, что мой младший брат, который учился в Москве в то время, со своей тогда еще невестой приезжали к нам на несколько дней, чтобы нас с Полиной на свою свадьбу пригласить. Официально, так сказать. Они уехали от нас накануне. То есть в субботу вечером. Ну, и Ксения к нам в ту субботу на несколько минут забегала. Поздравила их со свадьбой, подарок какой-то вручила. Виталик предлагал Ксюше отвезти ее в Красногорск. Но она отказалась. Не знаю, по какой причине, но отказалась. Сказала, что на автобусе сама доберется.

— Понятно. Отказалась, значит, ехать в субботу вечером на машине, а решила утром на автобусе добираться. Причины отказа вы не знаете, я так понял? — заметил Гуров.

— Могу только предположить, — ответил Митя. — Мне кажется, что как бы там ни было, но Ксении нравился наш Виталик. Просто она не хотела никому этого показывать. И признаваться. Даже самой себе.

— Вот как? — с интересом посмотрел на Долгова Лев Иванович. — А почему вы так думаете? Насколько я понял из рассказов Лидии Максимовны и остальных, с кем я о ней говорил, она вообще никому из желябинских парней не выказывала симпатии и не проявляла интереса.

— Правильно говорят, — согласился Долгов. — Не выказывала. Я ведь говорю вам, что мне так кажется. Просто как только Виталик приезжал домой погостить и если Ксения в то время тоже бывала в Желябино, то непременно к нам прибегала, и они с братишкой все время о чем-то шептались в его комнате.

— Они — одноклассники, и вполне естественно, что у них могли быть какие-то общие воспоминания, интересы…

— Хм, — скептически хмыкнул Митя. — Что-то я не припомню никакого общего у них интереса, когда они вместе учились. Тогда все было с точностью до наоборот. Виталик бегал к Щегловым, выискивая любую причину, чтобы только побыть с Ксенией рядом. То задание забыл записать, то не знает, как задачку решить, или еще что-нибудь выдумает. А когда Виталик единственный из всего класса в Москву поступил учиться, то Ксюша вдруг стала сама к нам прибегать. Не знаю, может, я все утрирую и не было на самом деле ничего такого особенного в ее приходах. А теперь и спросить не у кого.

— Тем более, насколько я знаю, у Ксении на тот момент был жених. И тоже из Москвы, как мне известно.

— Антон, — кивнул Долгов. — Ну так его с Ксенией мой Виталик и познакомил. Подробностей не знаю, но Виталик как-то сам мне об этом обмолвился. Честно скажу, я в тонкости этого знакомства тогда не вдавался. Ну познакомил, и хорошо.

— Так, может, она к вам, а вернее, к Виталику поэтому и прибегала и, как вы сами сказали, о чем-то с ним шепталась в его комнате? Вероятно, об этом Антоне они и говорили. Раз он их общий знакомый был.

— Точно! — хлопнул себя по лбу Митя и рассмеялся. — Эх, и балбес же я! О такой простой вещи не догадался. Наверняка они о нем и вели разговоры.

— Но мы с вами, Дмитрий Евгеньевич, отклонились от темы, — напомнил Лев Иванович. — Расскажите мне о том, как вы искали Ксению.

— В общем, когда Лидия Максимовна нам все рассказала, мы с ней пошли советоваться к Пимену Ивановичу. А он уже предложил поехать в Нахабино и написать заявление об исчезновении. И сам позвонил нашему тогдашнему участковому Потанину. Тот сразу приехал, и мы пошли по дворам. Хотя и поздно уже было. Стучали и заходили только в те дома, где свет был. А в полиции нам сказали, что только утром начнут искать, и то если будет подозрение на убийство или на похищение. Такие дела… Вы со Степаном Загоруйко уже беседовали?

— Да, я был у него, — ответил Лев Иванович. — Он рассказал мне, что видел, как Ксения Щеглова садилась в машину Ивана Кирилловича Карпухина.

— Вот и нам он об этом рассказал. А когда мы с Пименом Ивановичем в тот вечер Щегловых домой отправили и пообещали им наутро продолжить поиски, то мне Матюшин сказал, что опасается, что как бы Ксению не убили. Я тогда, помню, удивился и спросил, кому это надо — девушку убивать. Он мне и рассказал, что когда за грибами в лес утром ходил, то в лесу на дороге видел машину карпухинскую.

— Вот даже как! — удивился Гуров. — А вот мне он ничего не сказал.

— Мне кажется, что он не сказал об этом, потому как сам до сих пор сомневается — карпухинская это машина была или кого другого. Вы ведь его заметок не читали еще?

— Не читал, — кивнул Лев Иванович.

— Возможно, что в них он об этом написал, — предположил Долгов. — Но как бы там ни было, а мне он об этом сказал. Видел, говорит, машину, очень похожую на «Ауди» Карпухина. Только вот из-за своих подслеповатых глаз он точно сказать не мог, его это была машина или просто на нее похожая. Номера он не видел. Вы ведь сами как человек закона знаете, что если ты не уверен в чем-то и не имеешь веских доказательств, то ничего утверждать в таких сомнительных случаях нельзя. Правильно?

— Правильно, — согласился Лев Иванович. — В суде такие сомнительные утверждения за доказательства не считаются и вообще не берутся в расчет во время следствия.

— Вот Пимен Иванович эти свои сомнения, насколько я знаю, кроме меня и оперативника, который в то время дело об убийстве Щегловой вел, никому и не высказывал.

— Это вы сейчас о Штукатурове упомянули? — заметил Лев Иванович.

— О нем, — кивнул Долгов. — Мы ему с Иванычем… то есть с Пименом Ивановичем несколько раз пытались дозвониться, но… — Митя пожал плечами. — Так и не получилось у нас ничего. Вот он-то много чего мог по тому старому делу вам рассказать.

— Я уже это понял. Попробую его найти по своим каналам. Если он жив, то я с ним обязательно встречусь и поговорю.

— Найдите, обязательно найдите, — с неожиданной горячностью повторил Митя. — Он единственный может сказать всю правду о настоящем убийце Ксении. Недаром его тогда сняли с ведения этого дела. Им выгодней было обвинить Ваську, дурачка наивного, чем Ивана Кирилловича сыночка. Все они тогда с карпухинских рук кормились. Я имею в виду тех, кто это дело вел и кто факты подтасовывал.

— Прямо-таки подтасовывал? — вопросительно посмотрел на Митю Лев Иванович.

— А как же! На одних только признаниях выстроить дело Скачкова у них бы не получилось. Я имею в виду, что кроме признания вины, нужны ведь еще и всякие другие доказательства. Правильно?

— Правильно, — согласился Гуров.

— А ведь эти доказательства откуда-то брались! Спрашивается — откуда? Нас никого на суд не допустили. Разве это так положено делать? Разве там какая-то государственная тайна скрывалась — за этим убийством?

— Пока что я ничего на ваши слова сказать не могу, — уклончиво ответил Лев Иванович. — Надо подробнее разбираться и в самом деле, и в том, как проводились следственные мероприятия.

— Вот и разберитесь, пожалуйста, — вздохнул Митя. — Вы теперь, наверное, понимаете, почему мы в лесу начали тело искать. Искали, да только не нашли ничего. Пока Васька Скачков сам в полицию не пошел с повинной и место, где Ксюша лежала, не указал.

— А он откуда знал, где тело лежало? — спросил Гуров.

Спросил не для того, чтобы уличить в чем-то Долгова и не потому, что сомневался в невиновности Скачкова. Сейчас Лев Иванович Гуров вообще во всем сомневался. Пока не добыто веских доказательств, можно сомневаться в чем угодно — это один из главных законов сыскного дела. А спросил он, чтобы понять, почему все соседи Скачкова считали его невиновным.

— Ну, во-первых, он, то есть Василий, не сразу взял и пошел с повинной. Не сразу, понимаете? Хотя по складу его характера должен был сразу пойти. Как только очнулся от пьяного похмелья и понял, что он натворил, так сразу бы и пошел каяться. Но пришел-то он только через пять… Или нет, через четыре дня. А откуда он знал, где тело лежит… Так это у него самого надо спросить. Я сейчас никакие теории вам на этот счет выдвигать не буду, — заявил Долгов. — Ни к чему их сейчас выдвигать. Доказательств-то у меня нет, одни только предположения. Вот потому и не буду высказываться.

— Хорошо, — согласился Лев Иванович. — Наверное, вы правы. Надо мне найти Василия Скачкова и поговорить с ним самим.

— А чего его искать-то? Он у сестры в Нахабино сейчас живет. Татьяна с него, как мы и просили, глаз не спускает.

— А зачем вы просили?

— Сами догадаться должны бы, — нахмурился Долгов. — Язык у Васьки как помело. Ничему его тюрьма не научила. Ходит и трындит, как у нас в Желябино любят говорить, что, мол, Карпухины ему денег обещали, но обманули.

— Что, прямо так напрямую он их и обвиняет? — с сомнением переспросил Гуров.

— Вот так напрямую и обвиняет, — усмехнулся Митя. — Грозит еще и в полицию пойти, чтобы заявление написать и отказаться от прошлых обвинений в свой адрес. Вот мы и опасаемся, как бы ему Генрих не решил навсегда рот закрыть и тем обезопасить себя.

— Ну вряд ли он станет убивать Скачкова, — засомневался Лев Иванович. — Таким способом можно, наоборот, к своей персоне внимание привлечь, — заметил он.

— Это мы с вами такие умные, — усмехнулся Долгов. — А Генрих после смерти отца на больших деньгах сидит и крупным бизнесом ворочает, и связи большие в верхах имеет! Наверняка эти связи с криминальным знаком. Так оно, знаете ли, всегда бывает. Сами небось знаете.

— Знаю… — Лев Иванович усмехнулся.

— Ну так вот… Кстати, давно уже ходят слухи, что у самого Ивана Кирилловича в дружках один авторитет имеется. Не знаю, правда это или нет. Но очень уж быстро в девяностых годах Карпухин-старший разбогател. Легко несколько предприятий под себя подмял. Как принято говорить — приватизировал.

— Вы не первый мне об этом предположении говорите, — ответил Гуров. — Но одно дело досужие разговоры, а другое — факты.

— Все так… — задумчиво отозвался Митя и вдруг ожил, словно вспомнил что-то важное. Хлопнул себя по коленкам, встал и заходил в волнении по комнате. — Факты, факты, — пробормотал он, подошел к Гурову и сказал: — Вот вам факт. Тело Ксении нашли по указке Василия — это так. Да только вот раньше в этом месте никакого тела не было. Вот так вот!

— Поясните, — предложил Лев Иванович.

— А что тут объяснять? Мы в том месте, где тело лежало, все кусты в свое время облазили, когда лес обшаривали. Точно вам скажу — не было там никакого тела. Так-то!

— Вы в этом уверены? Может, вы просто не заметили…

— Так же уверен, как и в том, что с вами сейчас тут стою и разговариваю. Когда нам Лидия Максимовна рассказала, где именно Ксюшино тело нашли, мы, чтобы проверить ее слова, с Пименом Ивановичем тотчас же отправились туда. Ну мало ли, вдруг она ошиблась или не то место назвала. Так вот, не ошиблась Лидия Максимовна. Место это ленточкой оцеплено было. Чтобы народ не ходил, значит. Мы с Иванычем тогда переглянулись недоуменно. Но ничего друг другу не сказали. А что говорить-то? И так все было понятно. Подкинули туда тело, вот и все дела. Мы уже потом, позже, об этом говорили. Иваныч мне тогда и сказал, что, наверное, тело сначала в машине лежало, а потом его в то место подбросили. Может такое быть или не может?

— Все может быть, — согласился Лев Иванович и встал. Выключив видео, он протянул Мите руку. — Спасибо вам за все, Дмитрий. Мне пора. Вы адрес сестры Василия Скачкова мне не подскажете? И ее фамилию по мужу, если знаете.

— Знаю, как не знать, — потряс Митя руку Гурова. — Я ведь с Таней в одном классе учился и на свадьбе у нее гулял. Васька с моим младшим братишкой в одном классе учился, а я — с Татьяной. Так вот получилось, — пояснил он. — А фамилия у нее сейчас — Ревунец. Правда, она уже года два как в разводе. Но фамилию мужа оставила. Адрес и телефон ее я вам сейчас запишу.

Митя умчался в соседнюю комнату и, вернувшись через пару минут, протянул Гурову листок с адресом.

— Вот, пожалуйста. Ревунец Татьяна Андреевна, — торжественным тоном объявил он и добавил: — Только она сейчас наверняка на работе и может звонок ваш не услышать. В цехе, где она работает, шумно. Вы в половине шестого или, еще лучше, в семь вечера позвоните. Самое верное будет.

— Хорошо, спасибо. Так и сделаю, — ответил Лев Иванович.

Распрощавшись с Митей, Гуров вышел на улицу и задумался. В Красногорск, чтобы попасть в городской суд, а вернее, в его архив, надо было ехать через Нахабино. Судя по адресу, который дал ему Долгов, Татьяна Ревунец жила как раз на той самой улице, по которой проходило центральное Волоколамское шоссе. Если она на работе, то, может быть, ее брат сейчас находится у нее дома. Работу после десятилетней отсидки срока за убийство быстро найти не так-то просто. Не всякий работодатель захочет взять к себе в работники человека с судимостью. Так что вероятность застать Василия Скачкова на квартире у сестры весьма высока.

Рассудив таким образом, Лев Иванович решил, что дело в архиве может подождать его еще пару часов, а он тем временем поговорит со Скачковым. Надо ведь услышать и его версию тех давних событий. Конечно, вероятность застать Скачкова в квартире сестры была примерно пятьдесят на пятьдесят, но Лев Иванович решил рискнуть. И ему повезло. С Васькой он столкнулся буквально нос к носу, когда тот выходил из квартиры, а Гуров из лифта.

— Вы, случайно, не Василий Андреевич Скачков? — спросил Лев Иванович, обращаясь к худому, невысокого роста мужчине, когда тот закрывал квартиру на ключ.

Тот вздрогнул и повернулся. Не сразу и как-то настороженно он посмотрел на Гурова. Его тело напряглось, готовое сорваться с места и помчаться невесть куда, сметая на своем пути всех, кто попадется.

— Вам Василий нужен? — решил схитрить Скачков, поняв, что незнакомец не знает его в лицо. — А по какому поводу?

— Ну это я могу сказать только ему, — улыбнулся Лев Иванович и поднял руки вверх, чтобы показать испуганному Василию отсутствие дурных намерений и наличия у него оружия.

Тактика сработала, и мужчина расслабился.

— Я и есть Василий Скачков, — заявил он, но, все еще не очень доверяя Гурову, отодвинулся от двери в сторону лестницы. — А вы кто будете?

— Мне бы поговорить с вами, Василий Андреевич, — ответил Гуров, не торопясь представляться. — Или с вами, или с вашей сестрой Татьяной, — добавил он, чтобы таким образом окончательно успокоить Скачкова.

— Танюха на работе. Вечером только будет, — ответил Василий. — Дома никого нет.

— Но вы ведь есть, — снова улыбнулся Лев Иванович. — Можно с вами поговорить или вы торопитесь куда-то? Тогда я вечером зайду.

— Вечером, — отчего-то кивнул Скачков, но потом любопытство в нем все-таки взяло верх, и он спросил: — А что за разговор? Я вас не знаю? — неуверенно поинтересовался Василий, пристально всматриваясь в Гурова.

Лев Иванович, удостоверившись, что страх Скачкова сменился любопытством, предложил:

— Если можно, давайте войдем в квартиру, и я все вам объясню. Если вы не торопитесь, конечно, — еще раз произнес он.

Это его спокойствие и улыбка окончательно рассеяли опасения Василия и усилили его любопытство.

— Не тороплюсь. Давайте войдем, — согласился он и, повернувшись к Гурову спиной, отпер двери. — Входите.

Гуров вошел в прихожую, следом вошел Скачков.

— Разувайтесь только. В квартире чисто, и Танюха ругать будет, если наследим. Проходите в комнаты, я сейчас, — сказал и исчез за боковой дверью — видимо, это была ванная комната.

Лев Иванович прошел в гостиную и, пройдя к окну, выглянул. Окно квартиры, которая находилась на четвертом этаже, выходило во двор. Квартира, судя по количеству дверей, была двухкомнатной и, на взгляд Гурова, требовала хотя и небольшого, но ремонта. Обстановка была небогатой, но подобранной со вкусом.

— Вот устроюсь на работу, ремонт обязательно сделаю, — в комнату вошел Скачков. — У сестры все руки никак не дойдут до ремонта. То денег не хватает, то времени.

— Обычное дело, — решил поддержать разговор Лев Иванович. — Вот и у меня та же история. Ремонт уже год не могу начать — все времени не хватает.

— Кем работаете, если не секрет? — поинтересовался Скачков и, не дожидаясь ответа, сразу же задал следующий вопрос: — Чайку не хотите? Я поставлю.

— Ставьте, если вас не затруднит, — согласился Гуров и прошел следом за Василием на небольшую, но уютную кухоньку. — Теперь можно и познакомиться, — сказал он и представился.

Услышав, что имеет дело с оперуполномоченным уголовного розыска из самой Москвы, Василий несколько опешил. Набрав воду в чайник и поставив его на плиту, он сел на табурет, забыв включить газ.

— Зачем это я вам понадобился? — воззрился он на Гурова, и лицо его слегка побледнело. — Вроде ничего не успел натворить. Только неделю как откинулся.

— Да не переживайте вы так, Василий Андреевич, — снова улыбнулся ему Лев Иванович. — Я ведь сказал, что пришел только поговорить. И — ничего больше.

— Да уж, знаю я эти ваши поговорить, — проворчал Скачков. — Начнете с разговоров, а закончите… — Он не договорил и нахмурился.

— Включайте газ, — кивнул Гуров на плиту. — Или передумали меня чаем поить?

— Напою, раз уж обещал, — нервно дернул Скачков головой и встал. — А о чем разговор-то будет? — поинтересовался он, зажигая газ и доставая из шкафчика вазочку с конфетами.

Поставив вазочку на стол, он достал из хлебницы половину батона и стал его резать.

— О вашем прошлом будем беседовать, Василий Андреевич.

— Какой я вам Василий Андреевич, — усмехнулся Скачков, доставая из холодильника колбасу, сыр и собираясь все это нарезать. — Зовите меня, гражданин начальник, просто Василием, и все дела.

— Тогда и вы меня гражданином начальником не величайте, — рассмеялся Гуров. — Договорились? Иначе не согласен. Иначе не получится у нас разговора. А хотелось бы, чтобы получился.

Скачков посмотрел на открытое и улыбчивое лицо Льва Ивановича и тоже улыбнулся:

— Как скажете, гражданин начальник. А насчет моего прошлого… Так я и сам хотел в полицию идти и о том прошлом все как есть рассказать.

— О том, что вы взяли на себя чужое убийство?

— Знаете уже, да? — усмехнулся Скачков. Он выложил нарезку на тарелку и сел, опустив голову и глядя на руки, в которых держал кухонное полотенце. — Наверное, уже и в Желябино побывали.

— Побывал, — не стал отпираться Гуров. — И поговорил там кое с кем из ваших соседей.

— С Иванычем и Митей? — покосился на Льва Ивановича Скачков.

— И с ними, и со Степаном Загоруйко, и с Лидией Максимовной, — перечислил Гуров.

— А Степан-то тут при чем? — не понял Василий и посмотрел на Гурова удивленным взглядом.

— Он вроде как свидетель в вашем деле.

— Какой еще свидетель?

— Он в то злополучное утро видел, как Ксения Щеглова в машину Карпухина на выезде из деревни садилась, — пояснил Лев Иванович.

— Не знал… — насупился Василий.

На кухне повисла тишина, только через приоткрытое окно слышна была работа двигателя какой-то машины во дворе.

— Василий, давайте поговорим с вами начистоту, — предложил Гуров, нарушая эту тишину. — По идее, мне положено записывать все, о чем мы с вами сейчас будем говорить. Но если это вас смущает, то я пока воздержусь…

— Да чего уж там, — прервал его Скачков. — Записывайте, раз положено. Ручку надо или бумагу?

— Не надо. Сейчас все на носители записывается. Ведется или видеосъемка разговора, или аудиозапись. Но видео, конечно, в приоритете. Не против? — Гуров достал аппаратуру.

— Как-то неожиданно, — смутился Скачков. — Раньше протоколы на бумаге писались.

— Да и сейчас тоже, — серьезным тоном ответил Лев Иванович. — Но мы с вами пока что не у меня в кабинете, и разговор наш с вами не носит официального характера. Хотя он и важен и для вас, и для меня, так как мне надо будет потом все, что вы скажете, проверять.

— Так, да? — озадачился Скачков. — Рассказать-то я расскажу. Вопрос только в том, как все мои рассказы проверить. Вот ведь в чем беда-проблема! — вздохнул он. — С тех пор десять лет прошло. Десять лет — это не десять дней. Как докажешь? Наверняка и тех людей, что мое дело вели… вернее, дело об убийстве Ксюхи… Ксении Щегловой, — поправился он, — уже нет. Где их искать-то сейчас? Небось уже вона куда выбились, в начальники большие. Просто так не сковырнешь, даже если захочешь.

— Ничего, сковырнем, — серьезно заверил Лев Иванович. — Сейчас у нас не девяностые и даже не нулевые. Закон один для всех. Но чтобы сковырнуть, как вы выразились, надо постараться доказать их виновность. Если дело было сфабриковано, то хотя и трудно будет, но до истины добраться обязательно надо. Чем мы с вами сейчас и займемся. Хорошо?

Скачков несколько минут сидел неподвижно, уставившись в одну точку, а потом кивнул.

— Все как на духу расскажу, — заявил он и встал. — Вот, чайник закипел. Я чайку заварю, а вы пока настраивайте вашу аппаратуру.

Когда чай был разлит и Василий дал Гурову окончательное добро на запись, Лев Иванович спросил:

— Василий Андреевич, вы ведь понимаете, что все, что мы сейчас запишем, будет представлено потом в суде? И коль так, то послужит не просто доказательством вашей виновности или невиновности, но и будет свидетельствовать против других людей, причастных ко всей этой истории с убийством Ксении Щегловой?

— Да чего не понимаю-то? Понимаю. Не маленький, — ответил Скачков. Он приосанился, пригладил волосы и, поерзав на стуле, махнул рукой, давая Гурову знак, что готов отвечать на его вопросы. — Включайте свою шарманку.

Лев Иванович внимательно посмотрел на Василия и включил запись. Потом, как и полагалось, назвал данные человека, с которого он собирался взять показания (то есть данные Василия), и задал вопрос:

— Расскажите, что произошло с вами накануне убийства Ксении Щегловой. То есть в субботу двадцать девятого августа. Постарайтесь все изложить как можно подробнее. По крайней мере, то, что помните.

Кажется, Василий ожидал какого-то другого вопроса, а потому впал в некоторое замешательство. Он почесал подбородок и удивленно посмотрел на Гурова. Тот ободряюще кивнул ему, и Скачков заговорил:

— Да что, собственно, было? Работали мы в тот день с отцом на стройке. Все как и обычно было. Мать дома лежала с температурой, а мы, значит, с батей работали. А потом, часа в четыре, за час до конца смены, ко мне подошел один мой товарищ…

Внезапно Василий замолчал. И покосился на видеокамеру.

— Обязательно говорить его фамилию? — спросил он у Гурова.

— Обязательно.

— Ладно, — после некоторой паузы сказал Скачков. — Ко мне подошел Бегунов Мишка. Отчество его я не знаю и год рождения тоже у него не спрашивал. Мишка и Мишка. Знаю только, что жил он тогда в Нахабино в Лесном переулке. Номер дома только вот забыл, а квартира — семьдесят третья была. Мы в то время частенько после работы у него выпивали. Или у него, или на берегу Торфянки. Знаете, да?

— Да, знаю. Это озеро в Нахабино, — ответил Лев Иванович.

— Так вот, он подошел и предложил посидеть после работы. Он, мол, еще Дениса Кутепова позвал и его подругу. Они оба, и Денис, и его подруга Галька, в нашей смене работали. А та подруга Денисова должна была еще с двумя своими подружками договориться. Чтобы нам с Мишкой компанию они составили. Ну я и согласился. А чтобы батя меня домой не увез или деньги не забрал, мы решили раньше с работы на полчаса уйти.

— И часто вы вот так с друзьями с работы уходили? — спросил Гуров.

— Да как сказать… Пару раз в месяц бывало. Обычно когда получку или аванс выдавали. Тогда отец мне на руки деньги давал, на курево. Я тогда курил еще. Это дело я в тюрьме бросил. А тогда курил.

— Строгий был отец. Контролировал вас. Так?

— Было дело, — усмехнулся Скачков. — Да я сам виноват. Пил я тогда как не в себя. Не забирай он тогда у меня деньги, так я их в несколько дней прогулял бы.

— А почему пили? Что за причина была?

— Да какая причина, — махнул рукой Скачков. — Поначалу-то причина, конечно, была, — вздохнул он. — Вам ведь, наверное, уже доложили, что я в Ксению влюблен был?

— Доложили, — ответил Лев Иванович.

— Ну вот потому и пил, что Ксения на меня внимания не обращала. Даже с Вадиком Долговым общалась и с Игнатом Загоруйко, а меня словно и не существовало. Обидно было. А ведь я бы для нее, для Ксюхи, горы свернул. Но это теперь дело, конечно, прошлое. Я вам рассказываю, как в то время дело обстояло. По молодости ведь я не такой был, как сейчас. Дурной был по молодости… Много всяких фантазий в своей голове плодил. Мечтал разбогатеть и свое дело открыть. Да… Тогда, думал, Ксения на меня другими глазами посмотрит.

— Только вот разбогатеть не очень получалось, — продолжил его мысль Лев Иванович. — Потому и пили. Так?

— Все так и было, — кивнул Скачков. — Потому и пил. Но это только поначалу причина была. А потом, я так сам уже теперь думаю, что пристрастился к водке, и больше по привычке пил, а не от неразделенной любви. Да у меня к тому моменту уже были женщины… Такие… Гулящие, как их называют, — честно признался он. — Так вот. В ту субботу я тоже с одной дамой был. После того как мы у Мишки выпили и посидели хорошо, то по парочкам разошлись. И эта женщина…

— Помните, как ее зовут? — перебил его Лев Иванович.

— То ли Елена, то ли Алина… — задумался Василий. — Черт ее знает. Не помню, короче… Я, когда они с подружкой пришли и мы с Мишкой с ними знакомились, уже пьяный был, а потом и вовсе из головы ее имя вылетело.

— Потом — это когда вы узнали об убийстве Ксении?

— Наверно. Не помню. Может, и раньше. Для меня эти дамы, с которыми я знакомился по пьянке, все на одно лицо и на одно имя были тогда. Так-то. Мы с этой Алиной-Еленой потом к ней поехали. Но где она жила, хоть убей, не вспомню. У нее тоже пили полночи, и утром тоже на посошок выпил. Когда от нее ушел и как очутился на том месте, где меня отец нашел у дороги, тоже не помню.

Скачков замолчал и потупился.

— Что ж, понятно. Тогда расскажите о дальнейших событиях с того момента, с какого помните, — подсказал ему Лев Иванович.

— Не помню, как я оказался дома. Как тут вспомнишь — после такой-то ночи? Это уже потом, когда я проснулся… да, это было в воскресенье вечером. Около десяти часов вечера, кажется. Значит, когда я проснулся, отца не было дома. Что Ксения пропала, мне сказала мама. Вскоре отец пришел. Он уходил ненадолго поговорить с Митей Долговым и со Щегловым, отцом Ксении. Пришел и сказал, что Ксения пропала и не отвечает на звонки родителей. Сказал, что Щегловы поехали в Нахабино — писать заявление в полицию.

— Извините, что перебиваю, — остановил Скачкова Лев Иванович. — Не помните — отец говорил вам, в каком именно месте у дороги он вас нашел?

— Где-то на въезде в Желябино-2, кажется, — не очень уверенно ответил Скачков после недолгой паузы. — Но в любом случае не в той стороне, где потом нашли Ксению. Это точно.

— Вы хотите сказать, что отец нашел вас совершенно в противоположной стороне от того места, которое вы потом указали полиции? — решил уточнить Гуров.

— Ну так я и говорю — совсем в другой стороне он меня подобрал. — Скачков нахмурился. — Не нравится мне все это вспоминать… Но раз уж мы решили справедливость восстановить, так я скажу. Да, я показал, где лежало тело Ксении. Но до того мне это место указал сам Иван Кириллович Карпухин. Так-то вот! Правда, когда он мне его показывал, никакого тела там еще не было, — уточнил Василий. — А потом его туда кто-то подбросил. Чтобы, значит, получилось так, словно оно там все время было и я об этом знал. По крайней мере, я так думаю.

— И где оно лежало?

— В лесу, где еще? — удивленно посмотрел на Гурова Скачков. — Как раз между Желябино и Русской деревней. Это поселок такой дачный. Ага. Недалеко от речки Грязевка, в кустах, оно и лежало.

— Понятно, — кивнул Лев Иванович.

— Так вы что, мое дело не читали, что ли? — посмотрел Скачков на Гурова с недоумением.

— Нет, пока не читал, — честно ответил Лев Иванович. — Вот поговорим с вами, и поеду в судебный архив, изучать его во всех подробностях.

— Тогда понятно, почему вы такие вопросы мне задаете, — кивнул Василий. — В деле-то обо всем подробно написано.

— Мне сейчас не дело важно, а ваши показания. Сами ведь сказали, что дело сфабриковано. Разве не так?

— Ну так…

— Вот вы упомянули, что у вас был разговор с Иваном Кирилловичем Карпухиным. Нельзя ли подробней рассказать об этом разговоре? Когда он состоялся, при каких обстоятельствах, какой характер носил. Ну и о чем конкретно говорили, естественно. И, если можно, во всех подробностях. Не упуская никаких мелочей, — попросил Лев Иванович.

— Подробнее, значит… — Скачков помолчал. — Можно и подробнее, чего ж… Я этот разговор за те десять лет, что наказание отбывал, тысячи раз в уме переваривал и, как река камушки, обкатывал, шлифовал, значит.

— Значит, помните его во всех подробностях? Так?

— Помню, — согласился Скачков. — В тот день, а вернее, в ту ночь, надо сказать, решалась моя судьба. — Василий замолчал, а потом, рубанув ладонью по воздуху, воскликнул: — Эх, где наша не пропадала! Расскажу все как есть. Теперь — чего уж мне молчать-то! Раз уж желябинская общественность вместо меня начала этот, так сказать, процесс, то и мне тянуть и обманывать больше смысла нет. Каюсь перед вами, гражданин начальник, — взял на душу чужой грех и отсидел за него. Денег легких заработать хотел. За то и поплатился. Как тут теперь в Бога не поверить? — вопросительно посмотрел он на Гурова. — Есть Господь Бог на небесах, и карает он таких дураков, как я, уму-разуму их учит.

— Не поздно каяться? — усмехнулся Лев Иванович. — Отсидел ведь не в пионерском лагере и не на курорте.

— Каяться никогда не поздно, — нравоучительным тоном заметил Скачков. — Я свою жизнь глупыми фантазиями сам загубил. Сам виноват — в тюрьму добровольно пошел. Никто меня туда не гнал насильно. Хотя опять же как сказать… Меня ведь поначалу все-таки пытались за здорово живешь упечь в каталажку. Давайте-ка я вам еще чаю налью, — предложил Скачков, обратив внимание, что чашка у Гурова пустая.

— Нет, спасибо, больше не надо, — отказался Лев Иванович. — Рассказывайте.

— Началось все во вторник утром. В понедельник я с отцом не работал. Дома откисал после пьянки и все о Ксении думал. Ну куда она могла подеваться… Мама тоже дома была. Еще болела, но уже по дому ходила и даже обед готовила. Помню, к нам Пимен Иванович Матюшин заходил и о чем-то с ней на кухне шептался. Но она мне не говорила, о чем они шептались, а я и не расспрашивал, и вообще в тот день из своей комнаты почти не выходил. А во вторник утром мы с батей еще и на работу не уехали, как к нам участковый пришел и меня спросил. Но он не один был. Его на машине полицейские из Нахабино привезли. Ну вот, Сергей Федорович, то есть участковый, и говорит отцу, что ему надо со мной поговорить, и он меня с собой забирает.

— Сказал, по какой причине увозит? — вставил вопрос Гуров.

— Не сказал, — покачал головой Скачков, отпивая крепкого чаю из кружки. — Отец ему тот же вопрос задал. Но участковый сказал, что, мол, надо, и все. Пообещал меня доставить на работу после разговора. Ну батя и не стал больше ни о чем расспрашивать — надо значит надо. Кто же тогда думал, что все так обернется? А в полиции мне все и выложили. Нет, не сразу, конечно. Сначала вопросы задавали разные. И про мое отношение к Ксении, и где я был в воскресенье…

Василий помолчал, отвернувшись от камеры и глядя в окно. Потом встал и, задрав штанины на обеих ногах, показал Гурову старые, уже давно зарубцевавшиеся шрамы.

— Это они меня проволокой колючей стегали по ногам, — сказал он. — По голове и телу не били, а все больше по ногам стегали. Сказали, что в случае чего я доказать ничего не смогу. Мол, чтобы и не пытался даже кому-то жаловаться. Говорили, что если кому скажу, то они меня где-нибудь в Грязевке или в Нахабинке притопят, никто и знать не будет. Так я ни отцу, ни матери ничего и не говорил. А то, думаю, еще и им достанется из-за меня.

— Так тебя именно тогда заставили признаться или ты уже позже пошел с ними на сделку?

— Позже, — усмехнулся Василий. — Меня побоями не проймешь. Не смотрите, что худой и маленького роста. Я так-то крепкий. Они меня ведь в тот день все-таки отпустили. Уже вечером. Отец дома был, когда я вернулся. Спросил меня, где я был весь день. Я и сказал. В полиции, говорю. А он — не верю, мол, Сергей Федорович обещал тебя на работу привезти. Ты, видимо, опять водку пил. Потому, говорит, как и твоих дружков — Мишки и Дениса — тоже сегодня весь день на работе не было.

— А где они были?

— Да кто их знает, — пожал плечами Скачков. — Я их с той самой субботы, когда мы вместе пили, и не видел больше ни разу. Это потом, когда меня уже в изоляторе содержали перед судом, отец рассказал, что они в ту неделю, когда меня арестовали, уволились со стройки и на завод к Карпухину ушли работать. А тогда я ничего этого не знал. Но спорить с отцом не стал. Сказал только, что пускай что хочет, то и думает, и в своей комнате заперся. А вечером, когда родители уснули, вышел на улицу, где меня шофер Ивана Кирилловича и подобрал.

— А как же ноги? — кивнул на ноги Скачкова Лев Иванович. — Неужели никто не заметил ничего? Как вы ходили на таких ногах? Раны должны были кровоточить. Проволокой по ногам — это, знаете ли, дело серьезное.

— Как ходил? Так и ходил. Меня ведь почему отпустили? Я вам не сказал еще. В кабинет к начальнику нахабинской полиции пришел Карпухин-старший, и они о чем-то там разговаривали. Я тогда в коридоре сидел и видел, как Иван Кириллович мимо проходил. Он на мои ноги глянул, нахмурился, но ничего мне не сказал и в кабинет вошел. После этого из кабинета выскочил какой-то человек. Кажется, оперативник, который Ксению искал и мое дело вел. Сначала вел…

Василий нахмурился. Гуров видел, что он силится что-то вспомнить, но не хочет говорить об этом, и решил ему помочь.

— Мне сказали, что первоначально дело вел некто Игорь Штукатуров, но потом его устранили, и он вскоре уволился. Или, может, его уволили… Не помню точно.

— Да-да. Точно! Штукатуров была его фамилия. Забавная такая фамилия, — покивал Скачков, оживившись. — Потому и помню. Да только я так понял, что он не понравился Ивану Кирилловичу, и дело передали другому оперативнику. Но когда меня по ногам били, то его в том кабинете не было. Меня другие допрашивали. Не знаю, сыскари они были или еще кто-то… Так вот, когда он, этот Штукатуров, выбежал, то ко мне подскочил и спрашивает — кто, мол, меня по ногам бил. Но я откуда знаю, кто это был? Ну описал ему этих двоих как мог, и он опять убежал куда-то. А минут через пять начальник выглянул в коридор и велел меня отвести к доктору. Там мне раны обработали, зашили, смазали, перебинтовали. И я до вечера, часов до половины пятого, сидел в изоляторе. — Скачков вздохнул и снова сник. — А потом в камеру наш участковый Потанин пришел и сказал, что меня пока что отпускают, и он меня даже до дома довезет. Но в половине двенадцатого я должен буду выйти на улицу, там меня будет ждать Иван Кириллович. Мол, он со мной хочет поговорить.

— Карпухин прямо к твоему дому подъезжал на машине? — уточнил Лев Иванович.

— Да нет, — поморщился Василий. — Никто к нашему дому не подъезжал. Наверное, боялись, что кто-то из соседей может увидеть. Когда я из калитки на улицу вышел, то ко мне подошел человек. Кажется, это был шофер Ивана Кирилловича. Подошел, значит, и сказал, что Карпухин-старший ждет меня в своем коттедже. Ну мы и пошли туда, в коттедж.

— Во сколько это было? — снова задал уточняющий вопрос Лев Иванович.

— Так и было, как я сказал — в половине двенадцатого ночи. Только вот и в карпухинском дворе я машины не увидел. Наверное, они ее где-то в другом месте оставили и пешком до дома шли. Свет в доме тоже не горел. Видимо, не хотели, чтобы кто-то знал, что Иван Кириллович в Желябино находится.

— Генрих тоже был при вашей встрече? — поинтересовался Гуров.

— Генрих? Нет, Генриха там не было, — покачал головой Скачков. — Но при разговоре присутствовал еще какой-то человек. Но я его не разглядел. Разговор с Иваном Кирилловичем шел при включенной настольной лампе, а остальной свет был выключен. Тот человек сидел в тени. Все, что я помню, — это его голос. Такой густой и, как мне тогда показалось, опасный.

— Опасный? Что значит опасный? — переспросил Лев Иванович.

— Не знаю, — пожал плечами Скачков. — Я ведь говорю, что так мне тогда показалось. Когда он говорил… знаете, тихо так, но весомо, тяжело, то у меня на теле волоски дыбом вставали. Может, это и был тот самый криминальный авторитет, о котором у нас в деревне все шептались.

— Почему вы так подумали? Почему решили, что это был криминальный авторитет? — снова задал наводящий вопрос Гуров.

Василий помолчал, подумал и ответил:

— Карпухин все время к нему поворачивался во время нашего разговора. Словно бы спрашивал, правильно ли говорит. Иногда тот, что в тени сидел, его перебивал и сам со мной говорил…

— Что говорил, вы сейчас помните?

— А то не помню! — горько усмехнулся Скачков. — Но давайте я вам весь разговор с самого начала передам.

— Если так удобнее вспоминать подробности, то, конечно, давайте с самого начала, — согласился Лев Иванович.

— Когда меня ввели в комнату и двери за мной закрыли, то ко мне подошел Карпухин-старший и пригласил сесть на стул возле стола, где лампа стояла. Я сел, а он меня и спрашивает — как, мол, мои ноги. Болят или нет? Я говорю, нормально, терпимо. Тогда он сразу к делу приступил и говорит, что он, мол, знает, что я Ксению не убивал, а убил ее по случайности его бестолковый сынок Генрих.

— Так прямо и сказал, что Генрих убил? — Гуров специально задал этот вопрос, чтобы Василий еще раз подтвердил только что сказанное им.

— Так и сказал. В точности… — Василий поднял глаза к потолку и процитировал: — «Василий Андреевич, я точно знаю, что это не вы убили Ксению Щеглову. Больше того, я вам скажу, кто ее убил. Это был Генрих. Мой сын. Он, конечно же, не хотел ее убивать, но так получилось. Нечаянно». Вот так прямо он мне и сказал, — посмотрел Скачков на Гурова.

— Хорошо, рассказывайте дальше.

— А потом он и говорит мне: ты, дескать, ведь понимаешь, что я не могу пожертвовать своим единственным сыном и испортить ему жизнь, отправив в тюрьму. Спросил — и смотрит на меня вопросительно. А я, дурак, сразу не понял, к чему он ведет. Сижу, молчу… Не знаю, что ответить. Вот тогда он мне и сказал, что хочет заключить со мной сделку. Мол, очень выгодную для нас с ним сделку. То есть и для него выгодную, и для меня тоже. У меня, говорит, есть деньги. Много денег. А у тебя, то есть у меня, значит, есть два варианта. Согласиться и взять на себя убийство Ксении, а по выходе из тюрьмы стать богатым и счастливым. Это, значит, первый вариант. Или — последовать на небеса следом за ней, если откажусь брать на себя вину Генриха. Это, стало быть, второй вариант.

— Интересный расклад, — усмехнулся Лев Иванович. — Получается, что выбора у вас, по сути, и не было.

— Это точно, — согласился Скачков. — Не было выбора… Но до меня такие вещи тогда туго доходили, и я вначале заартачился. Не буду, говорю, я на себя никакого убийства брать. Я Ксению не убивал. Вот тогда со мной этот человек и заговорил.

— Тот, который в тени сидел и лица которого вы не видели, — уточнил Лев Иванович.

— Да, он самый, — кивнул Василий. — Этот человек и говорит мне — если ты отказываешься, то из этой комнаты ты сегодня не выйдешь. И вообще никогда не выйдешь. А найдут тебя в Грязевке. А могут найти в лесу с петлей на шее и запиской в кармане, в которой ты признаешься в убийстве Ксении Щегловой. Или вообще никогда не найдут. И вот в голосе его, таком тихом и уверенном, и была вся правда. То есть я хочу сказать, что они так со мной и поступили бы, откажись я тогда взять на себя убийство.

Скачков замолчал, потупился, обхватив ладонями кружку с остывшим уже чаем.

— И вы, значит, согласились?

Вопрос Гурова вывел Василия из задумчивости. Он поставил кружку на стол и ответил:

— Не сразу. Сначала я минут пять молчал. Думал. Прикидывал, что и как. И они тоже молчали. Давали мне время осмыслить их предложение. Ну а потом, чтобы меня подтолкнуть к решению, Иван Кириллович и назвал мне сумму, которая будет меня ждать по выходе из тюрьмы.

— И какая это была сумма? — спросил Лев Иванович.

— Четыре миллиона, — сказал, как выдохнул, Скачков.

— Так ведь сегодня это не такие уж и большие деньги, — заметил Лев Иванович. — Лет десять назад они хоть что-то значили, а сегодня… — Он недоуменно покачал головой.

— Да я уже понял, что они меня развели, — с досадой проговорил Скачков. — И дело даже не в том, что вообще меня кинули, а что сумма была не так и высока, как мне тогда казалось. Я молодой тогда был, и мне казалось, что четыре миллиона — это такие огромные деньжищи, что на них полмира купить можно. А когда в тюрьме сидел и на зоне чалился, то там — сами, наверное, знаете — время стоит на одном месте. Что зима, что лето за окном — один фиг. Кажется, что выйдешь на волю, а там все так и осталось, как было.

— Не знаю, но верю на слово, — ответил Гуров и спросил: — Поверили, значит, обещаниям?

— А куда мне было деваться? Или они меня убьют, или я отсижу и выйду богатым. Так мне думалось. Вот и согласился. И все эти десять лет только и жил надеждой на эти миллионы. А когда вышел, то сразу и не понял, что жизнь-то — она уже другая стала. И эти деньги… Грош цена этим деньгам. Сеструха мне целую лекцию прочитала по экономике нашего государства, когда узнала, отчего я так радуюсь своему освобождению. Но все равно — радовался я деньгам. А что еще мне оставалось? Думал, что хоть и не за такие большие деньги, а все равно — не задаром отмотал червонец. Да…

— Вы знали, что Иван Кириллович умер?

— Знал, — хмуро ответил Скачков. — Сестра мне в письмах все новости рассказывала. Но все равно надеялся, что он или хотя бы Генрих мне эти деньги в тайник подложат. Мечтал часть денег раздать — сеструхе, Щегловым… Остальные деньги хотел в дело вложить и квартиру купить. Все псу под хвост… Все мечтания и вся моя жизнь пропали даром, — с досадой стукнул он себя кулаком по колену.

Гуров нажал на паузу и сказал:

— Хочу задать вопрос не для записи. Когда вы узнали, что Карпухины вас обманули, то не пытались связаться с Генрихом и потребовать у него обещанных денег?

— Не успел, — смутился от такого вопроса, но честно признался Скачков. — Но хотел. Думал, поеду в Москву, найду его там и все ему как есть выложу.

— И что именно собирались выложить? — серьезным тоном поинтересовался Лев Иванович.

— Что пойду в полицию и все как было расскажу. Что не виновен ни в чем, что на меня надавили и что обещали убить, если не соглашусь взять на себя вину в убийстве Ксении…

— Потребовать обещанных денег… — продолжил Гуров.

— А почему бы нет?! — взвился Скачков. — Я что, по-вашему, сидел за здорово живешь?!

— Получается, что так, — заметил Лев Иванович. — Вы, Василий Андреевич, видимо, не совсем понимаете, в чем ваша беда. Сейчас поясню. Давайте представим на минуту, что вы нашли Генриха Карпухина и потребовали у него денег в обмен на свое молчание…

Скачков кивнул, и Гуров продолжил:

— Но как это будет воспринято Карпухиным? А я скажу, как это было бы воспринято. Как шантаж. Как попытка вымогательства. А с точки зрения закона шантаж и вымогательство караются новым сроком. Вы что же, и вправду думаете, что он вам деньги вот так просто возьмет и отдаст?

— Так ведь… — неуверенно начал отвечать Скачков, но Лев Иванович его остановил, подняв руку.

— Даже не думайте ни о чем таком, если не хотите для себя новых неприятностей, — посоветовал Лев Иванович. — Давайте лучше попробуем с вами законным путем доказать виновность Генриха.

— Да как вы докажете-то! — в отчаянии воскликнул Василий. — Во-первых, то старое дело строилось на моих показаниях и признаниях. Во-вторых, я уже отсидел срок за это убийство. В-третьих — десять лет прошло. Десять лет — это не десять дней! Никаких новых улик нет, и найти их нет никакой возможности. Как вы собираетесь доказывать мою невиновность и виновность Генриха?

— И не такие дела раскручивали и доказывали, — заметил Лев Иванович. — Если есть хотя бы малейший шанс доказать виновность Генриха — я его найду. И докажу. Можете не сомневаться.

— Да где же… — простонал Василий.

— Пока не знаю. Но — буду искать. Во всяком случае, буду стараться, — ответил Гуров и стал собираться, отключил видеокамеру и убрал ее в чехол.

— Буду искать свидетелей, — сказал Лев Иванович, протягивая руку Василию. — Не может быть, чтобы не нашлось ни одного свидетеля. Кто-то ведь наверняка в то утро был в машине с Генрихом. Возможны и другие варианты. Будем искать. Не отчаивайтесь, Василий Андреевич, и спасибо за откровенный разговор.

Оставив Скачкову свою визитку на случай надобности и взяв у самого Василия номера телефонов его и сестры, Гуров ушел.

Дело об убийстве Ксении Щегловой десятилетней давности в архиве Красногорского суда отыскали не сразу. Задержку объясняли не столько давностью самого дела, сколько тем, что часть архива из Нахабинского судебного участка была передана совсем недавно в другой архив, и, как это водится, вышла путаница с годами или что-то в этом роде.

Вдаваться в подробности и архивные сложности Лев Иванович не стал: главное, что дело отыскали, и то хорошо. Забрав его для изучения, Гуров решил, что пришла пора разыскать Игоря Штукатурова, и позвонил по данному ему Матюшиным номеру. На звонок долго не отвечали, и когда Лев Иванович уже собирался дать отбой, что-то в его айфоне вдруг щелкнуло, на несколько секунд наступила тишина — ни гудков, ни ответа с той стороны не последовало. И вдруг…

— Диана слушает, — раздался серьезный голос ребенка.

Голос, насколько понял Лев Иванович, принадлежал девочке лет четырех или пяти, не больше. Опешив от неожиданности, Гуров все же ответил:

— Добрый вечер, Диана. Скажи, пожалуйста, а я могу услышать Игоря… — на секунду Лев Иванович замялся, не зная отчества Штукатурова, но потом нашелся и спросил: — Твоего дедушку ведь Игорь Штукатуров зовут?

— Вам нужен дедушка Игорь, — серьезно ответила девочка, а потом, словно вспомнив, что следует быть вежливой, добавила: — И вам доброго вечера. Только я не знаю, как вас зовут.

— Лев Иванович, — представился Гуров и добавил: — Гуров моя фамилия. Так я могу твоего дедушку услышать?

— Дедуля спит. Он после больницы и устал очень. Я вам маму мою дам поговорить. Хорошо?

— Хорошо, давай маму, — согласился Гуров и улыбнулся невидимой собеседнице.

По-видимому, девочка куда-то пошла, потому что какое-то время Гуров слышал только ее пыхтение, а затем в трубке раздался молодой женский голос:

— Слушаю. Кто звонит? Ой, здравствуйте, извините.

— Меня зовут Лев Иванович Гуров. Я хотел бы поговорить с вашим отцом… Простите, не знаю, с кем говорю и кем приходится вам Игорь Штукатуров.

— Игорь Егорович мой тесть. А меня зовут Алина. Вам он по какому вопросу нужен? Просто он только вчера из больницы выписался. После операции. Спит сейчас. Может, ему что-то передать надо?

Лев Иванович на секунду задумался, затем ответил:

— Понимаете, какое дело, Алина. Мне очень надо встретиться с самим Игорем Егоровичем и поговорить с ним об одном старом деле, которое он когда-то вел. Сейчас это дело передано на пересмотр в Главное управление уголовного розыска по России, в Москву. Я как раз им и занимаюсь. Скажите, когда мне можно будет подъехать домой к Игорю Егоровичу?

— Не сегодня и не завтра, это точно. Он пока все еще очень слаб после операции и… — Женщина замолчала, обдумывая ситуацию. Потом спросила: — Это срочно? Я имею в виду ваше дело к нему?

— Да. Очень срочно и очень важно.

Лев Иванович сказал это таким бескомпромиссным тоном, что женщина на том конце сразу же ответила:

— Я поняла вас. Давайте сделаем так. Я, как только Игорь Егорович проснется, расскажу ему о вашем звонке. А он пускай сам решает, когда с вами созвониться и назначить встречу. Хорошо?

— Хорошо, — согласился Лев Иванович. — Только у меня к вам еще одна просьба…

— Да, слушаю…

— Передайте ему, что я хочу с ним поговорить о том последнем его деле, после которого он уволился. Или, может, его уволили, я не знаю… Именно — об этом самом деле. Передадите?

— Обязательно передам, — пообещала женщина. — Что-то еще?

— Больше — ничего. Но скажите, вы, а вернее, Игорь Егорович сейчас живет в Нахабино или…

— Нет, не в Нахабино. Вообще-то он последние девять лет живет в поселке городского типа Сабурово. Но сейчас, после операции, пока не окрепнет, он будет у нас, в Красногорске. У младшего сына, — пояснила Алина.

— Спасибо, Алина, за информацию, — поблагодарил Гуров. — Буду ждать звонка от Игоря Егоровича.

Переговорив по телефону, Гуров сел в машину, собираясь возвращаться в Москву, но задумался, вспоминая и анализируя все, что узнал в течение дня. Информации было много и со временем будет еще больше — в этом Гуров не сомневался. Не сомневался он и в том, что дело об убийстве Ксении Щегловой было сфабриковано. И речь здесь шла не только о признаниях, данных ему Василием Скачковым. Мельком заглянув в дело Скачкова, Гуров сразу обратил внимание на некоторые нестыковки в нем. А ведь он еще не изучал его досконально. Сколько еще нестыковок вылезет, когда он дело изучит?..

Потому-то он и решил сразу же созвониться со Штукатуровым. Этот бывший оперативник являлся, по сути, единственным человеком, который мог прояснить ситуацию и помочь Льву Ивановичу доказать невиновность Скачкова. С обвинениями в адрес Генриха Карпухина было несколько сложнее. Доказательную базу, если не найдутся непосредственные свидетели убийства, построить против него будет сложно. Прошло и вправду немало времени, а другие улики, как это уже подозревал Гуров, могли быть или изъяты из дела, или вовсе не фигурировать в нем.

Лев Иванович не один раз в своей практике сталкивался с тем, что принято называть коррупцией. Она, к большому сожалению полковника Гурова, одинаково существовала среди оперуполномоченных, следователей и судейской коллегии. Поэтому вероятность того, что и это дело было построено на взятках, была весьма высокой. Лев Иванович понимал, что копни он сейчас поглубже, начни ворошить осиное гнездо, осы из него начнут вылетать и нападать на него, стараясь ужалить. И не то чтобы Гуров опасался этих самых ос, а просто — без них проще. Отмахиваться от ос — занятие утомительное, да и времени оно отнимает немало.

— Попробуем пока не трогать само гнездо, — пробормотал Гуров, сидя за рулем и размышляя о своих дальнейших шагах в расследовании. — Пойдем от обратного. Начнем искать доказательства невиновности Скачкова и виновности Карпухина-младшего. А если не получится, то тогда… Тогда поглядим.

Приняв решение и кивнув в знак согласия с самим собой, Лев Иванович завел двигатель, и тут его телефон ожил. Судя по рингтону, звонил Крячко.

— Слушаю тебя, мой верный друг и коллега, — ответил на звонок Гуров. — Соскучился?

— Не то слово, — рассмеялся Станислав. — Только что вернулся домой и сразу же узнал, что вы в воскресенье собираетесь с Петром и Верочкой оттянуться у нас на даче, пока я буду улыбаться своей теще у нее на юбилее. Твоя Мария час назад забрала у Натальи ключи от нашей фазенды.

— Вообще-то собирались, но я не знал, согласится ли на эту авантюру Мария. Наверное, наш шеф ее все-таки уговорил, — ответил Гуров. — Но теперь буду знать и готовить удочки. Вот только время для этого надо найти, а у меня его не так уж в данный момент и много.

— Удочки можешь не готовить, а воспользоваться моими. Они все еще на даче. Я их не увозил еще. Где их найти и где лежат все остальное — крючки, мормышки и прочее, — ты и сам знаешь. Пользуйся на здоровье. Так ты еще не дома?

— Нет, я еще далеко — даже не в Москве. Я в Красногорске.

— Ну это недалеко, — заметил Крячко. — Можно сказать, по соседству. Кстати, мне сегодня Петро от своих щедрот выделил целых двух практикантов. Ребята вроде толковые. Так что я надеюсь до следующей недели дело закруглить. А отчет по нему и позже можно накропать. Тебе-то помощь нужна будет?

— Пока не знаю, — честно ответил Лев Иванович.

— В общем, если что, то я после выходных могу уломать шефа подождать с отчетом и присоединиться к тебе, — предложил Крячко.

— Буду иметь в виду, — коротко ответил Гуров и распрощался.

Добрался до дома Лев Иванович уже после одиннадцати часов. Пришлось заехать за женой в театр и забрать ее после спектакля. Машина Марии не желала заводиться, и ее — машину, а не Марию — пришлось оставить на служебной стоянке до утра.

— Ничего не понимаю, — жаловалась Маша Льву Ивановичу по дороге домой. — Утром и днем заводилась как часики, а сейчас не захотела. Думаешь, придется эвакуировать в мастерскую?

— Ты же знаешь, что я в технике не ах какой специалист. Да и темно уже выискивать причину, — заметил Гуров. — Вот доживем до утра, и я разберусь с ней. Посмотрю, что можно сделать.

— Как она не вовремя сломалась, — с досадой произнесла Мария. — У меня на завтра столько дел запланировано, что не знаю, за что браться. А еще репетицию на вечер назначили. Перенесли с утра субботы на вечер пятницы. Что-то там у главрежа не срасталось… — вздохнула она. — Отвезешь меня в магазин хотя бы или мне самой добираться?

— Не переживай, — успокоил супругу Лев Иванович. — Я завтра весь день намерен быть в Москве. Во всяком случае, первую половину дня буду точно, — поправился он, вспомнив, что ему может позвонить и назначить встречу Штукатуров. — Отвезу, куда скажешь.

— Петр Николаевич сказал, что у тебя новое дело, — вопросительно посмотрела на мужа Мария.

— Новое, старое… — пробормотал Гуров, сворачивая во двор и останавливаясь у своего подъезда. — Приехали. Сейчас машину поставлю, приду и поговорим. Маш, — грустным взглядом посмотрел он на жену, — есть хочу как собака. Весь день на чае сидел. Дома есть что пожевать?

— Есть, — ободряюще улыбнулась Мария. — Твой любимый борщ сегодня сварила. Как знала, что голодный вечером приедешь.

Она вышла, прихватив с собой по просьбе Гурова папку с делом Скачкова, в которую он вложил и ежедневник Матюшина. Но сразу подняться в квартиру у Льва Ивановича не получилось. Задержал телефонный звонок от генерала Орлова.

— Только что вернулся, — не здороваясь, сразу же доложил ему Гуров. — Только-только машину на стоянку поставил. Еще даже наверх, в квартиру, не успел подняться.

— Ждал, когда позвонишь, но не дождался и решил сам позвонить, — в свою очередь, словно бы оправдываясь, ответил Петр Николаевич. — Но раз ты только приехал, то задерживать долго не буду. Коротко расскажи о результатах поездки, и я оставлю тебя в покое.

— Да, собственно, нет пока никаких результатов. Поговорил кое с кем в Желябино. Нашел самого Скачкова в Нахабино и с ним тоже поговорил. Забрал его дело для изучения. Вот пока и все результаты. Об остальном пока говорить рано, — коротко доложил Гуров.

— Ну а у тебя самого какое впечатление от этих разговоров и от встречи со Скачковым? — не унимался Орлов. — Виновен он в убийстве или все-таки не виновен?

— Какой ты нетерпеливый, Петро, — усмехнулся Гуров. — Вот так сразу и расскажи тебе о своих впечатлениях. А я ведь даже само дело еще не открывал и не читал.

— Да что уж там, Лева. — В голосе Орлова тоже послышалась насмешка. — Мы-то с тобой не один день знакомы. А то я тебя не знаю. Ты суть дела сразу, можно сказать с первых же свидетельских показаний, схватываешь. Опыт и чутье сыскаря тебя пока еще ни разу не подводили…

— Вот именно — пока не подводили, — вставил Гуров. — А все почему? Потому что никогда с выводами не торопился. Но на этот раз, так и быть, я тебе кое-какие свои впечатления раскрою. Только ты, будь добр, никому о них не рассказывай, — рассмеялся Лев Иванович, зная, что о таких вещах Орлов и без того никому никогда не рассказывает.

— Обижаешь, Лева, — в тон ему ответил генерал. — Знаешь ведь, что я — могила в таких вещах.

— Мне кажется, что дело Скачкова все-таки было сфабриковано, — уже серьезно заявил Гуров. — И проблема тут даже не в моих впечатлениях после разговора и признаний самого Василия Скачкова. И даже не в показаниях жителей Желябино. Больше всего меня убедили слова матери убитой девушки.

— И что такого она тебе сказала, что ты ей поверил? — поинтересовался Петр Николаевич.

— Да вроде бы ничего такого особенного и не сказала. Во всяком случае, чего бы я не узнал от других, — задумчиво ответил Гуров. — Вот ты, Петр, будучи в бытность свою простым оперативником, многих ли потерпевших знал, которые бы были уверены, что их близкого или родственника убил не тот, кто признал себя виновным, а кто-то другой? Кто-то, как в этом конкретном случае, кто точно мог убить? У кого был повод для этого?

— А у Скачкова повода убивать девушку, значит, не было? А у кого же тогда был?

Лев Иванович помолчал, вздохнул и ответил:

— И у Скачкова, если разобраться, повод был. Но — настолько мизерный и малозначительный, если учитывать его взаимоотношения с убитой и его личностный характер, что и поводом это назвать трудно. Хотя — вполне возможно и допустимо… Бывало, что человека и безо всякого повода убивали. Бывало ведь?

— Бывало, — вынужден был согласиться Орлов.

— Вот потому-то я с выводами и не тороплюсь, — заметил Лев Иванович. — Буду досконально с этим убийством разбираться. А уж потом и выводы делать.

— Ладно, беги ужинать, а то борщ остынет, — стал прощаться Орлов и, не дожидаясь ответа Гурова, отключил связь.

— Откуда он про борщ узнал? — недоуменно пробормотал Лев Иванович и отправился домой, размышляя о прозорливости своего друга и начальника.

— Ты чего так долго? — встретила его жена вопросом. — Стоянка забита и некуда было машину поставить?

— Не в этом дело. Машину я сразу нашел, куда поставить. Задержал звонок Орлова. Ему не терпелось узнать о результатах моей сегодняшней поездки. Пришлось ему докладывать.

— Вот ведь хитрец этот Петр Николаевич, — рассмеялась Мария. — Он ведь мне сначала позвонил и спросил, где ты. Я только-только руки помыла и кастрюлю с борщом на огонь поставила. Говорю ему, чтобы тебе и не думал сейчас звонить. Поешь, мол, и сам ему перезвонишь. А он не вытерпел и все равно тебя набрал.

— Так вот он откуда про борщ узнал! Это ты ему сказала, — рассмеялся Лев Иванович. — А я-то, недалекий, уже ему сверхъестественные способности успел приписать.

Мария хитро посмотрела на мужа и заявила:

— Не говорила я ему ни про какой борщ. Сказала только, что кастрюля уже на плите.

Лев Иванович, уже открывший двери в ванную, остановился на пороге и, посмотрев на жену, с улыбкой сказал:

— Вы меня с Петром не проведете. Даже если ты не сказала, что греешь мне на ужин борщ, он мог догадаться об этом дедуктивным методом. Ты, кроме борща, мне никакого супа в последние наши двадцать пять лет совместной жизни не варишь. И Петр об этой твоей особенности прекрасно осведомлен. И что ты можешь еще греть в кастрюле, как не борщ?

Он рассмеялся. Мария рассмеялась в ответ и сделала вид, что хочет кинуть в Гурова полотенце, но тот быстро спрятался в ванной. Лев Иванович был прав. Мария не то чтобы не любила готовить — просто времени на приготовление домашней пищи у нее почти никогда не бывало. Много времени и сил забирал театр, где она, будучи ведущей актрисой, проводила большую часть времени.

Да и самого Гурова редко можно было найти дома в тепле и уюте, обедающим или ужинающим домашними харчами. Работа оперативника требовала от него большой самоотдачи и постоянных разъездов и командировок. Даже в собственном кабинете Лев Иванович бывал не так часто, как хотелось бы его начальнику — генералу Орлову. Но и Орлов, который и сам в свое время прошел все ступени оперативной работы, понимал Гурова. И потому он нередко прощал и ему, и его напарнику Станиславу Крячко не вовремя сданные отчеты и прочие связанные с бюрократическими уставами документы.

В последние годы Мария и Лев Иванович ужинали в ресторанах, реже заказывали еду с доставкой на дом. Иногда случалось ужинать у Станислава Крячко, жена которого, Наталья, не была так занята на работе, как Мария, и была большой искусницей в плане кулинарии. Особенно ей удавались различные пироги, что особо ценилось Гуровым и вызывало некоторую зависть, в хорошем смысле этого слова, у Маши. Нередко, когда пара Крячко специально приглашала Гуровых и генерала Орлова к себе на чаепитие с пирогами, Мария любила повторять:

— Как только я стану совсем непригодной для театра, то обязательно займусь кулинарией. Научусь готовить так же вкусно, как Наталья. И мой Гуров, оценив это, начнет наконец-то носить меня на руках.

— Не обольщайся, — смеялась в ответ на эти ее слова Наталья Крячко. — Вот Станислав меня на руках не носит, хотя я всю нашу с ним совместную жизнь готовлю так, что другие мужья позавидовали бы ему черной завистью.

— Я и завидую, — говорил на это Лев Иванович и, обращаясь к жене, шутливо добавлял: — Если будешь кормить меня так, как Наталья кормит Станислава, то обещаю носить тебя на руках весь день. Даже по вечерам из твоего театра вплоть до самого дома. Пока же я ношу тебя только иногда. Ты ведь не станешь отнекиваться от этого факта?

— Не стану, — смеялась Мария. — Но целый день быть на твоих руках — это, наверное, вряд ли получится.

— Почему? Думаешь, не выдюжу?

— Мне кажется, что я уйду из театра раньше, чем ты оставишь свою работу в Главном управлении, — со вздохом заметила она. — А носить меня и одновременно при этом раскрывать преступление — то еще удовольствие. По крайней мере, для меня.

— Ради тебя, любимая, и ради твоих будущих пирогов я готов пожертвовать даже своей работой, — обычно отвечал в таких случаях Лев Иванович.

Но все эти шутки, конечно же, оставались лишь шутками. Все понимали, что такие разговоры останутся только разговорами и поводами для улыбок и хорошего настроения — и ничем больше. На самом же деле ни Мария, ни Лев Иванович не собирались в ближайшем будущем уходить на покой и бросать любимую работу.

После ужина Гурова разморило, и желание обосноваться в своем кабинете и изучить дело Скачкова у него само собой пропало. Мария, которая по своей привычке не ужинать в поздний час ушла спать сразу, как только ей было объявлено мужем, что тот собирается еще посидеть до двух часов ночи за работой. А Лев Иванович, зная, что ложиться на полный желудок вредно, решил для начала почитать записки Матюшина. Начать знакомиться с делом Скачкова он решил уже завтра, когда голова будет ясной и все детали сути дела, а также нестыковки и явные приписки, если таковые имелись в деле, были бы подмечены им. А на усталую голову можно что-то и пропустить. Что-нибудь важное и значительное.

Ежедневник Пимена Ивановича представлял собой не просто набор фактов и коротких заметок о произошедших событиях одиннадцатилетней давности, а некое подобие дневника. В нем бывший прокурор записывал не только время и события, но и свои размышления и, кроме того, логические выводы по тому или иному предмету.

Так, например, Лев Иванович узнал, что в то утро, когда Пимен Иванович собирал в лесу грибы, он присел на пенек, давая своим старым ногам отдых. Именно в тот момент мимо него, а вернее, метрах в пятидесяти от того места, где он сидел, проехала машина Карпухина-старшего. В том, что это был автомобиль Ивана Кирилловича, а не какая-то другая машина, похожая на нее, Матюшин, похоже, не сомневался. В дневнике он указал, что окно со стороны переднего пассажирского места было открыто, и из него выглядывал Карпухин-младший. То есть Генрих.

Далее старик-прокурор писал, что машину, когда она ехала обратно, он не видел, хотя и пробыл в районе того лесного тракта довольно долго. Не хотел уходить далеко в лес, зная, что так обычно поступают неопытные грибники в поисках грибных мест. На россыпь лисичек и подберезовиков вполне можно наткнуться и вблизи лесной дороги.

И хотя он машины Карпухина в этот день больше не видел, но зато обратил внимание на одну молодую парочку, которая бежала по дороге спустя минут двадцать или тридцать после проезда автомобиля. И бежали эти двое подростков в противоположном от движения машины направлении. Матюшин, который по своей старой привычке умел замечать всякую мелочь, обратил внимание, что у парочки с собой не было ни рюкзаков, ни корзинки, ни вообще никаких пакетов или сумок. Это могло говорить о том, что в лес они приходили не ради грибов. Но тут же старик оговаривался, что возможно и то, что молодые люди где-то потеряли или бросили свои пакеты в кустах. А это могло случиться, только если они увидели что-то, что напугало их. Приписка с оговоркой была сделана явно уже позже по времени, так как была записана ручкой с другой пастой. И тут же, той же пастой, было добавлено: «Сообщить Игорю». Видимо, имелся в виду Штукатуров.

Прочитав это сообщение, Лев Иванович отложил ежедневник и задумался. Судя по записи, Пимен Иванович пришел к тому же выводу, что и Гуров только что — в убийстве Ксении Щегловой могли быть реальные свидетели. Эти подростки могли видеть, как Генрих или еще кто-то убивал девушку, и, испугавшись, они убежали из леса. А молчали… Ну это понятно. Молчали, потому как боялись расправы над собой, в случае если убийца узнает, что они были свидетелями преступления.

— Интересно, рассказал тогда Пимен Иванович Штукатурову об этих двоих? — пробормотал Гуров в задумчивости и тут же ответил сам себе: — Наверняка рассказал — ведь для чего-то он сделал приписку в своем дневнике. Вопрос теперь в том, стал ли Штукатуров, которого отстранили от дела, искать этих двоих, и нашел ли он их.

Надеясь найти ответ на свои вопросы в записях Матюшина, Лев Иванович снова взял в руки потрепанный ежедневник и углубился в его изучение. Но, к большому своему сожалению, там не сообщалось ничего, что могло бы натолкнуть Гурова ответ на ответ. Единственной по-настоящему ценной записью было сообщение, что в своих поисках тела Ксении Матюшин вместе с Дмитрием Долговым и Андреем Скачковым обошел весь тот район (и даже чуть дальше), в котором сам Матюшин видел молодых людей и машину Карпухина-старшего.

Тщательный осмотр дороги показал бывшему прокурору, что следов того, что автомобиль разворачивался и ехал по тому же самому пути обратно, не нашлось. Зато в одном месте на тракте — Матюшин обратил на это внимание — хорошо виделись следы автомобильного масла, которое, видимо, накапало, когда машина стояла какое-то время на одном месте. Так как других машин Матюшин в то утро не наблюдал (хотя, по мнению Гурова, они вполне могли быть там, но уже после ухода Пимена Ивановича), бывший прокурор сделал вывод, что убийство вполне могло произойти примерно в этом самом месте. А иначе — для чего машине было останавливаться в столь пустынном месте?

Свои выводы Матюшин подкреплял уже более поздними записями. В частности, он сделал приписку, что тело Ксении было найдено в нескольких метрах от того места, где останавливалась машина, — в кустах, росших на берегу речки Грязевка. Но тут же уточнял, что при первом осмотре этого места ни он сам, ни Долгов, ни Андрей Скачков тела Щегловой не нашли.

Затем шла еще одна небольшая запись, которая, казалось бы, никак не была связана с убийством Ксении, но Гуров сразу определил, что именно она и стала решающей в дальнейших выводах Матюшина касательно невиновности Василия Скачкова. Старик написал, что уже после признания Василия и после того, как они еще раз побывали вместе с Митей на том месте, где полицейскими якобы было найдено тело Ксении, он один ходил к реке и осмотрел берег реки рядом с местом убийства. И нашел то, что искал. Это было полотенце. Оно валялось не на самом берегу, иначе наверняка было бы сразу замечено или им самим, или Митей, или отцом Василия во время исследования берега Грязевки несколькими днями ранее. Полотенце было закинуто в кустарник и уже было присыпано павшей листвой. Оно было грязным, но не настолько, чтобы Матюшин не определил его истинного назначения и времени, когда оно появилось в этих самых кустах.

Пимен Иванович не вдавался в подробности и не описывал этого полотенца, заметил лишь, что находка наверняка поможет Штукатурову доказать, что Василий Скачков не виноват и не убивал Ксению.

— Полотенце, молодая парочка, кусты, вытекшее на дорогу масло неподалеку от того места, где якобы нашли тело… — бормотал Гуров.

Его глаза закрывались уже сами собой, и он готов был сдаться на милость дремоте, а то и полноценному сну прямо в кресле своего кабинета, но тут раздался телефонный звонок. Лев Иванович удивленно уставился на айфон, пытаясь сообразить сквозь одолевавшую его дремоту, кто же мог звонить ему так поздно. Но, решив, что лучше будет, если он просто ответит на звонок, он поднес телефон к уху, нажав на прием вызова.

— Гуров слушает, — ответил он сонным голосом и тут же, словно какой-то бес ткнул его под ребра, очнулся и уже торопливо бодрым голосом добавил: — Да-да, Игорь Егорович, я вас внимательно слушаю.

Ночь у Гурова выдалась тяжелая. Не столько в плане недосыпа, сколько с психологической точки зрения. После звонка Штукатурова он некоторое время сидел в кресле и обдумывал только что состоявшийся разговор. Игорь Егорович, узнав от Гурова, по какому поводу он с ним хочет встретиться, поначалу от этой встречи отказался и даже прервал общение. Но буквально через минуту снова перезвонил и поинтересовался:

— Вы встречались с Василием Скачковым?

— Встречался и говорил. Он рассказал мне, скажем так, свою версию произошедшего убийства, — ответил Лев Иванович.

— И что вы по этому поводу думаете? — задал следующий вопрос Штукатуров.

— Я не читал пока что дела Скачкова, поэтому на данном этапе мне трудно…

— Я вас понял, — оборвал его Штукатуров и замолчал.

Лев Иванович, опасаясь, что бывший оперативник сейчас окончательно откажется от разговора с ним, поспешил сказать:

— Я разговаривал не только с ним, но и со Щегловой Лидией Максимовной, и с другими свидетелями — Дмитрием Долговым и Степаном Загоруйко.

— Свидетелями… — В трубке было слышно, как Штукатуров усмехнулся. — Что ж, можно сказать и так. Свидетели… Но только свидетелями на суде они не были. Вы в курсе, что никого из Желябино, кроме родственников убитой девушки и родителей Скачкова, в суд не допустили?

— Да, в курсе, — ответил Гуров. — И считаю это нарушением всех процессуальных правил…

— Вы просто еще не представляете, сколько было этих нарушений, — снова прервал его Штукатуров. Он немного помолчал и спросил: — Когда бы вы хотели со мной встретиться?

— Когда вам будет удобно, — быстро ответил Лев Иванович.

И снова повисла долгая пауза. Видимо, Штукатуров все-таки сомневался, стоит ли встречаться с полковником из Москвы, будет ли от этой встречи толк и смысл.

— Игорь Егорович, мне очень нужно с вами встретиться и переговорить. Пимен Иванович считает, что вы — моя последняя надежда, — решил подтолкнуть бывшего оперативника к согласию Лев Иванович.

Гуров рассчитывал, что уважаемое имя Матюшина поможет ему добиться встречи с Штукатуровым, и не ошибся.

— Хорошо, — принял решение бывший сыскарь. — Утром у меня уколы и капельница, потом я сплю. Приезжайте часам к двенадцати и прихватите с собой ежедневник Пимена Ивановича. Он, как я понимаю, дал вам его на время расследования?

— Дал, — не стал отпираться Гуров.

— Тогда записывайте мой адрес — и не опаздывайте. Прошу не потому, что не люблю, когда опаздывают. В дороге всякое бывает, знаю по себе. Просто если разговор затянется больше чем на два часа, то сразу предупреждаю — у меня в два снова капельница. А после нее я уже не в состоянии вести никакие беседы.

— Приеду ровно к двенадцати, — пообещал Лев Иванович и записал продиктованный Штукатуровым адрес.

Некоторое время в телефоне царило молчание, а затем Штукатуров неожиданно для Гурова произнес:

— Я вас разбудил, извините.

— Не извиняйтесь, я не спал, — ответил Лев Иванович.

— Размышляли, — понимающе заметил Штукатуров и, не прощаясь, отключил связь.

После разговора Гуров еще некоторое время сидел и размышлял. Сонливость его как рукой сняло. Он хотел было взяться за чтение дела Скачкова, но тут его телефон снова ожил. Номер был незнакомый, и Лев Иванович не сразу решился ответить на звонок. Но телефон звонил с необычным упорством. Опасаясь, что громкая мелодия разбудит Марию, Лев Иванович все-таки ответил:

— Полковник Гуров слушает.

В трубке сначала раздавались какие-то рыдания, а затем женский голос, всхлипывая, произнес:

— Он пропал! Ушел за чаем в супермаркет и не вернулся!

— Кто не вернулся? — не сразу понял Лев Иванович. — Кто пропал? Вы кому звоните?

— Вы ведь полковник Гуров Лев Иванович? — нерешительно спросила женщина. — Вы оставляли нам сегодня свою визитку. Помните? Это вам сестра Василия Скачкова звонит. Татьяна Андреевна Ревунец, — наконец-то догадалась представиться женщина.

Гуров нахмурился и, сильнее прижав к уху телефон, сказал:

— Успокойтесь и расскажите все по порядку. Я так понял, что это Василий ушел из дома за чаем в круглосуточный супермаркет и до сих пор не вернулся? Так?

— Так, — ответила женщина, и снова на том конце связи раздались рыдания и всхлипы.

— Когда ушел? Во сколько? — Гуров придвинул к себе лист бумаги, на котором только что записывал адрес, продиктованный Штукатуровым.

— Вечером, часов в десять ушел, — сквозь плач ответила Ревунец.

— Хорошо, в десять вечера. А теперь, — успокаивающим тоном продолжил Лев Иванович, — расскажите мне обо всем по порядку. Не торопясь и подробно.

Женщина всхлипнула еще пару раз. Помолчала и, немного успокоившись, стала рассказывать:

— Я работала до шести часов вечера, а потом еще зашла в магазин за продуктами. Дома была часов в семь или около того. Василий мне и рассказал, что к нам приходил и беседовал с ним полковник из уголовного розыска. Мол, из самой Москвы приехал, чтобы с ним, значит, поговорить. Я-то в курсе была, что вы можете прийти к нам. Мне Лидия Максимовна звонила на работу и сказала, что вы в Желябино приезжали. Только я не думала, что вы так быстро до нас доберетесь…

Она снова замолчала, и Гуров услышал, как она сморкается в платок.

— Извините, — всхлипнула Ревунец. — Никак не получается успокоиться до конца. Я так за него переживаю! Василий — очень добрый человек и не конфликтный. А знакомых у него в Нахабино нет никого. Он хотя и работал тут с отцом еще до того, как в тюрьму угодил, но… Извините, я не о том говорю, — снова извинилась она, судорожно вздохнув.

— Ничего, — ответил Лев Иванович. — Говорите, если это вас успокаивает.

— Мы с Василием о вас поговорили, и он мне показал вашу визитку. Вечер как обычно прошел. Спокойно. Никто ни мне, ни ему не звонил… Хотя нет, мне дочка звонила. Но это к делу не относится. Мы телевизор посмотрели, потом Василий пошел себе чай заварить на кухню… Он, понимаете, на зоне привык к крепкому чаю. Они его там чифирем или шанерой называют…

— Да-да, я знаю. Рассказывайте дальше, — поторопил женщину Гуров.

— Выходит из кухни и говорит, что, мол, шанера у нас кончается и надо бы сходить за чаем. Я говорю — утром и сходишь. А он уперся. Нет, сейчас пойду, и все дела. Я не стала с ним спорить. Он как чаю не попьет, сразу угрюмый становится. Ну и пошел. Я тогда еще на часы глянула. Было около десяти. Без пяти минут, кажется.

— Далеко от вас магазин? — спросил Гуров.

— Нет. Буквально в трех шагах. За угол дома заворачиваешь, и пару домов еще пройти — и вот там магазин. Круглосуточный он. Есть еще один небольшой магазинчик совсем рядом с домом. Буквально через двор. Но тот работает до десяти. В него Василий и не успел бы. Наверняка в круглосуточный маркет и пошел. Я минут десять еще посидела, дождалась, когда фильм закончится, и спать пошла. Не стала ждать возвращения брата. Ключи у него есть свои, а мне завтра на работу рано вставать. То есть уже сегодня, — после некоторой паузы поправилась она. — Устаю я на работе-то. Вот и уснула, можно сказать, мгновенно.

Женщина замолчала, видимо задумавшись.

— Если вы спать пошли, то откуда знаете, что он домой не приходил? — задал вполне резонный вопрос Гуров.

— Так ведь я не договорила еще, — очнулась Ревунец. — Проснулась я примерно с час назад… Да. Без четверти два было. Пошла на кухню воды попить. В коридоре свет как горел, когда я ложилась, так и остался гореть. Я удивилась и прошла в коридор. Вы ведь у нас были? Видели, что ванная комната и санузел в том же коридоре, что и прихожая находятся?..

— Не обратил внимания, — ответил Гуров. — Но это неважно. Рассказывайте дальше.

— Так я и говорю — свет горит. Я пошла в ванную посмотреть, — продолжила Татьяна. — Думаю, может, Васька и там свет забыл выключить. Но и в ванной, и в туалете свет был выключен. Сердце у меня вдруг как-то нехорошо защемило, и я в Васькину комнату прошла. А там и диван, на котором он спит, не расстелен, и штора на окне не задернута. Видно сразу, что Васька в комнате вечером и не был. Не заходил, значит. Я телефон схватила, давай ему звонить. А он и не отвечает. Пропал. — Татьяна снова принялась плакать.

— Вы в полицию не звонили? Или, может, сами ходили…

— Да какое там! Кому он нужен, сиделец, чтобы о нем кто-то, кроме меня, беспокоился! — взвыла Ревунец. — А то сами не знаете, что мне там ответят? Скажут, встретил какого-нибудь дружка и теперь пьянствует. Погуляет и вернется — никуда не денется. Не станут его искать… А ведь он-то, как вернулся, так в рот спиртного не брал ни разу.

— Прямо-таки ни разу? — не поверил Лев Иванович.

— Было один раз, — всхлипнула Татьяна. — Он мне рассказывал, что когда освободился и приехал домой в Желябино… в родительский дом, я имею в виду… так сразу там и выпил пару стаканов на радостях. А потом его полоскало полдня. Приехал ко мне как мертвец бледный и у меня отлеживался. С тех пор и не прикасался к бутылке ни разу.

— Может, он все-таки и вправду встретил кого-нибудь из старых дружков? Он мне рассказывал про какого-то Мишку и… — Лев Иванович задумался, вспоминая, как звали второго дружка Скачкова, с которым он постоянно раньше пьянствовал.

— Дениса, что ли? — напомнила Татьяна и тут же ответила на свой вопрос: — Так Мишка Бегунов давно уже помер. Сгорел от этой своей пьянки. А Денис Кутепов женился и завязал пить-то. Его жена Галка в ежовых рукавицах держит. Да и детки у них. Нет, Денис с Васькой пить не стал бы.

— Ну необязательно ведь пить, — заметил Гуров. — Может, просто в гости вашего брата позвал, там и заговорились допоздна, — предположил Лев Иванович, сам не очень-то доверяя своим предположениям. — А телефон у него включен? — спросил он.

— Был включен, когда я ему первый раз позвонила, — шмыгнула носом Татьяна. — А когда во второй раз стала звонить, то телефон уже отключен был или вне действия сети. Кто-то же выключил его телефон! Сам бы он мне ответил небось. Или позже бы перезвонил. Васька знает, почему я за него беспокоюсь. Не маленький.

Гуров помолчал, размышляя, как ему быть. Звонить в полицейский отдел в Нахабино и вправду сейчас смысла не было. Позвонить в Красногорск? Но и там его отошлют в нахабинский отдел. Звонить дежурному в Красногорске Гуров не хотел и по еще одной причине. Из разговоров с Пименом Ивановичем он знал, что некоторые из тех, кто в свое время занимались делом Скачкова, сейчас сидят в Красногорске на хороших местах. Дойдет слух, что полковник из Главного управления уголовного розыска России интересовался Скачковым и искал его — могут насторожиться. И не только насторожиться, но, вполне возможно, предпринять какие-нибудь действия. Чтобы, значит, обезопасить себя…

— Хорошо, я понял вас, Татьяна Андреевна, — наконец ответил Гуров начавшей беспокоиться его долгим молчанием женщине. — Пока оставайтесь дома и ждите…

— Чего ждать-то? — последовало новое всхлипывание.

— Брата ждите, — повторил спокойным тоном Лев Иванович. — Или — звонка от брата. Или — от меня. Если звонка от Василия так и не будет, то я сам к вам приеду утром. Есть у вас возможность не ходить завтра на работу?

— Позвоню, скажу, что приболела, — ответила Татьяна.

— Хорошо. Повторяю — если брат позвонит, то дайте мне знать. Если нет, то я приеду к вам — часов в десять. Договорились?

— Договорились, — эхом отозвалась Ревунец.

На том и распрощались. Гуров не стал пугать сестру Скачкова, что позвонить ей может не только ее брат, но и тот, кто его, возможно, похитил. Или, может, даже убил. И то и другое, по мнению Льва Ивановича, вполне могло случиться, учитывая, сколько всего Василий наболтал, себе на беду, за последние несколько дней. Теперь перед Гуровым встал вопрос — как ему все успеть за утро. Успеть отвезти Марию в какой-то магазин, в который она собиралась, успеть вызвать эвакуатор к театральной стоянке и отогнать машину жены в мастерскую, а потом к десяти часам добраться до Нахабино к сестре Скачкова… Похоже, все его планы спокойно изучить дело об убийстве Ксении Щегловой летели псу под хвост. Жизнь, как это обычно и бывает, вносила свои коррективы.

Лев Иванович посмотрел на циферблат настенных часов и удивился, сообразив, что уже начало четвертого утра. Спать или не спать — именно так стоял теперь перед Гуровым новый вопрос. Мысленно определив свое состояние, Лев Иванович решил все-таки лечь и попробовать поспать пару часов. Не желая будить жену, он прошел в гостиную и лег на диван. Сон не шел, как Гуров ни старался. Зато умом его овладели самые разные мысли. Причем мысли в основе своей были непоследовательны и обрывались, едва он пытался додумать хотя бы одну из них до логического конца. Это был явный признак усталости и переутомления.

Поворочавшись с боку на бок до половины шестого, Гуров встал и направился на кухню, чтобы заварить себе крепкий кофе. Едва кофе в турке закипел, как на пороге появилась заспанная Мария и задала ему ставший уже за много лет совместной жизни риторическим вопрос:

— Ты снова всю ночь не спал?

— Не спал, — ответил Лев Иванович.

— Крепкий кофе вредно пить так рано, — зевнула жена и добавила: — А еще вреднее пить его в полном одиночестве.

Лев Иванович, который сразу же понял намек, налил кофе и жене. Некоторое время они сидели молча. Гуров, чтобы не обжечься, отпивал напиток маленькими глотками, а Мария сидела и сонно смотрела на мужа, подперев подбородок ладонью. Потом сказала:

— Я так понимаю, что в магазин мне придется ехать на такси и машиной заняться тоже самой?

— Ну почему же, — улыбнулся Гуров. — У меня вполне хватит времени и на то и на другое.

«Единственно — не будет времени изучить дело Скачкова», — подумал он, но вслух этого не сказал.

Но Мария была не из тех жен, которые живут только своей работой и совершенно не интересуются работой, делами и привычками мужа, а потому она хорошо знала Льва Ивановича и даже то, что он может подумать в той или иной ситуации. Поэтому она сказала:

— Лева, мне кажется, что я сегодня вполне выспалась и смогу сама легко справиться и с вызовом эвакуатора, и с вызовом такси. Поэтому я освобождаю тебя от данного тобой мне слова посвятить мне свои утренние часы. Единственное, что меня беспокоит сейчас, — это как ты собираешься садиться за руль в таком-то состоянии.

— В каком состоянии? — удивился Лев Иванович. — Можно подумать, я первый раз в жизни не спал ночь.

— Не в первый, — согласилась Мария, осторожно отпивая кофе из чашки. — Но, Лева… Возраст, понимаешь ли…

— Что — возраст? — хитро посмотрел на нее Гуров, понимая, к чему она клонит.

— Не притворяйся, что ты меня не понял, — прозорливо заметила Мария.

— Не переживай. Все нормально. Я бодр как никогда. Вот сейчас заварю себе еще одну чашечку кофе и окончательно приду в норму.

Гуров встал и, поцеловав жену в кончик носа, направился осуществлять сказанное. После второй чашки кофе в Гурове проснулся аппетит, и Марии пришлось жарить ему яичницу. После завтрака Гурова потянуло на сон, но он мужественно прогнал соблазнительное желание и направился в кабинет изучать дело Василия Скачкова об убийстве Ксении Щегловой.

Два часа — это, конечно же, не такой большой срок, чтобы вникнуть во все детали преступления, которое к тому же случилось больше десяти лет назад. Хорошо было то, что само дело оказалось не таким уж и большим. Начиналось оно с заявления о пропаже Ксении, поданного ее родителями в нахабинское отделение полиции и датированного тридцать первым августа.

Были в деле и признательные показания Василия Скачкова, который утверждал, что в то утро, как и ночью накануне, он находился на берегу речки Грязевка, неподалеку от места, где он позже и убил Ксению Щеглову. Показания были сняты по всей форме, не придерешься. Протокол с места происшествия тоже был составлен подробно и по всей форме, как и протоколы по следственным действиям. Скачков даже показал место, с которого он якобы закинул орудие убийства — нож — в речку. Нож, естественно, был найден, хотя и не сразу.

По словам Василия получалось, что он, выпив с дружками водки, отправился домой ночью пешком. На вопрос, как он очутился на берегу Грязевки, а не дома, он ответил, что не помнит, потому как был сильно пьян. Но проснулся он утром именно в том месте, на которое указал. Далее Скачков рассказал, что у него с собой в пакете была початая бутылка водки и пара бутербродов. Водку он допил тут же, на берегу, и закусил ее бутербродами. Утро было теплое, и он снова задремал. Проснулся от громких разговоров и смеха. По одному из голосов узнал Ксению Щеглову. Второй голос принадлежал молодому мужчине. Но кто это был, Скачков не понял. С того места, где он лежал, никого не было видно, зато очень хорошо все слышно. Потом он якобы услышал, что Ксения начала спорить с мужчиной и уговаривать его взять ее замуж, но тот просил ее подождать. На что девушка ответила, что она беременна и тянуть со свадьбой больше никак нельзя. Молодые люди о чем-то стали спорить. Но Скачков, по его словам, уже не вслушивался в разговор.

И причина на то у него была веская. Далее рассказ Василия сводился к тому, что после слов девушки о свадьбе и беременности он вдруг почувствовал к Ксении непримиримую ненависть, основанную на ревности. Он хотел выйти из своего укрытия и устроить скандал, но вдруг услышал, что недалеко от того места, где беседовала парочка, хлопнула дверца машины и заработал двигатель. Когда звук мотора стал удаляться, он вышел из кустов и увидел сидевшую на поваленном деревце Ксению. Она в этот момент кому-то пыталась дозвониться. Тогда, движимый ревностью и под действием алкоголя, Скачков набросился на нее и ножом несколько раз ударил ее в грудь и в живот.

Скачкову был задан вопрос, откуда у него взялся нож, на что он ответил, что нашел его на берегу реки и предположил, что его там потерял кто-то из грибников или отдыхающих, которых в этом месте всегда было немало.

— Надо же, как удачно ему нож подвернулся! — скептически заметил Гуров, даже не заметив, что озвучил вслух свою же мысль.

— Ты с кем это разговариваешь? — В дверях кабинета стояла Мария.

Жена Гурова была одета на выход и в руках держала сумочку, которую обычно брала с собой, когда собиралась в магазин.

— Уже пора? — удивленно посмотрел на нее Лев Иванович. — Это сколько же сейчас времени?

— Скоро половина девятого, — сообщила Маша и тут же добавила: — Не суетись и не переживай. Я уже вызвала такси. Сама доберусь до театра и вызову эвакуатор. Номер телефона автомастерской, которая сама забирает на ремонт автомобили, у меня есть. А тебе уже пора подумать, как добраться к десяти в Нахабино. Сейчас на дорогах ужасные пробки.

— Откуда ты узнала, что мне к десяти надо будет добраться до Нахабино? — удивился прозорливости жены Лев Иванович. Потом предположил: — Ночью вставала и подслушала, как я разговаривал по телефону?

Мария покачала головой и ответила:

— Ничего я не подслушивала. Я по ночам, в отличие от тебя, привыкла спать, а не шпионить. Мог бы и сам догадаться. Утром, когда я не обнаружила тебя в кровати, то первым делом заглянула в кабинет. Ты, кстати, забыл выключить настольную лампу. Пока я ее выключала, прочитала мельком твои ночные записи, — кивнула она в сторону рабочего стола. — Все элементарно, Ватсон! Стареешь, Гуров.

— Старею, — согласился Лев Иванович, досадуя на себя, что сразу не догадался, откуда Мария взяла информацию. — Хотя есть вероятность, что моя недогадливость случилась чисто из-за недосыпа, — тут же оправдал он себя.

— В любом случае ты можешь не беспокоиться насчет моей машины и магазинов и спокойно заниматься своим расследованием, — с улыбкой заметила Мария.

Гуров сначала нахмурился, стараясь сообразить, обижаться ему на супругу за ее самостоятельность или радоваться, что она освободила его от возникших так не вовремя забот и проблем. В конце концов он улыбнулся и, кивнув, сказал:

— Что ж, Маруся, если ты так решила и я тебе не нужен в качестве шофера и для выполнения прочих важных поручений, то позволь мне хотя бы проводить тебя до порога.

— Если будешь называть меня Марусей, то не позволю, — улыбнулась в ответ Мария.

Проводив жену, Лев Иванович и сам стал собираться, но сначала решил позвонить сестре Скачкова и узнать, как у нее дела.

Татьяна ответила на его звонок сразу и вместо «здравствуйте» испуганным голосом спросила:

— Вы его нашли?

— Доброго утра, Татьяна Андреевна, — поприветствовал ее Гуров. — Я и сам звоню вам, чтобы поинтересоваться, не появлялся ли ваш брат дома или хотя бы не звонил ли вам…

— Не такое оно и доброе, это утро, — посетовала Ревунец. — Всю ночь, считай, не спала, ждала звонков. Нет, Лев Иванович, не появлялся Василий и не звонил. Ни он, ни кто другой не звонил, — добавила она сокрушенно.

— Что ж, тогда, как и договаривались, я к вам подъеду к десяти часам. — Гуров мельком глянул на часы и добавил: — Во всяком случае, постараюсь к десяти подъехать. Сейчас самый час пик на дорогах, а потому если задержусь, не переживайте и знайте — я еду.

— Дай вам бог здоровья, — пожелала Татьяна и отключила связь.

Перед выходом из дома Гуров проверил, все ли он взял с собой, и, немного поразмыслив, решил прихватить для разговора со Штукатуровым не только ежедневник Пимена Ивановича, но и само дело Скачкова. Так, подумал Гуров, будет проще разобраться, что к чему и как.

Пока Лев Иванович добирался до Нахабино, он еще и еще раз прокручивал в уме все, что он успел вычитать и узнать из уголовного дела. Больше всего его заинтересовала личность свидетеля обвинения, который значился и в протоколе допроса, и давал показания в суде. Им оказался некто Трифонов Илья Аркадьевич, которому в то время было двадцать пять лет и который, как указывалось в протоколе и в остальных бумагах, где он фигурировал, был любовником убитой Ксении Павловны Щегловой.

— Что-то много на одну девушку получается парней, — начал рассуждать по своей давней привычке вполголоса Лев Иванович. — Если отбросить ее школьных друзей и парней из деревни, к которым Ксения не благоволила, включая в эту компанию и Василия Скачкова, то под подозрением могут оставаться такие персонажи. Во-первых, московский жених Ксении — некий Антон с неизвестной пока мне фамилией, во-вторых, Генрих Иванович Карпухин, затем — этот самый Трифонов Илья Аркадьевич и… не станем пока его совсем уж отбрасывать со счетов — Виталий Долгов. Кто знает, вдруг Ксению связывали с ним не дружба и общее знакомство с Антоном, а нечто большее? Все в этой жизни может быть…

Лев Иванович замолчал, сосредоточившись на обгоне еле ползущего по Волоколамскому шоссе в сторону Нахабино «жигуленка».

— Получается четверо подозреваемых, — продолжил рассуждать Гуров. — Даже пятеро, если все-таки пока не отказываться от версии убийства Ксении Василием Скачковым. Еще неизвестно, куда этот Василий после нашего с ним разговора подевался. То ли его и вправду убили, чтобы молчал и под ногами не путался, а может, и сам сбежал куда-нибудь, испугавшись, что заварил кашу своей болтовней о своей невиновности и за базар, как говорят бывалые урки, придется отвечать. Вот и разберись тут, — вздохнул он.

А разбираться придется — Лев Иванович это прекрасно понимал.

Едва Гуров вышел из машины и направился к подъезду, в котором находилась квартира Татьяны Ревунец, как она сама выбежала ему навстречу, заплаканная, с опухшими от слез глазами.

— Он мне звонил! — воскликнула она, подбегая и спотыкаясь на ходу. Гурову пришлось поддержать ее, чтобы она не упала. — Он звонил мне несколько минут назад. Я вам перезванивала, но вы не брали… — задыхаясь, произнесла она.

— Успокойтесь, Татьяна Андреевна. — Лев Иванович, придерживая за локоть, подвел женщину к лавке у подъезда и усадил ее. — Если он звонил, значит, жив. И это уже хорошо. Зачем же плакать? — попытался он успокоить ее. — Что он вам сказал?

— Звонил, но только не со своего номера, а с какого-то чужого. Он сказал, чтобы я не волновалась за него. Что он сейчас находится у какой-то женщины, что все у него хорошо. Он, мол, собирается у нее остаться жить, и вообще я не должна его искать и в полицию не должна о нем сообщать. И вещи свои он тоже забирать не хочет, потому как они одно старье, а та женщина, с которой он собирается жить, ему все новое купит. И вообще сказал, чтобы я ему больше звонить даже и не пыталась. Он, мол, сим-карту сменит, — скороговоркой произнесла Татьяна и снова расплакалась.

— Вот видите, все обошлось… — Лев Иванович похлопал женщину по плечу.

— Нет, не обошлось! — снова в отчаянии воскликнула Ревунец. — Я не верю ни в какую женщину, понимаете! Дело в том, что у моего брата уже была женщина, с которой он собирался связать свою жизнь, — всхлипнула Татьяна и вытерла нос платочком. — Это моя подруга. Она младше меня, но старше Василия. Они переписывались, когда он сидел в тюрьме. А потом встречались, когда он уже вышел. Я перезванивала ей, и она мне сказала, что Василий не у нее.

— Как зовут подругу? — спросил Лев Иванович.

— Валентина. Валентина Ильинична Жванова. Она на два года меня младше. В Нахабино живет. У нее и парикмахерская своя в поселке, — сквозь слезы проинформировала Гурова Татьяна. — Соврал мне Васька про женщину. Кто-то его заставил так сказать.

Лев Иванович озабоченно нахмурился. Теперь до него стала доходить вся суть сказанного Татьяной. Василия, скорее всего, действительно похитили. Зачем? Может, собираются убить, или… Или — что? Почему ему дали позвонить сестре — понятно. Если брат потеряется, то вполне естественно, что сестра побежит с заявлением в полицию, и там должны будут отреагировать на заявление. То есть начнут Василия искать. А так… Получается, что он ее предупредил, будто собирается жить своей жизнью и ей не стоит его искать. А значит, и в полицию бежать нет никакого смысла. Зачем сестре обращаться в полицию, если ее брат жив? Вот — позвонил по телефону…

Но на Скачкова, который любил сестру и для которого она все эти годы была надеждой и опорой, все это как-то не было похоже. Что-то здесь не вписывалось в элементарные рамки логики. Даже если бы у него и была какая-то женщина, о которой ни Татьяна, ни ее подруга не знали. По складу характера он бы не стал пропадать вот так — уйдя в магазин и не взяв с собой никаких вещей, если уж собирался уезжать к какой-то там женщине. А если не собирался и та неведомая женщина взялась невесть откуда — то, спрашивается, откуда она взялась? Как, где, каким таким удивительным образом Василий с нею познакомился? Да вдобавок еще и вознамерился с нею сожительствовать? Обычно такие дела так скоро не делаются…

Конечно же, и такие случаи в практике Льва Ивановича бывали. Возникало подозрение на убийство и похищение, а потом человека находили в полном здравии и довольстве, под боком какой-нибудь нимфы, о которой никто из родных и знать не знал, и ведать не ведал. Просто человек решил начать свою жизнь с чистого листа. В таких случаях иногда даже имя и фамилию меняли, а не то что вещи с собой не брали.

Но бывало и так, что преступники заставляли жертву звонить родственникам и рассказывать басню о женщине (или мужчине) своей мечты, чтобы они не разыскивали эту самую жертву. При этом, как и в случае со Скачковым, такие жертвы просили родных больше им не звонить и не беспокоить, ссылаясь на нежелание общаться. Точно то же самое сказал сестре по телефону и Скачков. Н-да, совпадение… Или все же не совпадение?

— Татьяна Андреевна, — обратился Гуров к Ревунец, — давайте сделаем так. Сколько минут назад звонил вам брат?

Татьяна включила свой смартфон и посмотрела на время звонка.

— Он мне звонил в половине десятого. Если точнее — то в девять тридцать две, — сказала она и с надеждой посмотрела на Гурова, который, в свою очередь, набирал какой-то номер у себя на телефоне. — Он еще жив? Как вы думаете?

Гуров ничего не ответил. Он приложил к уху свой телефон, потом сказал кому-то:

— Это полковник Гуров. Срочно определите, откуда звонил абонент… Продиктуйте номер телефона, с которого он вам звонил, — попросил он Татьяну. Следом за ней он повторил продиктованный номер своему собеседнику и продолжил: — Звонок был произведен на абонентский номер, принадлежащий Ревунец Татьяне Андреевне. Время звонка — девять тридцать две. Разговор длился… — Гуров вопросительно посмотрел на Татьяну.

— Четыре минуты, — подсказала та.

Лев Иванович повторил за ней время разговора и добавил:

— Узнайте точно координаты места, откуда был произведен звонок и кому принадлежит номер, с которого звонили. Жду.

Отключив связь, Гуров обратился к сестре Скачкова:

— Татьяна Андреевна, вы точно знаете, что, кроме как с вашей подругой, Василий больше ни с какой другой женщиной не переписывался? Бывает так, что заключенные от скуки или просто для будущего, так сказать, задела переписываются сразу с несколькими женщинами. Дело в том, что тюрьма и зона общего режима сильно меняют мужчин, и они выходят на свободу не просто с другим характером, но и с другими жизненными ценностями, если так можно выразиться. Василий не ссорился с вашей подругой?

— Вы имеете в виду, не было ли у Василия повода расстаться с Валей и уйти к другой женщине? — подняла на него заплаканные глаза Татьяна.

— Да, именно об этом я подумал.

— Нет, — покачала женщина головой. — Не ссорились они. Наоборот даже, Васька собирался на следующей неделе к Валюхе на квартиру переселяться. Он и работу себе уже подыскал. С понедельника должен был выйти на смену.

— Хорошо. Тогда еще вопрос. Скажите, не звонил ли кто-нибудь Василию, кроме его женщины? Нет, вы, конечно же, не могли знать о том, кто ему звонит, — это понятно. Но вдруг вы как-нибудь заметили, что ему позвонили, а он, чтобы поговорить, выходил из комнаты или вовсе из квартиры? То есть при вас он не хотел вести телефонный разговор. Было такое?

Татьяна задумалась, потом покачала головой.

— Нет, не было такого. Не припомню я… Возможно, и были такие звонки, о которых вы говорите, но не при мне. Я ведь целыми днями на работе. Васька в квартире один хозяйничал. Иногда у Вали ночевал. Когда она выходная была.

Татьяна извиняющимся взглядом посмотрела на Гурова, словно считала себя виноватой, что не может помочь ему в этом вопросе.

— Ладно, я понял, — успокаивающе кивнул Лев Иванович. Некоторое время они молчали, потом Гуров попросил: — Татьяна Андреевна, наберите мне номер вашей подруги. Я бы хотел с ней переговорить.

Ревунец исполнила его просьбу и, объяснив подруге, что к чему, передала Льву Ивановичу телефон.

— Валентина Ильинична, скажите, когда вы последний раз виделись с Василием и когда он вам в последний раз звонил?

Выслушав ответ, Гуров задал новый вопрос — тот же самый, который он только что задавал Татьяне Ревунец, о звонках на сотовый Скачкова, при которых он, не желая, чтобы его разговор услышали посторонние, выходил из комнаты.

Какое-то время в трубке царило молчание, а потом Валентина ответила:

— Был один такой звонок. Но только это не Василию звонили, а он кому-то звонил.

— А подробнее об этом звонке вы рассказать не можете? Когда он был, как Василий себя вел до и после этого звонка?

И снова долгая пауза. Видимо, женщина вспоминала.

— Звонил он кому-то еще на прошлой неделе, — наконец сказала она. — Да, на той неделе… Но в какой именно это было день… Ах да, вспомнила! Это был четверг. Я в тот день была выходная, и мы с Васей договорились, что он придет ко мне днем и останется ночевать…

— Простите, что перебиваю, Валентина Ильинична. А почему Василий сразу к вам не переехал? Еще раз прошу прощения за такой личный для вас вопрос.

— Ничего такого тут нет, — ничуть не смутившись, ответила женщина. — Просто у меня в квартире был ремонт. Василий приходил и помогал мне его делать. Он сам не хотел стеснять меня. Говорил, что вот закончим ремонт, и он сразу же переедет. Мы с ним заявление в ЗАГС собирались в понедельник относить. Татьяне он об этом не говорил. Хотел сестре сделать сюрприз. Давай, говорит мне, маленький праздник в честь этого устроим. В кафе посидим вечером. Я, говорит, Тане позвоню и приглашу ее после работы приехать в кафе, там мы ей все и расскажем.

— Все понял, — ответил Гуров. — Рассказывайте дальше о разговоре Василия по телефону. Значит, было это в прошлый четверг. Правильно?

— Да-да. Так вот, он ко мне в тот день пришел, и мы допоздна возились с ремонтом, хотели его как можно скорее закончить. Поужинали поздно. Часов в девять уже. А потом он мне и говорит: пойду, мол, во двор проветриться. Я ему тогда еще ведро с мусором дала, а он его не взял, говорит, что плохая примета — мусор на ночь выносить. Курить он не курит, вот я и удивилась, для чего это его во двор понесло. У меня балкон имеется. Я на третьем этаже живу.

— Не хотел, значит, чтобы вы знали, что он кому-то звонить собирается. Так? — вставил Лев Иванович.

— Видимо, так. Не хотел, — согласилась Валентина. — Но я хотя и не любопытная, но с балкона глянула, где он. Посмотреть хотела, куда он пойдет. Или, может, возле подъезда будет стоять… Он из подъезда вышел, чуть дальше, через дорогу, во двор прошел и на балкон моей квартиры стал смотреть. Наверно, чтобы видеть — слежу я за ним или нет. Я ему махнуть хотела, но потом передумала. А он, кажется, меня и не заметил. Окна за моей спиной были темными, я не включала в гостиной свет. Вот он, наверное, и не увидел меня. Телефон из кармана достал, набрал чей-то номер, и через какое-то время ему, видимо, ответили. Он снова на окна моей квартиры посмотрел, а потом пошел куда-то вглубь двора.

— Вы его потом не спрашивали, кому он звонил? — задал вопрос Лев Иванович.

— Нет, не спрашивала, — ответила Валентина. — Он не хотел, чтобы я знала, что он кому-то звонил, так зачем же ему говорить, что я видела? Подумает еще вдруг, что я за ним шпионю или не доверяю ему.

— Не было подозрения, что он, кроме вас, еще с кем-то встречается?

На том конце многозначительно помолчали, затем женщина ответила:

— Такая мысль у меня возникала, если честно. Я несколько дней мучилась, думала — кому он звонил и почему не хотел, чтобы я об этом знала. Думала, что если у него ко мне серьезные намерения, то надо быть честным со мной и откровенным. Правильно говорю?

— Правильно, — согласился Лев Иванович.

— Вот и я так думала. И я у него, уже при следующей нашей встрече, напрямую спросила — есть у него еще кто-то или нет?

— Он, естественно, ответил — нет никого. И вы поверили? — спровоцировал женщину на дальнейшую откровенность Гуров.

— Если честно — то нет, не поверила. Поэтому, когда он уснул, я потихоньку его телефон взяла и посмотрела, кому он несколько дней назад звонил с него.

— Ага. Это уже интересно… — заметил Гуров.

Он подозревал, что Валентина, если она мучилась сомнениями по поводу честного к ней отношения Скачкова, обязательно должна была проверить его телефон. Женщинам это вообще свойственно, а уж женщинам, имеющим на мужчину какие-то житейские виды, — тем более. И Гуров это прекрасно знал. Потому он и задавал Жвановой вопрос — поверила она Василию на слово или нет? Ожидал, что она признается, что заглядывала в его телефон. Тут Гуров еще раз подумал, что женщины, даже если они и утверждают, что они не любопытны и вполне даже доверяют своим избранникам, рано или поздно все равно соблазнятся и проверят телефон благоверного на подозрительные звонки и СМС-сообщения. Почему Гуров подумал об этом два раза кряду? Потому что это была очень важная мысль. И в жизненном плане, и, возможно, в плане дальнейшего расследования, которое он вел.

— Ничего интересного или сомнительного я в телефоне не нашла, — вздохнула с облегчением Валентина. — Номер, по которому он звонил, оказался отмеченным как какой-то Генрих Мещерский. А в СМС-сообщениях Васька ему писал, что позвонит ему именно в тот день и час, когда он и звонил.

— А от самого Генриха не было звонков и сообщений? — осторожно спросил Гуров.

Фамилия Мещерский ему ни о чем не говорила, а вот редкое имя Генрих невольно ассоциировалось с Карпухиным-младшим.

— Нет, не было, — уверенно ответила Валентина и замолчала, ожидая от Льва Ивановича следующих вопросов.

Но таковых пока что у Гурова не имелось, о чем он и сообщил Жвановой, распрощался с ней и передал телефон Татьяне.

— Вы, случайно, не знаете, кто такой Генрих Мещерский? — поинтересовался он у сестры Скачкова.

— Так это же и есть Карпухин! — воскликнула Татьяна. — Вы разве не знали, что Генрих после смерти отца сменил фамилию? Взял себе фамилию жены. Она у него из каких-то там дворян. А Генрих всегда мечтал, чтобы его фамилия звучала не по-деревенски. То есть не по-крестьянски. Вот он и сменил фамилию Карпухин на Мещерский. И весь свой бизнес переоформил на эту же фамилию.

— А при отце он, значит, Карпухиным был? — усмехнувшись, недоуменно покачал головой Гуров.

— Отец Генриха, покойный Иван Кириллович, мужчина жесткий был. Сына, конечно, баловал и многое ему прощал. Но в некоторых вещах был непреклонен. Всё мечтал свою фамилию прославить. Вот и не позволял Генриху ее менять.

— А у вас, Татьяна Андреевна, откуда такая информация о Карпухиных? — удивился Гуров. — Такие личные вещи обычно даже в сплетнях не упоминают.

Щеки Ревунец вспыхнули румянцем, и она, немного посомневавшись, все-таки призналась:

— Ладно, скажу. Чего уж там. Дело-то прошлое. После развода с мужем у меня связь была с одним человеком. С управляющим одного из заводов карпухинских. Болдин его фамилия. Тимур Аркадьевич Болдин. Он мне и рассказал о Генрихе. Давно уже это было, Генрих тогда только жениться собирался. Так вот, Тимур тогда нечаянно подслушал спор Ивана Кирилловича с сыном на эту тему. Генрих еще тогда хотел взять фамилию невесты. То есть будущей жены. Но Иван Кириллович ему не позволил и сказал, что его внуки будут носить только одну фамилию — Карпухин. Иначе пусть Генрих на наследство даже не надеется.

Лев Иванович хотел что-то ответить, но тут его телефон возвестил, что ему пришло сообщение. Прочитав сообщение, Гуров открыл какую-то страницу в интернете. Он долго изучал высланный ему файл, а затем, извинившись и отойдя в сторону, набрал какой-то номер. Подождав, когда ему ответят, он сказал:

— А теперь вышли мне распечатку звонков этого самого Генриха Мещерского. Ну, скажем, за последние две недели. Нет. Не обязательно срочно. Но к вечеру она должна быть у меня. Можешь скинуть на почту. Да. Спасибо, Лиза, я тебе буду должен. Нет, не шоколадку. А целую большую коробку конфет. Обещаю — на днях завезу. Пока.

— Вы узнали, откуда был звонок брата? — тут же задала вопрос Татьяна.

— Да. Он звонил из района Захарковского карьера возле поселка Архангельское.

— Ох, господи, — неожиданно для Гурова вдруг испуганно перекрестилась Татьяна. — Там недавно совсем, я имею в виду этот карьер, нашли тело какой-то женщины. Ее вроде как убили и в карьер, в воду, закинули. — Женщина прикрыла рот ладонью и простонала: — Может, и Васьки уже в живых нет.

Слезы ручьем полились из ее глаз, но Гуров не обратил на это внимания. Он набрал чей-то номер и сказал в телефон:

— Олег, бери с собой ребят и выезжай в конный клуб «Торпин голд» в Архангельском. Надо срочно найти одного человека, который звонил оттуда час назад. Вернее, один час и десять минут назад. Да. Звонили из самого клуба. Описание и фото человека, которого надо найти, я тебе скину эсэмэской буквально через минуту. Если не найдешь там самого человека, то найди тех, кто его видел, и узнай — один он был или с кем-то еще. И сразу мне обо всем доложи. Да, да. Я буду ждать сколько надо. — Гуров послушал, что ему говорят, и заметил: — Все будет зависеть от результатов поиска. Все, действуй.

Потом, узнав у Татьяны, во что был одет Скачков, когда выходил из дома, и присовокупив к этому описание внешности самого Василия и его фотографию, которую тут же скачал из телефона Ревунец, он отослал все эти данные СМС-сообщением.

— Теперь нам остается только подождать результатов, Татьяна Андреевна. Будем надеяться, что с вашим братом не случилось пока ничего плохого. Идите домой. Я вам обязательно позвоню, когда что-то будет известно. И еще. Если вдруг вам опять позвонит Василий или кто-то от его имени, то сразу же перезвоните мне. Сразу же. Вы хорошо поняли?

— Да-да, обязательно, — испуганно закивала Ревунец, вставая со скамьи. — И в первый раз вам сразу звонила, но вы в дороге были и, наверное, не услышали…

— Не услышал, — вздохнул Гуров и, проверив громкость телефона, чертыхнулся. — Опять я его забыл с беззвучного режима снять. Ночью не спал и, чтобы жену не разбудить, звук убрал, — объяснил он, настраивая телефон на нормальный звук. — Теперь точно услышу. Мне надо ехать, Татьяна Андреевна. Но мы с вами не прощаемся.

Сказал и быстрым шагом направился к машине. К Штукатурову ему ехать было еще рано. До назначенной встречи оставался почти час, но события, связанные сначала с пропажей Василия Скачкова, а затем и с его странным звонком сестре, заставили Гурова поторопиться с визитом.

Подъехав по адресу, данному ему Игорем Егоровичем, он вышел из машины и, прежде чем войти в подъезд, позвонил Штукатурову.

— Если вы уже подъехали, то можете подняться, — не поздоровавшись с Гуровым, сразу же отозвался на его звонок бывший оперативник.

Когда Гурова провели в комнату к больному, то он увидел полулежащего на кровати высокого и, судя по всему, когда-то полного, а теперь сильно похудевшего из-за болезни и недавней операции мужчину. Лев Иванович не стал извиняться за свое вторжение, а сразу же объяснил, почему ему пришлось приехать раньше. Он коротко, словно бы Штукатуров был в курсе всех последних событий, включая освобождение Скачкова из зоны, рассказал ему об исчезновении Василия и о его звонке своей сестре.

— Вы наверняка уже определили, откуда был звонок, — заметил Штукатуров. — Сегодня возможности в расследовании преступлений намного выше в техническом смысле, чем одиннадцать лет назад. Поэтому хотелось бы узнать вашу версию по поводу и исчезновения Скачкова, и его звонка, — вопросительно посмотрел он на Гурова.

Лев Иванович хотя и был ровесником Штукатурова, но выглядел по сравнению с ним куда как моложе. Хотя Игорь Егорович по званию своему был всего лишь майором и, не в пример Гурову, давно уже закончил свою карьеру уголовного сыщика, но сейчас, когда именно он, Лев Иванович, пришел за помощью к бывшему оперуполномоченному, казалось, что все выглядит совершенно не так, как это кажется с первого взгляда. Казалось, что это Штукатуров, старый и умудренный большим опытом сыскарь, требует отчета с молодого и малоопытного коллеги.

Такая вот ассоциация пришла в голову Гурову, когда он услышал просьбу Штукатурова. И он, ничуть не смутившись этим, ответил:

— Мне кажется, что Скачков сейчас находится не в самом лучшем положении. Если он вообще еще жив.

Штукатуров помолчал, а потом, кивнув, ответил:

— Если честно, то никогда не думал, что дело об убийстве Ксении Щегловой вообще когда-нибудь еще всплывет и заинтересует кого-то. Василий отсидел за него по своей дурости, а теперь, опять же по глупости своей, навлек на себя новые беды. Наверняка они ему что-то обещали, а потом не выполнили своего обещания?

И снова вопросительный взгляд в сторону Гурова.

— Обещали деньги, — ответил Лев Иванович. — Много денег. Хотя как сказать — много. Для Василия это, конечно, целое богатство. А для них, для Карпухиных, так себе, мелочи. При всех их доходах…

— Сколько обещали?

— По словам Скачкова — четыре миллиона.

— М-да, не густо, — усмехнулся Штукатуров. — Что ж, спрашивайте. Что вас интересует? — Он с любопытством посмотрел на Гурова.

Лев Иванович по-своему понял этот взгляд и ответил:

— Все, что вы знаете, все, что успели расследовать и до, и после вашего увольнения из нахабинского отделения.

— Вы думаете, что я занимался этим делом и после? — приподнял как бы в удивлении брови Штукатуров.

— Уверен, — подтвердил свое предположение Лев Иванович. — Записи Пимена Ивановича говорят о том, что…

— Ах да, я совсем и забыл об этом, — улыбнулся Штукатуров. — Старый прокурор Матюшин… Да, мы с ним долгое время были на связи. По крайней мере еще пару лет после моего ухода с работы.

— А это говорит о том, что вы вели самостоятельное расследование, несмотря на то, что Скачков уже сознался и отбывал срок. Не так ли? Почему вы не бросили все это, когда уволились?

— Уволился… — снова усмехнулся Штукатуров. — Не сам, конечно, я уволился — вот ведь какое дело. Хотя и написал заявление по собственному желанию, — тут же поправился он. — После ухода из отдела я почти год болтался без работы. Меня никуда не хотели брать. Я имею в виду — ни в одно из отделений Красногорского округа. Сами догадаетесь почему или сказать?

— Сам догадываюсь, — ответил Гуров.

— Кроме как быть хорошим оперативником, я больше ничего не умел. Хотя и пытался устроиться на один из заводов. Но меня туда тоже не взяли… — Штукатуров задумчиво помолчал. — М-да. А потом один случай помог мне определиться в жизни. По совету все того же Матюшина я открыл агентство частного сыска. Оно не только кормило меня и мою семью, но и помогло расследовать дело Скачкова, как его сейчас называют. Правда, все случайно получилось. Но — тем не менее.

— Вы нашли тех самых свидетелей, о которых упомянул в своих записях Матюшин? — решился предположить Гуров.

Такое предположение напрашивалось просто-таки само собой, и Гуров надеялся, что так оно и есть. Если бы это было так, то это сильно бы продвинуло его в расследовании.

Штукатуров сразу не ответил на его вопрос, а смотрел на Гурова и загадочно улыбался одними только уголками губ. Наконец он кивнул и сказал:

— Признаюсь честно. Я недооценил вас, полковник Гуров. Теперь я понимаю, что ошибался. Да, я нашел ту самую парочку, которая могла, по предположению Пимена Ивановича, видеть, как Генрих Карпухин убил Ксению Щеглову. Вы, может, спросите: если это так и если они действительно были свидетелями убийства, то почему я не стал давать дальнейший ход этому делу?

— Не спрошу, — ответил Гуров и добавил: — Могу предположить, что вы не стали этого делать по многим причинам.

— Например?

— Например, потому, что свидетели хотя и были найдены и признались, что видели, как совершалось убийство, но отказались это подтвердить на суде. Так?

— Да, и поэтому тоже, — кивнул Штукатуров. — Были и другие причины, но именно эта была одной из самых важных. А что я мог против этого несогласия сделать? — пожал он плечами. — Виновный, в кавычках, был найден, признался в содеянном и отбывал наказание. Я уже не работал в уголовном розыске. А у частного детектива какие права и возможности? Можно сказать, никаких. И вообще…

Штукатуров снова замолчал, протянул руку к стоявшему на тумбочке стакану с водой, отпил несколько глотков.

— Если вам сейчас тяжело говорить, то я могу прийти позже, — заметил Лев Иванович и хотел встать, но Штукатуров остановил его, подняв руку.

— Все нормально. Я чувствую себя довольно хорошо. Вы уже успели прочесть дело Скачкова? Ночь выдалась бессонной, — не спросил, но утвердительно заметил он.

— Что, это так отчетливо по мне видно? — удивился Гуров и провел ладонью по лицу. — Да, не спал совсем. Но это нормально. Не в первый раз.

— Если читали, то наверняка обратили внимание на слова, так сказать, свидетеля. Единственного свидетеля в этом деле, который последним видел Ксению Щеглову живой, — добавил Штукатуров.

— Трифонов Илья Аркадьевич, — кивнул Лев Иванович, вспоминая данные о свидетеле. — Он утверждал, что якобы Ксения Щеглова встречалась с ним и даже была от него беременной. Увы, я не успел прочесть протокол медицинской экспертизы… — тут же добавил он с сожалением.

— Враки все это, — резко оборвал его Штукатуров. — Не была она беременной. Но этого вы в медзаключении, приложенном к делу, не найдете. Скорее всего, там будет подтверждение слов Трифонова. А то и вообще никакого заключения не будет вовсе. Вы его видели, это заключение?

Гуров вопросительно посмотрел на Игоря Егоровича. Он, конечно, мог подозревать нечто подобное. Но чтобы так нагло подтасовывать факты? Впрочем, дело считалось закрытым, а вина Скачкова полностью доказана. Кто будет проверять, что там, в медицинском заключении, написано?

Лев Иванович достал папку с делом и стал ее листать. Протокол о медицинском исследовании тела убитой он нашел в самом конце и, быстро пробежав его глазами, посмотрел на Штукатурова.

— Тут сказано, что Ксения Павловна Щеглова находилась на третьем месяце беременности. Вы оказались правы.

— Еще бы я был не прав. Посмотрите, кто освидетельствовал убитую. Как фамилия медэксперта?

— Коншин Валентин Юрьевич, — прочел Гуров.

— Кто бы сомневался, — усмехнулся Штукатуров. — Валентин Юрьевич Коншин… Ему тогда уже было за восемьдесят, и он приходился дедом Трифонову Илье Аркадьевичу. А еще он приходится родным дядей Коншину Борису Игнатьевичу. Вы в курсе, кто это?

— Сарацин? — после недолгой паузы уточнил Гуров.

— Он самый. Теперь вы понимаете, что все дело шито белыми нитками и кто его, это дело, не просто шил, а командовал шитьем?

— Да, теперь понимаю. Трифонов — племянник Сарацина. Кажется, у него была сестра…

— Двоюродная сестра, которую он не очень-то любил, — продолжил его слова Игорь Егорович. — Но так как у самого Сарацина были только две дочери, а сына не было, то Илья был ему за сына и воспитывался дядей в духе преемственности. Должен же был Коншин кому-то передать свое наследство, — усмехнулся Штукатуров.

— Я так понимаю, что было и другое медицинское освидетельствование? Или — не было? — поинтересовался Лев Иванович.

— Ее тело нашли уже после того, как меня отстранили от расследования, — помолчав, ответил Штукатуров. — Вернее, не так. Меня отстранили на следующий день после того, как Скачков признался в преступлении и указал, где лежало тело Щегловой. Протокол с места происшествия писал я, и допрашивал Скачкова тоже я. Хотя тогда уже знал, что его к этому вынудили. Он вам рассказывал про свои ноги?

— Да, рассказывал, — кивнул Лев Иванович. — Но если…

— Если я знал, то зачем принял заявление с признанием вины от Скачкова? — сердито перебил Гурова бывший оперативник. — Вы об этом хотели спросить? Я был обязан принять его заявление, даже если бы знал, что Скачков сам на себя клевещет. А потом должен был доказать — клевещет он на себя или не клевещет. И почему клевещет, по какой причине… Только вот мне не дали этого сделать. Отстранили. И знаете, какая была причина моего отстранения? — задал он чисто риторический вопрос Гурову и сам же на него и ответил: — И я не знаю. Отстранили — и все. Велели расследовать другое дело, в другой деревне. Кражу раскрывать. Так-то…

— Но, как я понял, вы успели передать тело Ксении для осмотра кому-то из местных медиков на экспертизу?

— Успел, — усмехнулся Штукатуров. — Только толку-то от этого не было. Они потом все равно заменили одно освидетельствование на другое. Подлинное, скорее всего, уничтожили, а свое приложили к делу. Пойди докажи, что это так.

— А кто был первым судмедэкспертом?

— Ленивцева Эмма Сергеевна, — вздохнул Штукатуров. — К большому моему сожалению, я не могу сказать вам, где она сейчас. Вскоре после того дела она с мужем и сыном перебралась в другой город. В Питер, кажется. Точно не знаю, но можете попробовать ее найти там. Сейчас это проще осуществить, чем восемь лет назад, когда я пытался это сделать. Ей на тот момент было около сорока лет. Больше я вам ничем помочь не могу, — посетовал он.

Гуров записал данные в блокнот и попросил Штукатурова:

— Давайте вернемся к реальным свидетелям убийства. Судя по записям Пимена Ивановича, они были еще совсем молодыми и у них, по всей видимости, в тот день было свидание на берегу Грязевки. Пимен Иванович пишет, что позже, во время повторного обхода той местности, он нашел какое-то одеяло в кустах. Что, как он считал, говорило о том, что парочка была там или с раннего утра, или даже ночевала у реки.

— Не одеяло, а полотенце, — поправил Льва Ивановича Штукатуров. — Но это неважно. Он мне потом звонил и рассказал об этом, но я уже на тот момент занимался другим делом.

— Не стали заморачиваться? — спросил Гуров.

— Почему же не стал? Я сказал об этом полотенце оперативнику, который принял от меня дело. Но он только усмехнулся и посоветовал не совать нос уже не в мое дело. А потом, когда я еще пару раз приходил с подобными советами к нему, то меня и вовсе вызвали к начальнику, и тот настоял, чтобы я написал заявление об уходе из полиции по собственному желанию.

— Понятно… А что конкретно вы советовали? Кстати, кто после вас вел дело? — Лев Иванович заглянул в папку с делом, пошуршал листами и сам же и ответил на свой вопрос: — Некто Трескунов А. А. Так?

— Саня Трескунов, — кивнул Штукатуров. — Он сейчас начальник Красногорского МВД. Заработал, значит, повышение… А насчет тех ребят… Так вы запишите их имена и фамилию. Она у них теперь одна на двоих. Это Наталья и Вадим Рябцевы. Адрес я не помню, но вы возьмите у меня в тумбочке записную книжку. Там и телефон Вадима у меня записан. Я им, правда, давно не звонил, так что не в курсе, где они, что и как.

— Ничего, найдем и по старому телефону и адресу, если даже и жилье сменили, — заметил Гуров, доставая книжку и выискивая в ней нужный адрес.

На некоторое время в комнате наступила тишина. Заглянула сноха Штукатурова Алина, которая, как оказалось, была медсестрой и присматривала за тестем.

— У вас все в порядке? — спросила она и сразу же предупредила: — Игорь Егорович, еще десять минут от силы, и я буду вынуждена выгнать вашего посетителя. Вам надо отдохнуть, а вы после уколов и капельницы не спали совсем.

— Ничего, все нормально, Алиночка, — ответил Штукатуров и спросил: — А что Диана?

— Она в садике. Сегодня ведь пятница.

— Ну хорошо. То-то я думаю, отчего у нас так тихо.

— Так я вам утром еще говорила, что в сад ее отведу. Забыли?

— Забыл, — улыбнулся Штукатуров. — Ладно, иди. Мы уже заканчиваем разговор.

Молодая женщина тихо прикрыла за собой двери, и Гуров сказал:

— У меня еще один вопрос к вам, Игорь Егорович. А потом я пойду…

Но вопрос он задать не успел, потому что у него зазвонил телефон. Гуров посмотрел, кто звонит, и, извинившись, встал и подошел к окну.

— Говори, — коротко сказал он своему собеседнику, несколько минут слушал, потом ответил: — Олег, ищите мне Скачкова и его спутника, где хотите и как хотите. Оцепите хоть весь район, но найдите! Опрашивайте всех, кто под руку подвернется. Мне нужен Скачков — или живой, или его тело. Но найди мне его! И того, кто с ним был, — тоже! Ты меня понял? Хорошо. Теперь еще один момент. Сделай запрос на Трифонова Илью Аркадьевича, тридцать пять… Нет, тридцать шесть лет. Возможно, что он сидел или до сих пор сидит. Пускай проверят. Да. Срочно. У меня есть версия, и надо ее проверить. И, кстати, раздобудь его фотографию. Покажи ее свидетелям в конном клубе. Пускай скажут, он это был со Скачковым или кто-то другой. Все. Жду от тебя звонка.

— Закончили разговор? — спросил Штукатуров. — Если не секрет, то скажите мне свою версию, Лев Иванович. Вы ведь связываете ее с Трифоновым и Генрихом Карпухиным?

— Карпухин теперь не Карпухин, — задумчиво ответил Гуров. — Он теперь Мещерский.

— Не знал… — ответил Игорь Егорович.

— Я тоже узнал об этом только сорок минут назад, — заметил Лев Иванович. — Если считать, что Ксению Щеглову убил Генрих Карпухин и если эта версия каким-то образом подтвердится…

— Поговорите с Рябцевыми, — вставил Штукатуров.

— Если версия подтвердится, — повторил Лев Иванович, — то должна будет подтвердиться и связь Карпухина-старшего с Сарацином. А если эта связь есть и Коншин помогал Ивану Кирилловичу заметать следы убийства и выгораживать Генриха, то вероятность того, что его племянник сейчас помогает Карпухину, который теперь Мещерский, весьма высока. Как говорится, оба они повязаны одной веревочкой. Точнее — одной кровью. Кровью одного и того же человека… Трифонов и тогда участвовал во всем этом спектакле и фигурировал как свидетель на суде, а уж теперь-то тем более может быть вовлечен и в похищение Скачкова. И даже он же его мог и убить, — предположил Гуров.

— Я тоже так думаю, — согласился Штукатуров. — Ни Генриху, ни Трифонову не выгодно, чтобы Скачков трепал языком и хотя бы даже бездоказательно, но наводил, как говорят, тень на плетень. Рано или поздно такую вот болтовню, особенно если она вдруг попадет в печать или в интернет, начнут расследовать журналисты, если не правоохранительные органы. И кто тогда знает, что может всплыть наружу?

— Вот и я о том же, — кивнул Гуров. Он встал и начал прощаться с бывшим сыскарем. — Не буду вас больше утомлять, Игорь Егорович. Отдыхайте, поправляйтесь, — добавил он после некоторой паузы.

— Позвоните мне, когда закончите расследование, — попросил Штукатуров. — Иначе как же мне умирать, если я так и не узнаю, чем завершилось когда-то начатое мной дело? — улыбнулся он.

Гуров пожал его холодную и худую руку и пообещал:

— Обязательно позвоню. Держитесь.

— Постойте, — неожиданно остановил Льва Ивановича Штукатуров, когда Гуров уже взялся за ручку двери. — Вы хотели задать мне какой-то вопрос, а я сбил вас с толку своим вопросом о вашей версии с похищением Скачкова.

— Вопрос? — Гуров нахмурился, вспоминая. — Ах да, вспомнил. Вы говорили, что продолжали расследование дела Скачкова и поиск возможных свидетелей уже после признания Василия и суда над ним. Так я хотел узнать — не случалось ли вам разговаривать с бывшими дружками Скачкова, с которыми он накануне убийства проводил время или, проще говоря, пьянствовал?

Штукатуров закрыл глаза и некоторое время молчал. Было непонятно — то ли он просто устал от разговора и набирается сил, чтобы ответить, то ли что-то вспоминает. Гуров не торопил его, понимая, что Игорю Егоровичу нелегко далась беседа с ним, она забрала у него много сил. Наконец Штукатуров открыл глаза и ответил:

— Да, я думал еще тогда, что если Скачков не убивал Ксению, то наверняка у него должно было быть какое-то алиби на то время… Но потом… Потом, когда Василий явился ко мне с повинной, то рассказал, что в ночь с субботы на воскресенье он ночевал на берегу реки. Я подозревал, что он врет, но доказать не мог. И да, я встречался с одним из его дружков — с Михаилом… Забыл его фамилию.

— Бегунов, — подсказал Гуров.

— Да, кажется, Бегунов, — кивнул Игорь Егорович. — И он сказал мне, что пили они часов до одиннадцати вечера, а потом Скачков ушел с одной дамой. Которую, насколько я припоминаю, звали Еленой… Вот ведь память! Снова фамилию забыл. Но она у меня записана была. Да, точно, записана! Посмотрите в книжечке, — слабо махнул он рукой в сторону тумбочки. — Кажется, на букву «эр» ее фамилия.

Гурову пришлось вернуться и достать записную книжку Штукатурова, чтобы найти в ней нужную ему фамилию.

— У вас тут две Елены с фамилией на букву «эр», — заметил он. — Некая Елена Ромберг и Елена Рен… Фамилия неразборчиво записана.

— Это Ренизова. Точно, она, — кивнул Штукатуров. — Но сразу скажу, что на тот момент она была не замужем и могла сменить фамилию.

— Так вы с ней не встречались и не разговаривали? — уточнил Лев Иванович.

— Нет. Не получилось встретиться. Да, собственно, я тогда уже и не сильно стремился ее найти. К тому времени я был занят оформлением частного сыскного агентства. Мне было не до того. А потом я нашел Рябцевых, и нужда в других свидетелях отпала, — объяснил Штукатуров. Он немного помолчал и продолжил: — Понимаете, если бы я вел тогда это дело официально, то, конечно же, довел бы его до конца и нашел бы всех, кто мог помочь мне восстановить справедливость. Но выступать в одиночку против коррупции и криминала… У меня семья, которую мне надо было кормить. Жена тогда сильно болела, и мне одному надо было заботиться о сыновьях. Дать им возможность учиться, встать на ноги…

— Да, я вас понимаю, — сказал Лев Иванович.

Еще раз извинившись и пожелав Штукатурову выздоровления, он быстро вышел из комнаты.

— Вы его совсем измучили своими вопросами, — недовольно укорила Гурова Алина, заглянув в комнату тестя. — Едва вы вышли, он сразу уснул.

— Вы уж извините, — вздохнул Лев Иванович. — Но иначе было никак. Не буду оправдываться и говорить, что, мол, у меня такая работа. А скажу, что благодаря этой беседе у меня теперь есть шанс найти настоящего убийцу, который уже много лет скрывается от правосудия.

Оказавшись на улице, Лев Иванович не торопился идти к машине. У подъезда стояла лавочка, и он сел на нее, чтобы привести в порядок не только свои мысли, но и чувства. Не каждый день он сталкивался с людьми, которые были смертельно больны и которым оставалось не так уж и много времени жить на этом свете. Гуров, как и все, осознавал, что человек не властен над своей жизнью и смерть может наступить в любой момент. Но одно дело — ожидать, допустим, что тебя внезапно собьет чей-то автомобиль или на тебя в темноте улиц нападет маньяк-убийца. Умереть именно такой смертью у всякого нормального человека шансов не так и много. Совсем другие ощущения возникают у человека, который медленно, день за днем, источая в болезни свои силы и дух, знает о неизбежности медленно приближающегося конца. Но пока этот конец не наступил, в человеке все еще живет надежда. Надежда на чудо, на чудесное выздоровление. Наверно, и Штукатуров надеется на это. Что ж, это в любом случае больше, чем ничего. Надежда — первейшая помощница человека.

Впрочем, страха перед неизбежностью смерти в глазах Штукатурова Лев Иванович не заметил. Была усталость от боли, это да. Возможно — сожаление, что не успел что-то важное сделать в жизни. Может, что-то еще… Но — никак не страх. Невольно Гуров задумался. Но не о том, что ему еще предстоит сделать сегодня. Что он будет делать дальше, Лев Иванович знал четко. Годы работы оперативником выработали в нем чуть ли не автоматическое умение принимать те решения и делать те шаги, которые бы привели его к нужному финалу. Мысли Гурова были о Штукатурове и таких вот преданных своему делу оперативниках, которые, даже стоя на краю могилы, помнят о своем долге перед другими людьми. О долге справедливости наказания виновного и оправдания невинового в преступлении человека.

— Кхм. Я извиняюсь…

Лев Иванович оглянулся. Возле него стоял какой-то небритый и неухоженный тип с пропитым и опухшим лицом.

— У вас закурить не найдется? — поинтересовался тип.

— Я не курю, — ответил Гуров и встал.

Видимо, в планы маргинала не входило столь быстро потерять в лице Гурова источник предполагаемого дохода, поэтому он, снова кашлянув, попросил:

— А на курево денег не одолжите? Вы в этом подъезде живете? — кивнул он в сторону входной двери.

— Нет, я не в этом доме живу. А вы? — в свою очередь поинтересовался Гуров.

— Я-то? — озадачился тип. — Можно сказать, что в этом доме, — осклабился он, показав Льву Ивановичу гнилые, с темным налетом много курящего человека зубы. — Так что — не одолжите сотню? Я бы вам занес через неделю. Только скажите куда. Туда и принесу. Будьте спокойны. Меня тут все дворники знают. Они скажут, что Липа никогда не врет. Сказал, что вернет деньги, — значит, вернет.

— Липа, — недоуменно покачал головой Гуров и достал из кармана кошелек. Он протянул маргиналу двухсотенную и сказал: — Можешь не отдавать. Далеко ехать придется.

— Липатов моя фамилия, — снова улыбнулся бомж и, кивнув головой в знак благодарности, принял купюру. — Премного благодарен, — поблагодарил он и добавил: — Мне без разницы, далеко или рядом живете. Если надо отдать, то только адрес скажите.

— Я же сказал — не надо, — ответил Лев Иванович и хотел было идти к машине, но что-то вдруг его остановило. — Послушайте, Липатов, — обратился он к маргиналу. — Вы не могли бы мне оказать одну услугу?

— Всегда пожалуйста, но за определенную плату. Эта, — он повертел в руках двухсотрублевку, — не в счет. Ее я у вас занял, и не виноват, что вы не хотите, чтобы я ее вам возвращал. Так что мухи отдельно, а котлеты отдельно. Договорились?

— Договорились, — рассмеялся Гуров. — А просьба у меня к вам такая. Если вам нет разницы, куда ехать и чем заняться, то будьте любезны поехать сейчас со мной в Нахабино.

— Зачем это еще? — подозрительно покосился на него бомж Липатов и отступил на всякий случай на несколько шагов. — Я такими делами не занимаюсь, — добавил он и снова отступил.

— Какими такими делами? — не понял его Лев Иванович.

— Ты, случайно, не того? Не голубой? Или, может, какой садомазо? — осторожно поинтересовался бомж.

— Тьфу ты, — рассмеялся Гуров. — Нет, я ни то ни другое, — заверил он бомжа и, достав удостоверение, показал его Липатову.

Тот, чуть прищурившись — видимо, был близорук, — шевеля губами, прочел, что в нем написано, и усмехнулся.

— Теперь ясно. А то мало ли чего. Всякое бывает. Только вот я даже и не знаю, стоит ли мне с вами теперь вообще связываться.

Маргинал с сожалением посмотрел на купюру и, тяжко вздохнув, протянул ее обратно Гурову.

— Нет, — покачал Лев Иванович головой. — Я обратно ее не возьму. Не хочешь мне помочь, так и не надо. Но эти деньги пускай у тебя остаются.

Он повернулся и пошел к машине. Но едва он потянулся к ручке дверцы, чтобы открыть ее, как Липатов окликнул его:

— Эй, начальник. Погоди.

Бомж просеменил к Гурову, огляделся по сторонам, словно опасаясь, что его могут увидеть рядом с незнакомцем, и спросил:

— А чего делать-то надо? Может, последить за кем? Тогда я согласен. Но только — не стучать. Стучать ни на кого не буду. Это ты учти. Себе потом дороже выйдет.

Мысленно улыбнувшись логике Липатова, который явно не понимал, как можно следить за кем-то, а потом не рассказывать об этом, Лев Иванович ответил:

— Надо найти одного человека в Нахабино. Я бы и сам этим занялся, но мне сейчас некогда. Другое дело ждет. Так что, поможешь?

Липатов задумчиво почесал в затылке и поинтересовался:

— А что за человек? Из бомжей кто?

— Не думаю, — покачал головой Гуров. — Мне надо найти одну женщину. Если ты согласен мне помочь, то я поясню тебе, что ты должен будешь делать и как ее искать. Ну а если нет, то я не обижусь, — добродушно добавил он.

Липатов постоял, подумал, потом махнул рукой.

— А поехали! — сказал он. — Заодно перетрем насчет оплаты за мои услуги.

— Кстати, насчет оплаты, — остановил Гуров бомжа, когда тот уже собирался влезть в его машину на переднее пассажирское, рядом с водителем, место. — Если ты мне ее найдешь, то я дам тебе не только денег, но и одену тебя на зиму. Сдается мне, мы с тобой одной комплекции…

Бомж оценивающе посмотрел на Гурова и, решив, что его предложение стоит того, степенно и с достоинством кивнул, протянув Льву Ивановичу не очень чистую руку.

— Идет, договорились, — согласился он и пожал руку Льва Ивановича. — А ты, я смотрю, не брезгливый. А, начальник? — подмигнул он Гурову и стал забираться в салон автомобиля.

Выгрузив Липатова и дав ему соответствующие его миссии инструкции, а также свой номер телефона, Гуров запоздало поинтересовался у бомжа:

— Телефон-то сотовый у тебя есть? Я как-то не подумал, что у тебя и телефона-то может не быть.

— Обижаешь, начальник, — ухмыльнулся Липатов, доставая из недр своих замызганных штанин кнопочный, допотопного вида сотовый телефон. — У нас как-никак век технологий. Правильно? Без телефона даже таким, как я, нынче не выжить. Так что есть у меня телефон. Правда, деньги на нем уже дней пять как закончились. Но у меня ведь теперь и на курево, и на пополнение счета копейка имеется, — пошуршал он в руках двухсотенной купюрой.

— Этого мало, — заметил Лев Иванович и протянул Липатову тысячу. — Вот тебе еще на разные расходы. — Подумал и вынул еще пятисотенную. — Голодный небось. Купи себе чего-нибудь поесть.

Липатов от такой щедрости опешил и деньги брать не торопился. Он смотрел на Гурова как на блаженного и молчал, видимо не находя слов. Но потом все-таки выдавил из себя:

— Начальник, ты чего это? Не боишься, что я с этакими деньжищами сейчас свалю куда-нибудь и твоему заданию кердык наступит? Куплю сейчас себе пол-литру и уйду в подполье. Забьюсь в какую-нибудь нору. Ищи меня тогда где хошь.

— Не такие уж это большие деньжищи, — пожал плечами Гуров. — А насчет того, что ты куда-нибудь с ними пропадешь и о нашем с тобой договоре забудешь, я тоже не переживаю. Ты ведь согласился мне помочь? Согласился. Поехал со мной в Нахабино? Поехал, хотя и не знал, что я тебе денег дам прежде, чем ты выполнишь задание. Значит, не сбежишь и теперь. Я ведь по лицу твоему вижу, что ты человек слова. Сказал — выполнил. Правильно говорю?

Гуров, конечно же, сильно рисковал, давая незнакомому бомжу деньги и надеясь на его помощь, но вслух этого говорить не стал. Знал Лев Иванович, что делал. Заметь его сомнение Липатов хотя бы на малую секунду, то наверняка бы так и сделал — сбежал бы с деньгами. Но уверенность Гурова в честности бомжа и в то, что он когда-то готов был вернуть ему долг в двести рублей, сбили Липатова с толку.

— Оно-то так, — почесал маргинал в затылке и неожиданно даже сам для себя махнул рукой и воскликнул: — А почему бы и нет! Давай деньги. Будем считать, что это аванс за мою работу.

— Считай, что это не аванс, а подарок, — улыбнулся Лев Иванович.

— Ну нет, так я не согласен, — покачал головой Липатов и протянул Гурову деньги, хотя по его лицу было видно, что отдавал он их с большим сожалением. — Забирай их обратно.

Гуров снова улыбнулся, но деньги забирать не стал.

— Хорошо, — сказал он. — Если ты так настаиваешь, то будем считать, что это аванс за работу. Удивительно. Очень редко встретишь такого честного бомжа, — добавил он.

Гуров ни в коем случае не льстил Липатову. Он знал на собственном опыте, что в среде маргиналов такие ответственные люди встречаются крайне редко, а потому и сказал так Липатову, чтобы еще больше повысить его градус доверия к себе. Лев Иванович считал, что если человек тебе доверяет, то и обманывать тебя ему не захочется.

Проводив Липатова взглядом, Гуров снова сел в автомобиль и набрал номер телефона Вадима Рябцева, который он выписал из записной книжки Штукатурова. Набрал, не очень надеясь, что кто-то отзовется на его звонок. Но он ошибся. Хотя голос на том конце, правда, оказался не мужским, а женским.

— Наталья Рябцева слушает. Если вам нужен Вадим, то он сейчас спит после ночной смены, и будить его я не собираюсь.

И хотя слова прозвучали категорично, но они вдохновили Льва Ивановича, и он в тон сказанному ответил:

— И не будите. Мне без разницы, с кем говорить…

— Вы что-то продаете? — прервал его все тот же строгий женский молодой голос. — Тогда это не к нам.

Опасаясь, что связь сейчас отключат, Гуров быстро произнес:

— Я из уголовного розыска. Вернее, из Главного управления МВД России. Старший оперуполномоченный полковник Лев Иванович Гуров. А вы — Наталья Рябцева, как я уже понял.

И снова в телефоне возникла затянувшаяся пауза, и когда Гуров хотел узнать о ее причине, в телефоне раздался мужской сонный голос:

— Вадим Рябцев слушает. Что случилось?

Гуров снова представился и добавил:

— Мне хотелось бы поговорить с вами и вашей супругой об одном деле.

— Мы закона не нарушали. А если вы насчет того, что я объявил себя банкротом, то все законно. Мое предприятие весь год несло убытки, — последовал неожиданный для Гурова ответ.

— Нет, я хотел бы поговорить с вами совершенно на другую тему. Может, я к вам подъеду, и мы поговорим не по телефону? — не вдаваясь в подробности предстоящего разговора, спросил Лев Иванович.

— Хорошо, приезжайте. Я все равно собирался вставать, — после некоторого раздумья ответил Рябцев. — Адрес у вас есть?

— Есть, — ответил Гуров. — Но, возможно, он старый.

Он начал говорить Рябцеву адрес из книжки Штукатурова, но Вадим Рябцев прервал его.

— Нет, мы уже давно там не живем, — сказал он. — Это адрес Натальиных родителей. Записывайте или запоминайте…

Рябцев назвал совсем другой адрес и добавил:

— Мы сейчас в Красногорске живем.

Мысленно чертыхнувшись, что не созвонился с Рябцевыми сразу по выходе от Штукатурова и теперь ему придется возвращаться из Нахабино обратно в Красногорск, Гуров ответил:

— Я сейчас не в Красногорске. Смогу подъехать к вам только через полчаса. Вас устраивает?

— Да мне-то по барабану. Лишь бы вас устраивало, — не очень вежливо ответил Вадим Рябцев и, зевнув, добавил: — Приезжайте, когда сможете. Я весь вечер дома буду.

Пришлось Гурову ехать обратно в Красногорск. Заправившись по пути, он заехал еще и в какую-то придорожную забегаловку, заказал себе кофе и пирогов с картошкой «на вынос», решив перекусить по дороге. К его удивлению, и кофе, и пирожки оказались вполне даже приличными для такой небольшой придорожной кафешки, и Лев Иванович сделал себе мысленную заметку, что воспользуется этим кафе еще раз, если в том возникнет нужда.

Рябцевы, как оказалось, жили в одном из самых красивых районов Красногорска в собственном коттедже, а не в многоэтажке, как сначала представлял себе Гуров. Дом хотя и не был большим, но, по мнению Гурова, вполне удобным для проживания такой многодетной семьи, какой была семья Рябцевых. Как выяснилось чуть позже, Наталья за эти одиннадцать лет после убийства Щегловой успела родить троих ребятишек и теперь снова сидела в декретном отпуске в скором ожидании четвертого.

— Входите, — встретила молодая женщина Гурова на пороге дома. — Вадим в окно машину увидел, велел встретить. Сам он пошел переодеться. Неудобно, говорит, человека из уголовного розыска в одном трико и майке встречать, — улыбнулась Наталья и, заметив, что Гуров в нерешительности топчется на пороге, добавила: — Разувайтесь, разувайтесь. Я вам тапочки дам. Вы уж извините, но мне сейчас с уборкой тяжело, а помощница по хозяйству приходит только по понедельникам.

— Наталья, ты опять человека забалтываешь?! Приглашай войти.

В прихожую вышел мужчина в рубашке и брюках. Он был одет так, словно собирался куда-то уходить.

— Вадим Рябцев, — приветственно кивнул он Гурову. — Проходите в гостиную, — жестом пригласил он и добавил, обращаясь к жене: — Накрой на стол. Чай там и все такое…

— Спасибо. Не стоит беспокоиться, я пока к вам добирался, перекусил по дороге, — отказался от угощения Лев Иванович. — Мне бы просто поговорить с вами обоими.

Супруги переглянулись, и Вадим, пожав плечами, снова пригласил Гурова пройти в комнату.

— Даня, выключай свою шарманку и топай в свою комнату, — сказал Рябцев мальчику лет десяти, который играл в какую-то игру на симуляторе. — И Марка забери с собой и присмотри за ним. Нам с мамой надо поговорить с человеком.

Марк — светлоголовый кучерявый мальчик лет трех — с любопытством поглядел на Гурова, но, видимо, серьезный вид полковника если не напугал, то насторожил его, и он прижался к ноге старшего брата. Тот же послушно и безо всяких возражений выключил телевизор и, взяв малыша за руку, повел его к лестнице, что вела наверх.

— Скажи Дине, чтобы закруглялась с уроками. Поздно уже, — наставительно добавила Наталья, обращаясь к старшему сыну.

— Скажу, — ответил тот.

— Смотрю, какие у вас дети послушные, — заметил Гуров, когда мальчики скрылись в одной из комнат на втором этаже.

— Это они при чужих такие скромные, — усмехнулся Вадим. — А так — всякое бывает. Дерутся между собой, особенно старшие, — пыль по всему дому столбом.

— Что, девочка с мальчиком дерутся? — удивился Лев Иванович.

— Еще как! — рассмеялась Наталья. — Они у нас хотя и двойня, а все равно друг с другом соперничают. Иной раз думаю — лучше уж две девочки бы родились или два парня. Может, меньше бы конфликтовали.

— Ладно тебе. Снова разболталась, — строго посмотрел на жену Рябцев. — Есть у нее такая особенность — поговорить ни о чем, — усмехнулся он, обращаясь к Гурову. — Садитесь, рассказывайте, что за разговор такой у вас к нам появился. На какую тему?

Лев Иванович сел в предложенное ему и оказавшееся весьма удобным кресло и сказал:

— Старое дело меня к вам привело. Убийство в Желябино помните?

Рябцевы переглянулись. При этом Наталья потупилась, а Вадим нахмурился.

— Ну помним, и что с того? — буркнул Рябцев. — Еще бы не помнить, — покосился он на жену. — Натаха после того самого нашего свидания и залетела, как говорится. Вон ходят после того свидания двое драчунов по дому, — кивнул он в сторону лестницы и подразумевая двойняшек.

В комнате наступила тишина.

— Понимаю, не хотите об этом говорить, — кивнул Лев Иванович. — А придется. По крайней мере, такая у меня к вам будет просьба.

— А чего говорить-то о том, что было больше десяти лет назад? Смысла в этом я не вижу, — вздохнула Наталья и тоже посмотрела на мужа, как бы спрашивая у него позволения говорить.

Тот никак не отреагировал на ее взгляд и отвернулся, давая ей понять, что Наталье самой придется решать, говорить ли о том, что произошло в прошлом, или нет. Гуров понял это и решил подтолкнуть женщину к откровенности.

— Наталья, а если я скажу вам, что смысл есть, то вы бы могли изменить свое мнение?

Рябцева снова посмотрела на мужа, но промолчала. Зато в разговор вступил Вадим:

— Насколько я в курсе, в этом убийстве уже признался некто Скачков — сосед Щегловой. И даже отсидел срок за него. Или до сих пор сидит… Точно сказать не берусь. Не знаю, сколько лет назначил ему суд. Так о чем тут говорить?

— О справедливости, — ответил ему Гуров. — Если я вам скажу, что Василий Скачков был несправедливо осужден и отсидел свой срок за настоящего убийцу, то что вы мне на это скажете?

— Скажу, что я уже слышал когда-то эту версию от… Не помню фамилии этого полицейского, — заявил Рябцев. — Но вы-то эту фамилию наверняка знаете. Иначе откуда у вас есть мой номер телефона и адрес, по которому мы жили с Натальей семь лет назад?

— Да, я получил их именно от этого полицейского. И это просто чудо, что я успел их от него получить, — заметил Гуров.

Лев Иванович коротко рассказал Рябцевым об освобождении Василия, о его разговорах о том, что его обманули, принудив взять на себя чужое убийство, о письме жителей Желябино, о депутатском запросе. Рассказал даже об исчезновении Скачкова и о тяжелой болезни Штукатурова. Закончил свой рассказ словами:

— Теперь вы понимаете, о какой справедливости я вам говорю? Настоящий убийца, сколько бы ни прошло с той поры дней, месяцев или лет, должен понести наказание за свое преступление. И возможно, что вы с Натальей своим признанием не только поможете мне привлечь Генриха Карпухина к ответственности за то старое дело, но и предотвратить или хотя бы уличить его в новом преступлении.

— Вы думаете, что он похитил Скачкова и собирается его убить? — испуганно посмотрела на Гурова Наталья.

— Надеюсь, что он пока ничего ему не сделал, — хмуро произнес Вадим.

— Я тоже надеюсь на это, — ответил Лев Иванович. — Но нельзя исключать и того, что со Скачковым уже что-то случилось.

— О господи! — тревожно-растерянно выдохнула Рябцева. — Вадим, надо помочь человеку, — с надеждой посмотрела она на мужа.

— Ну, положим, мы сейчас признаемся, что видели, как этот самый Карпухин… Как его там — Генрих? Признаемся, что видели, как Генрих убивал девушку. Что это изменит? — Рябцев вопросительно посмотрел на Гурова. — Карпухины и в то время были, по слухам, связаны с криминалом, а теперь и сами, может быть, во власть еще большую вошли. Попробуй посади их после стольких-то лет. Они и тогда, когда этого Скачкова посадили, всех купили — и судей, и следователей… Кого там еще? А теперь тем более, — с досадой махнул рукой Вадим.

— Не переживайте, и не таких сажали, — заверил его Лев Иванович. — Мне приходилось и министров, и депутатов разного уровня на чистую воду выводить, а уж скольких богатеньких Буратин с их криминальными папами Карлами мне в руки попадало, так и не перечесть.

Рябцевы, потупившись и глядя в пол, молчали. Наконец Наталья сказала:

— У нас дети. Вы сможете их защитить, если нам дружки этого Генриха вдруг надумают мстить за него?

Гуров подумал, прикинул все за и против и ответил:

— Мстить за Генриха никто не станет. Не того он полета птица, чтобы за него криминальные авторитеты вступались. Это — во-первых. Во-вторых, расследование я буду вести таким образом, что никакой утечки информации о фамилии и других сведений о вас, как о свидетелях того давнего преступления, не будет озвучено ни в прессе, ни в суде. Все будет зафиксировано только в письменном виде, в протоколах и тому подобных официальных документах. Так что бояться вам нечего.

Лев Иванович серьезно, уверенный в своих словах, посмотрел на чету Рябцевых. Наталья подняла голову и посмотрела на мужа. Вадим какое-то время молчал — видимо, размышлял о своей ответственности перед семьей — и наконец сказал:

— Ладно, все как есть расскажем. Надо — значит надо. Но только и вы, Лев Иванович, свое слово сдержите.

— Сдержу, — заверил его Гуров.

— Рассказывай ты, — позволил Вадим супруге. — Ты у нас языкастая. У тебя лучше получится. Но только давай без всяких там подробностей. Ты поняла, о чем я тебе толкую, да?

— Не бойся, рассказывать интимные подробности нашего с тобой того свидания я не собираюсь, — улыбнулась Наталья. — Расскажу коротко, что мы видели, — повернула она голову к Гурову.

— Если позволите, я запишу ваш рассказ на аудио, — сказал Лев Иванович и, получив от супругов хотя и не очень охотное добро, достал из сумки небольшой портативный диктофон.

Рассказ Натальи Рябцевой был недолгим. По ее словам, дополненным короткими репликами супруга, убийство Ксении Щегловой произошло примерно в половине одиннадцатого утра. Что, собственно, соответствовало времени, указанному в протоколе медицинского освидетельствования тела убитой. Видимо, в планы тех, кто фабриковал дело Скачкова, не входило слишком уж подтасовывать факты, и было решено оставить предположительное время наступления смерти девушки без изменения.

На вопрос Гурова, почему они запомнили время, когда было совершено убийство, Наталья рассказала:

— Так уж получилось. Мы в тот самый момент, вернее, несколькими минутами раньше собирались уже уходить с берега Грязевки. Мне надо было быть дома к одиннадцати часам. Я тогда сказала родителям, что осталась ночевать у подруг. Ну и мне было велено вернуться к одиннадцати. Так вот, мы с Вадимом уже встали и собирались идти к дороге, но тут совсем рядом с нами раздался звук двигателя. Подъехала какая-то машина…

Далее Рябцева рассказала, как, не желая, чтобы их увидели на берегу — пускай даже и посторонние люди, — они, прихватив полотенце, бегом бросились в кусты, но не рассчитали маршрут и оказались буквально в нескольких метрах от остановившейся в лесу машины.

— Это был «Ауди», — уточнил Вадим. — Серебристый внедорожник. Я тогда еще заметил, что машина дорогая. Во всяком случае, по тем временам она стоила немалых денег.

Влюбленным пришлось затаиться в кустах, чтобы их не заметили, потому что как раз в тот момент из машины выскочил какой-то парень в футболке и в светлых джинсах. Одежда на парне была запачкана чем-то, что сначала показалось молодым красной краской или кетчупом. Но потом, когда парень заговорил и махнул рукой, в которой они разглядели нож, они поняли, что одежда парня запачкана кровью.

— Я тогда чуть не закричала, так сильно испугалась, — призналась Наталья. — Если бы Вадим не закрыл мне рот ладонью, то нас бы наверняка заметили и стали потом искать как свидетелей.

— А вы этого не хотели, — понимающе кивнул Гуров.

— Конечно, не хотели, — усмехнулся Рябцев. — Мало того что мы на тот момент были несовершеннолетними и встречались тайно от наших родителей, а тут еще такое своими глазами увидеть и потом отвечать на вопросы не только родни, но и полиции… Нет уж, увольте. Мы на тот момент с Натахой решили молчать как рыбы…

— И что говорил этот человек с ножом, когда выскочил из автомобиля? Кстати, с какой стороны от вас это было и с какого места в машине он вышел? — задал Гуров им сразу два вопроса.

Вопросы эти было просто необходимо задать, потому как ответы свидетелей должны были нарисовать для будущих судей ясную картинку того, что ими, свидетелями, наблюдалось.

— Он, этот парень с ножом, выскочил с заднего сиденья. И как раз с той стороны, которая была к нам ближе. Он даже не говорил, а орал, ругался самыми грязными словами, — смутившись и немного помолчав, ответила Наталья. — Мы с Вадимом поначалу ничего не поняли. То есть не поняли, в чем его одежда измазана, — пояснила она.

Понимание, что это была чья-то кровь, к Рябцевым пришло только после того, как со стороны водительского сиденья выскочил еще один парень и, подбежав к тому, который был с ножом, стал бить его по щекам и говорить, чтобы тот перестал орать. И что если он не заткнется, то все, кто сейчас есть в лесу, прибегут сюда, и тогда им несдобровать. А когда Генрих — а это, по мнению Гурова, был именно он — перестал кричать, то парень, который был за водителя, стал ему выговаривать.

— Ты, говорит, зачем ее в машине замочил? Теперь весь салон надо будет к чертям собачьим переоборудовать, — вспоминала Наталья слова шофера. — Мне еще тогда эти его слова странными показались. Он так и сказал — переоборудовать. Разве так можно? — спросила она у Гурова.

— Может, он имел в виду, что все кресла и коврики придется менять, — предположил Вадим, ответив жене вместо Льва Ивановича.

— Неважно, что он имел в виду, — заметил Гуров. — Главное, что вы точно запомнили его слова. Что он еще сказал?

— Забудешь такое, — нахмурилась Наталья. — Что еще сказал? — Она замолчала, вспоминая. — Сказал, что «не для того я тебе, Генрих, нож давал, чтобы ты девку мочил, а чтобы только припугнул и она не брыкалась, когда ты ее»…

— Помню, тут он выругался. Не буду это слово повторять, — вставил свое воспоминание о тех событиях Вадим Рябцев.

— Он точно его Генрихом назвал? — уточнил Гуров. — Смотрите, это очень важно для следствия.

— Да, так и сказал — Генрих, — хором ответили Рябцевы.

— Мы почему имя это запомнили? Потому что редкое и необычное для наших мест оно было, — пояснил Вадим. — Я тогда даже предположил, что это кличка какая-то. По фамилии, может, дана. Ну понимаете, да? Когда между собой в компании так друг друга называют. У меня, например, была во дворе кликуха Рябой, а в институте меня однокурсники Рябчиков звали.

— Да, мы так и думали, что это кличка, пока нас не нашел оперативник. Вернее, бывший оперативник, и не сказал, что это Карпухина так зовут — Генрихом. А так-то мы и не знали, — подтвердила слова мужа Наталья.

— Хорошо, — кивнул Лев Иванович и задал следующий вопрос: — А Генрих того парня, который был за рулем автомобиля, как-то называл?

Рябцевы переглянулись, а потом дружно заявили:

— Трифон.

Сами же и рассмеялись такому своему единодушию, а потом Наталья сказала, пожав плечами:

— Наверное, тоже такое имя.

— А вот тут скорее кличка, чем имя, — заметил Гуров, но обосновывать свое предположение вслух не стал, а попросил: — Наталья, Вадим, расскажите, что было дальше. Попробуйте вспомнить все как можно подробнее.

После пары оплеух Генрих, по словам Натальи, истерить перестал и, вцепившись в руку парня, которого он назвал Трифоном, упал перед ним на колени и стал просить, чтобы он помог ему избавиться и от тела, и от ножа, и от крови в салоне машины. Трифонов (Гуров подозревал, что это был он — племянник Сарацина) оттолкнул от себя Генриха и, не говоря ни слова, полез в багажник. Достал оттуда свернутую в рулон черную пленку. Потом, взяв нож из рук Генриха, отер его о какую-то ветошь, отрезал им от пленки большую часть. Вместе они расстелили отрезанный кусок на земле и, вытащив тело девушки из салона, завернули его в эту пленку. Но сразу убирать тело в багажник не стали.

— Этот Трифон, — рассказывала Наталья, вспоминая подробности, — достал из багажника еще какие-то тряпки и застелил ими салон. Наверное, чтобы хоть немного убрать кровь. Потом он велел Генриху снять с себя футболку, тот снял ее и отдал Трифону. Трифон собрал все тряпки, нож, футболку в одну кучу и, отвернув край пленки, в которой было тело, закинул все в этот рулон и снова его завернул. И только после этого они тело в багажник переложили, сели в машину и поехали по направлению к дороге. Вот и все. Может, ты что-то добавишь? — посмотрела Наталья на Вадима.

— А что добавлять? — пожал тот плечами. — Все это — и труп заворачивали, и все остальное — проделывали они в полном молчании. Между собой ни о чем не говорили… Что тут еще можно добавить?

— Погоди, — вспомнила вдруг Наталья. — Как так — не говорили? Вспомни, когда они уже в машину садились, Генрих спросил, что теперь будет и куда они теперь поедут. А Трифон, значит, ему и ответил — мол, к дяде поедем, пускай он решает, как быть дальше.

— Точно, — оживился Вадим. — Так и сказал: к дяде поедем. А когда они уехали, я Натаху за руку схватил и говорю ей: теперь, мол, бежим отсюда домой — и никому о том, что тут видели, ни слова! А то и нам с тобой достанется.

— Я ему возражала тогда, говорила, что в полицию надо пойти, а он на своем стоял. Ну и уговорил меня молчать. С тем и жили, пока нас не нашел оперативник… Забыла его фамилию.

— Так и что толку, что он нас нашел? — буркнул Вадим. — Все одно за этого Генриха уже другой человек сидел. Я после того случая все криминальные новости в интернете просматривал, — пояснил он Льву Ивановичу. — Из них и узнал, что в убийстве той девушки признался парень из Желябино. Скачков то есть. Я тогда у этого оперативника и спросил, зачем ему теперь эта правда нужна, но он мне тогда внятно и объяснить ничего не смог.

— Да он тогда, как я поняла, уже в полиции и не работал, — вставила свое слово Наталья. — Зачем ему это надо было — непонятно.

— А может, он просто совестливый человек и хотел хотя бы для себя, для своего спокойствия, справедливость восстановить? — заметил Гуров.

— Свою совесть таким образом не успокоишь, — хмуро буркнул Вадим. — По себе знаем. Мы с Натахой эту свою совесть столько лет пытались утихомирить, а она все равно нам покою не давала. Может, хотя бы с вашим приходом все на свои места встанет, а мы спать спокойней будем.

— Наверное, вы правы, — вздохнула Наталья, посмотрев на Гурова. — Сколько бы лет ни прошло, а справедливость должна быть, и виновный должен нести наказание. Даже если прошло целых сто лет… Мы вот с Вадимом хотя и не совершали никакого убийства, а у меня все эти годы на душе молчание огромным камнем лежало. А теперь вроде как легче стало. Вот выговорилась — и теперь знаю, что не зря все эти воспоминания в себе столько лет носила. Накажут теперь этого убийцу. Накажут ведь? — с надеждой в глазах посмотрела она на Льва Ивановича.

— Обязательно накажут, — заверил ее Гуров.

Задав Рябцевым еще несколько уточняющих вопросов касательно внешности подозреваемых, Гуров предупредил, что это не последний их с ним разговор и в ходе расследования могут понадобиться еще какие-то уточнения.

— Вы уж меня извините, — протягивая руку на прощание, неожиданно обратился ко Льву Ивановичу Вадим.

— За что? — не понял Гуров.

— Ну что сразу не поверил, что после стольких лет справедливость может быть восстановлена. Знаете, я столько раз обжигался в этой жизни, что мало верю в правду и справедливость.

— Ничего, — улыбнулся в ответ на его признания Лев Иванович. — Не вы первый, не вы последний. Я тоже не один раз сталкивался и с несправедливостью, и с ложью. И обжигался не раз и даже не десять раз. Так что вас вполне даже понимаю. Главное — мы с вами вместе сейчас делаем одно большое и правильное дело, которое накажет виновного и… И, возможно, спасет не только репутацию, но и жизнь еще одного человека.

Выйдя от Рябцевых, Лев Иванович вдруг вспомнил, что, включая диктофон для записи беседы, он одновременно выключил звук на своем телефоне. Это было старой, устоявшейся привычкой, о которой он в последнее время стал забывать. Вернее было бы сказать так — забывал он не отключать звук телефона, а заново его включать. А включать было надо. Гурову звонили постоянно, и все звонки всяк по-своему были важны.

Теперь же, вспомнив, что он отключил звук на гаджете, он сразу же достал телефон и первым делом проверил, не звонил ли ему кто за те полтора часа, что он пробыл у Рябцевых. Оказалось, что звонка было целых три. Самих звонков было, конечно же, больше, но все они были от трех разных людей, а потому Лев Иванович считал их только за три.

Первым делом Гуров решил перезвонить Олегу Машину, которому он поручил найти Скачкова и того человека, которого видели вместе с Василием, когда тот звонил своей сестре из кафе, расположенного в конном клубе «Торпин голд» в Архангельском.

— Олег, извини, был занят, — сразу же решил объяснить свое молчание Лев Иванович. — Что у тебя нового? Угу, понял…

Гуров выслушивал донесение Машина несколько минут, не прерывая его и не задавая вопросов, потом сказал:

— Хорошо. Я тебя понял. Вышли мне все, что у тебя есть на Трифонова. Ищите его дальше. Найдете его — найдете и Скачкова. Я так думаю… По крайней мере, мы теперь точно знаем, что именно Трифонов был со Скачковым в «Торпин голде». Нет, я сейчас не в Москве. Кстати, ты не можешь для меня узнать еще кое-что? Я понимаю, у тебя и так завал. Но это надо сделать срочно.

Гуров помолчал, слушая, что ему говорит собеседник, затем ответил:

— Нет, прямо-таки в течение часа. Узнай для меня адрес фактического проживания Коншина Бориса Игнатьевича. Что — ого? Да, мне нужен адрес Сарацина. Мне срочно надо с ним поговорить. Трифонов — его племянник, и он может помочь нам найти его, если у тебя сегодня это не получится. Тебя он слушать не станет. А со мной пообщается. У нас с ним давнее знакомство.

Давая новое задание Олегу, Лев Иванович знал, что Машин — человек надежный и в лепешку разобьется, но сделает то, о чем его просили. Идея поговорить с Сарацином появилась у Гурова в тот момент, когда Рябцевы назвали имя, а вернее, кличку его племянника — Трифон.

То, что на момент убийства Ксении Щегловой Илья Трифонов находился вместе с Генрихом и даже, по словам свидетелей, признался в том, что это он дал Карпухину нож, заставляло Гурова задуматься. Если все было так, как рассказали Рябцевы, то у племянника Сарацина намечаются большие неприятности. Да и у самого Бориса Игнатьевича Коншина рыльце было в пушку. По всему выходило, что именно к нему за советом, а не к Карпухину-старшему поехали Трифонов и Генрих. И именно он, Сарацин, помог Карпухиным провернуть все так, чтобы на Генриха не упало и тени подозрения.

Гуров не рассчитывал, что сегодня же сможет добраться до Коншина, но если Машин сегодня найдет, где осел старик, то завтра утром Лев Иванович нагрянет к нему всенепременно. Надежды, что Олег найдет Трифонова и Скачкова раньше — если вообще найдет, — было не так уж и много.

Следующим, кому перезвонил Лев Иванович, был абонент с незнакомым номером. И хотя номер был незнакомый, но по тому количеству звонков, которое было сделано с него, Гуров догадывался, кто мог ему звонить. Поэтому когда на звонок ему ответили сначала кряхтением, потом кашлем, Лев Иванович спросил:

— Липатов, вы в порядке?

— Да что-то в горло попало, — ответил ему бомж, и сразу же последовало возмущенное: — Вы чего это на звонки не отвечали? Я уже решил, что не нужно вам никаких услуг от меня. А я, между прочим, к вашему заданию со всей своей ответственностью подошел. Не стал даже обедать… то есть ужинать, и носился по всему Нахабино как савраска.

— Ну извините, был занят, — усмехнулся Лев Иванович многословию Липатова. — Теперь-то поели?

— Да. Как раз беляш доедал, когда вы позвонили, — уже добродушно и с явным удовольствием ответил Липа. — Вы это чего молчите и не спрашиваете, что я узнал? — снова возмутился он.

— Так ты мне слова не даешь сказать, — заметил Гуров, переходя с Липатовым на «ты». — Но прежде чем у тебя что-то спрашивать, хочу сказать, что мне предпочтительней было бы…

— Чего было бы? — прервал его маргинал и добавил: — Такая связь в этой забегаловке отвратительная, что даже поговорить толком нельзя. Сейчас я на улицу выйду и все расскажу.

— Никуда не выходи и жди меня там, где сейчас сидишь, — остановил его Гуров.

— Чего так? — снова не понял Липатов.

— Я не в Нахабино сейчас, потому и связь плохая, — пояснил Лев Иванович. — Я через двадцать минут подъеду. Только скажи, где конкретно тебя искать.

— Так в Нахабино я, — удивленно ответил Липатов. — А вы-то где?

— Тьфу ты, пропасть! — с досадой произнес Гуров, сетуя на и вправду плохую связь. — Адрес забегаловки мне скажи! — громко повторил он и добавил: — И жди меня там, никуда не уходи!

Липатов хотя и не сразу, но адрес назвал. Лев Иванович сел в машину и завел двигатель. Он не стал звонить по третьему номеру, что высветился у него как пропущенный, проворчав себе под нос:

— Погодите, Петр Николаевич. С вами я после созвонюсь. Не до докладов и разговоров мне сейчас.

До места встречи с Липой Гуров добрался довольно быстро. Рабочий день уже закончился, и все, кому надо было попасть домой, туда уже попали. Все, кроме Льва Ивановича, конечно же. Поэтому дороги были свободны от пробок если не полностью, то на две трети точно.

Задерживаться возле кафешки, в которой сидел и ждал его бомж Липа, Гуров не стал. Он посадил Липу рядом с собой на переднее сиденье и сразу же поехал обратно в Красногорск, рассчитывая прямо оттуда уехать в Москву.

— Рассказывай, — коротко и устало бросил он Липатову, когда тот устроился поудобнее и пристегнул ремень безопасности.

— Так вы чего, к этой дамочке сегодня не поедете? — поинтересовался Липа, глядя в окно и понимая, что они собираются возвращаться обратно в Красногорск.

— Сегодня — нет, — ответил Гуров. — Ты ее нашел?

— Да чего ее искать-то было? — хмыкнул Липатов. — Делов-то на две копейки, — ляпнул он и резко замолчал, покосившись на Льва Ивановича.

Посмотрел, как тот отреагировал на его слова. Но Гуров даже голову к нему не повернул, с чего Липа сделал вывод, что его собеседник не обратил внимания на его намекающие «две копейки». Вдохновившись, Липатов продолжал, состроив серьезную мину:

— Полгорода обегал, пока нашел эту вашу Елену Ренизову. Она, кстати, сейчас никакая не Ренизова, а Пак. Вышла замуж за какого-то корейца с местного рынка. И теперь у них одно дело и двое черноголовых и узкоглазых ребятишек на двоих, — не удержавшись, хохотнул он собственной, как ему казалось, удачной шутке.

— Это точно она? — Гуров глянул на Липатова с сомнением.

— Можете не сомневаться, — уверенно ответил тот. — Как вы и сказали, я сначала нашел этого самого Дениса Кутепова. Как вы и предполагали, он работал на асфальтобетонном заводе. Ага. А жена у него, значит, Галка. Так?

— Так, — подтвердил Лев Иванович.

— Значит, раз это тот самый Кутепов и та самая Галка, то это значит, что и Елена Пак та самая, которая вам нужна.

— Давай, — протянул Гуров руку, но не глядя на Липатова.

— Чего давай? — сначала не понял тот, а потом до него дошло: — Адрес я не записывал. Так запомнил. Не пропил пока что память.

— Тогда говори, раз так запомнил, — усмехнулся Лев Иванович.

Липатов поерзал на сиденье. Его явно что-то смущало, потому как он молчал.

— Забыл, что ли? — посмотрел на него Лев Иванович недоуменно.

— Да нет, не забыл, — ответил тот.

— Боишься, что не заплачу? — догадался Гуров. — Ну не говори тогда, а запиши. В бардачке возьми ручку и книжечку записную. Пока не приедем в Красногорск, пусть книжка у тебя будет. Приедем, высажу тебя, расплачусь, и ты мне ее вернешь. Договорились?

— Договорились, — просиял Липатов и сделал так, как ему было сказано. — А телефон этой Пак мне тоже записать? — поинтересовался он, записав адрес.

Гуров удивленно посмотрел на него.

— Ты и телефон раздобыл?

— А то! — рассмеялся Липа. — Работать так работать! Дело-то, как я понимаю, серьезное! Полковник разве стал бы заниматься несерьезными делами?

И он рассказал, как, поговорив с Денисом Кутеповым, рассказал ему невероятную историю своей якобы любви к Елене Ренизовой. Якобы он с нею учился в одном классе, любит ее до сих пор и хотел бы встретиться с ней. Ну и все такое…

— И что, он тебе поверил? — с нескрываемым скепсисом спросил Гуров, быстрым взглядом оценив внешний вид Липатова.

— А почему нет? — искренне удивился тот. — Я мужику пиво поставил после работы. Он мне адрес этой самой Елены сказал и телефончик ее продиктовал.

— Так вроде как Кутепов не пьет. Жена у него строгая, — заметил Лев Иванович, подозревая, что Липатов надул его и решил подсунуть липовый адрес и выдуманный им телефон.

— Галка-то? Галка строгая, это точно, — просто и не чувствуя подвоха, ответил Липа. — Она ему больше двух кружек и не дала выпить, домой потянула.

— Так ты с ними обоими, что ли, пиво пил?

— Нет, начальник, сам я пиво не пил, — ответил Липатов и хитро подмигнул Гурову. — У меня печень больная, мне от пива плохо становится. Я себе для сугреву стаканчик водки истребовал. А Галка с Денисом пиво пили. За мой счет, естественно.

— За мой счет, ты хотел сказать, — рассмеялся Гуров.

— Да какая разница? — обиделся на замечание Липатов. — Я их целых полчаса на проходной ждал, когда они выйдут. Мне ведь туда, на завод, без документов ход закрыт, сами понимаете. Их, Галку и Дениса, мне вахтер показал. Я к ним и подошел. Говорю, надо побалакать об одном деле, и все такое… Замерз ждать их на ветру. Не май месяц.

— Ладно, не обижайся, — улыбнулся Лев Иванович. — Пиши и телефон, коли он у тебя есть. Да скажи, где тебя высадить в Красногорске. А то мне еще в Москву надо будет добираться.

— Ага, — обрадовался Липатов. — А вот за тем поворотом меня и высади. У меня в частном секторе знакомая живет. Она меня, если я ей бутылочку и закуску предоставлю, даже с ночевкой к себе пустит. Магазины еще работают, я как раз успею отовариться.

Гуров остановился и, рассчитавшись с нечаянным своим помощником и получив от него обратно свою записную книжку уже с адресом и телефоном Елены Ренизовой-Пак, поехал домой, в Москву.

Марии, как и ожидал Гуров, дома не было. Она все еще находилась в театре на репетиции. По-хорошему, надо было бы поехать за ней и самому привезти домой, ведь ее машина наверняка еще была на ремонте. Но сил у Льва Ивановича на такой подвиг уже не хватало. Бессонная ночь сказывалась на всем его теле и духе. Голова и спина болели от напряжения и недосыпа, и Гуров только и думал, чтобы добраться до дома и выпить обезболивающее. А когда вошел в тепло и привычный уют квартиры, то его и вовсе разморило.

— В конце концов, Маша может приехать и на такси, — пробормотал он, буквально падая на диван и как бы оправдываясь перед самим собой. — А я подожду ее на диванчике. Посмотрю последние новости, какие в мире происходят. Поужинаем вместе, и сразу спать…

Последние слова Лев Иванович договаривал, уже засыпая.

Утром Гурова разбудила прохладная ладонь жены, прикоснувшаяся к его лбу и щеке. Лев Иванович открыл глаза и улыбнулся. В комнате царил полумрак, а потому он не понял сразу, что проспал до утра, и спросил:

— Ты давно вернулась? А я тебя ждал ужинать, да уснул нечаянно.

— Уснул, — улыбнулась Мария. — И спал так сладко и крепко, что я не стала тебя будить. Уже утро, родной, и пора вставать. Иначе звонки с твоего телефона сведут меня с ума. Один только Орлов уже два раза звонил. Об остальных я уже молчу.

Гуров сел на диване, и только тогда до него дошло, что под головой у него подушка, сам он укрыт пледом, а из кухни доносится аромат кофе и чего-то еще такого вкусного, что сон как рукой сняло. Лев Иванович осмотрелся и спросил:

— Что, и вправду уже утро? Который час? А отчего так сумрачно в комнате?

— Как много вопросов прямо с утра. Это не к добру, — улыбнулась Мария. — Дождь на улице, и жалюзи я задвинула. Время — половина девятого. Так что вставай, умывайся и бегом завтракать. Кофе остынет.

Уговаривать Льва Ивановича и повторять ему дважды не пришлось. Уже через несколько минут он сидел за столом и, уплетая блинчики с вишневым вареньем и запивая их горячим кофе, слушал рассказ жены о вчерашнем ее возвращении.

— Сразу после окончания репетиции я позвонила тебе, но ты, естественно, не отозвался. Тогда я вызвала такси и добралась до дому самостоятельно. И как ты думаешь, что я увидела, когда вошла в квартиру?

— Меня, — решил предположить Лев Иванович и улыбнулся супруге.

— Ничего подобного, — ответила Мария и, усмехнувшись, провела ладонью по волосам мужа. — Я увидела не выключенный в коридоре свет и включенный в темной гостиной телевизор. Тебя я заметила не сразу, надо признаться. Поэтому я тебя позвала, и ответом мне был душераздирающий звонок твоего телефона. Который пропел мне в темноте комнаты что-то вроде «гудбай, май лав, гудбай». И что я после этого должна была подумать?

— Нет у меня на телефоне такого рингтона, — возмутился Лев Иванович.

— Ну, может, и не это он пропел, но что-то похожее, — улыбнулась Маша. — А звонил тебе Орлов. Я включила свет в гостиной, чтобы найти источник воплей, а заодно и тебя, и нашла тебя мирно спящим на диване. Просыпаться ты даже не думал, из чего я поняла, что ужинать я буду в одиночестве.

— Устал, — виновато посмотрел на супругу Гуров.

— Хм… Наверное, это не совсем подходящее слово для обозначения твоего вчерашнего состояния, — заметила Мария. — Я переговорила с Петром и уговорила его позвонить тебе утром. Но на этом эпопея с телефоном не закончилась. Тебе звонили… — Маша театрально закатила глаза, словно что-то подсчитывала в уме, а потом закончила: — Несчетное количество раз. Вот сколько раз тебе звонили!

— Прямо-таки и несчетное, — усомнился Лев Иванович и, придвинув к себе телефон, заглянул в него. — Всего-то пять раз звонили, и три СМС-сообщения пришло, и то на мессенджер. А если убрать звонок и эсэмэску от начальства, то и того меньше выходит, — подсчитал он. — Маш, спасибо большое, — встал он из-за стола. — Сама уберешь посуду, да? Я пойду наверстывать упущенный вчера рабочий потенциал.

— Уберу, — вздохнула Мария. — Иди, звони своему генералу Орлову. Он, наверно, весь на нервах, как невеста перед венчанием.

Гуров ушел в кабинет, первым делом открыл сообщения в мессенджере и скачал высланные ему Лизой распечатки разговоров Генриха Мещерского, а также отчет от Олега Машина по поводу Трифонова и поисков Скачкова. В сообщении под отчетом Машин написал, что Трифонова они нашли и даже задержали. Спрашивал, что с ним теперь делать, так как он свой контакт со Скачковым опровергает. Говорит — не видел и вообще не знаю, кто это такой.

Лев Иванович, взволнованный этим последним сообщением, тотчас же позвонил Машину. Олег словно только и ждал этого звонка и ответил на него сразу же:

— Лев Иванович, где вы пропали? Я вчера пытался до вас дозвониться…

— Да так уж получилось, Олег. Извини. Ночь перед тем не спал, а тут вырубился. Уснул так, что и не слышал твоих звонков. Вообще никаких звонков не слышал. Ладно. Что там у тебя? Трифонова, говоришь, задержали?

— Отчет мой не читали? — поинтересовался Машин.

— Нет, не успел. Ты мне коротенько сам все опиши, — попросил Лев Иванович.

— Если коротко, то получилось так. Пытаясь найти Скачкова, мы в «Торпин голде» всех поставили на уши. Фото Скачкова всем показывали и расспрашивали о нем. Ну и все такое прочее… Один из тренеров и рассказал, что видел большую машину и двух мужчин, которые из нее выходили. Один из них, мол, был похож на Скачкова. Эти мужчины постояли возле местной забегаловки, но заказывать шашлыки или что-то еще не стали. Тот из мужчин, что был похож на Скачкова, позвонил кому-то, а потом стал о чем-то спорить со своим спутником. Даже не спорить, а о чем-то просить, что ли. Но тот отвечал ему коротко, грубо, иногда со смехом и время от времени похлопывал его по плечу, словно успокаивал.

— Что же, этот тренер так вот просто стоял и наблюдал? — не понял Гуров. — Это с какой же стати?

— А у них вчера утром мало клиентов было. Две семьи только приехали на занятие. И он — Хорвач его фамилия — свободен был. Не было к нему в то утро никого. Выгуливал свою лошадь и от нечего делать глазел на этих двоих. Так он, по крайней мере, мне объяснил, — ответил Машин. — Так вот, потом вы сказали, что нужно узнать про Трифонова. Я своим ребятам в отдел позвонил — они мне его быстро пробили и фото его тоже скинули. Я и эту фотографию тренеру показал. И, о чудо! Это он тем вторым мужиком и оказался. Вы откуда, Лев Иванович, об этом догадались?

— Сейчас долго объяснять. Потом как-нибудь расскажу, — пообещал Гуров. — Расскажи лучше ты, как вы его нашли.

— Так по номеру машины и нашли, — ответил Машин. — В клубе камеры стоят. Мы их просмотрели и нашли кадры, где хорошо номер машины виден. Ребята из ГАИ этот номер пробили и выяснили, что автомобиль принадлежит Трифонову Илье Аркадьевичу. Мы к нему и поехали. Но дома его не застали.

— Он в Москве живет?

— Нет, не в Москве. Забыл сказать. В селе Раздоры, в соседнем с Архангельским, у него шикарный дом. В нем он и прописан. А в Москве у него тоже есть квартира. Но она на его любовницу записана. В эту квартирку мы, кстати, чуть позже и наведались. Там его тепленького и взяли. Собирался куда-то уходить на ночь глядя, а тут мы нагрянули.

— Причину задержания как объяснили? Наверняка он поинтересовался — за что и как, — заметил Гуров.

— А как же! Можно сказать, в первую очередь и спросил, — усмехнувшись, подтвердил Машин. — А у нас на него, как говорится, было. Куча неоплаченных штрафов за нарушения на дорогах и одно ДТП, с которого он скрылся.

— Кого-то сбил?

— Да нет. — Олег явно куда-то торопился, потому как все остальное объяснение он практически протараторил: — Один автомобиль — «Тойоту Камри» — зацепил на Рублево-Успенском шоссе. И, как потом выяснилось, не он сам, а его шофер за рулем был. Это еще месяц назад случилось. Мужика, который в «Тойоте» сидел, сделали виновным и пытались развести на деньги. Но тот уперся — давайте ждать полицию, и все тут. Ну они и уехали. Вот мы и воспользовались случаем, чтобы задержать его на двенадцать часов. Так сказать, для выяснения обстоятельств. Если хотите с ним поговорить, то лучше бы вам поторопиться, — заметил Машин. — А то ведь отпустят.

— Но я так понял, вы его все-таки о связи со Скачковым спрашивали?

Гуров, понимая, что Олег торопится, тем не менее не собирался отпускать его до тех пор, пока не вытянет из него все, что надо.

— Лев Иванович, я все в отчете написал. Даже адрес Коншина Бориса Игнатьевича приписал в самом низу, — чуть ли не простонал Машин. — У меня дел сегодня, несмотря на выходные, куча кучная, а я к тому же еще и дежурю по району сегодня. Я ведь вам помог?

— Помог, Олег, спасибо. Ладно, беги. Я с тобой на следующей неделе свяжусь и еще раз спасибо скажу.

— Лев Иванович, знаю я ваше спасибо, — ответил со смехом Машин. — Не надо мне ничего. Я ведь почему вам помог? Потому как вы, можно сказать, мой учитель. Это я вам спасибо должен говорить за науку, а не вы мне.

После этих слов Олег сразу же прервал разговор, не позволив Гурову возразить.

— Учитель-мучитель, — мысленно улыбаясь, пробормотал Гуров.

Хотя Лев Иванович и был лишен тщеславия, но ему все же было приятно, что молодые оперативники чему-то смогли от него в свое время научиться.

Внезапно его задумчивость была прервана. Запел его телефон, и по мелодии Лев Иванович понял, что разговора и объяснений с Орловым ему не избежать. Вздохнув, он ответил:

— Каюсь — уснул и не перезвонил.

— А ты не передо мной кайся, — раздался в ухе бодрый голос генерала Орлова. — Мне все равно, в чем ты там согрешил. Я сам не святой. Ты просто скажи — движется у тебя с делом Скачкова или зависло? И как далеко ты в нем продвинулся, если все-таки оно движется? А больше мне ничего от тебя и не надо.

— Движется, Петр Николаевич, движется. Хотя и не так скоро, как хотелось бы. Да и дело-то у меня хотя и старое, но, похоже, что оно в новое превращается.

— Что значит — превращается? Как старое дело может в новое превратиться? — не понял Орлов.

Лев Иванович как мог короче рассказал начальнику о своем расследовании и о похищении Скачкова, а также о том, что то, старое, дело становится невольно связанным уже с новым, которое, как ни крути, а намечается самым явственным образом. И дело это будет связано с похищением человека.

— То есть у тебя есть подозрения, что Генрих Карпухин… тьфу, Мещерский причастен не только к убийству Щегловой одиннадцать лет назад, но и к тому, что позавчера вечером пропал Василий Скачков, — подвел итог Петр Николаевич. — Я правильно понимаю?

— Буду честен. Это не просто подозрения, — заметил Гуров. — Я нашел не только свидетелей того убийства одиннадцатилетней давности, но и уверен, что Трифонов, который приходится племянником Сарацину и проходил по старому делу как свидетель, замешан в похищении Скачкова и связан с Генрихом, кем бы тот сейчас ни был — Карпухин или Мещерский. А может, даже и в убийстве.

— Трифонов — племянник Коншина?! — удивился Орлов. — Ты мне об этом не говорил.

— Теперь вот говорю. — Гуров вздохнул. — Но если честно, то во всей этой старой истории еще разбираться и разбираться. И в самом расследовании, и в делопроизводстве столько нарушений, что всем, кто его, это старое дело, лепил, придется отвечать, чего доброго, по суду. Это как пить дать.

— Ну-ну, разгребай дальше, — ответил Орлов. — На то ты у нас и Геракл, чтобы авгиевы конюшни чистить.

— Да какой там Геракл, — с досадой произнес Лев Иванович. — Ты мне лучше с понедельника Крячко откомандируй в помощь. Он уже мне похвастал, что на этой неделе с убийством рэпера закончит. А отчет он тебе позже сдаст. Главное сейчас — время не упустить.

— А Скачкова-то ты ищешь? — поинтересовался Орлов.

— Сейчас поеду в отдел МВД Западного округа, буду ломать Трифонова. Думаю, что он знает, где Скачков, но воду мутит. Может, он его уже и убил. А если не захочет говорить со мной, то придется обращаться к Сарацину. Пускай он сам со своим племянником разбирается.

— Думаешь, он не в курсе, что племяш замешан в похищении Скачкова? — спросил Петр Николаевич.

— Вот и узнаю — в курсе он или нет, — усмехнулся Гуров.

Переговорив с Орловым, Лев Иванович быстро пробежал глазами отчет Олега Машина и уже собирался выйти из кабинета, как вспомнил, что не ответил еще на один звонок, который у него значился пропущенным. Но решил пока не отвечать, а выждать, не перезвонит ли этот человек ему сам.

— Маруся, я ушел! — крикнул он жене уже из прихожей.

— Маруси нет, есть Мария, — выглянула та из ванной комнаты. — Ты не забыл, что сегодня вечером мы должны ехать на дачу к Крячко? Твой шеф и друг старинный тебе не напомнил?

— Нет, не напомнил, — покачал головой Гуров и смущенно заметил: — Если честно, то я об этой поездке совсем забыл.

— Молодец. Сам все замутил, сам гостей назвал и благополучно обо всем сам же и забыл, — недоуменно покачала головой Мария. — Ладно. Я свою машину сегодня сама заберу из ремонта. На ней мы с Верочкой и поедем вечером. А уж как вы с Орловым будете добираться — это ваше дело.

— Разберемся, — пообещал Лев Иванович и выскочил на лестничную площадку.

— Зонт возьми, горе мое, — протянула ему зонт жена. — Если и завтра такая погода будет, то никакой у вас рыбалки с Петром Николаевичем не случится, — добавила она с явным удовольствием.

— Ничего, мы и под дождиком посидим, — уже спускаясь по лестнице, ответил Гуров.

В изоляторе временного содержания, куда поместили Трифонова, было полно народа, и переговорить один на один с задержанным в самом ИВС у Гурова не получалось. Поэтому он попросил привести Трифонова в один из пустых кабинетов, который ему выделили специально для разговора с задержанным.

Когда охранник ввел Трифонова в кабинет, Лев Иванович не сразу поднял голову и несколько минут делал вид, что занят изучением важных бумаг. Впрочем, он и вправду на тот момент читал отчет Машина и просматривал скрины распечаток с телефонных разговоров Генриха.

— Я не понял, — не вытерпел Трифонов долгого молчания и игнорирования со стороны Гурова. — За каким лядом меня сюда привели? Чтобы я смотрел на ваш озабоченный какими-то текстами фейс? — поинтересовался он.

Гуров поднял голову, с нескрываемым любопытством посмотрел на Трифонова и промолчал. Перед Львом Ивановичем стоял средних лет мужчина, хорошо и даже, можно сказать, модно одетый. Его лицо было бы даже симпатичным, если бы не бледный уродливый шрам, который шел от левого уголка губ и пересекал всю щеку до самого виска.

— Чего смотрите? Я вам не девица, чтобы меня рассматривать. Мне сказали, что со мной кто-то хочет поговорить. А вот кто именно — не сказали, — прищурив глаза то ли от яркого света, то ли от презрения к сидевшему напротив него полковнику, высказался Трифонов. — Я думал, что мой адвокат заявился меня вытаскивать из этого… — Он выругался.

Гуров кивнул и, подвинув стул ближе к столу, на другой стороне которого сидел Трифонов, спокойно сказал:

— Илья Аркадьевич Трифонов, тридцать шесть лет, уроженец города Москва, прописан…

Лев Иванович заглянул в свой телефон, в котором был открыт отчет Машина, и прочел адрес прописки, а затем зачитал и остальные данные по личности Трифонова, которые Олег записал в своем отчете. В том числе и статьи, по которым Трифон сидел в тюрьме несколько лет назад.

— И что дальше? — откинувшись на спинку стула, поинтересовался Трифонов. — Свою биографию я и без вас знаю. Хотелось бы все-таки узнать, с кем я буду говорить.

Гуров представился и добавил:

— А вы будете со мной говорить? Я почему спрашиваю? Вы отказались вчера вечером разговаривать с сотрудниками уголовного розыска. Стали требовать адвоката и объяснений причин вашего задержания. Но вам ведь объяснили причину задержания?

— Вы меня за дурака держите? — усмехнулся Трифонов. — Думаете, что я не понял, что причина моего задержания совсем не та, о которой мне было заявлено?

— Что вы, Илья Аркадьевич, — развел руками Гуров. — Если бы я держал вас за дурака, как вы выразились, то я бы не стал задавать вопрос, который задал чуть ранее. Повторю его снова. Вы будете со мной говорить? В свете того, естественно, что вы понимаете, о чем бы я хотел с вами поговорить.

Трифонов молча хмурился некоторое время, глядя на свои руки, сложенные на столе замком, а потом, подняв голову и посмотрев на Гурова, спросил:

— Что вы от меня хотите узнать?

— Где сейчас находится Василий Андреевич Скачков, с которым вы вчера в районе половины десятого утра посетили «Торпин голд»? Надеюсь, не стоит объяснять, что это название конного клуба, который находится у Захарковского карьера в Архангельском?

— Я уже говорил, что никакого Скачкова не знаю, — наклонившись к Гурову через стол, с расстановкой ответил Трифонов. — Если вы говорите о том мужике, которого я по доброте душевной подвозил из Воронков до метро «Волоколамское», то его фамилии я не знаю. Не спрашивал ни имени, ни фамилии.

— Угу, — кивнул Лев Иванович. — Из Воронков, значит, до метро «Волоколамское». А в «Торпин голд» вас двоих как занесло? Насколько я помню, он находится несколько в стороне от Ильинского шоссе. На камерах клуба хорошо виден номер вашей машины, а вас и вашего спутника по фотографии опознал один из тренеров. Он же, кстати, рассказал, что Скачков кому-то звонил по телефону, и к вам, Илья Аркадьевич, с расстроенным лицом обращался и что-то говорил после того звонка. А вы его этак дружески по плечику похлопывали. Неужели тренер приврал?

— Может, и похлопывал, — не стал возражать Трифонов. — У него какие-то проблемы с женой были, вот он расстроенный и был. Да, точно. Он рассказывал, что ему жена изменяет, и он сейчас едет с ее хахалем разборки наводить. Ну а я, понятное дело, как мужик мужику посочувствовал ему.

Гуров удрученно покивал головой.

— Ночью успели историю придумать, Илья Аркадьевич? — спросил он. — Только вот нескладно получается.

— Складно, нескладно. А как мне рассказал тот мужик, так и говорю, — усмехнулся Трифонов.

Гуров помолчал в размышлении, затем задал Трифонову вопрос, которого тот вовсе от него не ожидал:

— Скажите, а фамилия и имя Генрих Карпухин вам тоже незнакомы?

Глаза Трифонова превратились в щелочки, и он с неприязнью посмотрел на Гурова. Возможно, и сейчас он бы попытался соврать, но по лицу Льва Ивановича понял, что это бесполезно.

— Почему же не знакомы? Когда-то мы с Генрихом были большими друзьями, — ответил он. — Но это было так давно…

— Значит, вам неизвестно, что Генрих сменил свою фамилию?

— Нет, — резко ответил Трифонов и отвернулся в сторону окна. — Я вообще о нем давно ничего не знаю.

— Опять врете, Илья Аркадьевич, — покачал головой Гуров. — У меня совершенно другие сведения на этот счет.

— Не знаю, какие там у вас сведения… — начал говорить Трифонов и резко замолчал. После паузы сказал, зло посмотрев на Гурова: — Да даже если и соврал? Вам-то что до этого? С Геркой я не встречался с того самого момента, когда…

Трифонов резко умолк и потупился, уставившись на свои руки.

— Что — когда? Когда лжесвидетельствовали против Василия Скачкова в суде десять с половиной лет назад? — поинтересовался Лев Иванович и добавил: — Видите, Илья Аркадьевич, я с вами откровенен. И теперь вам понятно, почему бы я хотел услышать от вас, где сейчас находится Василий Скачков. Ведь понятно же, не так ли?

— Ах, так это был тот самый Скачков, который убил мою девушку? — подняв голову, усмехнулся Трифонов. — Надо же, какое совпадение! А я и не знал, что он уже откинулся. На свободу, значит, вышел… Не знал, — снова усмехнулся он. — А что я его в том мужике не признал, так ведь столько лет прошло, — развел он руками. — И фамилии у него, как уже и говорил, я не спрашивал.

— Значит, вы настаиваете, что давно не встречались с Генрихом Карпухиным? — снова переключился со Скачкова на Генриха Гуров.

— Да, мы давно уже с ним не виделись, — ответил Трифонов.

— Хорошо. — Гуров снова включил телефон и стал в нем что-то выискивать. В помещении воцарилось молчание, которое длилось несколько дольше, чем того бы хотелось Трифонову.

— Так в чем меня обвиняют и по какой причине задержали? — поинтересовался он у Гурова. — Я ведь правильно понял, что тот инцидент на дороге и неоплаченные штрафы — это только предлог?

Лев Иванович ответил не сразу. Сначала он выдержал паузу, делая вид, что увлечен чем-то у себя в телефоне, затем, подняв голову и посмотрев на Трифонова, снова спросил, игнорируя заданный ему вопрос:

— И он вам тоже не звонил? Я имею в виду Генриха Карпухина.

— Нет, Генрих Карпухин мне не звонил, — ответил Трифонов с едва заметной усмешкой.

— Хорошо, — снова ответил Лев Иванович и сразу же задал новый вопрос: — А Генрих Мещерский когда в последний раз вам звонил? Вы ведь не станете у меня спрашивать, кто такой Генрих Мещерский, правда?

Трифонов злобно зыркнул на Гурова и промолчал. И снова в помещении повисла тишина.

— Не хотите отвечать, — понятливо кивнул Гуров. — Тогда, может, ответите все-таки, куда вы увезли Василия Скачкова? Его самого или его тело.

— Врешь, начальник, — с холодным прищуром и косой улыбкой Трифонов посмотрел прямо в глаза Гурову.

Теперь перед Львом Ивановичем сидел не просто хорошо одетый мужчина средних лет. Скорее он напоминал Гурову матерого волка, уверенного в себе и своей волчьей хватке.

— Меня на понт не возьмешь. Не тот я человек, чтобы меня на такие понты, как убийство, так просто взять. Мои руки никогда не были в крови. Я в законе…

— Не рано ли себя короновал? — перебил его Лев Иванович. — Ты, Трифон, может быть, и авторитет, но до вора в законе, каким является твой дядя Коншин Борис Игнатьевич, тебе еще далеко. Поэтому или ты мне сейчас всю историю как есть рассказываешь, или…

Гуров замолчал и пристально стал смотреть в глаза Трифонову. Тот какое-то время тоже смотрел на Гурова, не отрывая взгляда, но потом все-таки отвернулся и уставился в окно.

— Не хочешь, значит, говорить. — Гуров окончательно перешел с Трифоновым на «ты».

— Мне нечего сказать. Отведите меня обратно в камеру.

Трифонов встал и пошел к двери. Дверь открылась, и на пороге появился охранник.

— Отведите его обратно, — сказал Гуров.

— Вы уж меня извините, Борис Игнатьевич, что вот так вот вломился к вам без предварительного звонка, — поздоровавшись с Коншиным, добавил Лев Иванович, входя в полутемную, занавешенную плотными гардинами комнату, которая, судя по всему, была одновременно и библиотекой, и кабинетом в доме Сарацина.

Коншин легко встал с удобного, обтянутого красным велюром кресла и направился к Гурову, протянув руку и дружески отвечая на его приветствие:

— Лев Иванович, какими судьбами! Давненько не виделись. Даже и не ждал, что когда-нибудь снова придется свидеться. Какими такими неисповедимыми путями вы заехали к старику? Только не говорите мне, что соскучились и решили заглянуть на чашечку кофе, предаться воспоминаниям и прочую хотя и приятную, но глупую чушь, — рассмеялся он своей шутке.

— Хорошо, не буду, — сдержанно улыбнулся Лев Иванович. — Но от кофе не откажусь, — добавил он, зная привычки и слабости Коншина.

— Это правильно, — кивнул Борис Игнатьевич и крикнул, обращаясь куда-то вглубь квартиры: — Любушка, принеси нам кофе в кабинет!

Коншин подошел к окну, но шторы раздвигать не стал, а только включил еще один светильник в виде свечей, что висел на стене. В комнате стало светлее.

— Проходите, садитесь, — пригласил Гурова Сарацин и указал на кресло возле окна, рядом с которым стоял небольшой чайный столик и еще одно кресло. Сел сам.

Лев Иванович прошел и сел напротив хозяина. В комнате возникла некоторая пауза, но Коншин тут же прервал ее вопросом:

— Что случилось и в чем возникла ваша, Лев Иванович, нужда во мне? Насколько мне известно, вы все еще в седле и на пенсию не собираетесь?

— Скучно на пенсии, — ответил Гуров. В этот момент двери открылись, и в кабинет вошла миловидная женщина, которая на небольшой тележке ввезла в комнату кофейник, чашки и вазочку с печеньем.

— Прошу знакомиться — моя подруга жизни, так сказать, — отрекомендовал женщину Коншин. — Официально она мне не жена, сами понимаете. Мне официальная жена не полагается по статусу. Что поделать? Но если рассуждать фактически…

Коншин не договорил, сам переставил с тележки на столик все, что на ней стояло, и проводил женщину до дверей.

— Иди, милая, отдохни. Мы тут сами… В последнее время она стала много болеть, — посетовал он. — Не помогает даже лечение и морские ванны.

— А вы сами еще молодцом, — заметил Лев Иванович. — Сколько вам лет, если не секрет?

— Семьдесят девять. В следующем году юбилей справлю. Если доживу, конечно, — добавил он, смеясь. И потом, уже серьезно: — Все в руках божьих, Лев Иванович. Не так ли?

— Вы ведь неверующий, Борис Игнатьевич, — заметил Гуров. — По крайней мере, были.

— Все со временем меняется, — рассмеялся Коншин, разливая кофе по чашкам. — Раньше модно было быть коммунистом, а теперь — верующим. Но если честно, то страшно стало. Вот и подумал, а вдруг Он и вправду есть.

— Умирать страшно? — уточнил Лев Иванович.

— Не столько умирать, сколько оказаться после этой смерти в дураках, — усмехнулся Борис Игнатьевич. — Вот живешь и не думаешь — а что после будет. Не думаешь, пока возраст не придет задуматься. Мудрость — она со старостью только приходит.

— Это как сказать. К некоторым старость без мудрости приходит, — покачал головой Лев Иванович и, отхлебнув из чашки кофе, похвалил: — Кофе — изумительный! Как и тогда, когда я в первый раз с вами пришел знакомиться.

— А, помнишь еще! — погрозил ему пальцем Коншин и, сев в кресло, сразу стал серьезным. Спросил: — Ты ведь не старое пришел вспоминать, Лев Иванович?

— Я по поводу твоего племянника пришел поговорить, — решил взять быка за рога Гуров.

Он не стал скрывать цели своего визита и выложил Сарацину все начистоту. Знал, что, утаи он хотя бы один факт, старик, ума которому было не занимать, заподозрит его в неискренности и помогать откажется. Не стал Лев Иванович скрывать и того, что подозревает и самого Сарацина в том, что он в свое время помогал Карпухину-старшему замять убийство Генриха.

Выслушав его, старик долго молчал, потом встал и, подойдя к своему столу, что-то взял с него. Вернулся, держа в руках черно-белую фотографию. Протянул ее Гурову.

На фото были запечатлены молодые люди. Вернее, две пары — двое парней и двое девчат. В одном из парней Гуров, хотя и с трудом, узнал Сарацина и ту самую женщину, которая принесла кофе. Остальные двое, как Гуров догадался, были Иван Кириллович Карпухин и его жена.

— Когда-то давно, когда еще учились в институте на экономическом факультете, мы с Иваном познакомились с двумя девушками — Любой и Верой. Знаковые имена, правда? — спросил Коншин и, не дожидаясь от Гурова ответа, который, впрочем, ему и не был нужен, продолжил: — Мы продолжали дружить и после окончания учебы. Хотя на какое-то время судьба и раскидала нас не только по разным городам, но и по разным судьбам. Наверное, можно так сказать — по разным судьбам…

Коншин на минуту замолчал, задумался, потом снова заговорил:

— Встретились мы с Иваном в середине девяностых, когда Веры уже не было в живых, а Генрих был совсем еще мальцом. Иван один воспитывал его… Но это ты и сам, наверное, знаешь, если говорил с этим бывшим прокурором, о котором ты мне рассказал. М-да… Так вот, у меня самого две дочери родилось, а я сильно сына хотел. У сестры двоюродной был сын — Илья. Но он хотя и родная кровь, но сильно уж на своего отца был похож внешне.

— Зато во всем остальном, видимо, в вас пошел, — не преминул заметить Лев Иванович.

— Э-э-э, — махнул рукой Борис Игнатьевич. — Не сравнивай. Илюхе не хватает мозгов, но зато гонору выше крыши. Не быть ему в законе. Кишка тонка для такой ответственности. Был бы ум, так не стал бы с Генрихом связываться. А я его предупреждал, — с досадой добавил Коншин.

— Генрих, как я понял, тоже ваших надежд не оправдал, — вставил шпильку Лев Иванович.

— Генрих, — усмехнулся Коншин. — Да я на него и не рассчитывал. Видно сразу было, что избалованный мальчишка растет. Хотя и неглупый парень был. Просто Ивана было жалко. Вот и решил ему помочь тогда.

— А как вы на Скачкова вышли? Почему именно его решили подставить? Уговорить его взять на себя убийство девушки? — спросил Гуров.

— Это не моя была идея и даже не Ивана. Это Генрих подсказал. Говорю же, он парень неглупый был, хотя и избалованный. Они ко мне в тот день с Ильей приехали и все рассказали…

— Что же, ваш племянник даже рассказал вам, что это он нож Генриху тогда подсунул?

Коншин оторвал глаза от фотографии, которую держал в руках, вопросительно и с нескрываемым удивлением посмотрел на Гурова.

— Нет. Этого он мне не говорил, — жестко ответил он.

И Гуров, зная характер Сарацина, поверил старику.

— А вам, Лев Иванович, откуда такие вещи известны? — поинтересовался Борис Игнатьевич.

— Сорока на хвосте принесла, — пришла очередь Гурова усмехнуться в ответ на заданный вопрос.

— Понятно…

Коншин не стал настаивать на другом ответе, и Гуров догадался — старик понял, что были найдены свидетели того старого убийства.

— Чего еще мне не сказал Илья, что я должен был знать, но так до сих пор и не знаю? — спросил Сарацин у Льва Ивановича.

— Так ведь и я не знаю, что они вам с Генрихом наговорили тогда, — заметил Лев Иванович как бы между прочим.

— Э-э-э, — погрозил ему пальцем Коншин. — Старый приемчик, Лев Иванович, старый. Ну да ладно, нам о старом вспоминать нет нужды, когда новая беда в двери стучит. Надо, я так понимаю, что-то с Ильей решать. Так?

— Так, Борис Игнатьевич, так, — ответил Гуров. — У нас есть все основания думать, что ваш племянник по, скажем так, просьбе Генриха Мещерского похитил Скачкова, чтобы заставить того замолчать. А как заставляют людей молчать, мы-то с вами, Борис Игнатьевич, очень хорошо знаем. Ведь знаем же?

При этих словах Гуров искоса посмотрел на реакцию Сарацина. Тот сидел, задумавшись, но левый глаз его был прищурен, что означало, насколько помнил Лев Иванович по старым временам, что вор в законе недоволен. И было от чего быть недовольным. Мало того что к нему в дом явился легавый и напоминает ему о его старых грехах, так еще и его племяннику, которого Сарацин пестовал и взращивал себе на замену, грозит статья за покушение на убийство, а то и вовсе за полновесное убийство. А ведь именно эти статьи не позволяют короновать того, кто претендует на звание вора в законе. Во всяком случае, если строго придерживаться старых воровских законов. У Коншина в криминальной среде были свои враги, которые не хотели бы видеть его родственника среди воровской верхушки. И это давало ему основание полагать, что случись на сходке голосовать за коронацию Трифона, то они обязательно вспомнят старые законы. И Сарацин не сможет ничего этому противопоставить.

— Мне надо с ним поговорить, — после долгого молчания заявил Коншин. — Серьезно поговорить…

Гуров мысленно улыбнулся. Именно этих слов он и ждал от Бориса Игнатьевича. Скажи он напрямую, что приехал к нему специально для того, чтобы старый уголовник уговорил племянника расколоться и сказать, куда он дел живого Скачкова или его тело, старик бы заартачился и отказался бы ехать. Мол, сами разбирайтесь, я полиции не помощник. А так получалось, что и за язык-то его никто не дергал, сам высказал желание.

— Думаете, что он согласится сказать вам, где сейчас Скачков? — словно бы с сомнением переспросил Гуров.

«Играть — так играть свою роль до конца», — подумал он мимолетом.

Сарацин понял его и оценил сделанный Львом Ивановичем ход. Он встал и сказал:

— Мне нужно переодеться. А вы подождете меня в машине. А еще лучше, если вы поедете вперед и приготовите для меня красную дорожку, — усмехнулся он.

Гуров так и сделал — не стал оставаться и уехал вперед. Он понимал, что в его машине Коншин все равно никуда не поедет, не позволял воровской статус.

Приехал Коншин примерно через час. Гуров лично встретил его и проводил в тот же самый кабинет, в котором он ранее разговаривал с Трифоновым. Самого задержанного еще не привели, и Лев Иванович, пропуская Сарацина впереди себя в комнату, сказал:

— Входите, Борис Игнатьевич. Не стану ерничать и предлагать располагаться удобнее, но если что-то понадобится, то я буду за дверью.

— Мне лично в этой комнате ничего не надо, — оглядывая помещение, заметил Коншин. — Вот, значит, как сегодня работает полиция, — сказал он, подходя к одному из столов и рассматривая компьютер, стоявший на нем. — Что ж, не так уж и хорошо, — заметил он, усмехнувшись. — Раньше документы писали перьями по бумаге или печатали на машинках, а нынче — печатаем на компьютере. Вот только в чем разница, не скажете? Неужели вот эта техника, — кивнул он на монитор, — помогает вам избавиться от кучи отчетов и другого рода писанины?

— Нет, не помогает. Как раньше много писали, так сегодня много пишем, — честно признался Гуров. — Но зато она помогает быстрее выявлять преступников и, соответственно, быстрее и эффективнее ловить их, — добавил он.

— Ну не мне, старику, об этом судить, — развел руками Коншин. — Вам виднее. А как по мне, как жил я без этой техники, так и дальше свой век буду доживать.

Сарацин, конечно же, лукавил, говоря, что ему нет нужды ни в компьютере, ни в интернете, и Гуров прекрасно понимал это. Не просто ведь для красоты на рабочем столе Сарацина лежал ноутбук. Лев Иванович не успел рассмотреть его как следует, но не сомневался, что компьютер был не из дешевых, а совсем наоборот — одной из самых дорогих моделей. А раз у Коншина был ноутбук, то наверняка был и выход в интернет. И вообще обращаться с ним старик умел. Не пасьянсы же он на нем раскладывал.

Когда привели Трифонова, Гуров вышел из кабинета, но приказал охраннику оставаться внутри, у дверей.

— Вы уж не обессудьте, Борис Игнатьевич, — сказал он Коншину. — Это не потому, что я вам не доверяю, а просто так положено. У вас — свои законы и правила, у нас — свои.

О чем говорил Сарацин со своим племянником, так и осталось для Гурова тайной. Прослушивающих устройств он в кабинете не устанавливал. Ни к чему они были. Все равно никакой роли потом в суде они бы не сыграли. Лев Иванович знал, что Коншин скажет Трифонову все, что должен был сказать в таком случае, и тот его послушает. Гурова сейчас волновал другой вопрос. Жив ли Скачков? Ведь Трифонову совсем не обязательно было убивать его самому. Зачем марать руки самому, когда для такой цели есть специальные люди — шестерки, готовые пойти даже на убийство, но только чтобы быть ближе к «телу» пускай еще и не коронованного официально, но все-таки уже имеющего определенную власть в криминальной среде авторитета и будущего вора в законе?

Минуты тянулись медленно, словно время специально затягивало тот момент, когда будет возвещена неприятная новость. Впрочем, если Василия Скачкова убили, то торопись не торопись, а уже ничего не исправишь. Но если он все еще жив…

Прошло полчаса. Наконец охранник выглянул за двери и спросил, можно ли отводить задержанного в изолятор. Гуров позволил и, как только Трифонова вывели, сразу же вошел в кабинет.

— Он жив? — спросил он у Коншина, подразумевая, естественно, Скачкова.

— Жив, — кивнул Борис Игнатьевич и встал со стула. — Жив, — повторил он устало. — Можете забрать его хоть сейчас. Он в одном заброшенном садовом домике в обществе «Садовод-Сад 3». Это на Синичке. Знаете где?

— Знаю. Это между прудом «Старая плотина» и прудом «Новая плотина», — кивнул Лев Иванович.

— Вот, — Коншин передал Гурову листок бумаги, — Илья нарисовал, где именно надо его искать. И еще… — Борис Игнатьевич, закусив нижнюю губу, пожевал ее в задумчивости, а потом продолжил: — Он расскажет вам все, что знает по тому старому делу. Как свидетель расскажет, — сделал он акцент на слове «свидетель», и Гуров согласно кивнул. — А насчет похищения… Я так думаю, что его и вовсе не было. Просто встретились два старых недруга, и один другого решил напугать немного, чтобы не очень языком трепал. Проучить, так сказать. А после того как он его проучил, то сам, добровольно, вам, то есть полиции, и рассказал, где он его оставил. Целого и невредимого.

Коншин вопросительно посмотрел на Гурова. На этот раз Лев Иванович промолчал и не стал ни подтверждать свое согласие с этой теорией Сарацина, но и отрицать ее тоже не стал. Старик понял его молчание и сказал:

— Как знаешь, Лев Иванович, как знаешь.

И больше, не говоря ни слова и не прощаясь, заложив руки за спину, старый вор вышел из кабинета.

— Ты мне расскажи, что ты успел узнать и сделать по делу Скачкова, пока мы тут с тобой сидим на берегу одни, без женщин, которые категорично запретили нам при них разговоры о работе, — обратился ко Льву Ивановичу его, во-первых, друг, а уже во-вторых — непосредственный начальник генерал Петр Николаевич Орлов.

Ранним утром воскресного дня они вдвоем сидели на берегу небольшого озерца и, установив удочки, ждали, когда рыба начнет клевать.

— Тебе по какому именно делу все доложить? — посмотрел на него с улыбкой Гуров. — По старому или по новому?

— По обоим, — ответил Орлов. — Они у тебя связаны между собой, не так ли? Ты сам мне об этом и говорил. Так что не прикидывайся, что не понял моего вопроса.

— А ты мне Крячко с понедельника отдашь? — задал встречный вопрос Лев Иванович.

— Это шантаж? — поинтересовался Орлов, надевая на голову капюшон, чтобы спрятаться от начинающего моросить дождя.

— Это вопрос, но не риторический, а очень даже конкретный, — пояснил Гуров.

— Дам, дам, раз ты так упорствуешь, — вздохнул Орлов и посетовал: — Некстати этот дождик начался. Вот так всегда! Только в кои-то веки куда-нибудь выберешься…

— Некстати, — согласился с ним Лев Иванович. Он также накинул на голову капюшон ветровки и поежился. — Вообще-то я тебе еще вчера утром все рассказал. И про то, что свидетелей того убийства нашел, и про подмену медицинского освидетельствования тела Щегловой, и о том, что надо найти медика, который это освидетельствование проводил, и даже что в том деле замешан племянник Сарацина. Чего ты от меня еще ждешь?

— Расскажи, как проходят поиски Скачкова, — попросил Петр Николаевич.

Гуров удивленно посмотрел на Орлова.

— Так нашел я Скачкова, — сказал он. — Разве не сказал еще вчера вечером, когда добирались до дачи Крячко?

— Нет, не говорил. У нас вообще на тему работы не было разговора. Забыл?

— Забыл, — кивнул Лев Иванович. — Живой и здоровый оказался Василий, но ругался так, когда мы его нашли, что я было подумал, что не на пользу ему пошло его десятилетнее пребывание на зоне. Умнее он не стал.

— А кому оно на пользу? — усмехнулся Орлов.

— Не скажи, — возразил Лев Иванович. — Сам знаешь — есть среди криминальных элементов и такие, для которых и тюрьма — мать родна. Весь смысл жизни сводится к одной догме — украл, сел, вышел, украл, сел, вышел. И так по кругу. Вот они-то в этом пользу видят.

— Ну если только так, — кивнул Орлов. — Так он отчего ругался-то? По какому поводу? Вроде как радоваться должен был, что жив остался, а он ругается.

— Так это он так радовался. Говорил, что своего похищения просто так не оставит и будет требовать на этот раз справедливого суда, — ответил с усмешкой Гуров. — И нам с Крячко придется теперь доказывать, что они, эти две истории, связаны между собой. И что завязано было и тогда — убийство, и теперь — похищение Скачкова на личности Генриха Карпухина-Мещерского.

— И что, это так сложно доказать?

— Да нет, не так уж и сложно, если все свидетели подтвердят в суде свои показания, которые у меня записаны или еще будут записаны. Осудить Карпухина — дело техники. Но вот надо будет как-то еще искать доказательства подмены настоящего виновника преступления другим человеком. А на это нужно время. Те, кто дело Скачкова тогда стряпал, сейчас явно не простыми оперативниками работают.

Гуров замолчал. Молчал какое-то время и Орлов. Обоим было над чем поразмыслить.

— Маша была права. Может, ну ее на фиг, эту рыбалку? — Петр Николаевич Орлов посмотрел на Гурова вопросительно.

— Старый ты стал, Петр, — повернул к нему голову Лев Иванович. — Бывало, ни дождь, ни мороз, ни адская жара не могли согнать тебя с берега и отвратить от рыбной ловли. А теперь что мы видим? Какой-то несчастный мелко моросящий дождик гонит тебя в тепло дома, как какую-то неженку.

— Не буду отрицать, — вздохнул Орлов. — Но сделаю некоторые уточнения по твоему высказыванию.

— Давай, уточняй, — согласился Лев Иванович.

— Во-первых — да, я старый уже, чтобы сидеть на дождике, пускай и мелком, моросящем. Но это не я сам, а мой застарелый радикулит ноет и требует тепла.

— Принимается, — кивнул Гуров.

— Во-вторых, — продолжил Орлов, — опять же не я, а мой организм явственно требует не просто тепла, а кое-чего погорячее…

— Горячего шоколада, например, — вставил Гуров.

— Тю, Лева, не стоит быть таким утонченным циником. С друзьями нужно быть проще, и тогда они к тебе потянутся не только за салфеткой, чтобы отереть накопившиеся на душе слезы, но и за более ценными вещами.

— За моим кошельком, что ли? — не выдержав, рассмеялся Лев Иванович.

— Ну тебя! — махнул рукой Петр Николаевич и стал выбирать леску из воды. — С тобой даже философствовать неинтересно. Ты все переводишь в шутку. А я тебе о высоких вещах пытаюсь сказать.

— Понял, — ответил Гуров, следуя примеру своего начальника и тоже сматывая леску на катушку. — Чтобы понять всю глубину твоей философии, Петр Николаевич, необходимо распечатать бутылочку коньяка. А она у нас в доме, под строгим присмотром Маши и Верочки. Идем разбираться в дебрях бытия. И ну эту рыбалку на фиг, как ты выразился.

— А, и тебя проняло! — победно воскликнул Орлов.

— А ты думаешь, что ты один такой старый? — добродушно огрызнулся Лев Иванович.

— А кто говорил, что я старый? — шутливо подмигнул ему Орлов. — Ты и говорил. А я — что? Я еще ничего, бодрый. Я еще о-го-го!

Оба рассмеялись и покинули берег, торопясь в тепло крячковской дачи, где их ждал завтрак и начатая еще со вчерашнего вечера бутылка настоящего армянского коньяка.

Прошла неделя с того дня, когда Борис Игнатьевич Коншин переговорил со своим племянником Ильей. Но из головы старого вора в законе никак не выходила фраза, сказанная ему в тот день Гуровым. Сказана она была не тогда, когда он выходил из кабинета, в котором и была у него встреча с Ильей, но несколько позже — когда Коншин уже садился в свой автомобиль, чтобы отправиться домой. Гуров вырос словно из-под земли и, открыв заднюю пассажирскую дверцу, наклонился к сидевшему за шофером Коншину.

— Вам не стоит рассчитывать на Трифона, — сказал Лев Иванович и, сразу же захлопнув дверцу, ушел.

Коншину и раньше приходила точно такая же мысль, но он отгонял ее, зная, что Илья не годится для серьезных дел и не сможет заменить его, Сарацина. Вот и теперь эта мысль о несостоятельности Трифона пришла ему на ум, когда он открыл свой ноутбук и, войдя в интернет, прочел в сводках МВД о задержании одного из самых богатых людей Подмосковья — Мещерского Генриха Ивановича, которого подозревали в нарушении сразу нескольких статей закона, в том числе и в старом, десятилетней давности, убийстве.

— Генрих, Генрих, — покачал головой Борис Игнатьевич. — Говорил ведь я тебе — не высовывайся. Сиди тихо и не отсвечивай, раз не хочешь отдавать денег лоху. Не послушал ты меня, и вот итог. И ты, Илюха, тоже дурак. Друг не всегда должен выполнять просьбу друга, если точно знает, что это может навредить им обоим. А ты — или не знал, или оказался настолько глуп, что согласился на уговоры Генриха выкрасть этого Скачкова. И как ему это помогло? Никак не помогло. Даже наоборот…

Сарацин взял в руки старую фотографию в рамке, которая стояла у него на столе, и, с грустью глядя на нее, добавил:

— М-да, времена меняются, Ваня. И меняются они не в лучшую сторону.

Воздух в VIP-зале «Императорского вкуса» был густым, дорогим и абсолютно неподвижным. Он пах старым коньяком, воском для полировки красного дерева и едва уловимым горьковатым ароматом устриц, застывшим в пространстве, будто время здесь остановилось. Громадная люстра из богемского хрусталя, на сотню огней, отражалась в идеально натертом паркете, создавая иллюзию звездного неба под ногами. На стенах, обитых тканями глубокого индиго, висели подлинники художников второй половины XX века. В центре зала, за круглым столом, покрытым белоснежной скатертью из дамасского льна, сидел человек.

Олег Верещагин сидел неестественно прямо, будто на важном совещании, а не за ужином. Его правая рука, изящная, с длинными пальцами повара-виртуоза, лежала на краю тарелки, едва касаясь вилки из матового серебра. На запястье виднелись легкие белые шрамы — следы от случайных порезов, хроника двадцати лет у разделочного стола. Левая рука безвольно покоилась на колене. Голова была чуть запрокинута, взгляд широко раскрытых, остекленевших голубых глаз устремился куда-то вверх, на резные плафоны люстры. Кожа лица приобрела странный, неравномерный оттенок — не синюшный, как при удушье, и не мертвенно-белый, а скорее серовато-лиловый, будто под ней погас свет. На губах, тонких и обычно поджатых в выражении сосредоточенности, не было ни пены, ни следов рвоты. Только крошечная, едва заметная капля слюны застыла в уголке рта. Он был одет в идеально сидящий темно-серый костюм, шелковый галстук был ослаблен ровно настолько, насколько это прилично после долгого дня. Ни один волосок его тщательно уложенной седины не выбивался из прически. Это была голова человека, привыкшего к вниманию и контролю, чье лицо не раз мелькало в гастрономических обзорах и на светских раутах. А теперь это было просто лицо, с которого навсегда сошло все выражение.

Перед ним стояло блюдо. Его блюдо. Фирменный салат «Императора»: тартар из мраморной говядины, трюфельная стружка, микрогрин, лепестки съедобных цветов и несколько идеальных, полупрозрачных устриц, уложенных по кругу, как драгоценные жемчужины. Блюдо выглядело нетронутым, приготовленным для фотографии в глянцевом журнале. Вилка, однако, была воткнута в самую его сердцевину — единственное свидетельство того, что первый, роковой укус был сделан.

Владелец ресторана, Михаил Сергеевич Доронин, стоял в трех шагах от стола, закусив до боли нижнюю губу. Его ладони, большие, мясистые, с массивным перстнем на мизинце, сжимались и разжимались в такт бешено колотившемуся сердцу. Он смотрел не на тело, а на этот абсурдный спектакль: величайший шеф-повар его ресторана, да что уж там, всей страны сидит замертво перед своим же шедевром. Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке: «Сердце. Должно быть, сердце. У всех этих гениев — сплошь нервы и сердце. Но этот оттенок… Этот проклятый лиловый оттенок кожи…» Его взгляд скользнул по безупречному костюму, по неестественной позе. Верещагин был не просто сотрудником. Он был живым брендом, гением, чье имя печатали на обложках и за чей столик боролись за месяц. В голове всплывали обрывки слухов: звезды такого калибра притягивают не только клиентов, но и проблемы. Деньги, зависть, интриги — весь этот мир высокой кухни был гнилым изнутри. И теперь этот мир пришел к нему в святая святых и оставил на полу этот ядовитый подарок. Доронин чувствовал, как по спине ползет холодный липкий пот, пропитывая дорогую рубашку под пиджаком. Он думал не об оборвавшейся жизни, а о грядущих проверках, о репутации, о закрытии заведения, о беседах в кабинетах с деревянными столами и портретами на стенах. Паника, острая и животная, сжимала горло, но поверх нее уже нарастала холодная, циничная решимость. Нужно было действовать. Сейчас. Пока этот лиловый труп не стал достоянием общественности.

Доронин резко развернулся спиной к мертвому телу, словно пытаясь отгородиться от реальности происходящего. Он шагнул в угол зала, подальше от хрустального света люстры, и вытащил из внутреннего кармана пиджака не служебный телефон, а личный, с матовым черным корпусом. Его пальцы, дрожа, пролистали контакты, остановившись на номере без имени, обозначенном лишь буквой «А». Он нажал вызов, прижал трубку к уху, закрыв ладонью свободное ухо, чтобы заглушить гул собственной крови.

— Алло? — Голос на том конце был спокойным, сонным.

— Это Доронин. Беда, — Михаил Сергеевич говорил шепотом, но каждый звук давался ему с усилием. — Верещагин. В VIP-зале. Мертвый.

Пауза на том конце провода была красноречивой.

— Мертвый? Конкретнее.

— Он сидит за столом. Не дышит. Цвет лица… ненормальный. — Доронин сделал глубокий вдох, стараясь вложить в голос не панику, а деловую озабоченность. — Выглядит как… как острая реакция. Аллергия, может. Или с сердцем что. Блюдо с устрицами перед ним.

— Ты вызвал «Скорую»? Полицию?

— «Скорую» — да, только что. Полицию… — Доронин замялся, чувствуя, как от его слов зависит все. — Я думал, может, можно сначала… оформить как несчастный случай? Медицинскую причину. Чисто технически. Чтобы избежать ненужного ажиотажа. Ты же понимаешь, какое здесь место, какие люди бывают. Скандал убьет не только ресторан. Убьет многих.

Его голос звучал натужно, почти умоляюще. Внутри же все сжималось в холодный, твердый ком. Он лгал, и он знал, что человек на том конце провода понимает, что ему лгут. Но это была игра, ритуал. Предложение сделки: ты помогаешь замять, я остаюсь в долгу. Доронин стоял, сгорбившись, его взгляд блуждал по дорогим обоям, но не видел их. Он видел лица проверяющих из Роспотребнадзора, заголовки в желтой прессе, испуганные глаза своих инвесторов. Каждая секунда молчания в трубке была мукой. Его лицо под маской деловой озабоченности было искажено внутренней яростью — яростью на мертвого Верещагина, на нелепую, дикую случайность, сорвавшую все планы, на собственную уязвимость, которая сейчас, как никогда, была выставлена напоказ. Он был буфером между миром власти и миром криминала, и оба этих мира сейчас сходились в его зале, чтобы раздавить его.

Салат в тарелке начинал терять свою первозданную свежесть. Нежная зелень микрогрина чуть подвяла по краям, капельки оливкового масла слились в небольшие лужицы. Устрицы, эти серые перламутровые комочки, казались теперь не деликатесом, а чем-то чужеродным, почти неземным. Они лежали в окружении идеально нарезанного тартара, словно инопланетные яйца в гнезде из мяса. Весь этот кулинарный шедевр, стоивший как чек за скромный ужин на пятерых в обычном ресторане, превратился в натюрморт, в жертвенное подношение. Последнее, что увидели глаза Верещагина, прежде чем мир сузился до внезапной, стремительной и необъяснимой внутренней бури. На его лице не было ни ужаса, ни боли — только глубочайшее, абсолютное изумление. Удивление гения, столкнувшегося с формулой, которую он не мог распознать.

Первыми, вопреки ожиданиям Доронина, приехали не медики, а полиция. Дежурный наряд в составе старшего лейтенанта и сержанта. Их появление, в потертых бронежилетах поверх синих курток, с тяжелыми сумками оперативников, резко контрастировало с бархатной роскошью зала. Они вошли неспешно, оценивающе оглядели помещение, и их взгляды мгновенно нашли тело.

— Кто обнаружил? — спросил старший лейтенант, молодой мужчина с короткой стрижкой и внимательными глазами. Его звали Артемьев.

— Я, — выступил вперед Доронин, уже собравшийся с духом. Паника в его голосе сменилась подобострастной настойчивостью. — Михаил Сергеевич Доронин, владелец. Мы с шефом… Олегом Игоревичем, договорились обсудить меню. Он уже был здесь. Когда я вошел… вы видите. Я сразу вызвал «Скорую» и вас.

— «Скорую» вызвали?

— Минут пятнадцать назад. Должны быть вот-вот.

Артемьев кивнул, подошел к столу, но не ближе чем на метр. Не прикасаясь ни к чему, он внимательно осмотрел тело, позу, лицо, блюдо. Взгляд его на секунду задержался на характерных шрамах на руке и на знакомых чертах лица. Да, он видел этого человека — в телепередаче о высокой кухне, кажется. Имя Верещагин что-то говорило даже ему. Его лицо оставалось невозмутимым, но внутри что-то щелкнуло — масштаб происшествия вырос на порядок.

— Признаков борьбы нет, вещи в порядке, — тихо заметил сержант, снимая на камеру мобильного телефона общий план.

— Видите! — живо подхватил Доронин, делая шаг к лейтенанту. — Я же говорю! Острый приступ. У него сердце… Или аллергия. Он мог что-то не то съесть днем, а здесь просто стало плохо. Нужно, чтобы медики констатировали… естественную причину. Чтобы не травмировать лишний раз родных, коллег. Ресторан… У нас тут весь цвет Москвы бывает. Скандал никому не нужен. Я могу дать все необходимые характеристики, он у нас был человеком гиперответственным, работал на износ…

Лейтенант Артемьев медленно повернулся к нему. В его глазах не было ни сочувствия, ни агрессии — только холодная, процедурная ясность.

— Михаил Сергеевич, мы не констатируем причины. Мы фиксируем факт смерти. Ее констатирует бригада скорой медицинской помощи. А причину установит судебно-медицинская экспертиза. Ваша задача сейчас — не мешать.

— Но вы же видите! — Голос Доронина снова начал срываться. — Ничего криминального! Можно составить протокол как о внезапной смерти? Без этого… этого всего с осмотром и изъятиями. Я гарантирую, родственники не будут претензий иметь.

— Моя задача — обеспечить сохранность места до прибытия следственно-оперативной группы, — отрезал Артемьев, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Сержант, опиши периметр. Ничего не трогать. Двери на вход в зал — под охрану. Вы, Михаил Сергеевич, проследуете с моим коллегой, он запишет ваши подробные показания. И отдайте, пожалуйста, ваш телефон. На время.

Доронин замер, почувствовав, как почва уходит из-под ног. Этот молодой наглый щенок не понимал, с кем разговаривает! Внутри все кипело от бессильной злости, но на лице он сохранял маску озабоченного гражданина. Он видел, как сержант достает из сумки рулон ярко-желтой ленты с черными надписями «МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ. НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ». Это была не просто лента. Это была граница между его миром, миром договоренностей и красивых обложек, и миром закона — грубого, неуклонного, не интересующегося репутациями. Он молча протянул телефон, чувствуя себя раздетым догола. Сержант кивнул и жестом указал ему пройти в сторону.

Когда медики наконец прибыли и, мельком взглянув на тело, покачали головами, констатируя биологическую смерть, Артемьев ощутил тяжесть в животе. Он стоял у дверей, пропуская экспертов, и наблюдал за Дорониным. Тот, отдав телефон, не унимался. Он жался к фельдшеру, что-то настойчиво шептал, кивая в сторону Верещагина. Потом попытался поймать взгляд самого лейтенанта, и в этом взгляде Артемьев прочитал не горе, не растерянность, а расчет. Холодный, меркантильный расчет. Все здесь было не так. Слишком чисто. Слишком тихо. Слишком старательно навязываемая версия о «несчастном случае». И этот странный, лиловый оттенок кожи… Он видел трупы — от инфарктов, от инсультов, от асфиксии. Это было непохоже.

Сержант закончил опечатывание. Желтая лента перегородила резные дубовые двери VIP-зала, превратив его в экспонат в музее криминала. Гул голосов медиков и перешептывания персонала за дверью казались Артемьеву далеким, ненужным шумом. Он посмотрел на свои руки, на блокнот с первыми, сырыми записями. Перед ним лежала смерть, обернутая в шелк и окруженная миллионами. И человек, которого эта смерть должна была потрясти, был озабочен лишь одним — как бы побыстрее завернуть это все в красивую официальную бумажку и спрятать в архив. В его груди поднималось знакомое горькое чувство. Он был маленькой шестеренкой в большой машине, и сейчас он видел, как более крупные, мощные шестерни уже начали двигаться, чтобы смять и выплюнуть эту историю, даже не разобравшись. Этот Доронин не просто боялся скандала. Он боялся чего-то конкретного, что могло всплыть, если копнуть.

Он отвернулся от зала, от Доронина, который теперь говорил по какому-то другому телефону, и вышел в пустой шикарный холл. Достал свой служебный аппарат. В его обязанности входило доложить о происшествии в дежурную часть УВД по округу. Но пальцы сами набрали другой номер, известный ему по памяткам о межведомственном взаимодействии. Номер дежурной части Главного управления уголовного розыска МВД России. Он представился, коротко изложил суть: смерть в дорогом ресторане, явные признаки неестественного отравления (лиловый цианоз), активное давление со стороны влиятельного владельца на оформление как несчастного случая, отсутствие видимых признаков борьбы, что указывало на спланированное действие. И добавил ключевую деталь, придавшую делу вес: личность жертвы — известный шеф-повар Олег Верещагин, публичное лицо.

— Прибыла следственно-оперативная группа, место изолировано, — сухо заключил он. — Но, полагаю, требуется внимание на уровне Главного управления уголовного розыска. Риск системного противодействия расследованию с самого начала высокий. Очень высокий.

Положив трубку, Артемьев закурил, глядя на парадную лестницу, ведущую вниз, в мир обычных людей. Он не знал, кто приедет разбираться с этим «последним рецептом». Но он был почти уверен, что для кого-то там, наверху, эта история уже превратилась в проблему, которую нужно решить тихо. А значит, тому, кто приедет ее расследовать, придется бороться не только с убийцей, но и с самой системой, уже начавшей вырабатывать оправдательные версии, как организм вырабатывает антитела, против правды. Он бросил окурок в мраморную урну, почувствовав на языке горький привкус — привкус лжи, которая была гуще и тяжелее дыма.

Дверь в кабинет генерала Орлова была массивной, дубовой, обитой кожей. Когда Гуров толкнул ее, он на секунду ощутил привычное сопротивление — не физическое, а психологическое. За этой дверью начиналось то, что он в глубине души называл «театром теней». Крячко, шагавший следом, молчал, что было для него нехарактерно.

Кабинет Орлова соответствовал своему статусу: просторный, но не роскошный. Большой рабочий стол из темного дерева, на нем — несколько папок, два монитора, телефонный аппарат с мигающими лампочками. За спиной генерала — штандарт МВД России и флаг. На стенах — карта Москвы с отметками и несколько групповых фотографий в строгих рамках. Воздух пах дорогим табаком, кофе и бумагой с официальными печатями. Орлов сидел за столом, откинувшись в кресле, но его поза не была расслабленной. Он смотрел на вошедших оценивающим, тяжелым взглядом. В уголке рта — неизменная сигарета с длинным пеплом.

— Садитесь, — сказал он без предисловий. Голос был глуховатым, уставшим. — Дело для вас есть. И дело, скажу прямо, дерьмовое.

Гуров и Крячко молча заняли кожаные кресла перед столом. Гуров положил руки на подлокотники, стараясь сохранить внешнее спокойствие. Внутри уже зашевелилось что-то холодное и знакомое — предчувствие долгой, грязной возни с системой, которая не хочет, чтобы правду нашли. Он видел, как Крячко слегка наклонился вперед, готовый впиться в детали, как бультерьер.

— Вчера вечером в ресторане «Императорский вкус» скончался шеф-повар Олег Верещагин, — начал Орлов, медленно затягиваясь. — Первоначальная версия — острый сердечный приступ или анафилактический шок. Владелец заведения, некто Доронин, активно лоббировал именно эту версию. Давил на дежурную группу, которая первой прибыла на место. Но дежурный офицер — старший лейтенант Артемьев — оказался не промах. Зафиксировал нетипичные признаки, настоял на полноценном осмотре места происшествия и экспертизе. И правильно сделал.

Орлов сделал паузу, давая словам осесть. Гуров внутренне отметил фамилию «Артемьев» — таких принципиальных младших офицеров с каждым годом становилось меньше. И тем они были ценнее.

— Предварительное заключение судмедэкспертизы пришло час назад, — продолжил генерал, стряхивая пепел в массивную пепельницу. — Смерть наступила в результате отравления высокотоксичным веществом. Не бытовым, не случайным. Эксперты обозначили его как «Эпсилон-12». Вещество редкое, синтетическое, требует специальных знаний для приготовления. Никакого сердечного приступа. Убийство. Чистой воды.

Крячко тихо свистнул. Гуров не шелохнулся, но его мозг уже начал работу. Токсин. Специальные знания. Не бытовое убийство. Значит, либо заказ, либо что-то личное, но очень изощренное. Имя Верещагин ему ни о чем не говорило, но контекст — элитный ресторан — указывал на деньги. Много денег.

— Почему мы? — спросил Гуров, глядя прямо на Орлова. — Убийство в ресторане, даже с отравлением, — это обычно уровень УВД по округу или следственного управления. Если, конечно, нет особой важности.

Орлов усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

— Особая важность есть, Лев Иванович. Во-первых, личность. Верещагин — не просто повар. Это публичная фигура, своего рода звезда. Его смерть уже начала вызывать волну в соцсетях, в прессе готовятся материалы. Общественный резонанс гарантирован. Во-вторых… — генерал наклонился вперед, положил локти на стол, — во-вторых, уже есть сигналы. Неофициальные, разумеется.

Гуров почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Сигналы». Это слово в устах Орлова всегда означало одно: давление. Кто-то влиятельный уже заинтересовался этим делом и хотел бы, чтобы оно было закрыто или, на худой конец, спущено на тормозах.

— Какие сигналы? — спросил Крячко, не скрывая раздражения. — Убийство есть убийство.

— Сигналы о том, что не стоит раздувать из этого историю, — отрезал Орлов. — Что ресторан — заведение респектабельное, клиентура — люди с положением. Что возможные «неудобные» находки в ходе расследования могут навредить репутации… не только заведения. Доронин, судя по всему, имеет серьезные связи. Он уже отработал первый круг, но теперь, после переквалификации, дело попало к нам. И на нас будет давить второй круг. Более высокий.

Генерал посмотрел на Гурова, и в его взгляде была не просьба, а констатация факта.

— Я вас предупреждаю официально, как начальник: дело сложное, с политическим подтекстом. Расследование будет саботироваться на всех уровнях, которые могут быть куплены или запуганы. Но я вас же предупреждаю и неофициально, как ваш друг и сослуживец: если вы возьметесь, будьте готовы к войне. И ведите ее чисто. Безупречно чисто. Потому что любая ваша процессуальная ошибка станет поводом для того, чтобы вырвать дело из ваших рук и похоронить его.

Внутри Гурова что-то екнуло. Он слышал эти слова раньше. Вспомнилось другое дело, три года назад. Коррупционная схема в строительном департаменте. Тогда тоже были «сигналы». Тогда он тоже вел себя «чисто». Но тогда чистоты оказалось недостаточно. Нашлись люди, которые смогли обрушить всю цепочку доказательств, сославшись на «технические нарушения» при сборе улик. Дело развалилось, а главные фигуранты отделались условными сроками или вовсе вышли сухими из воды. Он тогда почувствовал себя не оперативником, а мальчиком для битья, которого система использовала, чтобы создать видимость работы, а потом выбросила. Это чувство — горький привкус беспомощности — вернулось к нему сейчас, с новой силой. Но вместе с ним вернулось и упрямое, почти иррациональное желание доказать, что можно иначе. Что если идеально соблюдать букву закона, то система, как ни парадоксально, может стать твоим союзником. Или, по крайней мере, нельзя будет найти формальный повод для остановки.

— Мы беремся, — тихо, но четко сказал Гуров. Он не смотрел на Крячко, но знал, что тот его поддержит. — Но мы будем работать строго по УПК. Каждый наш шаг, каждый запрос, каждый осмотр — с санкциями, с протоколами, с видеозаписью. Пусть пытаются саботировать. Мы создадим такой бумажный и цифровой след, что любая попытка вмешательства будет сама по себе статьей.

Орлов медленно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с усталой грустью. Он понимал Гурова. Понимал его идеализм, который в их профессии был скорее проклятием, чем благословением. И понимал, что другого такого человека, чтобы поручить это дело, у него просто нет.

— Хорошо, — сказал генерал и потушил сигарету. — Материалы дела будут у вас в течение часа. Первичные протоколы, заключение эксперта по токсину, показания владельца Доронина и персонала, которых успели опросить. Дежурный офицер Артемьев будет вашим основным контактом на начальном этапе — он честный и въедливый. Используйте его. Но помните: давление будет. Оно уже идет.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Гуров и Крячко встали. Когда они уже направлялись к двери, Орлов добавил, не глядя на них:

— И, ребята… Будьте осторожны. Не только с уликами. Друг с другом. Подставлять будут всех, кто рядом.

Дверь закрылась за ними с мягким щелчком. Они оказались в длинном пустом коридоре с казенным линолеумом на полу и рядами дверей с табличками. Тишина была густой, давящей. Крячко первым нарушил ее:

— Ну что, Лев, начинается, да? — В его голосе звучало знакомое Гурову сочетание азарта и напряжения. — «Эпсилон-12». Звучит как-то по-лабораторному. Не как яд кустаря-одиночки.

— Именно, — отозвался Гуров, медленно двигаясь к лифту. Его мысли уже работали, раскладывая по полочкам скудную информацию. — Специальные знания. Значит, либо у убийцы есть химическое образование, либо доступ к такому веществу. Либо он нанял специалиста. В любом случае мотив должен быть серьезным. Не бытовая ссора.

— Деньги, — коротко бросил Крячко, нажимая кнопку вызова лифта. — Элитный ресторан, знаменитый шеф. Там обороты большие. Или репутация, которая тоже деньги.

— Возможно, — сказал Гуров. — Но не спеши. Пока у нас только факт убийства и давление сверху. Все остальное — домыслы.

Лифт прибыл с тихим гулом. Они вошли в кабину. Дверь закрылась, отсекая коридор. В тесном пространстве стало еще тише.

— Слушай, Стас, — Гуров повернулся к напарнику, глядя ему прямо в глаза, — Орлов не зря предупредил о чистоте. Это не просто рекомендация. Это наша единственная защита. С этого момента мы действуем так, будто за нами следят видеокамеры и аудиозапись ведется круглосуточно. Каждый наш разговор с потенциальными свидетелями, каждое изъятие — только с понятыми, только с санкцией прокурора, если требуется. Мы не даем ни малейшего повода для обвинений в нарушении процессуальных норм. Потому что повод ищут. И найдут, если мы будем неосторожны.

Крячко слушал, серьезно кивая. Его обычная импульсивность куда-то испарилась, уступив место сосредоточенности. Он понимал. Он тоже помнил то проваленное дело три года назад. Помнил, как их с Гуровым потом вызывали на ковер, как тыкали носом в мелкие недочеты, раздувая их до размеров катастрофы.

— Понял, — сказал он твердо. — Никаких коротких путей. Только Уголовно-процессуальный кодекс, как Библия. Но, Лев, если давление будет на самих понятых или на экспертов? Если откажут в санкции?

— Тогда будем действовать через суд, — холодно ответил Гуров. — Будем апеллировать к закону. Это долго, нудно, но это легально. И это создает документальный след о противодействии. Наша задача — не только найти убийцу. Наша задача — провести расследование так, чтобы его невозможно было похоронить, не нарушив при этом десятка других законов. Чтобы те, кто пытается давить, сами попали в ловушку.

Лифт остановился на их этаже. Дверь открылась.

Выйдя в коридор оперативного отдела, Гуров почувствовал, как атмосфера сменилась. Здесь пахло кофе, бумагой и усталостью. За полуоткрытыми дверьми слышались обрывки разговоров, стук клавиатур. Обычная рабочая суета. Но для него сейчас все это казалось декорацией. За ней скрывалась другая реальность — реальность войны. Войны не с преступником, которого еще предстояло вычислить, а с системой, которая уже мобилизовалась, чтобы скрыть правду. Дело Верещагина было не просто уголовным делом. Оно было пробным камнем. Проверкой на прочность для него лично и для того, во что он еще пытался верить: в силу процедуры, в силу неуклонного соблюдения закона.

Он остановился у двери своего кабинета, но не зашел. Повернулся к Крячко, который ждал его дальнейших распоряжений.

— Первое, что мы делаем, — сказал Гуров, и его голос прозвучал тихо, но с той самой сталью, которая появлялась в моменты принятия ключевых решений, — едем на место. Но не для того, чтобы искать то, что уже искали. Мы едем для того, чтобы проверить протокол старшего лейтенанта Артемьева. Чтобы лично убедиться, что все опечатано, что ни одна деталь не упущена. И чтобы поговорить с этим Артемьевым. Мне нужно посмотреть ему в глаза. Нужно понять, насколько он надежен. Потому что он — первое звено в нашей цепочке. И если это звено окажется слабым, вся цепь рассыплется.

Крячко кивнул, уже доставая телефон, чтобы вызвать служебную машину.

— И, Стас, — добавил Гуров, уже открывая дверь в кабинет, чтобы взять пиджак и портфель, — с этого момента мы не просто мы. Мы — процессуальные перфекционисты. Наша мантра: «Процедура спасет дело». Запомни это.

Через десять минут они уже сидели в затонированном микроавтобусе «Форд Транзит», который нес их по московским улицам к ресторану «Императорский вкус». Гуров смотрел в темное стекло, за которым мелькали огни города, но не видел их. Он видел лицо генерала Орлова, слышал его предупреждения. Видел призраков прошлого дела, которое проиграл. И где-то в глубине, под слоем цинизма и усталости, теплилась маленькая, упрямая искра. Искра того самого идеалиста поневоле, который снова и снова шел в бой, вооруженный не пистолетом, а Уголовно-процессуальным кодексом. И в этот раз он был намерен доказать, что это — самое грозное оружие из всех.

Черный микроавтобус притормозил у парадного входа «Императорского вкуса». Здание было неброским снаружи — старинный особняк в центре Москвы, отреставрированный, с бронзовой табличкой у двери. Но за тяжелыми дубовыми дверями начинался другой мир. Мир, который сейчас был опечатан желтой лентой.

Гуров вышел из машины первым, поправил полы плаща. Утро было серым, прохладным. Он окинул взглядом фасад, отметив камеры видеонаблюдения под карнизом. Крячко последовал за ним, уже держа в руках планшет с материалами дела и сложенную в несколько раз схему помещений, полученную от Артемьева. У входа их ждал молодой сержант в форме — тот самый, что был с Артемьевым. Он четко отдал честь.

— Товарищ полковник, старший лейтенант Артемьев внутри. Место происшествия сохранено в соответствии с протоколом.

— Ведется видеозапись? — уточнил Гуров, не спеша надевая одноразовые бахилы и перчатки, которые ему протянул Крячко.

— С момента прибытия первой группы, товарищ полковник. Все лица, входящие и выходящие, фиксируются.

— Хорошо. Проводите.

Внутри пахло дорогими духами, кофе и… едва уловимым, стойким запахом химической очистки. Кто-то уже пытался стереть следы, но не саму смерть. Гуров отметил это про себя. Широкий холл, мраморный пол, мягкое освещение. Направляясь к VIP-залу, они прошли мимо замершего в почтительной позе человека в строгом костюме — администратора. Тот бросил на них быстрый, оценивающий взгляд и тут же опустил глаза.

Дверь в зал была опечатана. Желтая лента преграждала путь. Рядом, прислонившись к стене, стоял старший лейтенант Артемьев. Увидев Гурова и Крячко, он выпрямился. Лицо у него было уставшим, но сосредоточенным.

— Товарищи полковники, разрешите доложить, — начал он, когда они подошли.

— Докладывайте, — кивнул Гуров, изучая молодого офицера. Прямой взгляд, четкая речь. Хорошо.

— В ночь с субботы на воскресенье, в 21:40, на пульт дежурной части поступил вызов из данного заведения. Сообщение о внезапной смерти. Первая дежурная группа прибыла в 21:55. Тело потерпевшего Верещагина Олега Игоревича обнаружено в положении сидя за столом в данном помещении. Признаков борьбы, внешних повреждений не обнаружено. Владелец заведения, Доронин Михаил Сергеевич, присутствовал на месте и настаивал на версии острого сердечного приступа или аллергической реакции. На основании нетипичной окраски кожных покровов потерпевшего и отсутствия медицинских документов, подтверждающих хронические заболевания, мною было принято решение об изоляции места и вызове следственно-оперативной группы. Помещение опечатано, пост выставлен. С момента обнаружения тело не перемещалось.

— Окраска кожных покровов? — переспросил Гуров.

— Лилово-серая, товарищ полковник. Не характерная ни для асфиксии, ни для инфаркта. Я видел и то и другое. Это было… иное.

Гуров кивнул. Он вспомнил слова Орлова о принципиальности Артемьева. Парень оказался на своем месте.

— Вы поступили правильно, — сказал он, и в голосе его прозвучала редкая для него откровенная одобрительность. — Теперь покажите.

Артемьев приподнял ленту, пропуская их внутрь.

Воздух в зале был спертым, несмотря на работающую вполсилы вентиляцию. Гуров остановился на пороге, дав глазам привыкнуть к полумраку. Шторы были задернуты, свет исходил только от профессиональных ламп на штативах, которые установили криминалисты. Его взгляд медленно скользнул по роскошной обстановке — хрусталь, дорогая ткань, паркет — и остановился на центре композиции.

— Полковник Гуров? — раздался голос с порога.

Гуров медленно обернулся. В дверях, слегка отстранив Артемьева плечом, стоял мужчина. Тот самый Доронин. Он был таким, как его описывали: грузный, с мясистым лицом и тяжелой челюстью. Дорогой, но не кричащий костюм, белоснежная рубашка. На мизинце левой руки — массивный золотой перстень с темным камнем. Его глаза, маленькие и пронзительные, быстро оценили Гурова, затем Крячко, затем снова вернулись к Гурову. Взгляд был наглым, но где-то в глубине, за напускной уверенностью, копошилась нервозность. Человек, привыкший командовать, но попавший в ситуацию, где его деньги и связи пока что не срабатывали.

— Я — Доронин Михаил Сергеевич, владелец этого заведения. — Он сделал шаг вперед, но Гуров едва заметным жестом остановил его, указав на бахилы и перчатки.

— Просьба соблюдать порядок осмотра, — сказал Гуров нейтрально. — Вы можете подождать в холле. С вами побеседуем позже.

— Я понимаю, но дело в том, что мне нужно внести ясность. — Доронин не отступал. Его голос был бархатным, увещевающим, но в нем проскальзывали стальные нотки. — Я уже говорил вашим коллегам вчера. Это трагическое недоразумение. Олег Игоревич… он был трудоголиком. Сердце. Или аллергия. У него была непереносимость некоторых морепродуктов. А тут устрицы… Вы же видите, никакого криминала. Неужели нельзя оформить все как несчастный случай? Чтобы не терзать родных, не позорить имя человека и заведения? Я готов предоставить все необходимые медицинские справки, характеристики.

Гуров слушал, не перебивая. Он смотрел, как двигаются руки Доронина, как тот непроизвольно поглаживает перстень. Он не просит, он предлагает сделку, думал Гуров. Или скорее диктует условия. «Справки, характеристики». Он уже все подготовил. Он уверен, что это сработает. Потому что раньше всегда срабатывало. Внутри Гурова поднималось холодное, знакомое раздражение. Это было именно то, о чем предупреждал Орлов. Давление. Не грубое, не угрожающее, а «цивилизованное». Предложение «войти в положение», «не усложнять», «ограничиться узкой экспертизой». А за этим — закрытое дело, списанное на «природные факторы», и все довольны. Кроме мертвого. И кроме того, кто его убил.

— Михаил Сергеевич, — сказал Гуров, и его голос прозвучал сухо, официально, словно он зачитывал статью УПК. — Смерть человека наступила в результате отравления высокотоксичным веществом «Эпсилон-12». Это установлено судебно-медицинской экспертизой. В связи с этим возбуждено уголовное дело по статье 105 УК РФ — убийство. Наше расследование будет строиться на этой основе. Ваши предложения о квалификации инцидента как несчастного случая не имеют под собой процессуальной почвы и не могут быть приняты во внимание.

Доронин замер. Его лицо на мгновение исказила гримаса злости, но он тут же взял себя в руки. Напряжение в воздухе стало осязаемым.

— Полковник, вы, наверное, не совсем понимаете ситуацию. — Он понизил голос, сделав его почти интимным. — Это заведение… здесь бывают очень важные люди. Скандал такого рода может нанести ущерб репутации не только мне. Могут пострадать невинные люди. Я уверен, ваше руководство тоже не заинтересовано в лишнем шуме. Может, стоит еще раз запросить экспертизу? Более узкую, точечную? Я могу порекомендовать отличных специалистов…

Гуров почувствовал, как Крячко рядом с ним слегка напрягся. Он сам внутри кипел. «Специалистов». Купить эксперта. Подменить заключение. Старая как мир схема. Но внешне он оставался ледяным. Слова Орлова звенели у него в ушах: «Любая ваша процессуальная ошибка станет поводом…» Значит, он не должен ошибаться. Не должен давать даже намека на согласие.

— Экспертиза была проведена в полном объеме государственным судебно-экспертным учреждением, — отрезал Гуров. — Ее ход и результаты не подлежат обсуждению с заинтересованными лицами. Артемьев!

— Я здесь, товарищ полковник.

— Обеспечьте, пожалуйста, чтобы господин Доронин не мешал проведению следственных действий. И подготовьте его для дачи показаний. Отдельно. В присутствии адвоката, если он того пожелает.

— Так точно.

Доронин смотрел на Гурова с немым бешенством. Он явно не ожидал такого жесткого, прямого отказа. Его планы, выстроенные на влиянии и деньгах, наткнулись на бюрократическую стену, которую нельзя было ни купить, ни обойти — ее можно было только медленно разбирать по кирпичику через другие каналы. И он это понимал. Он кивнул, больше себе, чем Гурову, и развернулся, чтобы выйти. Его взгляд на прощание был тяжелым, обещающим. Первый акт системного противодействия был сыгран. И Гуров его не просто отразил — он его документально зафиксировал.

Через сорок минут осмотр был завершен. Криминалисты собрали образцы: остатки салата, устричные раковины, столовые приборы, смывы со стола. Гуров отдал последние распоряжения и вышел на улицу, за ним — Крячко. Они молча сели в микроавтобус. Водитель, поняв их настроение, тронул с места, не задавая вопросов.

Гуров откинулся на сиденье, закрыл глаза. За веками проплывали образы: лиловое лицо Верещагина, напыщенная физиономия Доронина, желтая лента на дубовой двери. Он анализировал. Давление было оказано. Открыто, нагло, с намеком на связи «наверху». Это полностью подтверждало слова Орлова. Но теперь у Гурова было больше чем предупреждение. У него был факт. Факт попытки вмешательства в ход расследования. Сам Доронин своим поведением стал живой уликой, подтверждающей, что за этим убийством стоит нечто большее, чем бытовая ссора. Убийца мог быть кем угодно, но система, прикрывающая его, уже начала работать. И ее первым щупальцем был владелец ресторана. Главной уликой этой сцены был не токсин, а отчаянное, циничное желание его скрыть.

— Наглец, — сквозь зубы выругался Крячко, когда они отъехали от ресторана. — «Порекомендовать специалистов». Да я ему сам порекомендую место, куда ему стоит провалиться со своими рекомендациями! Чистой воды давление. Ты видел его глаза? Он думал, мы с тобой — как те участковые, которых он купил сто раз.

— Видел, — тихо ответил Гуров, открывая глаза. Улицы за тонированным стеклом проплывали как в тумане. — И ты прав. Это давление. Но для нас это не проблема, Стас. Это — указатель.

— Указатель?

— Да. Он показывает, где искать. Если Доронин так хочет списать все на несчастный случай, значит, он либо замешан, либо знает, кто замешан, и боится, что расследование выйдет на этого человека. А этот человек, скорее всего, не простой повар или официант. Это кто-то, чье имя Доронину дороже репутации заведения. Или кто-то, кто может серьезно навредить самому Доронину.

— Значит, ищем врагов Верещагина из круга Доронина? — Крячко уже достал блокнот.

— Не торопись. Пока у нас нет никаких врагов. Есть только Доронин, который ведет себя как виновный. Но это может быть и паника бизнесмена, который боится убытков. Нам нужны факты. Первый факт — экспертиза. Нужно понять, что такое «Эпсилон-12». Откуда он взялся, как его можно синтезировать, кто обладает такими знаниями. Это сузит круг.

— Я уже отправил запрос в экспертно-криминалистический центр, — сказал Крячко. — Полный спектральный анализ, поиск аналогов в базе отравляющих веществ, все что можно. Но, Лев, если Доронин попытается повлиять на экспертов?

— Он попытается, — уверенно сказал Гуров. — Обязательно попытается. Поэтому мы действуем в обход. Ты свяжешься не с рядовым экспертом, а с начальником токсикологического отдела. Лично. Объяснишь ситуацию. Ссылайся на меня и на Орлова. Нужно, чтобы заключение было не только точным, но и «бронированным» — чтобы его невозможно было оспорить по процедурным мотивам. Каждая подпись, каждая печать должны быть безупречны.

— Понял. Сделаю.

— И еще, Стас. Пока мы ждем экспертизу, начинаем собирать информацию о Верещагине. Не как о жертве, а как о человеке. Его связи, контракты, долги, любовницы, завистники. Все. Но тихо, без шума. Доронин уже настороже, не дай ему повода уничтожить какие-то бумаги или оказать давление на персонал.

— Персонал… — задумчиво протянул Крячко. — Артемьев говорил, что вчера успели взять объяснения только у админа и пары официантов, которые были на смене. Нужно всех собрать и допросить нормально. Но если Доронин их настроит…

— Поэтому мы действуем через официальный запрос, — сказал Гуров. — Сегодня же оформляем постановление о проведении допросов. Приглашаем всех сотрудников, работавших вчера. Не здесь, не на его территории. На нейтральной. На нашей. Пусть Доронин пытается давить — ему придется давить на людей, которые будут сидеть в моем кабинете. Посмотрим, хватит ли у него наглости.

Микроавтобус мчался по Садовому кольцу. Гуров смотрел в окно, но мысли его были далеко. Он подводил итоги первого этапа. Осмотр места дал мало конкретики, но много контекста. Контекста лжи. Теперь дело приобретало четкие контуры. Это было не просто убийство. Это было убийство, которое кто-то очень влиятельный пытался скрыть, используя административный ресурс. Задача Гурова усложнялась, но и прояснялась. Он должен был не только найти убийцу, но и сделать это так, чтобы тому, кто прикрывает, не осталось пространства для маневра. Каждый шаг должен быть безупречным. Каждый документ — несокрушимым.

Он представил себе этапы. Экспертиза токсина — ключ к пониманию метода и, возможно, круга подозреваемых. Допросы персонала — возможность найти противоречия, мотивы, странности. Финансовый след Верещагина — то, на что намекал Орлов, говоря о «политическом подтексте». И над всем этим — постоянная тень Доронина и его невидимых покровителей.

Машина плавно притормозила у здания экспертно-криминалистического центра на Трифоновской.

— Я пойду сам, — решил Гуров, открывая дверь. — Не буду передавать образцы через курьера. Лично отнесу в токсикологию. Лично поговорю с начальником отдела. Хочу посмотреть ему в глаза, как Артемьеву. И хочу, чтобы он понял: это дело особенное. За ним следят. И от его заключения зависит, получит ли убийца по заслугам или уйдет в тень благодаря чьей-то подписи на бумажке.

Они вышли из машины. Гуров взял у криминалиста опечатанный контейнер с образцами. Холодный пластик был приятен на ощупь. В этой маленькой коробке лежали, возможно, ключи к разгадке. Крошечные частицы «Эпсилон-12», остатки салата, отпечатки на вилке.

— Я пошел, Стас, — сказал Гуров, направляясь к массивным дверям экспертно-криминалистического центра. — Начинаем с самого главного. С фактов. Пусть Доронин пытается давить на людей. Мы будем давить на науку. И посмотрим, что окажется сильнее. Ты пока следуй плану.

Его шаги по асфальту были твердыми и быстрыми. Война, объявленная ему системой, только началась. И его первый ответный выстрел — этот контейнер в руке — летел точно в цель.

Здание экспертно-криминалистического центра на Трифоновской улице не впечатляло с первого взгляда. Типовое административное здание позднесоветской постройки, серый бетон, узкие окна. Но внутри кипела работа невидимого фронта: здесь из молчаливых улик выжимали показания, которые не могли дать ни свидетели, ни подозреваемые. Гуров вошел через служебный вход, предъявив удостоверение дежурному. В воздухе витали слабые, но стойкие запахи — формалин, химические реактивы, пыль от старых бумажных архивов. Запах холодной, безэмоциональной науки, служащей правосудию.

Дежурный офицер, пожилой майор с усталыми глазами, медленно, с каждым щелчком клавиш, вносил данные в систему. Его движения были выверенными, лишенными всякой спешки.

— Полковник Гуров, ГУУР, — отрекомендовался Лев Иванович, кладя на стойку свой паспорт служебного образца и постановление об изъятии образцов. — Получение промежуточного заключения по вещественным доказательствам из дела № 347-22. Токсикология.

— 347-22… — офицер протянул, печатая. — А, это по «Императорскому вкусу». Шумное дело. Заключение готово, но оно еще не прошло полную процедуру визирования. Можно забрать только предварительную выписку. Официальный документ с печатями будет завтра.

— Меня устроит и предварительная, — кивнул Гуров. Он знал эту бюрократическую кадриль. «Предварительная выписка» — это документ, которого достаточно для внутренней работы, но который легко оспорить в суде, если найдется адвокат позабористее. Система всегда оставляла себе лазейки для отступления. Но сейчас ему нужны были не печати, а суть. — Кто эксперт?

— Майор Химицких, начальник отделения химико-токсикологических исследований. Он вас ждет в лаборатории 308. Протокол подписан им лично. Скажу по секрету, — дежурный понизил голос, хотя вокруг никого не было, — он там до утра сидел с этими пробами. Что-то его очень зацепило.

Гуров почувствовал легкий, почти неуловимый толчок внутри. Если эксперта, видавшего виды, «зацепило», значит, в этом токсине было что-то выходящее за рамки обычной криминальной рутины. Он забрал свой паспорт и пропуск — разовый, сгенерированный системой. Пластиковая карточка была еще теплой от принтера. «Вот она, граница, — подумал он, идя по длинному, слабо освещенному коридору. — С одной стороны — давление Доронина с его «несчастным случаем», с другой — вот эта тихая лаборатория, где факты не покупаются, а извлекаются. И моя задача — сделать так, чтобы голос этой лаборатории перекричал шум денег и связей».

Лаборатория 308 оказалась не стерильным белым боксом из фильмов, а скорее кабинетом ученого, загроможденным техникой. На столах стояли хроматографы, спектрометры, микроскопы. В вытяжных шкафах мерцало стекло колб и пробирок. Воздух был сухим, с легкой нотой озона от работающей электроники. За центральным столом, перед монитором с графиками, сидел мужчина лет пятидесяти, в белом халате поверх формы майора. Очки в тонкой металлической оправе, коротко стриженные седые волосы, сосредоточенное, несколько отрешенное выражение лица. Это был Химицких. Он поднял глаза на Гурова, кивнул на стул напротив, не отрывая полностью внимания от экрана.

— Полковник Гуров? Садитесь. Заключение практически готово. Но должен предупредить — оно предварительное. Окончательные выводы по механизму действия потребуют дополнительных исследований на животных. На это нужно время и санкция.

— Меня интересует то, что можно сказать уже сейчас, — отозвался Гуров, садясь. Он не стал тратить время на формальности. — Вещество «Эпсилон-12». Что это?

Химицких вздохнул, снял очки, протер их краем халата. Его движения были медленными, педантичными.

— Если коротко — высокоспецифичный нейротоксин. Не природного происхождения. Синтетика. Очень чистая синтетика. — Он повернул монитор, чтобы Гуров мог видеть сложные пики на графике. — Смотрите. Вот его спектр. Идеально острые пики, минимальный шум. Это говорит о высокой степени очистки. Вещество не кустарное. Его не сварили в гараже из бытовой химии.

— Что нужно для его производства? — спросил Гуров, впиваясь взглядом в разноцветные линии, которые ничего ему не говорили, кроме одного: это была работа мастера.

— Лабораторное оборудование. Как минимум установка для жидкостной хроматографии для очистки, точные аналитические весы, реактивы высокой степени чистоты. И, что важнее, — Химицких посмотрел на Гурова поверх очков, — специализированные знания. Не просто «знание химии». Понимание органического синтеза на уровне… ну, скажем так, на уровне кандидата наук, работающего в области фармакологии или токсикологии. Это не рецепт из интернета. Это сложная многостадийная схема. Ошибись на любом этапе — или получишь бесполезную грязь, или взорвешь себе лицо.

Гуров молча слушал. Внутри у него складывалась картинка. Лиловое, спокойное лицо Верещагина. Отсутствие борьбы. Смерть, пришедшая быстро и точечно, как удар хирургического лазера. И теперь — подтверждение: орудие убийства требовало руки виртуоза.

— Можно определить, где именно его могли синтезировать? Частная лаборатория, НИИ, фармзавод?

— Теоретически — да, — ответил Химицких, снова надевая очки. — По микропримесям, остаткам катализаторов, изотопному составу. Но для этого нужен полный, углубленный анализ. И… доступ к закрытым базам данных производств. Это уже вопрос не ко мне, а к вашим оперативникам. Моя задача — установить состав и дать оценку сложности синтеза. Оценка такова: это работа специалиста. Высококвалифицированного. Имеющего доступ не просто к «химии», а к достаточно серьезной лабораторной базе.

Гуров откинулся на спинку стула. Его интуиция, шептавшая ему на осмотре про «скальпель», получала железобетонное, научное подтверждение. Алгоритм — первоначальная версия о «несчастном случае» — давал сбой, натыкаясь на факты. А факты, добытые здесь, в этой лаборатории, были сильнее любых административных указаний. Токсин был не просто уликой. Он был химическим портретом преступника. Еще не имя, не лицо, но уже четкий профессиональный профиль: химик-органик, педант, имеющий доступ к оборудованию. Тот, кто не просто хотел убить, а хотел убить идеально, без шума, оставив после себя лишь необъяснимый лиловый след на коже. Это уже не просто убийство из-за угла, думал Гуров, глядя на мерцающий экран. Это заявление. Демонстрация превосходства. «Я умнее, я чище, я недосягаем для ваших жалких методов». И это заявление делало дело личным.

Получив распечатку предварительного заключения, Гуров вышел в коридор. Дверь лаборатории закрылась за ним с тихим щелчком, отсекая мир точных формул и графиков. В коридоре было тихо, пустынно, пахло пылью и старым линолеумом. Он прислонился к стене, давая мыслям улечься. Бумага в его руках была легкой, почти невесомой, но ее вес в деле был огромен. Современный преступник все чаще прятался не в подворотне, а в цифровых схемах и химических формулах. Он маскировал человеческую подлость под стерильностью технологий. И работа оперативника сводилась к тому, чтобы за этой идеальной маскировкой, за этим безупречным «алгоритмом» преступления, разглядеть старую как мир человеческую страсть — зависть, жадность, месть. Наука здесь была не врагом, а ключом. Но ключом, который нужно было повернуть в нужную сторону, чтобы открылась простая, неприглядная правда.

Достав телефон, Гуров набрал Крячко. Тот ответил почти мгновенно, голос в трубке звучал оживленно, на фоне слышался городской шум — Станислав, видимо, был уже в разъездах.

— Лев, привет. Что по экспертизе?

— Подтвердилось, — без предисловий сказал Гуров. — Токсин «Эпсилон-12». Синтетика высокой очистки. Для производства нужна серьезная лаборатория и специалист с познаниями в органическом синтезе. Уровень — кандидат наук или очень продвинутый лаборант-технолог.

В трубке на секунду воцарилось молчание. Потом Крячко тихо свистнул.

— Значит, не повар со сковородкой. Химик. Ладно. Сужаем круг до людей с химическим образованием в окружении Верещагина. Коллеги по цеху, поставщики всякой молекулярной дребедени, бывшие однокурсники… Сложно, но не невозможно.

— Именно, — кивнул Гуров, хотя напарник его не видел. — Начинай копать в этом направлении. Аккуратно. И добавь еще один вектор: кто из этого круга мог иметь личный, не профессиональный, конфликт с Верещагиным? Зависть к успеху, старые обиды, денежные споры. Этот яд — слишком сложное оружие для случайной ссоры. Это орудие для тщательно спланированной ликвидации. Значит, и мотив должен быть весомым.

— Понял. — Голос Крячко стал деловым, в нем послышался привычный азарт охотника. — Я уже начал собирать информацию по контрактам Верещагина. Как раз могу совместить. Если там были крупные деньги, могли быть и конкуренты, готовые на многое. А конкуренты в высокой кухне… некоторые из них буквально помешаны на всякой научной кухонной мишуре. Могли и химию изучать для своих «шедевров».

— Хорошая мысль, — отметил про себя Гуров. Крячко, при всей своей импульсивности, обладал ценным умением сразу переводить теорию в практическую плоскость. Пока он, Гуров, копался в оттенках смыслов и психологических портретах, Крячко уже строил списки и набрасывал схемы связей. Это было идеальное, проверенное годами сочетание. — Держи меня в курсе. Я возвращаюсь в управление, буду оформлять официальный запрос на углубленную экспертизу с привязкой к возможным местам синтеза. И, Стас…

— Что?

— Будь осторожен с запросами. Если наш химик почует интерес к своей профессиональной сфере, он может начать заметать следы. Или его могут предупредить.

— Не учи ученого, — усмехнулся в трубку Крячко. — Я буду как тень. Прозрачным и неслышным.

Служебный автомобиль ждал его у выхода. Гуров сел на заднее сиденье, отдал водителю короткое указание ехать в Главное управление уголовного розыска и снова развернул перед собой листы заключения. Сухой официальный язык, колонки цифр, химические формулы. Но за ними стояло главное: убийца — специалист. Не наемный громила, не случайный знакомый в пылу ссоры, а человек, который потратил время, силы и знания, чтобы приготовить идеальное орудие убийства. Это меняло все. Такие преступления не совершаются спонтанно. Они вынашиваются, планируются, требуют терпения и хладнокровия.

Машина тронулась, выехала на Садовое кольцо. За окном поплыли знакомые московские виды, но Гуров их не видел. Перед его внутренним взором снова встало лицо Верещагина. Лилово-серое, спокойное. Почти не тронутое агонией. И теперь он понимал почему. Токсин был сконструирован так, чтобы убивать быстро и «чисто», минимально нарушая внешность жертвы. Почему? Из эстетических соображений? Чтобы смерть выглядела более естественной? Или… чтобы было легче выдать ее за тот самый «несчастный случай», на котором так настаивал Доронин?

Мысли складывались в тревожную гипотезу. Убийца не просто устранял конкурента. Он делал это с циничным, почти художественным расчетом. Он использовал свое профессиональное мастерство не для созидания, а для того, чтобы создать видимость естественного финала. И это было страшнее простой жестокости. Это был расчетливый, интеллектуальный цинизм. Преступник верил в свою безнаказанность, прикрытую сложностью метода. Он считал, что система, с ее «несчастными случаями» и купленными экспертизами, работает на него.

Гуров сложил заключение и убрал его в портфель. Его лицо в темном стекле автомобиля было суровым и сосредоточенным. Первый, самый важный шаг был сделан. Версия о бытовом преступлении или несчастном случае окончательно рухнула под тяжестью научных фактов. Теперь начиналась настоящая работа. Нужно было взять этот химический профиль и наложить его на жизненный круг Олега Верещагина. Найти точку пересечения — человека, который одновременно ненавидел шеф-повара и мог создать «Эпсилон-12». Это был узкий, специализированный круг. И где-то в нем уже, возможно почувствовав дуновение опасности, замер в ожидании химик-убийца, уверенный в своем превосходстве и в незыблемости выстроенных им стен.

«Хорошо, — мысленно сказал себе Гуров, глядя на бесконечный поток машин за окном. — Игра началась. Ты сделал свой ход, оставив после себя идеальный яд. Теперь моя очередь. И я буду играть не по твоим стерильным лабораторным правилам, а по грязным, человеческим. Потому что твое самое большое заблуждение — думать, что химическая формула может скрыть простую человеческую зависть. А ее-то я и найду».

Вечером служебный микроавтобус плавно свернул с Садового кольца в сторону комплекса зданий на улице 26 Бакинских Комиссаров. Гуров молча смотрел в окно, мысленно перебирая факты, которые теперь имели вес официального документа. Распечатка предварительного заключения Химицких лежала в его портфеле, и каждый абзац подтверждал то, что он чувствовал с самого начала: смерть Верещагина была работой профессионала. А сейчас им предстояло встретиться с человеком, которого система уже почти готова была признать этим профессионалом. Это противоречие резало сознание, как неправильно собранный пазл.

— Приехали. — Голос водителя был нейтральным, без эмоций.

Крячко, до этого молчавший почти всю дорогу, потянулся, хрустнув костяшками пальцев. Его лицо, обычно оживленное, сейчас было сосредоточенным.

— Ну что, Лев, поглядим на нашего главного подозреваемого? — спросил он, открывая дверь.

— Поглядим, — коротко кивнул Гуров, выходя на асфальт. Холодный ветер потянул за полы плаща. Здание изолятора временного содержания, пристройка к районному УВД, представляло собой типичную бетонную коробку с решетками на окнах. Унылая, функциональная архитектура наказания.

Дежурный на КПП, увидев удостоверения, даже не стал переспрашивать — лишь молча протянул журнал для регистрации и два пропуска на пластиковой ленте. Их шаги гулко отдавались в длинном, выложенном кафелем коридоре. Запах — дезинфекция, дешевый табак, немытые тела. Запах безнадеги.

Кабинет для допросов, предоставленный в их распоряжение, был маленьким, квадратных метров десять. Стол, три стула (два по одну сторону, один по другую), решетка на окне, подоконник, заляпанный краской. На столе — диктофон старого образца, пачка чистой бумаги, две шариковые ручки. Крячко, войдя, первым делом проверил диктофон, вставил чистую кассету, нажал кнопку записи. Механизм зашипел. Процедура начиналась.

Гуров сел на стул у стены, в сторонке от стола. Его роль сегодня — наблюдатель. Крячко будет вести допрос, а он — читать между строк, ловить микрожесты, те невидимые трещины в поведении, которые часто говорят больше, чем слова. Он открыл тонкую папку с материалами на Артема Пономарева. Фото молодого человека, двадцати семи лет, круглолицего, с испуганными глазами на служебном снимке. Данные: повар ресторана «Императорский вкус», стаж три года, ранее не судим, проживает в общежитии. И главное — улики, найденные в его шкафчике в подсобке для мойщиков: медицинская карта Верещагина из частной клиники и бытовой блендер со следами токсина «Эпсилон-12» на ноже.

Гуров отложил папку, сцепил пальцы на коленях. Его взгляд уперся в серую стену, но видел он не ее, а внутреннюю логику этой подставы. Медкарта и блендер. Два предмета, которые в официальной версии должны были сложиться в простую картинку: завистливый повар, узнав о болезни шефа, решает ускорить его кончину, подмешивает яд в пищу. Примитивно, глупо, но удобно. Слишком удобно. Именно это и било в глаза. Подстава была грубой, рассчитанной на ленивого следователя, который схватится за первую очевидную версию и побежит с ней докладывать о раскрытии. Но почему именно эти предметы? Медкарта — чтобы указать на знание уязвимости жертвы. Блендер — чтобы дать орудие преступления. Все в одной упаковке, как идеальный подарочный набор. И это было ошибкой. Настоящий убийца, тот самый химик-виртуоз, никогда бы не стал оставлять такие очевидные, сцепленные между собой улики. Он действовал бы точечно, стерильно. А здесь… здесь чувствовалась вторая рука. Рука того, кому нужно было не просто убить, а быстро «закрыть» дело, указав на конкретного «виноватого». Не на самого Пономарева даже, а на идею бытового, мелкого преступления. Чтобы отвести взгляд от чего-то большего. Эта мысль заставила Гурова внутренне напрячься. Они имели дело не с одним преступником, а как минимум с двумя уровнями: мастером, который изготовил яд, и режиссером, который организовал подставу. И второй, возможно, был даже опаснее первого своей циничной прагматичностью.

— Ведут, — тихо сказал Крячко, услышав шаги за дверью.

Дверь открылась. Конвоир, пожилой прапорщик, ввел в кабинет молодого человека в синей казенной робе. Артем Пономарев казался еще моложе своих лет. Бледный, с темными кругами под глазами, он двигался скованно, будто боялся сделать лишний шаг. Его взгляд метнулся к Крячко, затем к Гурову, и в нем не было ненависти или вызова — только животный, неприкрытый страх. Страх загнанного в угол зверька, который не понимает, почему на него охотятся.

— Садись, — указал Крячко на стул напротив. Его голос был не грубым, но и не мягким — профессионально-нейтральным.

Пономарев послушно опустился на стул, положил ладони на колени. Пальцы у него дрожали. Конвоир вышел, закрыв дверь. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только шипением диктофона.

— Пономарев Артем Сергеевич? — начал Крячко, глядя в бумаги.

— Да… я. — Голос у парня был сиплым, сорванным.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

— Мне сказали… что я подозреваюсь в убийстве шефа. Олега Игоревича. Но я не делал этого! Клянусь! — Слова вырвались у него единым надрывным потоком. Он схватился за край стола, костяшки пальцев побелели.

— Сиди спокойно, — строго сказал Крячко. — Никто не говорит, что ты уже виновен. Идет расследование. Твоя задача — отвечать на вопросы честно. Понятно?

Пономарев кивнул, сглотнув. Он пытался взять себя в руки, но тремор в руках не проходил.

— Расскажи, что ты делал в день смерти Верещагина. Подробно, с утра. — Крячко откинулся на спинку стула, приняв позу слушателя.

— Я… я в тот день был на работе. Утром, с восьми. Мы готовились к банкету, вечером была предзаказная группа, пятнадцать человек. Я отвечал за холодные закуски. Весь день был на кухне, — Пономарев говорил быстро, сбивчиво, как будто репетировал эту речь про себя много раз.

— Все время? Не отлучался?

— Ну как… отлучался, конечно. В туалет, перекур… Но ненадолго. Все меня видели. Спросите у кого угодно! У грузчиков, у других поваров…

— А в подсобку для мойщиков, где находится твой шкафчик, ты заходил? — Крячко задал вопрос ровным тоном, но Гуров заметил, как у Пономарева дрогнула нижняя губа.

— Заходил. Утром, переодевался. И вечером, часов в семь, чтобы забрать свою бутылку воды. Она там стояла, в шкафчике. Больше не заходил. Честно!

— И в семь вечера ты ничего необычного в шкафчике не заметил?

— Нет! Я просто открыл, взял воду и ушел. Все было как обычно.

— А что насчет медицинской карты Олега Верещагина? Ты ее когда-нибудь видел до того, как ее нашли у тебя? — Крячко перешел к сути.

— Никогда! Откуда мне ее видеть? Шеф лечился в какой-то дорогой частной клинике, это все знали, но карты я не видел. Зачем она мне? Я даже не знал, чем конкретно он болел! — Пономарев замотал головой так энергично, что волосы упали ему на лоб.

— А блендер? Твой блендер?

— Это не мой блендер! — Голос Пономарева сорвался на крик. Он вскочил, но тут же, поймав строгий взгляд Крячко, снова рухнул на стул. — У меня дома есть старый блендер, да. Но тот, что нашли… я его первый раз вижу. Он новенький, дорогой. У меня таких денег нет.

Гуров наблюдал за ним не отрываясь. Реакция Пономарева была неискусной, слишком природной. Это был не страх разоблаченного убийцы, который боится проговориться. Это был страх невиновного, попавшего в жернова системы, которая вот-вот раздавит его. Его жесты были хаотичными, эмоции переливались через край — отчаяние, растерянность, даже злость. Но не было той расчетливой сдержанности, которую обычно демонстрируют готовившиеся к допросу преступники. Он не пытался выстроить идеальную линию защиты. Он просто кричал о своей невиновности, как раненый. Крячко, опытный оперативник, тоже видел это. Гуров заметил, как взгляд напарника стал чуть менее жестким, а в уголках губ появилась едва заметная ниточка сомнения. Не в словах Пономарева, а в самой картине, которая не складывалась. Убийца-химик, способный создать «Эпсилон-12», и этот растерянный, эмоциональный парень — они не уживались в одном человеке. Это был разрыв шаблона. И Крячко этот разрыв фиксировал.

— Успокойся, — сказал Крячко. — Сейчас проверим твое алиби. Ты сказал, тебя видели. Конкретно кто и когда?

Пономарев, тяжело дыша, стал перечислять: грузчик Семен, который принимал утром овощи, повар Игорь, с которым они вместе резали салаты, официантка Аня, которая забегала на кухню за льдом… Он сыпал именами, деталями, временем. Слишком много деталей для лжи. Ложь обычно лаконичнее.

— А с семи до восьми вечера? Где ты был? — спросил Крячко. Именно в этот час, согласно предварительному заключению судмедэксперта, и наступила смерть Верещагина.

— На кухне! Мы как раз начали сборку банкетных блюд. Я делал тарталетки с паштетом. Рядом были Игорь и новый стажер, Максим. Мы разговаривали про футбол. Вы можете их спросить! И… и у нас же есть записи с камер! На кухне стоят камеры! Они все покажут! — В голосе Пономарева зазвучали нотки надежды.

Это была важная деталь. Гуров сделал пометку в блокноте. Камеры. Если Пономарев говорит правду и его присутствие на кухне в роковой час подтвердится, то все рухнет. Его физическая неспособность совершить убийство в VIP-зале станет очевидной. А значит, улики в его шкафчике — чистой воды подстава.

Крячко задал еще несколько уточняющих вопросов, затем дал Пономареву подписать протокол допроса. Парень расписался дрожащей рукой.

— Отведите его, — кивнул Крячко конвоиру, который вошел по зову.

Когда дверь закрылась, в кабинете снова наступила тишина. Шипение диктофона казалось теперь оглушительным. Крячко выключил его, вынул кассету, пометил ее.

— Ну что? — спросил он, поворачиваясь к Гурову.

Гуров не ответил сразу. Он подошел к окну, к узкой полоске грязного стекла за решеткой. За окном был серый двор, забор, голые ветки деревьев. Картина безысходности, в которую только что бросили живого человека. Он думал о Пономареве. О том страхе в его глазах. Это был страх перед абсурдом. Перед непостижимой логикой, которая вдруг объявила его убийцей. И этот страх был самой убедительной уликой.

Гуров отвернулся от окна. Внутренний монолог тек четко, холодно, анализируя каждый факт. Слишком идеальная подстава. В этом и была ее главная слабость. Настоящий след всегда неудобен, грязен, полон противоречий. Он сопротивляется, не хочет укладываться в простую схему. А эта подстава — она ложилась слишком легко. Как будто ее специально подогнали под шаблон «бытовухи». Кто-то очень хотел, чтобы следствие пошло по этому пути и быстро уперлось в тупик в лице Пономарева, чье алиби в итоге рухнет под давлением «неопровержимых» вещдоков. Но этот кто-то не учел одного: того, что на дело назначат Гурова и Крячко. Не учел перфекционизма, который не позволяет закрыть глаза на нестыковки. И не учел экспертизы Химицких, которая вытащила на свет истинный масштаб преступления. Этот «кто-то» был режиссером, но не гением. Он допустил ошибку, переоценив глупость системы и недооценив ее редких, но все же встречающихся идеалистов. И эта ошибка оставила след. Неудобный, раздражающий след, который сейчас нужно было взять в работу.

— Он не наш человек, — наконец сказал Гуров, оборачиваясь к Крячко. — Эмоциональный профиль не сходится. Реакции не те. И алиби, если оно подтвердится, снесет всю эту конструкцию к чертям.

— Я тоже так думаю. — Крячко почесал затылок. — Улики против него — они как… как подарок. Пришли и положили на стол: «Вот вам убийца, берите». Такое не бывает. В жизни всегда все сложнее. Особенно в таком деле, с таким ядом.

— «Подаркообразные» улики, — произнес Гуров, пробуя термин на вкус. — Точно. Их не нашли в результате кропотливой работы. Их «подарили». С целью. И цель эта — не посадить именно Пономарева, а завалить расследование в его лице. Создать видимость работы и закрыть дело.

Крячко встал, начал мерить комнату шагами. Его энергия, сдержанная во время допроса, теперь вырывалась наружу.

— Значит, работаем с версией подставы. Настоящий убийца — химик, тот, кто сделал «Эпсилон-12». А подставу организовал либо он сам, либо кто-то второй. Возможно, заказчик. Они использовали Пономарева как козла отпущения. Вопрос — почему именно его?

— Он уязвим, — ответил Гуров, возвращаясь к столу и снова открывая папку. — Молодой, без связей, из простой семьи, живет в общежитии. Идеальная кандидатура. На него легко надавить, его легко сломать. Если бы не камеры на кухне и не его паника, которая выглядела искренней, его бы уже, возможно, «раскололи» на каком-нибудь допросе в райотделе. Заставили бы признаться.

— Алгоритм против интуиции, — хмыкнул Крячко. — Официальная версия, этот самый алгоритм, говорит: улики есть, подозреваемый есть, мотив бытовой — зависть. Все сходится. А наша интуиция — твоя и моя — кричит, что это фейк. Что сходится-то слишком уж хорошо. И теперь нам нужно интуицию облечь в процедурные формы. Доказать, что алгоритм дал сбой.

— Именно, — кивнул Гуров. — Первое: немедленно запросить и получить записи с камер наблюдения на кухне ресторана за тот день. Установить точное местоположение Пономарева с 19:00 до 20:00. Второе: дать указание криминалистам, изымавшим блендер и медкарту, подготовить детализированный отчет. Мне нужны не просто «найдены», а точное описание: как лежали, в чем были завернуты, состояние предметов. Особенно блендера. Нужно понять, использовался ли он по назначению или его просто намазали токсином для антуража. Третье: запросить из ресторана список всех сотрудников, имевших доступ к подсобке для мойщиков. И график их работы в тот день.

— Сделаю. По камерам могу уже через пару часов получить, у меня есть контакт в их службе безопасности. С криминалистами сложнее, они свою работу уже сделали, отчет написали стандартный.

— Заставь их сделать глубже, — твердо сказал Гуров. — Ссылайся на мое требование. Это федеральное дело, у нас есть право запрашивать повторные, детализированные отчеты. Особенно после заключения токсикологической экспертизы, которая переводит дело в другую плоскость.

Он помолчал и продолжил напористо:

— Обязано было что-то остаться. Даже профессионалы оставляют микроследы. Пыль, волокна, может, отпечаток, если перчатки были не идеальны. Нужен повторный, пристальный осмотр того шкафчика. С лупами, с кисточками, со всем, что есть у наших криминалистов. Не просто «осмотрели, изъяли», а просеять все, как золотоискатели.

Они вышли из кабинета и направились по коридору к выходу. Шаги снова гулко отдавались в пустоте. Гуров думал о том, что они только что сделали. Они не раскрыли убийство. Они даже не приблизились к имени химика. Но они совершили, возможно, более важный шаг: они увидели ложь. Они идентифицировали подмену. И теперь весь ход расследования должен был измениться.

Сидя в микроавтобусе, который вез их обратно в центр, Гуров подводил итог. Артем Пономарев был не убийцей. Он был ложным флагом, разменной монетой в чужой игре. Его вина состояла лишь в том, что он оказался удобным. Истинное преступление лежало глубже — в сфере профессиональной зависти, больших денег и холодного, научного расчета. Токсин «Эпсилон-12» был ключом. Он указывал на узкий круг: люди с химическим образованием, связанные с высокой кухней, ресторанным бизнесом, фармакологией. А подстава с Пономаревым была вторым ключом. Она указывала на то, что кто-то, обладающий доступом к ресторану и его внутренним распорядкам, хотел быстро замять дело. Возможно, сам заказчик, возможно, его посредник. Два ключа, две разных руки. Их нужно было совместить. И следующей точкой приложения сил должен стать не допрос, а вещдоки. Те самые «подаркообразные» улики. Нужно было заставить их заговорить по-настоящему — не о вымышленной вине Пономарева, а о реальном человеке, который их подбросил.

— Стас, — сказал Гуров, прерывая долгое молчание.

— Я уже знаю, — Крячко обернулся к нему с легкой усмешкой. — Едем обратно в «Императорский вкус». На повторный осмотр шкафчика. Я уже звоню нашей группе, пусть встречают тебя там через час со всем оборудованием. А я в контору — дальше копать.

Гуров кивнул. Понимание с полуслова. В этом и была их сила. «Форд Транзит», выехав на набережную, резко ускорился, направляясь в сторону Патриарших прудов. Впереди была кропотливая, почти ювелирная работа: поиск невидимых глазу следов в пыли заброшенной подсобки. Поиск призрака, который сделал «подарок». И Гуров знал — они найдут что-то. Потому что идеальных преступлений не бывает. Бывают лишь следствия, которые смиряются с неидеальностью улик. А он смиряться не собирался.

Подсобка для мойщиков в «Императорском вкусе» пахла теперь по-другому. Не только дезинфекцией, дешевым мылом и влажной тряпкой, но и чем-то металлическим, техническим — запахом следственной работы. Первый, поверхностный осмотр уже прошел, вещдоки изъяты, помещение опечатано. Теперь предстояло другое: не поиск очевидного, а выуживание невидимого. Гуров стоял в дверях, давая глазам привыкнуть к тусклому свету от голой лампочки под потолком. Помещение было узким, длинным, вдоль стен тянулись серые металлические шкафчики для персонала, пол выложен кафельной плиткой, в дальнем углу — раковина и стол для разбора грязной посуды. Шкафчик под номером 17, принадлежавший Артему Пономареву, выделялся лишь желтой полицейской лентой, наклеенной крест-накрест на его дверцу.

Рядом с Гуровым, раскладывая черный чемоданчик с инструментами на соседнем столе, работал криминалист Смирнов — мужчина лет сорока, сухощавый, с внимательными, немного усталыми глазами. Он двигался без суеты, каждое движение было выверенным, экономичным. Гуров знал его по предыдущим делам — один из лучших в управлении по работе с микроуликами, педант и перфекционист, что в этой профессии было не недостатком, а единственно возможным качеством.

— С чего начнем, Лев Иванович? — спросил Смирнов, не глядя на Гурова, проверяя пинцеты и стеклянные капсулы.

— С того, что здесь уже «поработали», — тихо ответил Гуров, снимая пиджак и вешая его на перекладину у входа. — Наша задача — найти следы той работы. Не Артема. Того, кто оставил ему «подарок». Шкафчик вскрывали, вещи изымали. Но я готов поспорить, никто не искал следов на внутренних стенках, на крючке для одежды, на дверной ручке с обратной стороны. Никто не собирал пыль с полки.

— Понял. Ищем не пользователя, а установщика, — кивнул Смирнов. Он достал мощную лупу на складной ручке и перчатки. — Начинаем снаружи. Дверная ручка, общая поверхность. Потом внутрь, послойно.

Гуров наблюдал, как Смирнов начинает методичный осмотр, и его мысли текли параллельно этой работе. Это была особая, почти математическая эстетика — когда главная улика сама являлась ложью. Когда тебе не нужно доказывать, что предмет существует — он есть, он материален. Нужно доказать, что его существование в данном месте и в данное время не имеет ничего общего с версией, которую он призван подтвердить. Это высший пилотаж следственной мысли: использовать криминалистику не для подтверждения очевидного, а для разоблачения тщательно сконструированного обмана. «Подаркообразные» доказательства были как красивый, но хлипкий фасад. И его, Гурова, работа сейчас сводилась к тому, чтобы заглянуть за этот фасад, в строительный мусор, в пыль, в микроследы, которые оставляет любая, даже самая аккуратная рука. Он не верил в стерильность преступления. Верил только в неизбежную неаккуратность преступника, в его человеческую, а не идеальную природу. И сейчас они со Смирновым были археологами, раскапывающими не древний город, а свежий, но уже старательно замазанный след чьей-то поспешной, циничной работы.

Смирнов работал молча, изредка комментируя свои действия для диктофона, который лежал рядом на чемоданчике. Он обработал дверную ручку шкафчика порошком на основе цинковых белил, аккуратно стряхнул излишки мягкой кисточкой из беличьего волоса. Под увеличением лупы проступили отпечатки — но смазанные, наложенные друг на друга, малоинформативные.

— Вижу минимум три разных папиллярных рисунка, — произнес Смирнов. — Один, вероятно, самого Пономарева, он оставил самые свежие, жирные следы. Два других старее, размазаны. Возможно, сотрудники, которые ставили сюда шкафчик или ремонтировали его. Ничего криминального пока.

— Хорошо, — кивнул Гуров. — Идем внутрь. Но прежде чем открыть, снимите пробы с поверхности двери, с краев. Особенно с нижнего ребра.

— Думаете, переносили, касаясь краем? — уточнил Смирнов, уже готовя липкую пленку-лифтер.

— Если человек что-то подкладывает в спешке, в темноте или просто не желая оставлять следы на ручке, он может придержать дверцу ребром ладони или даже предплечьем, — пояснил Гуров. Он не строил теорий, он просто перебирал возможные действия, исходя из логики подброса.

Смирнов склонился над дверцей. Его движения были похожи на движения хирурга — точные, бережные. Он приложил лифтер к нижнему краю дверцы, прокатал валиком, аккуратно отклеил. На прозрачной пленке остались частицы пыли, микроскопические волокна. Он упаковал образец в стерильный конверт, пометил.

— Теперь внутрь, — сказал Гуров, и Смирнов, взяв ключ у дежурного администратора, который недовольно топтался в коридоре, отпер шкафчик.

Внутри шкафчик был пуст. Полка, несколько пустых вешалок, крючок на задней стенке. Гуров знал из первоначального протокола: блендер лежал на полке, медкарта — под ним. Слишком аккуратно, слишком на виду. Никакой попытки спрятать. Еще один признак подставы: настоящий преступник, даже подбрасывая улики, инстинктивно пытается их хотя бы слегка замаскировать. Здесь же было выставлено напоказ: «Смотрите, вот они!»

Смирнов начал с полки. Он осветил ее под острым углом мощным фонариком, вглядываясь в микрорельеф поверхности.

— Вижу линейные следы, царапины, — сказал он. — От передвижения предметов. Но они хаотичны, не дают картины. Нужна обработка.

Он взял другой флакон — с нингидриновым раствором в аэрозоле. Это реактив для выявления потожировых следов, особенно эффективный на пористых поверхностях, но он мог сработать и на окрашенном металле, если след был свежим и концентрированным. Смирнов нанес мелкодисперсный туман на полку, затем на заднюю стенку и на крючок.

— Ждем три минуты, — произнес он, отходя.

Гуров молчал. В подсобке было тихо, только слышался отдаленный гул кухни и ворчание администратора за спиной. Эти три минуты тянулись мучительно долго. От результата зависело многое. Либо они найдут четкие отпечатки Пономарева на этих поверхностях — что поставит крест на версии подставы, либо…

— Пошло, — тихо сказал Смирнов, наклоняясь.

На бледно-сером металле полки, в том месте, где согласно протоколу лежал блендер, проступили пятна. Но это были не четкие папиллярные линии. Это были размытые, смазанные участки, больше похожие на оттиск ткани или… перчатки.

— Следы не пальцев, — констатировал Смирнов, придвигая лупу почти вплотную. — Видите? Нет рисунка. Есть общая форма, контур. И… — он переместил фонарик, — есть микроскопический рельеф. Очень мелкий, повторяющийся. Похоже на текстуру.

— На текстуру латекса? — уточнил Гуров, чувствуя, как внутри что-то замирает.

— Вполне возможно. Нужен будет лабораторный анализ на наличие частиц латекса и полимеров. Но визуально — да, похоже на следы перчаток. И что интереснее, — Смирнов перевел свет на заднюю стенку, на область вокруг крючка, — вот здесь, где вешали одежду, следов перчаток нет. Тут обычные, хоть и потертые, отпечатки пальцев. Вероятно, самого Пономарева. А вот здесь, на этом участке стенки, куда трудно дотянуться случайно…

Он показал. На вертикальной поверхности, примерно на уровне пояса, где нет ни полки, ни крючка, также проступило бледно-лиловое пятно от нингидрина. И в этом пятне угадывались очертания четырех пальцев и части ладони. След был неполным, стертым, но он был. И главное — он был маленьким. Очень маленьким.

Гуров присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне со следом. Он смотрел на этот нечеткий, но красноречивый отпечаток, и в его сознании щелкнул замок. Все кусочки мозаики, все сомнения и ощущения сложились в целое. Крошечный след на стенке, который не мог оставить Артем Пономарев, у которого, как Гуров помнил по документам, размер ладони был L. След перчатки. Значит, человек, который клал улики, был осторожен. Он не просто взял блендер и карту голыми руками — он надел перчатки. Но при этом, в тесном пространстве шкафчика, в темноте или при слабом свете, он нечаянно уперся ладонью в стенку, чтобы сохранить равновесие или чтобы бесшумно прикрыть дверцу. И оставил этот невидимый, но для науки — очевидный автограф. «Следы маленьких перчаток, — прозвучало у него внутри. — За этим стоит методичная рука, а не отчаянный повар». Это был не просто факт. Это было психологическое подтверждение. Тот, кто это делал, думал о следах. Он был осторожен, расчетлив. Он готовился. И эта подготовка, эта самая методичность, полностью исключала импульсивного, эмоционального Артема. Интуиция, которая кричала о подставе с момента взгляда на «подаркообразные» улики, теперь получила материальное, процедурное подтверждение. Гуров ощутил не торжество, а холодное, профессиональное удовлетворение. Алгоритм — официальная версия — дал сбой. И он, Гуров, только что зафиксировал этот сбой в виде микроскопического пятна на стенке шкафчика. Это был маленький шаг в расследовании, но гигантский скачок в понимании сути дела.

— Снимите этот участок максимально аккуратно, — сказал Гуров, поднимаясь. — Нужно не просто зафиксировать, а попытаться определить точный размер. И собрать все, что есть вокруг, — пыль, волокна. Возможно, с перчатки что-то осыпалось.

— Уже делаю, — ответил Смирнов, готовя специальный состав для липких слепков, который позволял снять микрослой с поверхности, не разрушая его структуры. — Размер… на глаз, это S. Может, XS. Очень небольшая кисть. Женская или подростковая.

— Или мужская, но очень миниатюрная, — добавил Гуров, но мысль уже работала в другом направлении. Он отошел к двери, давая криминалисту пространство, и достал телефон.

Он вышел из подсобки в общий коридор, прошел мимо недовольного администратора, вышел через черный ход на узкий служебный двор. Он сел на заднее сиденье служебного «Форда», оставленного водителем у стены. В салоне было тихо, только тикали электронные часы на приборной панели. Взгляд упал на его собственные руки, лежащие на коленях. Крупные, с выступающими костяшками, с едва заметным шрамом на тыльной стороне правой ладони — память о давней, еще милицейской задержке. Размер L. Руки, привыкшие к работе, к бумагам, иногда — к жесткому захвату. Совсем не те руки, что оставили след в шкафчике.

Зазвонил телефон. Крячко.

— Лев, привет. Я по нашим делам. Во-первых, камеры. Записи с кухни получил. Пономарев там, как он и говорил, с семи до восьми и позже. Над тарталетками колдует. Физически вынестись в VIP-зал, провернуть там отравление и вернуться незамеченным — ноль шансов. Его алиби — железное. Дал указание готовить бумаги для его освобождения. Сидит уже зря.

— Отлично, — сказал Гуров, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Это была важная формальность. Теперь Пономарев из подозреваемого превращался в жертву инсценировки. — А во-вторых?

— Во-вторых, пока копался в расписаниях и списках доступа к подсобке, наткнулся на интересное. Помнишь, Пономарев упоминал официантку Аню, которая за льдом забегала?

— Помню.

— Так вот, официально она — Анна Соколова. Двадцать четыре года. Работает здесь около года. И, по слухам из оперативных опросов, у нее был серьезный конфликт с Верещагиным пару недель назад. Что-то по поводу чаевых и хамского поведения. Шум был, ее чуть не уволили. Отстоял, говорят, сам владелец, Доронин, — она, видимо, нужный человек. Так, справка для общего развития.

Гуров замер. Его мозг мгновенно сопоставил факты. Конфликт с жертвой. Доступ к ресторану. И… маленькие руки. Официантка. Высокая вероятность, что размер перчаток у нее будет S или даже XS.

— Стас, это может быть ключом, — сказал Гуров, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только что Смирнов нашел в шкафчике следы. Четкие следы латексных перчаток. Маленького размера. S.

В трубке наступила пауза, затем Крячко тихо свистнул.

— То есть наш «даритель» — либо женщина, либо мужчина с женскими руками. И у нас есть кандидатка с мотивом. Слишком красиво, чтобы быть совпадением, Лев.

— Согласен. Но это пока только гипотеза, — осторожно возразил Гуров. — Нужны факты. Нельзя строить версию только на размере перчаток и слухах о конфликте. Нужен ее цифровой след. Ты же копал в сторону возможного саботажа или угроз?

— Только начинал. Но если она — наш «даритель», то она либо действовала сама, либо ее использовали. В любом случае могли быть подготовительные действия: поисковые запросы, переписка. Нужен доступ к ее телефону, соцсетям, истории браузера.

Гуров слушал голос Крячко, азартный, голос готового немедленно броситься в бой, и чувствовал привычный контраст их натур. Его собственные мысли были холодным, аналитическим потоком: нужен ордер, нужны основания для выемки, нельзя спугнуть. Крячко же уже видел цель и рвался ее преследовать, используя все свои оперативные связи и чутье. Эта разница не мешала, а дополняла. Гуров выстраивал процедурно безупречную стену из фактов, а Крячко находил в ней слабые места, куда можно было вставить рычаг и добыть новые факты. Сейчас Гурову нужна была эта энергия, но направленная в строго правовое русло.

— Верно, — сказал Гуров. — Но действуем строго по процедуре. Мы теперь знаем, что Пономарев невиновен, значит, у нас появился новый, неперсонифицированный подозреваемый — лицо, подбросившее улики. На основании экспертизы следов перчаток и информации о конфликте мы можем ходатайствовать о проверке цифрового следа лиц из ближайшего окружения Верещагина, имеющих потенциальный мотив и физическую возможность. Анна Соколова попадает в этот список. Но не единственная. Нужно составить его официально и через суд получить разрешение на изъятие данных у провайдера и на выемку возможных носителей информации.

— Бюрократия, дни работы, — вздохнул в трубке Крячко, но в его голосе не было протеста — только констатация. Он понимал необходимость.

— Зато потом ни один адвокат не придерется, — завершил Гуров. — Начинай готовить список. Я как раз заканчиваю здесь, скоро буду в управлении. И, Стас…

— Что?

— Пока никаких активных действий в ее сторону. Только негласное наблюдение, если возможно, максимально осторожное. Нельзя ее спугнуть. Если она и впрямь наш «даритель», то она может быть связана с настоящим убийцей. Или, что хуже, разменной монетой в этой игре.

Вернувшись в подсобку, Гуров застал завершающий этап работы. Смирнов упаковывал последние образцы, делая подробные пометки. След со стенки был аккуратно снят на слепок и помещен в пластиковый контейнер с жесткими стенками.

— Все, Лев Иванович, — сказал криминалист, закрывая чемоданчик. — Материалов достаточно. Лаборатория подтвердит наличие латекса и даст более точные данные по размеру. Но моя предварительная оценка — размер S, возможно, с небольшим разбросом. И да, внутри шкафчика, кроме этих следов и старых отпечатков Пономарева, других четких следов нет. Тот, кто клал блендер и карту, был в перчатках и работал аккуратно.

— Спасибо, — от всей души сказал Гуров. Работа Смирнова была безупречна. Теперь у них был не просто вывод о «подаркообразности», а материальное доказательство иного события — факта подброса улик посторонним лицом.

Они покинули ресторан. «Форд Транзит» снова несся по московским улицам, но теперь маршрут лежал в главк. Гуров сидел на заднем сиденье, глядя на вечерние огни за тонированным стеклом. В руках он вертел пустой пластиковый контейнер-пенал, мысленно примеряя его к размеру той самой перчатки.

Он снова посмотрел на свои руки, сжал кулак, потом расправил пальцы. Крупные, сильные, мужские. А потом представил другие руки. Изящные, с тонкими пальцами, которые с легкостью надевают перчатки размера S. Такие руки могли принадлежать молодой женщине. Анне Соколовой. Конфликт с жертвой. Доступ. И теперь — косвенное, но веское совпадение по физическому параметру. Это был слишком яркий луч, высветивший одну фигуру из толпы. Конечно, это могла быть ошибка. Мог быть мужчина с маленькими руками. Могла быть другая сотрудница. Но логика расследования требовала идти по самому очевидному, проверяемому пути. Анна Соколова становилась не просто свидетелем, а лицом, требующим самого пристального изучения. Если она — «даритель», то почему? Из мести? Тогда при чем здесь сложный токсин? Или ее использовали? В любом случае она была потенциальной нитью, ведущей к тому, кто стоял за этим изощренным, двухуровневым преступлением. Гуров отложил пенал. Следующий шаг был ясен. Нужно было аккуратно, но настойчиво потянуть за эту нить. Начать с ее цифрового мира — с телефона, компьютера, истории общения. Там, в мире нулей и единиц, люди часто оставляли куда больше следов, чем в пыли заброшенной подсобки.

— В управлении через десять минут, Лев Иванович, — сообщил водитель, встретившись с ним взглядом в зеркале заднего вида.

Гуров кивнул. Он уже доставал телефон, чтобы написать Крячко краткое, но емкое сообщение, которое станет планом на ближайшие сутки: «Готовь список для ходатайства в суд. Фокус — цифровой след Анны Соколовой. Основания: конфликт с жертвой + новые вещдоки (следы перчаток S). Нужен ордер на данные у оператора и возможный обыск. Действуем быстро, но тихо».

Сообщение ушло. Машина свернула на знакомую улицу, приближаясь к зданию ГУУР. Впереди была ночная работа с бумагами, подготовка юридически безупречных документов. Охота вступала в новую фазу — тихую, цифровую, но от этого не менее важную. Они нашли слабину в обороне неизвестного режиссера. Теперь предстояло этим воспользоваться.

Микроавтобус, затонированные стекла которого отражали мелькающие огни МКАД, плыл в ночном потоке. Гуров сидел на заднем сиденье, откинув голову, но не спал. Рядом Крячко, сняв пиджак и расстегнув воротник рубашки, смотрел в окно на несущиеся навстречу огни фонарей. Его только что подобрали у его дома. В салоне царила усталая, тяжелая тишина, нарушаемая только равномерным гулом двигателя и шипением климат-контроля.

— Вот же… — наконец не выдержал Крячко, проводя рукой по лицу. — Целый день как белка в колесе. А результат? Нашли следы перчаток. Маленьких. И все. Убийца-то где? Химик-то где?

— Терпение, Стас, — тихо отозвался Гуров, не открывая глаз. — Мы только что разобрали первый, самый кричащий обман. Это не маленький результат. Это смена парадигмы.

— Парадигмы, парадигмы… — Крячко хмыкнул. — А давление-то не снимается. Орлов утром звонил, интересовался прогрессом. Слово «несчастный случай» уже не произносит, но чувствуется — ждет быстрого ареста. А мы что можем ему сказать? Что у нас есть следы перчаток S? Он спросит: «И кто в них был?» А мы — молчок.

— Мы скажем ему, что бытовуха отменяется, — глухо произнес Гуров. — Это не ревность и не пьяная драка. Верещагина убрал профи. Убрал чисто, сложным ядом, а потом грамотно подсунул нам козла отпущения. Так что теперь мы ищем не истеричку с блендером, а серьезного игрока.

— На один-два дня, — вздохнул Крячко. — Потом опять начнется: «А конкретно? А имена? А сроки?»

— Тогда и будут имена, — уверенно сказал Гуров, поворачиваясь к напарнику. — Но не раньше, чем мы их подтвердим железными уликами. Лучше пусть давят на пустое, чем мы сломаем невинного человека или спугнем настоящего преступника.

Крячко помолчал, затем кивнул, признавая правоту напарника. Он достал из бардачка бутылку воды, отпил, предложил Гурову. Тот отказался.

— Ладно, Лев. Допустим, подстава. Допустим, перчатки S. Что это нам дает? Кроме того, что это не Пономарев?

— Это дает нам психологический портрет того, кто ее организовал, — начал Гуров, складывая пальцы в замок. — Давай разложим. Первое: блендер и медкарта. Два предмета, которые должны были создать иллюзию бытового мотива. Но они новые, чистые, куплены специально для этого. Значит, у «дарителя» были деньги или доступ к таким предметам. Второе: их подбросили в шкафчик Пономарева, но при этом надели перчатки. Значит, боялись оставить следы. Но не боялись, что их увидят? Рисковали. Значит, либо знали расписание и были уверены, что их не застанут, либо имели легальный доступ в подсобку в любое время. Третье: сам выбор Пономарева. Он уязвимый, идеальный козел отпущения. Значит, «даритель» знал персонал ресторана, его слабые места. Вывод: это кто-то из своих. Или кто-то, кто имел детальную информацию изнутри.

— Анна Соколова подходит под все пункты, — заметил Крячко. — И доступ, и конфликт, и руки маленькие.

— Подходит, — согласился Гуров. — Но если она «даритель», то возникает вопрос: а при чем тут токсин «Эпсилон-12»? Девушка-официантка, даже с конфликтом, вряд ли способна синтезировать такое вещество. Значит, либо она действовала не одна, либо… ее использовали. Как пешку. Как часть более сложного плана.

Гуров замолчал, глядя на мелькающие за окном огни. Его мысль работала, сопоставляя факты, выстраивая логические цепочки. Методичность подставы, ее продуманность — это был язык профессионала. Того, кто понимал, как работает система правосудия, и пытался ее «заговорить», подсунув ей удобную, простую версию. Это была попытка управлять следствием, направить его по ложному пути. И это в каком-то смысле было признанием силы системы со стороны преступника. Он не просто скрывался — он пытался манипулировать. И в этом была его слабость. Потому что любая манипуляция оставляет следы. Слишком идеальные улики, слишком удобный подозреваемый, крошечные следы перчаток на стенке. Это были микроскопические сбои в его собственном алгоритме. И Гуров со своим перфекционизмом, своим нежеланием идти по пути наименьшего сопротивления был живым антидотом против такой манипуляции. Его интуиция, которая с самого начала отвергла «несчастный случай», теперь, подтвержденная фактами, торжествовала маленькую, но важную победу. Алгоритм официальной версии был взломан. Теперь предстояло взломать алгоритм самого преступника.

— То есть мы имеем дело не с одним преступником, а с системой, — медленно произнес Крячко, впитывая сказанное. — С одной стороны — химик, изготовитель яда. С другой — организатор подставы. Возможно, это один человек, но маловероятно. Чаще так не работают. Химик делает свое дело и уходит. А подставу организует тот, кто заинтересован в сокрытии или в конкретном направлении следствия.

— Верно, — кивнул Гуров. — И именно организатор — наша ближайшая цель. Через него мы выйдем на химика. А организатор, судя по всему, где-то рядом. В ресторане или в его ближнем круге. И он уже совершил ошибку.

Машина въехала на пустой участок МКАД, где ранний поток был относительно редким. Водитель, поймав взгляд Гурова в зеркало, плавно перестроился в правый ряд, сбавив скорость. За окном поплыли темные массивы спальных районов, редкие звезды над городской засветкой. В салоне воцарилась глубокая, почти звенящая тишина. Крячко прикрыл глаза, его дыхание стало ровным. Гуров же, напротив, чувствовал ясность и странную, отстраненную бодрость. Раннее утро всегда было его временем для мысленной сборки пазла.

Он смотрел на отражение своего лица в темном стекле — усталые глаза, резкие морщины у рта, неподвижное, сосредоточенное выражение. Изоляция. Она была не физической, а экзистенциальной. Даже рядом с Крячко, другом и соратником, он чувствовал эту дистанцию. Крячко мог отключиться, уйти в сон, зная, что дома его ждет Наташа и ее пироги. У Гурова не было такого якоря. Его якорь — это работа. Строгость процедуры, неумолимая логика фактов, бескомпромиссная погоня за справедливостью. Это делало его одновременно сильным и уязвимым. Сильным — потому что ему не на что было отвлекаться. Уязвимым — потому что за его спиной не было ничего, кроме этих принципов. И когда система давила, пытаясь заставить его свернуть с пути, он мог опереться только на них. Иногда ему казалось, что он последний солдат в окопе, который еще верит в устав, пока остальные давно махнули рукой и перешли на правила выживания. Его педантичное следование букве закона было не бюрократической прихотью, а единственной защитой от хаоса, от циничного упрощения, от «алгоритма», который готов был проглотить любую ложь, лишь бы поставить галочку. Он был чужим в этом мире быстрых результатов и гибкой морали. Но необходимым. Потому что без таких, как он, ложь становилась бы правдой, а невинные люди — преступниками.

Он оторвал взгляд от стекла, потянулся, почувствовав скованность в плечах. На часах было без двадцати шесть. Город просыпался. А его мозг уже работал.

— Значит, фокус на организаторе, — сказал Крячко, не открывая глаз, как будто читая его мысли. — Анна Соколова — главный кандидат. Что делаем? Вызываем на допрос? Ставим на наблюдение?

— И то и другое, но осторожно, — ответил Гуров. — Однако допрос без серьезных улик может лишь спугнуть. Наблюдение — да, уже поручил. Но этого мало. Перчатки S — это улика, но она не приведет нас прямо к ней. Нужно нырнуть глубже.

— Куда глубже? В ее прошлое? Связи?

— В ее цифровой след, — четко произнес Гуров. — Тот, кто организовал подставу, думал о физических уликах. Блендер, карта, перчатки. Но в современном мире есть следы более незаметные. Цифровые. Если Анна Соколова готовила саботаж или ее кто-то вербовал, это не могло не оставить след в ее телефоне, в соцсетях, в истории браузера. Возможно, она что-то искала в интернете: про токсины, про болезни, про доступ к медкартам. Возможно, с кем-то переписывалась. Возможно, кто-то подсказал ей, как устроить подставу. Все это хранится либо у нее на устройствах, либо у провайдера.

Крячко открыл глаза, сел прямо. В его взгляде вспыхнул знакомый азарт охотника, учуявшего новый след.

— Логично. Ордер на выемку данных у оператора связи и на обыск с изъятием ее гаджетов. Я к утру подготовлю ходатайство. Основания есть: она — лицо из ближнего круга жертвы с конфликтом; новые вещдоки (следы перчаток S) указывают на причастность лица с маленькими руками к подбросу улик; требуется проверка ее цифровой активности на предмет подготовки к преступлению.

— Именно, — кивнул Гуров. — Но это еще не все. Ордер — это хорошо, но это время. Пока суд рассмотрит, пока провайдер ответит… А мы можем потерять темп. Поэтому параллельно я хочу получить доступ к данным, которые уже есть здесь и сейчас.

— Каким? — насторожился Крячко.

— Wi-Fi-сеть ресторана, — сказал Гуров, и в его голосе прозвучала твердая, не терпящая возражений нота. — «Императорский вкус» предоставляет гостям бесплатный Wi-Fi. Для доступа нужен номер телефона. Значит, есть логи подключений, есть MAC-адреса устройств, возможно, есть история посещенных сайтов. Если Анна Соколова или кто-то другой из сотрудников что-то искал с рабочего места или со своего телефона через эту сеть — след останется там. И эти данные хранятся на локальном сервере ресторана. Их можно изъять быстро, по запросу, как вещественное доказательство. Без долгих судебных процедур с оператором.

Крячко присвистнул, оценивая масштаб замысла. Он, практик, сразу увидел и возможности, и подводные камни.

— Это хардкор, Лев. Изъятие логов целой сети — это объем гигантский. IT-специалисты ресторана будут упираться, скажут, что это нарушение работы, что данные конфиденциальны. Адвокаты начнут кричать о неприкосновенности частной жизни. Орлов точно не обрадуется.

— Я знаю, — спокойно ответил Гуров. — Но другого пути нет. Мы должны опередить того, кто все это спланировал. Он думал о физических уликах, но мог пренебречь цифровыми. Или посчитать, что мы до них не доберемся. Это наша возможность. Что касается Орлова… ему нужно представить это не как прихоть, а как необходимый, логичный шаг в расследовании федерального дела об убийстве с применением сложного синтетического токсина. Мы ищем сообщника или организатора. Цифровой след — ключевое направление. Если он не даст добро, мы пойдем через суд, но потеряем время.

Крячко долго смотрел на Гурова, затем медленно, с пониманием, кивнул. В этом и была их сила — в полном доверии. Гуров выстраивал стратегию, безупречную с точки зрения логики и закона, даже если она была сложной и конфликтной. А Крячко, с его оперативным чутьем и связями, брался за тактику — как эту стратегию реализовать, обходя или преодолевая сопротивление системы.

— Ладно, — сказал Крячко, уже доставая телефон. — Начнем с того, что можно получить до ордера. У меня есть знакомый в их службе безопасности. Впрочем, я тебе уже говорил об этом. Думаю, смогу уговорить его дать мне копию логов за последний месяц «для служебной проверки». Неофициально. А параллельно готовим официальный запрос на изъятие. Если там что-то будет — уже основание для ордера на обыск и детализацию у провайдера.

«Форд Транзит» свернул с МКАД, направившись к центру. Гуров смотрел на просыпающийся город — первые редкие машины, уборщики на тротуарах, тусклый предрассветный свет. Решение было принято. Теперь предстояло самое трудное — продавить его через бюрократическую машину, которая всегда сопротивляется всему нестандартному, трудоемкому, выходящему за рамки привычного алгоритма.

Гуров достал свой служебный телефон, открыл приложение для почты. Его пальцы замерли над экраном. Он составлял в уме короткое, но емкое письмо на имя Орлова. В нем нужно было изложить суть: отказ от версии с Пономаревым на основании новых вещдоков (следы перчаток S), переход к версии о профессиональной инсценировке и — как следующий необходимый шаг — требование о принудительном изъятии всего цифрового трафика и биллинга из Wi-Fi-сети ресторана «Императорский вкус» за последние три месяца. Он знал, что это вызовет возражения. Его обвинят в избыточности, в нарушении процессуальных сроков, в создании ненужной работы. Но другого пути не было. Тот, кто стоял за этим делом, играл в сложную игру, используя и химию, и психологию, и знание системных слабостей. Чтобы его поймать, нужно было играть на его поле, но по своим правилам. Правилам дотошности, терпения и бескомпромиссного следования фактам, куда бы они ни вели — даже в цифровую пучину гигабайтов логов.

Он начал набирать текст: «Уважаемый Петр Николаевич. По делу № 347-22…» Слова ложились сухие, официальные, но за каждым стоял вес добытых улик и холодная ярость идеалиста, который видел, как систему пытаются обмануть, и был полон решимости этого не допустить.

Сообщение было отправлено. Гуров положил телефон на сиденье рядом, закрыл глаза. Впереди был новый день, новые битвы — с чиновничьим консерватизмом, с IT-специалистами, с адвокатами, с самим временем. Но первый, самый важный выстрел был сделан. Он публично, в рамках системы, поставил под сомнение ее собственный, ленивый алгоритм и потребовал копать глубже. Теперь оставалось ждать ответа и готовиться к сопротивлению.

Машина плавно остановилась у здания. Крячко потянулся, зевнул.

— Ну что, командир, завтрак, а потом в бой?

— Сначала кофе, — устало улыбнулся Гуров, выходя на холодный предрассветный воздух. — Потом бумаги. Потом — да, в бой.

Он взглянул на светлеющее небо, где уже таяли последние звезды. Где-то там, в этом спящем городе, был человек, который считал себя умнее системы. Который верил, что его идеальный план сработает. Гурову почти стало его жаль. Потому что этот человек не учел одного: в системе, несмотря на всю ее косность и цинизм, иногда встречаются такие же упрямые идеалисты, как он сам. Только их идеализм направлен в другую сторону. И сейчас этот идеализм, вооруженный процессуальным кодексом и криминалистическим чемоданчиком, начал свою методичную работу.

Здание Мещанского районного суда Москвы не поражало воображение. Типовое административное здание из серого кирпича, узкие окна, облупившаяся краска на подоконниках. Гуров прошел через металлоискатель на входе, предъявив удостоверение дежурному приставу. Вокруг витал запах бесконечного ожидания и решений, которые меняли человеческие судьбы, оставаясь для тех, кто их выносил, лишь строчками в протоколе.

Он поднялся на третий этаж по лестнице, избегая лифта. В руках у него был плотный коричневый конверт, а внутри — три экземпляра ходатайства о производстве выемки и протокола осмотра предметов и документов (электронных носителей информации) на территории ресторана «Императорский вкус». Документ был составлен безупречно, со ссылками на статьи 176 и 183 УПК РФ, с обоснованием, вытекающим из материалов дела № 347-22: обнаружение следов инсценировки (перчатки S), наличие конфликта между официанткой Соколовой и жертвой, необходимость проверки ее возможной причастности к подготовке преступления через анализ ее цифровой активности. И главное требование — изъятие полных логов Wi-Fi-трафика и биллинга за последние три месяца со всех серверов и маршрутизаторов ресторана.

Гуров шел по длинному, слабо освещенному коридору, и его внутренний голос звучал четко и холодно. Закон, Уголовно-процессуальный кодекс — это был его единственный щит и одновременно единственное орудие. В мире, где административное давление и звонки «сверху» часто заменяли доказательства, безупречная процедура становилась формой сопротивления. Он должен был играть по их правилам, но играть лучше их. Каждая ссылка на статью, каждая печать, каждый штамп должны были быть безукоризненны. Потому что бюрократия, этот бездушный алгоритм, ценила форму больше, чем содержание. Она могла закрыть глаза на суть, но никогда — на отсутствие нужной бумажки или нарушение регламента. Его задача сегодня заключалась в том, чтобы встроить свою просьбу, свою логику расследования, в этот железный каркас процедуры. Сделать так, чтобы отклонение ходатайства стало для суда более проблемным, чем его удовлетворение. Это была тонкая, почти ювелирная работа: использовать системную косность против самой системы.

Окно канцелярии по приему корреспонденции находилось в дальнем конце коридора. За ним сидела женщина лет пятидесяти, в очках с толстыми линзами, не поднимая головы от компьютера. На табличке — «Петрова М.И.». Гуров подождал, пока она закончит печатать, затем положил конверт на стойку.

— Ходатайство оперуполномоченного по уголовному делу для рассмотрения судьей в порядке ст. 165 УПК РФ, — сказал он, открывая планшет с электронной версией документа.

Петрова М.И. медленно подняла на него глаза, взгляд был усталым, абсолютно равнодушным. Она взяла конверт, не глядя вытащила бумаги.

— УПК РФ, 165, — повторила она монотонно, как заклинание. — Основания?

— Изложены в ходатайстве. Дело № 347-22, убийство. Требуется изъятие электронных доказательств.

— Объем запрашиваемых данных? — Она просматривала первую страницу, ее палец с коротко обрезанным ногтем скользил по строчкам.

— Логи сетевого оборудования ресторана за три месяца. Примерно два-три терабайта неструктурированных данных. Требуется специалист для копирования.

Женщина замерла, затем подняла на Гурова взгляд, в котором промелькнуло нечто похожее на раздражение.

— Три терабайта? Это что за фантазии? Судья такое рассматривать не будет. Это же целый сервер. Вы понимаете, сколько это времени на изучение? И зачем вам ВСЕ? Можно же запросить конкретные параметры, выборку…

— Нельзя, — твердо перебил ее Гуров. — Мы не знаем точных параметров. Ищем аномалии в трафике, возможные запросы, время подключений. Выборка может исключить ключевую улику. Требуется полный объем. Это прямо следует из фабулы дела: преступление спланированное, с элементами инсценировки. Преступник мог использовать интернет для подготовки.

— Фабула, аномалии… — Женщина тяжело вздохнула, отложив бумаги. — Полковник, вы не первый. Все хотят «всё». А судьи у нас загружены по горло. Простое ходатайство на обыск рассматривают три дня. А тут… это же недели. И потом, ресторан — юридическое лицо. У него свои интересы, адвокаты. Подадут жалобу на незаконность и чрезмерность — и все, судью затормозят. Вы уверены, что не можете сузить запрос?

Гуров смотрел на нее и видел не злого человека, а изношенный винтик системы. Ее раздражение было не личным, а профессиональным: она предвидела дополнительные сложности, бумажную волокиту, возможные конфликты. Ее мир состоял из регламентов и сроков, а не из поиска истины. Для нее его ходатайство было не шагом к раскрытию убийства, а источником головной боли, нарушающим привычный, отлаженный алгоритм работы канцелярии.

— Я уверен, — сказал Гуров, и его голос стал холоднее. — Ходатайство составлено в соответствии с УПК. Обоснование необходимости изъятия полного объема данных приведено. Если суд сочтет доводы неубедительными, он вынесет мотивированное постановление об отказе. Моя задача — представить ходатайство. Ваша — принять его и зарегистрировать. Прошу вас сделать отметку о принятии с указанием времени. Если возникнут процессуальные вопросы, судья или его помощник могут связаться со мной по указанным в ходатайстве контактам.

Он говорил спокойно, но с такой неоспоримой уверенностью в своей правоте, что Петрова М.И. отступила. Ее равнодушие столкнулось с более мощной силой — бюрократическим перфекционизмом. Она молча взяла штамп, поставила оттиск на все три экземпляра, вписала дату и время в журнал. Ее движения были резкими, но точными.

— Принято. Рассмотрение в течение трех суток. О решении вас уведомят письменно или по телефону. Следующий.

Гуров взял свой экземпляр с синей печатью «Принято». Маленькая победа. Ходатайство было в системе.

Он не стал уезжать сразу. Спустился на первый этаж, в небольшое кафе-бистро для посетителей. Заказал чашку черного кофе и сел у окна, выходящего во внутренний двор. За окном был унылый асфальт, скамейка и голые деревья. Здесь было тихо. Гул коридоров и суеты канцелярии сюда не долетал.

Кофе был горьким и невкусным. Гуров отхлебнул глоток и поставил чашку. Завибрировал телефон. Крячко.

— Лев, привет. Ты где?

— В суде. Подал ходатайство. Жду.

— Ну как, приняли?

— Приняли. Сопротивлялись, но приняли. Теперь ждем решения. У тебя что?

В трубке послышался недовольный вздох.

— Да ничего хорошего. Связался с тем знакомым из службы безопасности «Императорского вкуса». Встретились утром. Показываю ему служебное удостоверение, говорю, мол, нужна копия логов для оперативной работы. А он смотрит на меня как на идиота и говорит: «Станислав Васильевич, вы что, с ума сошли? Я без письменного запроса от Главного управления уголовного розыска, без санкции прокурора или решения суда ни гигабайта вам не дам. У нас аудит, ревизия. Любая утечка — и мне крышка. Да и технари наши скажут — не положено». Я ему: «Мы же свои, дело серьезное». А он: «Особенно потому и не положено. Если что-то всплывет потом, меня спросят: на каком основании?» В общем, глухо. Твой официальный путь — единственный.

Гуров слушал, и в его усталой голове сложилась законченная картина. Неофициальные пути, на которые всегда рассчитывал Крячко, в этом деле не работали. Слишком высокие ставки, слишком внимательные глаза. Даже свой человек в службе безопасности боялся нарушить процедуру. Это было одновременно плохо и хорошо. Плохо — потому что они теряли время. Хорошо — потому что подтверждало его изначальную правоту: только безупречная процессуальная форма могла быть оружием против столь же безупречно спланированного преступления. «Полевая» работа Крячко, его связи и азарт были жизненно необходимы на этапе сбора информации, наблюдения. Но когда дело доходило до изъятия критически важных доказательств в цитадели частного бизнеса, все эти неформальные каналы давали сбой. Требовалась тяжелая артиллерия — судебное решение. И Гуров эту артиллерию только что развернул.

— Ничего, Стас, — сказал он. — Ты свое дело сделал — попробовал. Значит, будем ждать ордера. Наблюдение за Соколовой продолжается?

— Да, группа на месте. Пока ничего подозрительного. На работу пришла, работает.

— Хорошо. Держи их в тонусе. Как только будет решение суда — сразу станет ясно, что делать дальше.

Он допил холодный кофе, расплатился и вышел из здания суда. Утренний туман рассеялся, но небо оставалось свинцово-серым. Гуров сел в служебный «Форд Транзит», ждущий его на парковке. Водитель, увидев его, завел двигатель.

— В управление, Лев Иванович?

— Пока нет. Подожди.

Гуров достал экземпляр ходатайства с синей печатью. Он смотрел на этот лист, и в его сознании происходила странная переоценка. Раньше он думал, что главное — получить ордер. Теперь он понимал, что важнее сама борьба за него. Независимо от решения суда — одобрения или отказа, — у него появлялась новая линия атаки. Если откажут, он сможет обжаловать, а в материалах дела появится официальное подтверждение того, что суд, под каким-то давлением или по собственной косности, отказался дать оперативным уполномоченным доступ к критически важным, по его мнению, доказательствам. Это само по себе было бы уликой — уликой административного противодействия. А если одобрят… тогда у него в руках окажется ключ от цифрового мира «Императорского вкуса». Он почувствовал себя не сыщиком, идущим по следу, а шахматистом, который только что сделал рискованный, но просчитанный ход в центре доски. Противник — система, бюрократия, неизвестный организатор преступления — будет вынужден как-то на этот ход ответить. И по характеру ответа можно будет многое понять.

Телефон снова завибрировал. Незнакомый номер, но с московским кодом. Гуров ответил.

— Алло.

— Лев Иванович? — Голос был знакомым, спокойным, но в нем звучала та самая официальная нота, которая предвещала неприятности. — Это секретарь генерала Орлова. Петр Николаевич просит вас заехать к нему. Как можно скорее. Он сказал: «Для обсуждения политических последствий вашего вчерашнего обращения и сегодняшнего ходатайства».

Пауза. Гуров молчал, глядя на серое небо за тонированным стеклом.

— Лев Иванович, вы меня слышите?

— Слышу, — тихо сказал Гуров. — Передайте, что я буду через сорок минут.

Он положил трубку. Водитель, почуяв изменение в атмосфере, вопросительно посмотрел в зеркало заднего вида.

— В управление, — коротко бросил Гуров, убирая телефон во внутренний карман пиджака. — И побыстрее.

Машина тронулась. Административный конфликт, которого он ожидал и к которому готовился, начался. Генерал Орлов получил его письмо и, видимо, уже знал о подаче ходатайства в суд. Фраза «политические последствия» звучала как откровенная угроза, облаченная в канцелярит. Но из-за этой угрозы Гуров не чувствовал страха. Только холодную, собранную ясность. Первый залп был сделан. И к его последствиям он был готов.

Кабинет генерала Орлова оказался ареной для короткой, жесткой битвы.

— Мне звонили. С вопросами. «Зачем ГУУР копается в коммерческой тайне ресторана? Неужели нельзя быстрее закрыть дело, раз есть подозреваемый Пономарев?» Я прикрыл вас, сказал, что идет плановая проверка всех версий. Но если вы сейчас придете с этим ордером и начнете выгребать терабайты… звонки повторятся. И будут громче.

— Петр Николаевич, — сказал Гуров, и его голос прозвучал почти мягко. — Если мы не сделаем это сейчас, через сутки, когда я официально запрошу финансовые документы, все цифровые следы, которые еще могли остаться, будут стерты. Окончательно. Человек, способный на такую инсценировку, не оставит лог-файлы в покое, когда поймет, что следствие меняет вектор. У нас есть узкое окно. Бюрократия его закроет. Нужно действовать быстро и жестко. По закону, но без предупреждения.

Молчание затянулось. Орлов взял со стола массивную пепельницу, покрутил ее в руках, потом резко поставил на место.

— Ладно. Ордер на изъятие логов я протолкну. Сегодня. Но, черт вас побери, делайте это чисто. Все по процедуре. И присутствие представителя ресторана — обязательно. Чтобы потом не было криков о самоуправстве. Крячко, это на тебе. Гуров, займись финансовыми запросами. И да… насчет Доронина. Я ему позвонил. Он «с удовольствием побеседует», но только завтра, в его офисе, в присутствии юриста. Чувствуете атмосферу?

— Чувствуем, — кивнул Гуров.

— Спасибо, Петр Николаевич, — кивнул Крячко.

Орлов махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена. Когда они вышли в коридор, Крячко вытер ладонью лоб.

— Ну, протолкнул. Теперь главное — не облажаться. Пошли, полковник, завоевывать цифровую крепость.

В лифте, спускаясь, Крячко вдруг спросил, не глядя на Гурова:

— Лев, а ты не боишься, что мы ошибаемся? Что там, в этих логах, вообще ничего не будет, кроме котиков и рецептов? Что этот гений-организатор оказался умнее и чище, чем мы думаем?

Гуров смотрел на меняющиеся цифры этажей.

— Нет, Стас. Не боюсь. Потому что он не гений. Он просто осторожный человек, который считает себя умнее всех. А осторожные люди всегда оставляют следы. Не там, где им кажется безопасно, а там, где они чувствуют себя в полной безопасности. В цифровом мире это ложное чувство. Там безопасность — иллюзия. Там все пишется. Все. Наша задача — прочитать…

Серверная ресторана «Императорский вкус» находилась в подвальном помещении, за дверью с кодовым замком. Воздух здесь был сухим, прохладным. Десятки вентиляторов гудели на низкой частоте. Стеллажи с оборудованием уходили в полутьму, мигая синими и зелеными огоньками. Панель управления напоминала пульт космического корабля.

Их встретил IT-специалист ресторана, представившийся как Алексей. Мужчина лет тридцати, в очках с тонкой оправой, в простой черной футболке и джинсах. На его лице читалась смесь профессионального любопытства и глубокой неприязни к происходящему. В руках он держал планшет.

— Итак, ордер, — сказал Крячко, протягивая ему синюю папку.

— Санкционированное судом изъятие полных логов сетевой активности за последние три месяца. Со всех устройств: маршрутизаторов, коммутаторов, прокси-сервера. Включая DNS-запросы, метаданные сессий, таблицы ARP, все.

Алексей бегло пробежался глазами по документу, щелкнул языком.

— Полных, — повторил он, как странное слово. — Вы понимаете, о каком объеме речь? Это десятки гигабайт в день чистого текста. В основном — служебный мусор, тайм-ауты, авторизации служебных приложений, обновления. Полезной нагрузки — доли процента.

— Мы понимаем, — кивнул Крячко, доставая из сумки пустой портативный жесткий диск емкостью восемь терабайт.

— Нас интересует весь объем.

— Но зачем? — Алексей отложил планшет, его голос стал назидательным, терпеливым, как у учителя, объясняющего ребенку азы. — Это же бессмысленно. Вы утонете в данных. Логи неструктурированы. Вам потребуются недели, чтобы их просто прочитать, не то что проанализировать. Если у вас есть конкретный запрос — MAC-адрес, временной промежуток, доменное имя — я могу сделать выборку. Чистую, релевантную. За пару часов. Это будет эффективно.

Гуров, стоявший чуть поодаль и молча наблюдавший за диалогом, почувствовал знакомое холодное раздражение. Перед ним был живой носитель «алгоритмического» мышления. Алексей мыслил категориями эффективности, чистоты данных, целесообразности. Для него следствие было клиентом, которому нужно выдать готовый, отфильтрованный отчет. Он искренне не понимал, зачем кому-то может понадобиться «мусор». Он хотел помочь, но помочь по-своему — упростив, отсеяв, систематизировав. Он был антагонистом интуиции Гурова в ее самой чистой форме. Его логика была безупречна и абсолютно бесполезна. Потому что преступник, если он умен, спрячет след не среди «чистых» данных, а в самой гуще «шума». Он растворит свою единственную опасную операцию в миллионах безопасных. И только имея перед глазами всю картину, весь нефильтрованный поток, можно заметить ту самую крошечную аномалию — запрос, пришедший не с того устройства, пакет, ушедший в никуда, миллисекундный сбой в привычном ритме.

Конфликт «интуиция против алгоритма» разворачивался прямо здесь, в этом подвале, под гул серверов.

— Алексей, спасибо за предложение. — Голос Крячко оставался ровным, но в нем появилась сталь. — Но нам нужна не выборка. Нам нужны все сырые данные. Все, что писалось на ваших носителях за указанный период. Это требование следствия, обоснованное в ордере. Если вы не можете или не хотите помочь с выгрузкой, мы вызовем специалиста, который сделает полный побитовый образ ваших системных дисков. Это займет больше времени, полностью парализует работу сети ресторана на несколько часов и, вероятно, вызовет вопросы у вашего руководства. Выбор за вами.

Уголки рта Алексея дрогнули. Он понял, что игра в рациональность проиграна. Столкнулся с грубой, непреклонной процедурой, которая не интересуется эффективностью, а требует соблюдения формы. Он кивнул, сдаваясь.

— Хорошо. Делаем полную выгрузку. Но предупреждаю — это займет время. И данные будут грязные. Очень грязные.

Гуров наблюдал, как Алексей, неохотно, но точно исполняя инструкции, подключается к главному коммутатору и запускает скрипты выгрузки. На мониторе поползли зеленые строки. Комната наполнилась тихим шепотом работающих дисков. Гуров думал о том, как легко в современном мире спрятать преступление. Не нужно закапывать труп в лес. Достаточно зарыть одну-единственную команду, один запрос, в терабайты легитимного цифрового трафика. Это новый вид сокрытия — не физический, а информационный. И борьба с ним — это уже не погоня с собакой по следу, а ювелирная, кропотливая работа программиста-криминалиста, который ищет одну ошибку в миллионе строк безошибочного кода. Его интуиция подсказывала, что ошибка там есть. Ее не могло не быть. Потому что человек, в отличие от машины, всегда ошибается. Всегда.

Прошло два часа. Выгрузка продолжалась. Алексей, устроившись на стуле у резервного стола, пил кофе из бумажного стаканчика и временами поглядывал на прогресс-бар на экране. Крячко ходил по узкому проходу между стеллажами, изучая маркировку на патч-кордах, как будто в них могла быть спрятана разгадка.

Гуров оставался неподвижным. Он прислонился к холодной стене, закрыл на мгновение глаза. Гул серверов был похож на отдаленный шум океана. Здесь, в этом бетонном коконе, под землей, рождалась и умирала цифровая жизнь ресторана. Каждый клик мыши наверху, в зале, каждый платеж, каждый поисковый запрос с телефона сотрудника — все это превращалось в электрические импульсы, пробегающие по этим кабелям, оседая крупинками информации на вращающихся дисках. Здесь не пахло едой, здесь пахло озоном, пластиком и пылью. Это был истинный, скрытый от глаз кишечник заведения. И где-то здесь, в этой стерильной цифровой утробе, была посеяна смерть. Не кровь, не яд, а команда. Идея, облеченная в код. Преступление совершилось не на кухне, среди медной посуды и пара. Оно было спланировано и реализовано здесь, среди этих мигающих огней. Это был новый вид зла — чистый, абстрактный, почти философский. И его было так сложно доказать, потому что его нельзя было потрогать. Можно только вычислить.

Гуров думал о том, как современное зло эволюционировало: из грубого физического акта в изящную информационную диверсию. Убийца больше не пачкает руки. Он пачкает данные.

— Готово, — наконец сказал Алексей, откинувшись на спинку стула. — Три с половиной терабайта. Сжатый лог. Проверить целостность?

— Проверить, — кивнул Крячко. — И дайте расписку о передаче данных, пожалуйста. Со своей подписью и печатью организации.

Пока Алексей возился с принтером, Крячко подошел к Гурову.

— Все. Забрали. Теперь у нас есть цифровая тень этого места за три месяца. Вся жизнь. Осталось найти в ней призрака.

— Техник прав в одном, — тихо сказал Гуров, глядя на портативный диск, который Крячко держал в руках, как драгоценность. — Данные грязные. В них нужно будет нырнуть с головой. Уверен, наш эксперт обрадуется.

— Он привыкший, — хмыкнул Крячко.

— Главное, что мы вытащили это, пока… пока там, наверху, не спохватились. Чувствуешь? Тишина. Ни одного звонка от Доронина, никто не ворвался с криками «что вы делаете?!». Значит, пока не знают. Или делают вид, что не знают.

Алексей протянул Крячко несколько листов. Расписка о приемке-передаче электронных носителей информации, акт изъятия. Все правильно оформлено, с синими печатями. Процедура соблюдена безупречно. Теперь эти данные могли стать доказательством.

Когда они поднялись из подвала обратно в роскошное, пахнущее кофе и кожей фойе ресторана, Алексей проводил их до выхода. На его лице все еще читалось легкое недоумение.

— Надеюсь, это того стоило, — сказал он на прощание. — Удачи вам в поисках иголки в этом цифровом стоге.

— Спасибо, — сухо ответил Крячко. — Иголку мы найдем. Мы специалисты.

Выйдя на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки, Крячко глубоко вдохнул холодный воздух.

— Фух. Сидячая работа. Но сделано. Лев, я, честно, сегодня как выжатый лимон. Такое впечатление, что дрался не с железками, а с целой философией. С этой их верой, что все должно быть чисто, эффективно и просто.

Гуров положил руку ему на плечо. Тяжелое, молчаливое рукопожатие.

— Ты сделал все правильно, Стас. Алексею нужно было выдать чистый отчет. Ты забрал сырые данные. В этом и была победа. Не над ним. Над подходом. Теперь у нас есть что анализировать.

— Анализировать… — Крячко взглянул на безликое здание ресторана.

Они ехали обратно в управление. Портативный диск лежал на сиденье между ними, матовый, холодный на вид. Три с половиной терабайта. Миллиарды строк кода, записи о миллионах соединений. Цифровая летопись жизни, в которой была спрятана одна-единственная смерть.

Крячко дремал, откинув голову на подголовник. Гуров смотрел на диск. Процедурная победа была одержана.

Ордер получен, данные изъяты по всем правилам, документы оформлены. Систему удалось заставить работать на себя, использовав ее же бюрократические рычаги. Это был важный шаг. Но он был лишь началом новой, титанической работы.

Впереди была экспертиза. Нужно было передать этот диск специалистам из экспертно-криминалистического центра, которые с помощью специализированного программного обеспечения начнут рассекать массив данных, искать закономерности, аномалии, временные метки. Им нужно было дать четкие задачи: найти все подключения к сети в день убийства и за несколько дней до него, выявить устройства с неустановленными MAC-адресами, проверить DNS-запросы на предмет обращений к узкоспециальным, возможно химическим или медицинским ресурсам. Наложить сетевую активность на расписание работы ресторана и перемещения ключевых лиц. Это была работа не на часы, а на дни. Но это был единственный путь.

Физических улик было мало: следы перчаток, токсин, подброшенный блендер. Цифровых улик пока не было вовсе, лишь гипотеза о их существовании. Этот диск был мостом между двумя мирами. В нем могла оказаться привязка — тот самый MAC-адрес устройства, с которого подменили след Соколовой или которое использовали для доступа к сети в неурочный час. Ключ, который откроет дверь к следующему этапу — к финансовому следу, к поиску того самого безымянного конкурента.

Машина подъехала к зданию главка. Крячко проснулся, потянулся.

— Приехали. Ну что, полковник, заносим трофей?

Гуров взял портативный диск в руки. Он был тяжелым, не столько физически, сколько символически. В этой небольшой коробочке был заключен целый мир, полный тайн.

Он чувствовал вес этой ответственности, холодный пластик корпуса, тихое гудение еще работающего внутри накопителя.

— Заносим, — сказал Гуров, выходя из машины. — И с завтрашнего утра начинаем его разбирать по винтикам. Пока финансовый запрос идет своей бюрократической дорогой, у нас есть шанс найти цифровую нить. Ту самую, которую кто-то так старательно пытался спрятать в шуме.

Они вошли в здание, прошли через КПП. В руке Гуров крепко сжимал жесткий диск. Это был не просто носитель информации. Это был вызов. Вызов, брошенный системой, которая считала, что можно все спрятать в цифровом хаосе. И ответ на этот вызов. Он чувствовал усталость, но вместе с ней — ту самую болезненную ясность, которая приходила перед решающим броском. Первая часть пути была пройдена. Теперь начиналась вторая, самая сложная: поиск истины в океане данных.

Он посмотрел на часы. Вечер. Эксперты уже ушли. Значит, работа начнется завтра. У него была ночь, чтобы подготовить для них техническое задание, основанное на всех известных фактах. Ночь, чтобы продумать, где искать иголку в этом стальном цифровом стоге.

Он положил диск на свой стол, в сейф. Защелкнул замок. Теперь они были связаны — он и эти три с половиной терабайта молчаливой, закодированной правды.

Следующее утро началось не с кофе, а с гула системы охлаждения серверов. Не в подвале ресторана, а в лаборатории отдела информационных технологий экспертно-криминалистического центра. Комната напоминала операционную: стерильный белый свет, ряд мощных рабочих станций, мониторы с приглушенным синим светом. В воздухе висел запах озонированного воздуха и тихого, сосредоточенного напряжения.

За одной из станций, лицом к трем мониторам, сидел эксперт. Его представили как капитана Юрия Викторовича Маркелова. Мужчина лет тридцати пяти, с короткой стрижкой, в очках с синим фильтром. Его движения были экономными, точными. На столе рядом с клавиатурой лежал тот самый портативный диск.

Гуров стоял чуть позади, наблюдая. Крячко, получивший наутро задание по финансовому запросу, отсутствовал. Работа здесь была тонкой, почти ювелирной и требовала иного темпа.

— Объем, как и обещали, внушительный, — сказал Маркелов, не отрываясь от экрана, где бесконечным потоком шли строки логов. — Три с половиной терабайта сжатых текстовых данных. Первичная загрузка и индексация заняли ночь. Сейчас система готова к запросам. С чего начнем, Лев Иванович?

— Начнем с того, что мы ищем, — тихо ответил Гуров, присаживаясь на соседний стул. — Нам нужны все DNS-запросы и история посещений за последние две недели до убийства. С привязкой к внутренним IP-адресам и, если возможно, к MAC-адресам устройств. Особый интерес — запросы, связанные с токсинами, медицинскими симптомами, химическими соединениями. И все аномальные подключения к сети в нерабочее время.

— Фильтр по ключевым словам и временным меткам, — кивнул Маркелов, его пальцы затанцевали по клавиатуре. — Это займет некоторое время. Система будет искать по регулярным выражениям. Но предупрежу: мусора будет много. Сотрудники гуглят что угодно: от рецептов борща до симптомов простуды. Придется вручную отсеивать.

— Это нормально, — сказал Гуров. — Мусор — это и есть среда обитания. Настоящий преступник всегда пытается затеряться в нем. Сделать свой запрос одним из сотен. Но он всегда делает ошибку. Либо в формулировке, либо во времени. Потому что он знает, что ищет что-то конкретное, а не случайное. И это знание меняет паттерн.

Маркелов бросил на него быстрый, оценивающий взгляд.

— Вы говорите как программист. Или как очень усталый следователь.

— Как следователь, который не верит в совпадения, — поправил Гуров. — Цифровой след — это не магия. Это отпечаток пальца, только сделанный не кожей, а намерением. И его тоже можно подделать. Но подделка всегда отличается от оригинала. Она слишком правильная. Слишком… алгоритмичная.

Гуров смотрел, как на экранах вспыхивали цветные графики — визуализация сетевой активности. Пики, спады, ровные участки. Цифровая кардиограмма ресторана. Он думал о том, как легко в этой стройной системе спрятать один смертельный импульс. И как сложно его найти, если не знать, где искать. Эксперт Маркелов был мастером своего дела, но он мыслил категориями данных, запросов, фильтров. Его инструмент был точен, но слеп к тому, что лежало за строками кода, — к человеческому страху, жадности, расчету. Гуров же чувствовал это нутром. Его интуиция была компасом в этом цифровом океане. Он не знал, где точно находится иголка, но он знал, как выглядит стог, в котором ее прячут. И знал, что идеально ровное сено — уже подозрительно.

Прошло около часа. Маркелов периодически делал паузы, вносил корректировки в поисковые запросы, отсекая ложные срабатывания. Наконец он замер, прищурился.

— Есть интересное. Группа запросов за период с десятого по двенадцатое октября. Время — преимущественно поздний вечер, после закрытия ресторана, либо раннее утро, до открытия. Источник — внутренний IP, который, согласно таблице аренды адресов, в эти дни был закреплен за точкой доступа в зоне персонала. MAC-адрес устройства… — он щелкнул мышью, — совпадает с MAC-адресом, указанным в объяснительной официантки Анны Соколовой. Ее смартфон.

Гуров пододвинулся ближе. На экране выстроился список: 12.10, 06:15: «симптомы отравления нейротоксинами быстрого действия»; 12.10, 06:17: «цианид скорость воздействия на организм»; 13.10, 22:45: «токсин «Эпсилон-12» химическая формула»; 13.10, 22:47: «как усилить действие «Эпсилон-12» в пище»; 14.10, 05:30: «анафилактический шок симптомы как отличить от остановки сердца»; 14.10, 05:32: «устрицы аллергенность химический состав».

Каждая строчка была как удар молотка. Чисто. Последовательно. Страшно логично. Запросы шли с небольшими интервалами, как будто человек вбивал их один за другим, уточняя детали. Они идеально ложились на версию подготовки к убийству: изучение яда, способа доставки, маскировки под естественные причины.

— Выгрузите полный лог сессий с этого MAC-адреса за эти дни, — попросил Гуров, и его голос прозвучал неестественно спокойно. — Время активности, продолжительность, все.

Маркелов кивнул. Через минуту на экране появилась детальная таблица. Активность наблюдалась именно в те часы, когда ресторан был пуст. Сессии были короткими, по пять-семь минут. Как будто кто-то заходил, быстро что-то искал и выходил. Ничего лишнего. Никаких соцсетей, никаких видео с котиками. Только целевые, смертельные запросы.

Маркелов, видя сосредоточенность Гурова, добавил:

— С технической точки зрения след кристально чистый. Нет признаков использования VPN, прокси или анонимных сетей. Запросы идут напрямую через DNS-сервер ресторана. В логах маршрутизатора четко виден весь путь. Если бы не характер запросов, это выглядело бы как обычный служебный поиск. Но содержание… Оно однозначно указывает на подготовку к преступлению. И все дорожки ведут к одному устройству.

Гуров молчал. Он смотрел на этот безупречный цифровой портрет преступника. Внутри все кричало. Это было слишком хорошо. Слишком аккуратно. Настоящий убийца, тем более в состоянии стресса и ненависти, не будет вести себя как робот. Он сделает ошибку. Зайдет на какой-нибудь форум. Попытается стереть следы. Испугается и бросит поиск. Здесь же была холодная, методичная работа. Как будто кто-то по пунктам выполнял план: «создать цифровое алиби для подозрения на Соколову». Запросы были не поиском информации, а ее инсценировкой. Они не отвечали на вопрос «как убить?». Они демонстрировали, что некто «хочет убить». И это «некто» было назначено заранее.

— Распечатайте, пожалуйста, выборку по этим запросам с полной технической информацией, — попросил Гуров, вставая. — И подготовьте предварительное заключение о наличии в сетевой активности признаков подготовки к преступлению. Я заберу через час.

— Есть, — коротко ответил Маркелов, уже отправляя документ на печать. — Вы хотите двигаться по этому следу?

— След уже проложен, Юрий Викторович, — сказал Гуров, направляясь к выходу. — Нам остается только идти по нему. Спасибо.

Он вышел из лаборатории и прошел в свой кабинет. Было еще рано. В коридорах царила утренняя тишина. Он закрыл дверь, сел за стол. Перед ним легли теплые от принтера листы. Он разложил их, как карты Таро. Здесь была вся «цифровая исповедь» Анны Соколовой, которой на самом деле не было.

Гуров думал о том, как система правосудия, все больше полагающаяся на цифровые доказательства, становится уязвимой для тех, кто научился эти доказательства фабриковать. Идеальный алгоритм можно обмануть другим, более изощренным алгоритмом. Истина же всегда где-то посередине, в грязном, нелогичном, человеческом компромиссе.

Дверь кабинета открылась без стука. Вошел Крячко, с лицом, выражавшим крайнюю степень сосредоточенности. В руках он нес стопку бумаг.

— Финансовые запросы ушли, — отбарабанил он, плюхаясь на стул. — В ФНС, Росстат, в банк. Ждать ответа — минимум трое суток. А то и неделю. Что у нас по цифрам?

Гуров молча протянул ему распечатки. Крячко пробежал глазами, его брови поползли вверх.

— Ну вот и все. Ловили призрака, а поймали официантку с Гуглом. Железно. Можно оформлять задержание и предъявлять обвинение. Хотя… — Он поднял глаза на Гурова. — Слишком железно, да? Как будто по учебнику «Как стать главной подозреваемой за три дня».

— Именно, — кивнул Гуров. — Это капкан. Кто-то очень умный приготовил для нас эту красоту. Зная, что мы, увидев такой след, обязаны будем действовать. Обязаны задержать. И тогда все внимание следствия переключится на нее. А настоящий преступник получит время и возможность замести все остальные следы.

— Так что, игнорируем? — спросил Крячко, постукивая пальцем по распечаткам.

— Нет, — твердо сказал Гуров. — Мы используем этот капкан. Но не так, как рассчитывали. Мы задерживаем Соколову. Официально. По всем статьям. С этим заключением эксперта у нас более чем достаточно оснований. Мы создаем шум. Давление. Показываем тому, кто это подстроил, что его план сработал. Что мы клюнули. А на самом деле…

— На самом деле мы берем ее в разработку по-крупному, — подхватил Крячко, и в его глазах зажегся знакомый азарт. — И ждем, когда настоящий паук выползет из тени, чтобы посмотреть, как муха бьется в паутине. Или чтобы подтянуть ниточки покрепче.

— Да, — Гуров откинулся на спинку кресла. — Мы делаем вид, что идем по легкому пути. А сами в это время будем копать глубже. Финансовый след, анализ ее окружения, наблюдение за всеми, кто проявит к ее задержанию нездоровый интерес. Мы превращаем ее из цели в приманку. Но для этого нам нужно, чтобы задержание было максимально публичным и официальным. Чтобы все, включая пресс-службу МВД, знали: ГУУР задержало подозреваемую по делу об убийстве шеф-повара Верещагина. Чтобы наш организатор вздохнул с облегчением и расслабился.

Крячко смотрел на него с нескрываемым уважением, смешанным с легкой тревогой.

— Рискованно, Лев. Если мы ошибаемся и она все-таки причастна… мы даем ей статус, адвоката, огласку. И теряем время.

— Мы не ошибаемся, — тихо, но с абсолютной уверенностью сказал Гуров. — Я видел ее глаза, когда мы говорили об этих запросах. Это был не страх разоблачения. Это был ужас перед чем-то непонятным, чудовищным. Она — пешка. И мы должны сыграть этой пешкой, чтобы поставить мат королю. Ты доверяешь мне?

Крячко не ответил сразу. Он посмотрел на распечатки, потом в окно, где над Москвой нависали тяжелые осенние тучи. Он вспомнил все их совместные дела, все моменты, когда интуиция Гурова казалась бредом, а потом оказывалась единственной правдой. Он вспомнил, как они вдвоем ломали, казалось бы, неприступные алгоритмы системы. Он медленно кивнул.

— Я всегда тебе доверял. Даже когда твои идеи казались полным бредом. Потому что ты не ищешь легких путей. Ты ищешь правильные. Делаем по-твоему. Я организую оперативную группу для задержания. Чисто, громко, с протоколами. А сам буду смотреть, кто начнет улыбаться в сторонке.

Кабинет для допросов в ИВС на улице 26 Бакинских Комиссаров был типовым, как и тысячи других по стране. Небольшое помещение, стены, выкрашенные масляной краской, стол, два стула по одну сторону, один — по другую. Запах старой пыли, дезинфекции и человеческого страха, въевшегося в штукатурку. Анна Соколова сидела на одиночном стуле, сгорбившись, как будто пытаясь стать меньше. На ней была серая спортивная кофта, выданная в изоляторе, поверх ее собственной одежды. Руки она держала скрещенными на коленях, пальцы были белыми от напряжения. Рядом с ней, соблюдая положенную дистанцию, стояла сотрудница ИВС.

Гуров и Крячко вошли одновременно. Крячко нес под мышкой синюю папку с материалами. Гуров — только блокнот и ручку. Они сели напротив. Сотрудница кивнула и вышла, прикрыв дверь. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только приглушенным гулом вентиляции.

— Анна Сергеевна, — начал Гуров, открывая блокнот. Его голос был ровным, без угрозы, но и без сочувствия. Чистая процедура. — Вы задержаны в качестве подозреваемой по статье 105 УК РФ — убийство. Вам разъяснены права, предоставлен адвокат по назначению. Вы подтверждаете, что отказываетесь от адвоката на данный момент и готовы давать показания?

Анна кивнула, не поднимая глаз. Ее губы дрожали.

— Дайте устный ответ для протокола, пожалуйста.

— Да… подтверждаю, — прошептала она.

Крячко открыл папку и положил перед ней стопку распечаток. На верхнем листе были видны строки логов с временными метками и запросами.

— Анна Сергеевна, — сказал Крячко. — Перед вами результаты экспертизы сетевой активности ресторана «Императорский вкус». Здесь зафиксированы все поисковые запросы, совершенные с вашего смартфона через Wi-Fi ресторана в период с десятого по четырнадцатое октября. Ознакомьтесь.

Она медленно подняла глаза на бумаги. Взяла верхний лист дрожащими руками. Читала молча. Цвет сходил с ее лица, пока не стал землисто-серым, почти как у трупа Верещагина, но от другого, живого ужаса.

— Это… это не я, — выдохнула она. — Я таких запросов не делала. Не могла!

— Анна Сергеевна, — мягко, но настойчиво перебил ее Гуров. — Техническая экспертиза однозначно устанавливает: запросы шли с вашего устройства, с вашего MAC-адреса, в указанное время. Устройство не было взломано удаленно — для этого потребовался бы физический доступ или очень сложные, заметные в логах действия. Их нет. Вы ранее показывали, что теряли телефон на работе примерно в этот период. Мог ли кто-то воспользоваться им в ваше отсутствие?

— Нет! То есть… я не знаю! На пять минут, на десять… но чтобы набрать все это? — Ее голос сорвался на крик, она отшвырнула лист, как обжигающий. — Это бред! Я не искала, как убить! Я хотела… я хотела ему насолить, да! Но не убить!

Гуров наблюдал за ее истерикой с холодной, аналитической отстраненностью. Его внутренний голос работал четко: вот она, идеальная ловушка. Цифровой след был безупречен технически, но психологически — абсурден. Настоящий преступник, даже самый глупый, инстинктивно боится оставлять такие прямые улики. Тут же был расчет: создать настолько явную видимость вины, что любое отрицание будет выглядеть беспомощной ложью. Алгоритм следствия, получая такие данные, обязан был сработать — задержать, изолировать, предъявить обвинение. И тогда настоящее расследование бы остановилось. Но алгоритм не учитывал человеческую иррациональность. Не учитывал, что паника невиновного отличается от страха виновного. И не учитывал Гурова, который видел в этой идеальной цифровой картинке самую большую ложь.

— Анна Сергеевна, успокойтесь, — сказал Крячко, но в его голосе не было успокаивающих ноток. Был жесткий, профессиональный напор. — Вы признаете, что хотели насолить Олегу Верещагину. Признаете наличие личного конфликта. Экспертиза подтверждает, что с вашего телефона искали информацию, связанную с его убийством. Объясните это противоречие.

Анна заломила руки, ее плечи затряслись. Она плакала, но не тихо, а с надрывом, с ощущением абсолютной, беспросветной беды.

— Конфликт был! Да! Он унизил меня при всех! Сказал, что я бездарность, что на моем месте любая… любая проститутка справилась бы лучше. Я ненавидела его в тот момент! Думала… думала как-то отомстить. Испортить его выступление. Подсыпать что-то невкусное в соус. Вызвать расстройство желудка у гостей. ЧТО-ТО ТАКОЕ! Но не убивать! Я заглядывала в интернет на работе, да, искала… «что положить в еду, чтобы было противно». «Сильный слабительный эффект». Но не это! Не яды и не токсины! Этого я не гуглила! Клянусь!

Она задыхалась, слезы текли по щекам, смывая последние следы косметики. Гуров не отводил взгляда. Он видел не актерскую игру, а животное отчаяние. Страх не перед наказанием, а перед непостижимым злом, которое влезло в ее жизнь и подставило ее. Это был ключевой момент. Преступник, даже раскаиваясь, всегда пытается минимизировать свою вину, найти оправдание, свалить часть ответственности. Здесь же было полное, тотальное отрицание самой сути обвинения.

Крячко, следуя протоколу, уточнил:

— Ваши поисковые запросы, которые вы признаете, также фиксировались в логах. Они идут вперемешку. Но ключевые — про «Эпсилон-12», про анафилактический шок — имеют четкие временные метки, когда вы, по вашим же словам, были на работе и телефон был при вас. Как вы объясните, что они сделаны с того же устройства, в той же сети, но вы их «не помните»?

— Не знаю! — вскрикнула Анна, ударив кулаком по столу. — Может, кто-то взял мой телефон, когда я отошла? На секунду! Или… я не знаю! Может, это можно сделать как-то по-другому? Через Wi-Fi? Вы же эксперты! Должны понять!

Гуров слушал и видел перед собой не подозреваемую, а живое доказательство чужого замысла. Его интуиция, та самая способность видеть системные аномалии, получила подтверждение. Алгоритм, представленный безупречным отчетом Маркелова, кричал: «Виновна!» Но человеческая реакция Анны, ее абсолютная, неконтролируемая искренность ломала этот алгоритм. Настоящий убийца, даже в панике, сохраняет какую-то долю расчета, самосохранения. Здесь же был чистый, незамутненный ужас перед несправедливостью. Гуров понял, что допрос достиг цели. Он не выбивал признание в убийстве. Он добивался признания в том, что она — пешка. И это признание было сейчас написано на ее лице крупными, невидимыми буквами. Осталось только получить материальное подтверждение.

— Анна Сергеевна, — тихо, но так, чтобы перекрыть ее рыдания, сказал Гуров. — Если вас подставили, то должны быть и другие следы. Не только цифровые. Что-то, что связывает вас с этим делом физически. О чем вы могли забыть или не придать значения. Подумайте. Очень тщательно.

Она подняла на него заплаканные, полные надежды глаза. Ища спасения. Ища того, кто наконец поверит.

— Перчатки… — прошептала она. — И ключ.

После того как Крячко вывел Анну в коридор для оформления протокола добровольной выдачи информации и изъятия указанных предметов, Гуров остался в кабинете один. Дверь прикрылась, заглушив звуки шагов. Наступила гулкая, давящая тишина.

Он встал, подошел к зарешеченному окну. За ним был серый двор изолятора, асфальт, голые деревья. Он смотрел в это унылое пространство, а в голове раскладывал пазл. Перчатки размера S. Те самые, чьи стертые следы криминалист Смирнов нашел на стенке шкафчика Пономарева. И запасной ключ от того же шкафчика. Если Анна говорила правду и эти вещи действительно лежали у нее в машине, куда она их не клала, то картина становилась кристально ясной и одновременно чудовищно изощренной.

Гуров думал о том, как легко система большого корпоративного преступления использует мелкие человеческие слабости — обиду, зависть, глупость — в качестве дымовой завесы. Личная месть Анны стала идеальным прикрытием для того, чья месть измерялась не эмоциями, а деньгами и контрактами.

Дверь открылась. Вошел Крячко. В руках у него был прозрачный пластиковый конверт с двумя маленькими пакетами внутри. В одном — пара новых, неиспользованных латексных перчаток размера S. В другом — простой металлический ключ-дубликатор.

— Забрали из ее машины, из бардачка, — отчитался Крячко, положив конверт на стол. — Добровольная выдача, оформлено. Перчатки — стандартные, медицинские, продаются в любой аптеке. Ключ — явно сделанный в неустановленной мастерской. Ни отпечатков, ни ДНК, само собой, уже нет. Но факт их наличия у нее…

— …является частью подставы, — закончил Гуров. — Как и телефон. Как и блендер у Пономарева. Одинаковый почерк. Сначала подбрасываются физические улики повару. Потом, когда первая версия начинает трещать, появляется «разоблаченная» сообщница с цифровым следом и вещдоками в машине. Два ложных флага. Оба ведут в никуда. Оба рассчитаны на то, чтобы мы удовлетворились и закрыли дело.

Крячко тяжело вздохнул, сел на стул.

— Логично. Значит, наш организатор не только IT-специалист, но и имеет доступ к помещению ресторана, чтобы подбросить перчатки и ключ Анне в машину, или договорился с кем-то. И он знал о ее конфликте с шефом. Знал достаточно, чтобы быть уверенным, что мы, найдя у нее мотив, поверим в ее вину. Холодный чертов расчет.

— Не просто холодный, Стас. Стратегический, — поправил Гуров. — Это не преступление на бытовой почве. Это устранение конкурента с последующей многослойной страховкой. Такое не делается в порыве ярости. Это требует планирования, ресурсов, знаний и… серьезного мотива.

— Что дальше? — спросил Крячко, прерывая молчание. — Анну отпускать? Основания для задержания, по сути, рассыпались. Ее признание в намерении саботажа — это максимум административка или увольнение по статье. К убийству это не имеет отношения. А цифровой след теперь выглядит как часть инсценировки.

— Отпускать, — твердо сказал Гуров. — Но не просто так. Оформляем явку с повинной в части намерения причинить вред имуществу или репутации ресторана. Берем с нее подписку о неразглашении. И делаем ее нашим негласным свидетелем. Она возвращается на работу. И наблюдает. За всеми. Особенно за теми, кто проявит к ее задержанию и внезапному освобождению повышенный, нездоровый интерес.

— Приманка на крючке, — кивнул Крячко, понимая. — Тот, кто ее подставил, может либо попытаться убрать ее как свидетеля, который что-то мог заподозрить, либо, наоборот, попытаться связаться, чтобы проверить, что она молчит. Рискованно для нее.

Гуров подошел к двери, затем обернулся. Его взгляд был ясным, решительным. Усталость ушла, сменившись той самой болезненной ясностью, которая приходила перед рывком.

— Анна Соколова — чистый инструмент в грязных руках. Мы нашли этот инструмент. Теперь нам нужно найти мастера, который им владеет. И для этого мы меняем поле игры. С бытовой кухни — в кабинет корпоративных слияний и поглощений. Запускай, Стас, все свои связи по финансовому следу. Все, что пришло в ответ на наши запросы, все, что еще придет. Ищи несоответствия, крупные суммы, внезапно сорванные сделки. Убийство пахнет не потом и страхом. Оно пахнет деньгами. И мы идем по этому запаху.

Они вышли из здания ИВС в холодный осенний вечер. Гуров сделал глубокий вдох, но воздух не принес облегчения. Он чувствовал тяжесть ответственности и странное, щемящее предчувствие. Он только что освободил одну женщину из клетки, чтобы, возможно, бросить ее в клетку другую, более опасную. Но иного выхода не было. Игра вскрылась. Теперь он видел ее контуры: это была не драка в подворотне, а шахматная партия. Он убрал с доски две пешки — Пономарева и Соколову. Теперь настала очередь фигур посерьезнее.

В восемь утра «Форд Транзит» уже стоял у служебного входа ресторана. Ночь сменилась хмурым дождливым утром. Гуров чувствовал липкую усталость за глазами, но сознание было ясным, обнаженным, как отточенный нож. Ордер на выемку финансовых документов у них уже был — полученный ранее, на этапе первого осмотра. Теперь ему предстояло работать в полную силу.

Бухгалтерия располагалась на цокольном этаже, куда не доходил шик основного зала. Длинный коридор с линолеумом, стены, заставленные архивными шкафами, запах старой бумаги и пыли. Главный бухгалтер, женщина лет пятидесяти, с усталым, недовольным лицом, встретила их без энтузиазма. Ее звали Лидия Петровна. Увидев ордер, она вздохнула так, словно это была не санкция на выемку, а очередная головная боль с отчетностью.

— Берете все? — спросила она, покорно подходя к массивному сейфу.

— Все, что касается договорной деятельности, тендеров, международных контрактов и финансовых потоков шеф-повара Олега Верещагина за последние полтора года, — уточнил Гуров. — В электронном виде, если есть.

— Есть. Но бумажные оригиналы тоже нужны. Следуйте протоколу, — бросил Крячко, уже расчехляя свой защищенный ноутбук и подключаясь к розетке.

В тесном кабинете главного бухгалтера, куда сотрудники начали заносить папки и коробки с документами, Гуров стоял у окна, смотря на мокрый асфальт двора. Крячко, усевшись за стол, уже лихорадочно листал первую папку. Его пальцы летали по бумагам с привычной скоростью, глаза выхватывали цифры, подписи, даты. Это была его стихия.

— Смотри, — тихо сказал Гуров, обращаясь больше к самому себе, но достаточно громко, чтобы Крячко услышал. — Все начинается с бытового: обиженный повар, мстящая официантка. Эмоции, слезы, крики. Это то, что лежит на поверхности. То, что система — и человеческая, и бюрократическая — готова принять за истину. Потому что это просто. Потому что это укладывается в схемы: ревность, месть, аффект. Но копни глубже — и упрешься в холодный, бездушный металл цифр. В контракты. В суммы с шестью нулями. И тогда понимаешь, что все эти эмоции были всего лишь ширмой. Дымовой завесой, которую специально развели, чтобы скрыть настоящий мотив. Не жар крови, а холодный расчет. Не быт, а бизнес.

Крячко на секунду оторвался от бумаг, посмотрел на Гурова. В его глазах светилось то самое понимание, ради которого они работали в паре.

— Ты думаешь, здесь, в этих папках, лежит не просто мотив, а… инструкция по созданию той самой ширмы?

— Я уверен, — кивнул Гуров. — Тот, кто убил Верещагина, не просто хотел его смерти. Он хотел, чтобы смерть выглядела следствием чего-то мелкого, незначительного. Чтобы расследование уперлось в тупик человеческих слабостей и закрылось. Для этого нужны были знания. О ресторане. О персонале. О конфликтах. И деньги, чтобы оплатить работу профессионала, который изготовит яд, и профессионала, который подставит двух невиновных. Все это стоит дорого. И все это должно быть отражено здесь. В виде платежей, договоров, консультационных услуг.

Он видел, как Крячко буквально преображался, погружаясь в цифры. Его усталость куда-то испарилась. Он был в своей тарелке. Гурову, с его интуицией и психологизмом, часто требовалось время, чтобы сложить разрозненные детали в картину. Крячко же мыслил категориями связей, потоков, нестыковок. Для него каждый документ был узлом в сети, и его задача — найти главный узел, от которого тянутся все нити. В этой разнице и была их сила.

Работа закипела. Крячко, подключившись к серверу бухгалтерии с разрешения Лидии Петровны (под ее недовольный вздох и бормотание о нарушении конфиденциальности), запустил свои поисковые скрипты. Он искал все: крупные платежи, контракты с участием Верещагина.

Гуров тем временем физически перебирал бумажные договоры. Большинство из них были рутинными: поставки продуктов, аренда оборудования, лицензионные соглашения. Но одна папка, помеченная грифом «Конфиденциально. Международные проекты», привлекла его внимание. В ней было немного документов, но каждый — с логотипами солидных юридических фирм и на двух языках.

Именно там он нашел то, что искал. Контракт № X-204/DU. Между ООО «Императорский вкус» в лице шеф-повара и креативного директора Олега Верещагина и холдингом Al Wasl Emirates Hospitality из ОАЭ. Предмет контракта — разработка эксклюзивной линейки блюд, проведение мастер-классов и консультирование по открытию ресторанной концепции в Дубае. Сумма контракта: 550 000 (пятьсот пятьдесят тысяч) евро. Срок исполнения — восемнадцать месяцев. Подпись Верещагина стояла жирно и уверенно. Датирован контракт был тремя месяцами назад.

Гуров отложил папку. Его внутренний голос, тот самый, что всегда сомневался в очевидном, теперь работал с этими новыми данными. Он думал не о самом факте, а о его последствиях.

— Лев, — прервал его мысли Крячко. — Смотри, что я нашел в электронной базе.

На экране ноутбука Крячко светилась таблица платежей ресторана. Он выделил строку.

— Ежемесячные платежи за «химико-гастрономическую экспертизу сырья». Небольшие, по 15–20 тысяч. Получатель — частный лаборант, ИП. Но это не важно. Важно, что в графе «Назначение платежа» дважды, за полгода и за четыре месяца до смерти Верещагина, стоит пометка: «Консультация по молекулярной стабилизации устричного экстракта. По рекомендации Д. Макарова».

Гуров почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Макаров рекомендовал Верещагину специалиста по молекулярной кухне?

— Получается, что так. Они были конкурентами, но, видимо, в какой-то момент пересекались на профессиональной почве. Или Макаров специально «подсадил» Верещагина на своего человека, чтобы иметь доступ к его кухне и привычкам.

— Или чтобы изучить его слабые места, — мрачно добавил Гуров. — Аллергию на устрицы, например, которая была указана в той самой подброшенной Пономареву медкарте. Все сходится. Слишком идеально сходится.

Они выехали из ресторана ближе к полудню, захватив с собой коробки с оригиналами ключевых документов и полные цифровые копии баз данных. Дождь не утихал. «Форд Транзит» плыл по размокшим улицам, и Гуров, откинувшись на сиденье, позволил себе ту самую «зону замедления».

Он смотрел на струи воды, стекающие по стеклу, и видел за ними не просто убийство. Он видел карьеру Верещагина — талантливого амбициозного шефа, который своим мастерством вырвал у могущественного конкурента контракт мечты. Этот контракт был для него пиком, триумфом. А стал смертным приговором. Потому что на другом конце стоял человек, для которого этот контракт был не просто неудачей. Это был вызов его самолюбию, его положению, его финансовым ожиданиям. В мире высшего гастрономического бизнеса, где репутация стоит миллионов, такое поражение — не просто проигрыш в тендере. Это удар по бренду.

«Вот она, цена успеха, — думал Гуров. — Не зависть коллег-поваров, не злоба официантки. Холодный, выверенный расчет того, кто считает, что имеет право распоряжаться чужими жизнями как активами. Устранил риск — получил прибыль. Цинизм, доведенный до логического завершения. И самое страшное, что в их мире, мире контрактов и офшоров, это почти норма».

Он не философствовал долго. Его мысли тут же переключились на практическую плоскость. Мотив есть. Финансовый след ведет к Макарову. Но нужна улика, связывающая его именно с убийством, а не просто с мотивом. И тут в игру снова должна была вступить экспертиза.

Вернувшись в ГУУР, они разделились. Крячко понес документы для сканирования и внесения в единую базу данных дела, а также чтобы подключить своих аналитиков к поиску всех возможных связей между Макаровым и подрядчиками, которые могли изготовить токсин. Гуров же поднялся в свой кабинет, запер дверь и набрал номер майора Химицких.

Тот ответил не сразу. Видимо, был в лаборатории.

— Михаил Александрович, я хочу спросить о специфике токсина «Эпсилон-12». В вашем заключении указано, что для его синтеза требуются знания на уровне кандидата химических наук и лабораторное оборудование.

— Так и есть, — подтвердил Химицких. — Это не кустарный яд.

— Вопрос: если бы человек имел образование и опыт не в чистой химии, а в области, тесно с ней связанной, — например, в молекулярной гастрономии, где используются химические процессы, энзимы, стабилизаторы, — мог ли он в принципе освоить методику синтеза такого токсина? Или же речь строго о фундаментальном химическом образовании?

На том конце провода повисла пауза. Гуров слышал, как Химицких что-то бормочет себе под нос, листает бумаги.

— Молекулярная гастрономия… — наконец сказал эксперт. — Это, по сути, прикладная химия и физика пищевых продуктов. Специалист в этой области свободно ориентируется в свойствах веществ, методах экстракции, знает оборудование для низкотемпературной обработки, вакуумной дистилляции, гомогенизации под давлением. Для синтеза «Эпсилон-12» нужна именно точная, почти ювелирная работа с реактивами на малых объемах, понимание процессов очистки. Теоретически — да, такой человек мог бы разобраться. Особенно если у него есть доступ к специализированной литературе, что в наше время не проблема, и к оборудованию. Но это все равно рискованно. Без глубокого понимания органического синтеза легко ошибиться и отравиться самому.

— Спасибо, — сказал Гуров. — Это многое проясняет.

— Вы вышли на конкретного человека? — поинтересовался Химицких с профессиональным любопытством.

— Вышли на мотив и на круг возможных специалистов. Осталось найти лабораторию и неопровержимую улику.

— Удачи, — коротко бросил Химицких и положил трубку.

Гуров откинулся в кресле. Звонок подтвердил его догадку. Макаров со своей специализацией вполне мог быть тем, кто изготовил или как минимум понял, как изготовить «Эпсилон-12». Теперь все зависело от Крячко и его способности найти финансовый или цифровой след, ведущий от Макарова к конкретным действиям.

Через час в кабинет вошел Крячко. Он принес два распечатанных отчета.

— Сидел с ребятами из отдела «К». Запустили перекрестный анализ. Первое: через подставную фирму, зарегистрированную на аффилированное лицо, Макаров три месяца назад арендовал небольшое складское помещение в Басманном районе. В двух кварталах от «Императорского вкуса». Аренда была краткосрочной, на два месяца, оплачена наличными через риелтора. Помещение числится как «кладовая для хранения кухонного инвентаря».

— Идеальное место для полевой лаборатории, — констатировал Гуров.

— Именно. Второе: мы пробили все закупки Макарова за последний год через его компании. Помимо обычного ресторанного снабжения, есть несколько интересных позиций. Закупка через интернет-магазин для химлабораторий: набор кварцевой посуды (колбы, мензурки), точные электронные весы с точностью до 0,001 г и — вот этот ключ — портативный роторный испаритель. Это прибор для деликатного выпаривания растворителей, часто используется в органическом синтезе и… в молекулярной кухне для создания экстрактов.

— Совпадение? — с иронией спросил Гуров.

— Я в совпадения не верю, — парировал Крячко. — Особенно когда они выстраиваются в такую четкую линию. Мотив — контракт на 550 000 евро. Средства — знания в молекулярной химии и оборудование для синтеза. Возможность — арендованное помещение в двух шагах от жертвы. И режиссура — многоходовая подстава с подброшенными уликами и цифровым капканом, которую мог организовать только человек с холодным, стратегическим умом и ресурсами.

— Хорошая работа, Стас, — сказал Гуров, и в его голосе прозвучала неподдельная признательность, лишенная обычной сдержанности. — Ты вытащил на свет то, что они пытались похоронить в офшорах и подставных фирмах.

— Без твоей упертой уверенности, что мы ищем не там, я бы, может, и не копал так глубоко, — отозвался Крячко слегка смущенно. — Ты сказал: «Ищите деньги». Вот я и искал.

Поздний вечер застал Гурова в кабинете одного. Крячко уехал домой, чтобы набраться сил перед решающим броском. Гуров же остался. Он выключил верхний свет, оставив лишь настольную лампу, которая отбрасывала желтый круг на разложенные перед ним документы.

Здесь лежала вся история, собранная по кусочкам. Выводной лист по делу, еще не заполненный до конца. Гуров мысленно складывал пазл, проверяя каждую связку на прочность.

Мотив. Финансовый. Контракт на 550 000 евро, уведенный у Дмитрия Макарова. Подтверждается тендерными документами из бухгалтерии ресторана. Средство. Токсин «Эпсилон-12». Высокоспецифичный синтетический нейротоксин. Требует для изготовления знаний в области химии / молекулярной гастрономии и специализированного оборудования. Подтверждается заключением майора Химицких (ЭКЦ МВД). Специализация Макарова — молекулярная кухня. Подтверждается его публичной биографией и платежами Верещагина за консультации у рекомендованного Макаровым специалиста. Закупка Макаровым лабораторного оборудования (роторный испаритель, точные весы). Подтверждается данными финансового анализа Крячко. Возможность. Аренда Макаровым через подставную фирму складского помещения в непосредственной близости от ресторана в период, предшествующий убийству. Подтверждается данными риелторских агентств и перекрестного анализа. Режиссура. Многоходовая подстава с целью направить следствие по ложному пути. 1) Подброс улик повару Пономареву (блендер, медкарта). 2) Организация цифрового капкана для официантки Соколовой (использование ее телефона для поисковых запросов). Оба действия требуют глубокого знания обстановки в ресторане, что согласуется с данными о профессиональных контактах Макарова и Верещагина. Подтверждается материалами допросов Пономарева и Соколовой, выводами криминалиста Смирнова (следы перчаток S), экспертизой цифрового трафика. Финансовая составляющая.

Гуров не испытывал радости. Он видел перед собой не головоломку, которую решил, а голую, неприглядную схему человеческой порочности. Жадность плюс высокий интеллект плюс ресурсы породили монстра, который убил человека из-за денег и чужих амбиций, а потом попытался сломать жизни другим, чтобы замести следы.

Все указывало на одного человека. Дмитрия Макарова. Но указаний и улик, связывающих его с самим фактом убийства, а не только с мотивом и возможностями, пока не было. Нужен был прорыв. Физическая улика. Или свидетель.

И тут, словно отвечая на его мысли, зазвонил телефон. Крячко.

— Лев, ты еще там?

— Да.

— Только что позвонил мой человек, который копался в истории аренды того склада. Он поговорил с хозяином соседнего гаража. Тот старик, ворчливый, но внимательный. Говорит, что видел, как на этот склад несколько раз приезжала дорогая машина, «как у бандитов». И однажды, уже ближе к ночи, он увидел, как из этой машины выносили какие-то ящики, похожие на маленькие холодильники. И… запах. Резкий, химический, неприятный. Как в больнице или в лаборатории. Он даже окно закрыл.

— Когда это было?

— За неделю до убийства Верещагина. И еще раз — за два дня до.

— Адрес склада точный есть?

— Есть. И ордер на обыск я уже начал готовить. Основание — обнаружение новых данных, указывающих на возможное использование помещения для незаконной деятельности, связанной с расследуемым убийством. Завтра с утра подадим судье.

— Хорошо, — сказал Гуров, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала твердая уверенность в ближайшем будущем. — Готовь все. Завтра мы идем в логово зверя. Искать не мотивы, а отпечатки пальцев. В прямом и переносном смысле.

Ключ повернулся в замке с глухим щелчком, слишком громким в пустой прихожей. Гуров вошел, поставил сумку с документами на полированную тумбу, снял пальто. В квартире пахло тишиной, чуть отдающей пылью и остывшим металлом батарей. Он не включал свет в гостиной, прошел на кухню, щелкнул там выключателем. Холодный свет люминесцентной лампы залил стерильное пространство: гладкие фасады, ни одной лишней кружки на столешнице. Он поставил чайник, достал из шкафчика банку с растворимым кофе. Не чай, а именно кофе. Горький и крепкий. Такой, какой нужен был сейчас.

Он сел на высокий барный стул у кухонного острова и положил перед собой тонкую синюю папку. В ней лежала не опись улик, а копия заключения майора Химицких по токсину «Эпсилон-12». И несколько выписок из биографии Дмитрия Макарова, которые Крячко собрал за день. Две тонкие стопки бумаг. Два мира, которые теперь предстояло соединить в его голове.

Гуров смотрел на чашку и чувствовал не усталость тела, а усталость духа. Ту самую, что накапливалась годами, от дела к делу. Цинизм, который он носил как броню, дал трещину. Не от жестокости — с ней он давно смирился. А от банальности зла. От того, как легко, почти по учебнику, человеческая жизнь превращалась в разменную монету в чьей-то финансовой игре. Верещагин был талантливым поваром. Он создавал что-то. Его смерть, лиловый цианоз на лице, кричала о мучительной агонии. А для кого-то это было всего лишь «устранением операционных рисков». Строкой в таблице. Переводом на кипрский счет. Даже ненависть Пономарева или месть Соколовой были хоть какими-то человеческими эмоциями. Здесь же была только арифметика. Пятьсот пятьдесят тысяч евро против пятисот тысяч. Жизнь против денег. И деньги победили. Эта мысль вызывала не ярость, а глухую, беспросветную тошноту. Он думал о том, как легко ломаются судьбы, построенные на таланте и труде, под колесами чужой алчности. Как система, призванная защищать, часто лишь прикрывает эту алчность гладкими отчетами и процессуальными барьерами. Он был частью этой системы. И его идеализм, его стремление докопаться до истины иногда казались ему наивным бунтом против непробиваемой стены. Но сдаваться было нельзя. Потому что если он сдастся, то стена станет абсолютной.

Чайник зашипел, выключился. Гуров налил кипяток в кружку, размешал темный порошок. Пар обжег лицо.

Он открыл папку с заключением Химицких. Тот самый «Ключевой Инструмент 1». Не просто констатация факта отравления, а детальный технико-криминалистический анализ.

«…Токсин «Эпсилон-12» представляет собой синтетическое производное гибридной алкалоидной структуры. Обладает высочайшей нейротоксичностью и специфичностью воздействия на сердечную мышцу, что вызывает характерный лиловый цианоз как следствие молниеносной гипоксии… Для его синтеза in vitro требуются: а) прекурсоры высокой степени очистки (не ниже 99,9 %); б) оборудование для вакуумной дистилляции и низкотемпературной кристаллизации; в) точная (до миллиграмма) дозировка компонентов на аналитических весах; г) знания в области органического синтеза на уровне, позволяющем работать с высокореакционными соединениями в условиях малых объемов… Кустарное изготовление исключено ввиду высокой вероятности ошибки, ведущей к нестабильности продукта или детоксикации…»

Гуров отложил заключение. Взял листы с биографией Макарова. Выпускник химического факультета МГУ, кафедра органической химии. Не окончил аспирантуру, ушел в гастрономию. Основатель первого в Москве ресторана молекулярной кухни «Деструкция». Автор статей о применении жидкого азота, энзиматического гидролиза и сферификации в кулинарии. Владелец компании «Макаров Гастрономические Решения», предлагающей «инновационные пищевые технологии». В его публичных интервью мелькали фразы: «Кулинария — это высшая форма прикладной химии», «Мы не готовим, мы конструируем вкус на молекулярном уровне».

Он положил два документа рядом. Левый — сухой язык эксперта-криминалиста, описывающий смертоносную науку. Правый — глянцевый пиар успешного бизнесмена, говорящего о высокой кухне. Но суть была одна и та же: молекулы, реакции, точность, контроль.

Гуров не строил догадок. Он складывал факты. Его внутренний голос, лишенный теперь эмоций усталости, работал с четкостью бухгалтерского калькулятора.

«Факт первый: для убийства использован токсин, требующий для изготовления специализированных химических знаний и лабораторного оборудования. Факт второй: Дмитрий Макаров обладает такими знаниями (химический факультет МГУ) и имеет доступ к такому оборудованию (молекулярная кухня, закупка роторного испарителя и точных весов). Факт третий: у Макарова есть мощный финансовый мотив — контракт на 550 000 евро, который у него увел Верещагин. Факт четвертый: организованная подстава (Пономарев, Соколова) свидетельствует о стратегическом, холодном уме, способном на многоходовые комбинации. Такой ум не станет убивать в порыве ярости. Он запланирует. Он устранит риски. Он создаст ложные следы. Все четыре факта указывают в одну точку. Ложные следы вели к мелким, эмоциональным людям. Но настоящий след, химический и финансовый, ведет к человеку, который мыслит категориями инвестиций и окупаемости. Убийство как санация бизнес-портфеля. Верещагин стал убыточным активом. Его ликвидировали. А чтобы операция прошла чисто, создали два бухгалтерских «белых шума» — подставных виновных. Алгоритм следствия, получая такие громкие, очевидные улики, должен был удовлетвориться. Но алгоритм не учел аномалии. Слишком идеальный цифровой след Соколовой. Слишком «подаркообразные» улики у Пономарева. И химический почерк, который не спрятать за бытовой ссорой».

Гуров отпил кофе. Горечь была к месту. Он не испытывал триумфа. Он констатировал. Перед ним лежала формула преступления. Сложная, изощренная, но выведенная. Осталось доказать ее в суде. Но сначала нужно было нащупать слабое звено в броне самоуверенного человека.

Он взял кружку и вышел на лоджию. Квартира была на высоком этаже, вид открывался на темные силуэты спальных районов, усеянные редкими огнями. Ночной город гудел приглушенно, как огромный механизм, в работе которого он был всего лишь мелкой шестеренкой.

Он достал телефон. Нашел в списке контактов имя «Мария». Нажал вызов. Звонки длились долго. На том конце наконец сняли трубку.

— Алло? — Голос жены был сонным, отстраненным. — Лев? Что случилось?

— Ничего. А у тебя как?

Короткая пауза. Он слышал, как она переворачивается в постели.

— Нормально. Репетиции. Устала. Ты где?

— Дома.

— Опять работаешь. — В ее голосе не было упрека, только констатация факта и легкая досада.

— Да. Скоро, наверное, закончится.

— Наверное, — повторила она без веры. — Ладно, я спать. Завтра рано вставать.

— Спокойной ночи.

— И тебе.

Она положила трубку, не дождавшись его ответа. Разговор длился меньше минуты. Он стоял на лоджии одинокого человека в одинокой квартире и понимал, что его профессиональная изоляция — это не выбор, а диагноз. Он жил в мире преступлений и лжи, где каждое слово нужно было проверять, каждый жест анализировать. Он приносил этот мир домой в виде папок с фотографиями трупов и расшифровками токсинов. Мария жила в мире условностей, эмоций, сценических страстей. Их миры не пересекались. Ее попытки пробиться к нему давно разбивались о его молчаливое сосредоточение на деле. Его редкие попытки говорить о чем-то другом натыкались на стену ее усталости и непонимания. Они стали двумя островами, между которыми перестали ходить корабли. Крячко с его Наташей казался сейчас обитателем другого, теплого и прочного материка. Гуров оставался здесь, на своем холодном выступе, глядя в ночь, где прятался очередной хищник.

Телефон вибрировал в руке. Не Мария перезванивала. Крячко.

Гуров щелкнул ответом, вернувшись с лоджии в гостиную.

— Не спишь? — спросил Крячко. В его голосе не было сонливости, только деловая собранность.

— Нет. Что там?

— Подтвердил финансовый след. Наши в международном отделе пробили окончательно. Контракт «Император-Дубай» был ключевым проектом Макарова на год. Он вложил в подготовку тендерной заявки около ста тысяч евро собственных. Потеря была для него не только репутационной, но и прямой финансовой. Плюс упущенная выгода.

— Мотив железный, — констатировал Гуров.

— Железный. Но есть другая проблема. У Макарова уже проснулись. Его юристы из «Прайм-Консалт» сегодня вечером звонили в прокуратуру с запросом о правомерности наших действий в отношении их клиента, так как «его имя незаконно фигурирует в некоторых оперативных сводках». Намекали на клевету и давление на бизнес. Обычная тактика — упреждающий удар, чтобы связать нам руки.

Гуров усмехнулся в темноте. Это был предсказуемый ход. Человек, чувствующий приближение опасности, не бежит. Он строит укрепления. Нанятые юристы — это современные лучники на стенах крепости.

— Орлов в курсе?

— В курсе. Сказал: «Действуйте строго в рамках закона, но не позволяйте юридическому шуму сбивать вас с курса». То есть по-военному: «Делайте что должны, но если накосячите — я вас не знаю».

— Ясно, — сказал Гуров. Он прошелся по гостиной, его тень скользила по пустым стенам. Крячко был на связи даже глубокой ночью, в курсе всех деталей, готовый к действию. Его жизнь с Наташей, которая, наверное, спала сейчас рядом, все равно была пронизана этой работой, но в ней было место и теплу, и поддержке. У Гурова же была только работа. И эта изоляция, которую он только что ощутил, была не слабостью, а, возможно, его главным оружием. Ему некуда было отступать. Не к кому повернуться спиной. Он был всегда на передовой. И это делало его опасным. Для таких, как Макаров.

— Они пытаются перенести поле боя в кабинет суда и прокуратуры, — сказал Гуров. — Завалить нас бумагами, жалобами, запросами. Это их территория, где они чувствуют себя уверенно. Наша сила — в другом. Мы не юристы. Мы оперативники. Наша территория — улица, квартира, склад. Место, где остаются реальные следы, а не параграфы.

— Ты предлагаешь не ждать, пока они опутают нас процессуальными паутинами?

— Именно. Их юридическая защита — это признак страха. И их главная уязвимость. Они думают, что закон — это щит. Но для нас закон — это дорожная карта. Она показывает, что можно, а что нельзя. И если прямое обвинение пока невозможно из-за отсутствия финальной улики, то ничто не мешает нам… нанести визит вежливости. Без ордера. Без формальностей. Как коллегам. Чтобы обсудить… упущенный контракт. И посмотреть в глаза человеку, который считает, что его деньги и связи отгородили его от правосудия непроницаемой стеной.

В трубке повисло молчание. Потом Крячко тихо рассмеялся.

— Психологическая атака. Лобовой удар по самомнению. Рискованно. Он может отказаться говорить, может сразу вызвать своих дорогих адвокатов.

— Может. Но если он уверен в своей неуязвимости, если он считает себя хозяином положения, то его любопытство может перевесить осторожность. Ему захочется посмотреть на тех, кто посмел к нему приблизиться. Оценить противника. И в этот момент он совершит ошибку. Он покажет себя. Свою надменность, свой страх, свою нервозность. Нам нужен не его адвокат, нам нужен он. Живой, не прикрытый маской публичной персоны.

После звонка Гуров снова остался один. Он вернулся на кухню, долил в кружку горячей воды. Кофе стал совсем жидким и горьким. Он открыл папку с заключением Химицких на последней странице, где был вывод: «…Таким образом, изготовление токсина «Эпсилон-12» силами одного лица возможно исключительно при наличии профильного химического образования, доступа к специализированному лабораторному оборудованию и глубоких познаний в методах очистки органических соединений».

Он положил рядом фотографию Дмитрия Макарова с какого-то гастрономического фестиваля. Уверенный взгляд, легкая, снисходительная улыбка, безупречный костюм. Человек-успех. Человек-бренд.

Все улики, все логические цепочки, все финансовые выкладки вели к этой фотографии. Но между логикой и правосудием лежала пропасть процедуры. Чтобы ее перейти, нужна была не просто уверенность, нужна была улика с отпечатками пальцев. Или признание. Пока ни того ни другого не было. Обыск склада, который планировался на завтра, мог дать материальную основу. Но до него были еще долгие часы. И за эти часы Макаров, почувствовав юридическое давление своих же юристов, мог стать еще осторожнее. Мог избавиться от того, что еще осталось.

Гуров отпил кофе, поморщился. Его интуиция, тот самый внутренний голос, который всегда ставил под сомнение гладкий алгоритм официальных версий, теперь кричал о другом. Он кричал, что время работает против них. Что нужно менять тактику. Не ждать, пока соберутся все звенья идеальной процессуальной цепи. Нанести удар сейчас. Не по бумагам, а по личности. Вытащить Макарова из-за ширмы его репутации и денег в реальный мир, где пахнет не деньгами, а страхом.

Он взял телефон, набрал номер Крячко, но не нажал вызов. Вместо этого отправил сообщение: «Завтра в 10:00 едем к Макарову в офис. Без ордера. Беседа по факту утраты контракта. Готовь тему для разговора».

Ответ пришел почти мгновенно: «Понял. Готовлю биографию и финансовую подноготную. Будет о чем поговорить».

Гуров положил телефон. Он подошел к окну. Ночь была в самом разгаре. Где-то там, в своем дорогом офисе или в пентхаусе с видом на Москву-реку, Дмитрий Макаров, возможно, тоже не спал. Думал о переводе денег, о давлении юристов, о назойливых следователях, которые копошатся вокруг его бывшего конкурента. Чувствовал ли он тревогу? Или лишь раздражение, как от назойливой мухи?

Завтра Гуров посмотрит ему в глаза. И узнает. Это будет первая, разведывательная атака. Проверка боем. Не имеющая прямого процессуального смысла, но необходимая для того, чтобы почувствовать врага. Чтобы понять, надменный ли это гений, уверенный в своей безнаказанности, или уже напуганный человек, который допустил ошибку.

Он потушил свет на кухне и пошел в спальню. Пустая широкая кровать ждала его. Сон не приходил. Перед внутренним взором проплывали лицо Верещагина с лиловым цианозом, испуганные глаза Пономарева, истеричное лицо Соколовой. И теперь — уверенная улыбка Макарова. Все они были частью одной чудовищной мозаики, которую он, Лев Гуров, должен был собрать и предъявить миру. Не ради награды. Не ради карьеры. Ради простой, почти архаичной идеи: за каждое преступление должен быть ответ. Даже если преступление облечено в дорогой костюм и прикрыто пачкой юридических документов.

Он закрыл глаза. Завтра начиналась новая фаза. Охота выходила на финишную прямую. И первым шагом будет не обыск, не допрос, а простой визит. Лицом к лицу. Чтобы дать понять хищнику, что он не один в этом лесу.

Служебный автобус медленно въехал на территорию Москва-Сити, резко контрастируя с блеском стеклянных башен. Затонированные стекла скрывали салон от любопытных взглядов, но не могли скрыть саму машину — утилитарную, угловатую, чужеродную в этом царстве отполированного хай-тека. Гуров, глядя в окно на мелькающие фасады, думал о том, как точно архитектура отражала суть их сегодняшней цели. Все здесь было про статус, про демонстрацию успеха, про холодную, безупречную эффективность. Ничего лишнего. Ничего человеческого.

Водитель, молчаливый старшина запаса Игорь, припарковался у подъезда одной из самых строгих по дизайну башен — прямоугольной призмы, облицованной темным стеклом с медными прожилками.

— Ждать по плану? — спросил Игорь, не оборачиваясь.

— Ждать. Связь на рации, — отрезал Крячко, проверяя, включен ли диктофон в планшете.

Он был сегодня в своем обычном состоянии собранной энергии, но Гуров заметил в его движениях легкую, едва уловимую нервозность. Не страх, а скорее спортивное возбуждение перед схваткой.

Дверь микроавтобуса со скрипом открылась. Гуров вышел первым, поправил полы своего не нового, но безупречно чистого пальто. Холодный ветер с Москвы-реки ударил в лицо, пахнул бетоном и чем-то металлическим.

— Идем на разведку, а не на штурм, Стас, — тихо сказал Гуров, заметив, как Крячко почти подсознательно проверяет, хорошо ли лежит в кобуре табельный «макарыч». — Наша задача сегодня — не поймать, а увидеть. Понять, с кем имеем дело. Услышать, как он говорит. Запомнить, как он моргает.

Крячко кивнул, выпустив пар.

— Понял. Но если он начнет умничать и юлить…

— Тогда мы вежливо поблагодарим и уйдем, — закончил Гуров. — У нас нет формальных оснований для давления. Только вопросы. И его реакция на них будет важнее любых ответов.

Они прошли через автоматические двери в просторный, высоченный атриум. Воздух здесь пахнул дорогим парфюмом и кофе. Под ногами бесшумно пружинил ковер толщиной в палец. На ресепшене сидела девушка с безупречным макияжем и замороженной улыбкой. Увидев их, ее взгляд мгновенно провел сканирующую оценку: не клиенты, не курьеры. Служба.

— Здравствуйте. К кому вы? — Голос был сладким, но в нем уже звучал легкий барьер.

Гуров молча положил на стойку удостоверение с гербом МВД, прикрыв его ладонью.

— Полковники Гуров и Крячко. К Дмитрию Макарову. Он ожидает.

Девушка не дрогнула, лишь чуть сузились зрачки. Она взглянула на экран, провела пальцем по сенсорной панели.

— Мистер Макаров на месте. Пожалуйста, подождите минутку.

Она что-то быстро проговорила в гарнитуру, ее голос стал тише, почти шепотом. Через тридцать секунд из лифта вышел молодой мужчина в идеально сидящем темно-сером костюме. Не охранник — скорее личный ассистент или младший партнер.

— Господа полковники, добрый день. Дмитрий вас примет. Прошу за мной.

Лифт был обит натуральной кожей, двигался бесшумно и стремительно. На панели горела цифра 42. Крячко переглянулся с Гуровым. Ничего не было сказано, но диалог состоялся.

Вот он, новый уровень, думал Гуров, глядя на сменяющиеся цифры. Владелец ресторана давил грубо, по-совковски. А здесь — другая лига. Здесь давят деньгами, связями, имиджем. Здесь преступление оборачивают в легальность, а следствие встречают не угрозами, а холодной вежливостью. Это сложнее. Но суть та же: страх быть разоблаченным.

Лифт остановился. Двери разъехались беззвучно.

— Чувствуешь? — тихо спросил Крячко, когда ассистент вышел вперед, показывая путь по коридору.

— Что именно? — Гуров не отрывал глаз от спины проводника.

— Запах. Не парфюм. Запах денег. Стерильных, отмытых. И страха. Он здесь, в воздухе. Замаскированный, но есть.

— Страх — это хорошо. Значит, мы на правильном пути. Но он будет тщательно скрыт. Готовься к идеальной картине. К идеальным документам. К идеальному алиби.

— Ты думаешь, он уже все подготовил?

— Я уверен. Человек, который способен спланировать убийство с подставными фигурантами и химическим ядом, не станет ждать, пока к нему придут с вопросами. У него уже есть ответы. Наши вопросы он уже предсказал. Наша задача — задать те, которых он не ждет.

— Например?

— Не про «где ты был». Про «почему ты проиграл тот тендер». Про «как ты воспринял поражение». Про «что ты чувствовал, когда твой конкурент получил контракт». Мы пришли не как следователи к подозреваемому. Мы пришли как… интересующиеся коллеги. К бизнесу. К его репутации. Его реакция выдаст больше, чем любые бумажки.

Крячко усмехнулся.

— Психологическая диверсия. Люблю.

Ассистент остановился у массивной двери из матового темного дерева. На ней не было таблички. Он мягко постучал, затем открыл.

— Дмитрий, это полковники Гуров и Крячко.

Кабинет был огромным, но казался пустым. Минимализм в его самой дорогой и бесчеловечной форме. Панорамное окно во всю стену открывало вид на изгиб Москвы-реки и серое небо. Слева стоял длинный стол из цельного черного дуба, на нем — лишь тонкий ноутбук, стопка бумаг и скульптура из полированного камня неясной формы. Справа — зона для переговоров: низкий диван, два кресла, кофейный столик из стекла и стали. Ни книг, ни картин, ни личных фотографий. Пространство, где работал не человек, а функция. Функция под названием «Успех».

Дмитрий Макаров поднялся из-за стола. Он был чуть выше среднего роста, подтянутый, в темно-синем костюме тонкой шерсти, без галстука. Рубашка белая, манжеты с запонками. Лицо — правильное, с чуть высокомерным изгибом бровей. Волосы коротко стрижены, с проседью у висков, уложены с безупречной небрежностью. Он не улыбался, но и не хмурился. Выражение лица было нейтрально-вежливым, как у хирурга перед плановой операцией.

— Господа, добрый день. Прошу, присаживайтесь. — Он показал рукой на зону переговоров.

Голос был ровным, спокойным, с легкой бархатистой хрипотцой — возможно являющейся следствием постоянных публичных выступлений или просто хорошо поставленным инструментом.

Гуров и Крячко сели в кресла. Макаров занял место на диване напротив, положив лодыжку на колено. Расслабленная, но контролируемая поза. Хозяина положения.

— Благодарю, что нашли время, — начал Гуров, не открывая планшет. — Мы расследуем обстоятельства смерти Олега Верещагина. В рамках расследования опрашиваем всех, кто мог быть связан с ним профессионально. Вы, как его прямой конкурент и участник того же тендера, попали в поле нашего внимания. Надеемся на понимание.

Макаров медленно кивнул, его взгляд скользнул от Гурова к Крячко и обратно.

— Конечно. Ужасная трагедия. Олег был талантливым специалистом. Конкурентом, но уважаемым. Чем могу помочь?

Гуров заметил первую деталь. Макаров сказал «был» с легким, едва уловимым акцентом на прошедшем времени. Не «являлся», а именно «был». Как о чем-то окончательно завершенном. И фраза «ужасная трагедия» прозвучала как заученный штамп, без эмоциональной окраски. Как некролог в корпоративной газете.

— Расскажите о ваших отношениях с Верещагиным. Профессиональных, — сказал Крячко, включая диктофон на виду у Макарова.

Тот не дрогнул.

— Отношения были строго деловыми и, я бы сказал, цивилизованными. Мы пересекались на фестивалях, конференциях. Иногда обменивались мнениями о тенденциях. Конкуренция в нашем сегменте — это двигатель прогресса. Мы друг друга стимулировали.

— Стимулировали, — повторил Гуров. — А как вы отнеслись к тому, что Верещагин выиграл контракт с Al Wasl Emirates Hospitality? Вы ведь тоже участвовали.

Макаров сделал паузу, впервые за все время слегка изменив выражение лица. Не злость, не досада. Скорее легкая снисходительная усмешка.

— Отнесся как профессионал. Они сделали выбор. Их право. Моя заявка, уверен, была сильной, но у Олега, видимо, оказалось более выигрышное предложение по части… локального колорита. Ближний Восток любит помпезность. Я предлагал более современное, технологичное решение. Видимо, не угадал с ожиданиями заказчика.

Он говорил плавно, без запинок. Как будто повторял текст, который уже много раз проговаривал про себя или с юристами. Гуров слушал не столько слова, сколько подтекст. И слышал в нем ложь. Не в фактах — факты, вероятно, были правдой. А в интонации. В этом «видимо», «оказалось», «не угадал». Слишком гладко. Слишком философски для человека, который потерял полмиллиона евро и вложенные сто тысяч. Настоящая злость, обида, раздражение — они всегда оставляют микроскопические зазубрины в речи. Здесь же речь была отполирована до зеркального блеска.

— Вы не испытывали к нему неприязни после этого проигрыша? — напрямую спросил Крячко.

Макаров поднял бровь.

— Полковник, я бизнесмен. Неприязнь — эмоция, которая мешает принимать рациональные решения. Я проанализировал причины поражения, внес коррективы в стратегию и сосредоточился на следующих проектах. У меня их достаточно.

— А где вы были в день смерти Верещагина? — Гуров задал вопрос мягко, почти между делом, глядя не на Макарова, а на скульптуру на столе.

И вот она — реакция. Не вздрагивание, не испуг. А наоборот — расслабление. Тот самый момент, к которому Макаров готовился. Он медленно потянулся к папке на кофейном столике, открыл ее.

— Я ожидал этот вопрос. Разумеется, я дал указание моему помощнику подготовить всю информацию. — Он вынул несколько листов, аккуратно положил перед Гуровым. — Весь мой день с почасовой детализацией. С десяти утра до полуночи. Свидетели, документы, электронные ключи.

Гуров взял листы. Распечатка с календаря. Встречи, переговоры, обед с партнером из Милана в ресторане «Сицилия» с 14:00 до 17:30. Затем совещание в этом кабинете с командой по новому проекту с 18:00 до 21:00. После — закрытый ужин в клубе на Патриарших с 21:30 до примерно 01:00 ночи. Каждый пункт сопровождался именами, контактами, в некоторых случаях — сканами счетов или пропусков. Временной промежуток, когда могло быть совершено убийство (по данным судмедэкспертизы, между 16:00 и 18:00), был перекрыт плотно: с 14:00 до 17:30 — обед, с 17:30 до 18:00 — переезд из ресторана в офис, подтвержденный данными GPS служебного автомобиля (распечатка из системы мониторинга была приложена). Алиби было железным. Слишком железным.

— Вас что-то смущает, полковник? — спросил Макаров, заметив, как Гуров дольше обычного смотрит на распечатку.

— Все очень… подробно, — сказал Гуров, поднимая глаза. — Вы всегда так скрупулезно документируете свой день?

Макаров позволил себе легкую улыбку.

— В моем бизнесе время — самый ценный актив. Я его учитываю. Кроме того, — он слегка наклонился вперед, — после того как я узнал о трагедии и понял, что наше профессиональное соперничество может быть превратно истолковано, я счел разумным подготовить эту информацию. Чтобы избежать недоразумений и не отвлекать вас от поиска настоящего преступника.

Вот он, алгоритм, думал Гуров, медленно перелистывая страницы. Безупречный, отполированный, непрошибаемый. Каждый час подтвержден. Каждая минута обоснована. Это не расписание дня. Это броня. Человек, который это составил, не просто фиксировал события — он конструировал непричастность. И сделал это гениально. Обед с иностранным партнером — идеальные свидетели, которые вряд ли захотят глубоко вникать в дело русской полиции. GPS автомобиля — технические данные, которые сложно оспорить без своей экспертизы. Вечернее совещание с подчиненными — людьми, чья карьера зависит от него. И ужин в закрытом клубе — месте, где присутствие фиксируется, но детали тонут в полумраке и конфиденциальности. Все сходится. На бумаге он чист. Но именно это и не сходится. Слишком чисто. Слишком предусмотрительно. Обычный человек, даже очень организованный, узнав о смерти конкурента, к которому у него нет личной неприязни, первым делом подумает: «Какой ужас». Вторым: «Как это повлияет на рынок?» И лишь в самом конце, если он параноик или юрист, — «А не возникнут ли у меня проблемы?». Макаров же прыгнул сразу на третью ступень. Он не просто вспомнил, где был, — он собрал досье. За считаные часы. Значит, он ждал этого вопроса. Значит, он готовился. А готовиться к вопросу о своем местонахождении может только тот, кто знает, что это местонахождение будет проверяться в связи с преступлением. Интуиция вопит: это ложь. Но интуиция — не доказательство. Алгоритм в виде этих бумаг побеждает. Пока что.

Гуров положил листы на стол.

— Все очень убедительно. Мы, разумеется, проверим.

— Пожалуйста. — Макаров развел руками. — Все контакты там есть. Мои сотрудники, партнеры готовы дать показания. Я заинтересован в скорейшем разрешении этого дела. Скандал вокруг гибели коллеги бросает тень на всю отрасль.

— Вы слышали, что Верещагин был отравлен? — резко, почти грубо встрял Крячко.

Макаров не моргнул. Только чуть-чуть откинул голову назад, будто рассматривая интересный экспонат.

— Да, до меня дошли такие слухи. Дикие, конечно. Кто-то пустил сплетню о каком-то яде. Похоже на чей-то больной розыгрыш или попытку опорочить ресторанный бизнес в целом.

— Это не сплетня, — холодно сказал Гуров. — Это заключение экспертизы. Специфический токсин. Требующий для изготовления специальных знаний в области химии.

На долю секунды — буквально на время одного мига — в глазах Макарова что-то промелькнуло. Не страх. Скорее азарт. Быстрый, как вспышка, интерес охотника, который услышал, как жертва наступила на нужную ветку. Потом взгляд снова стал гладким, непроницаемым.

— Химия? — Он сделал легкое удивленное движение бровями. — Ну я, как вы, наверное, знаете, имею химическое образование. Но, полагаю, в Москве таких людей тысячи. И при чем тут я? Мои знания направлены на создание вкуса, а не на… подобные ужасы.

— Просто констатируем факт, — сказал Гуров, поднимаясь. — Благодарим за уделенное время и предоставленную информацию. Возможно, у нас возникнут еще вопросы.

Макаров тоже встал, поправил манжет.

— Всегда готов сотрудничать. Надеюсь, вы скоро найдете того, кто это совершил. И если позволите дать совет… иногда самое простое объяснение — верное. Может, это была личная месть? Олег был жестким руководителем. У него могли быть недоброжелатели среди своих же сотрудников. Я слышал истории.

— Спасибо за совет, — кивнул Гуров. — Мы это учтем.

Ассистент уже ждал у двери, чтобы проводить их обратно к лифту.

Лифт спускался вниз так же бесшумно, как и поднимался. Всю дорогу до машины они молчали. Только когда двери «Транзита» закрылись, отсекая их от выхолощенного мира стекла и стали, Гуров выдохнул.

Игорь завел двигатель.

— Куда?

— Пока никуда. Посидим пять минут.

В салоне пахло пластиком, старой кожей сидений и кофе из термоса Крячко. Гуров откинулся на спинку, закрыл глаза. За окном проплывали фигуры людей в дорогих пальто, они смеялись, разговаривали по телефону, жили своей жизнью, где не было лилового цианоза и синтетических нейротоксинов.

«Вот она, система, — думал Гуров, глядя на башню, где на сорок втором этаже сидел человек, который, он был теперь уверен на все сто, убил. — Не та система, которую ругают в курилках, — медленная, тупая, бюрократическая. А другая. Быстрая, умная, эффективная. Система, где преступление — это просто еще один бизнес-процесс, который нужно оптимизировать. Устранить конкурента — это не убийство. Это санация рынка. Подставить глупых людей — не подлость. Это управление рисками. Создать алиби — не обман следствия. Это тщательная проверка. Они живут в мире, где все измеряется деньгами, связями, репутацией. Где человеческая жизнь — это строка в отчете о прибылях и убытках. И они защищены не грубой силой, а самой законностью. Они нанимают лучших юристов, которые знают УПК лучше нас. Они создают бумажные крепости, которые невозможно взять штурмом, только долгой, изнурительной осадой. И самое страшное — они уверены в своей правоте. Макаров не чувствует себя преступником. Он чувствует себя стратегом, который устранил помеху. И его презрение к нам, к этому «Форду Транзиту», к нашим удостоверениям — не маска. Это суть. Он считает нас винтиками устаревшего механизма, который безнадежно отстал от его цифрового, стерильного мира. И он почти прав. Почти».

Крячко отхлебнул из термоса, поморщился от горечи.

— Ну что? Убедился?

— В чем? — не открывая глаз, спросил Гуров.

— Что он наш клиент. Что это он сделал.

Гуров открыл глаза, повернулся к напарнику.

— Ты сомневался?

Крячко хмыкнул.

— После финансовой выкладки — нет. После разговора — тем более. Но, Лев, у него же все сходится. Это алиби… его не прошибешь. Мы проверим — и все подтвердится. Обед был. Совещание было. Ужин был. Свидетели все подпишут. GPS не врет. И что мы получим? Ничего.

— Мы уже получили главное, — тихо сказал Гуров.

— Что?

— Уверенность. Убежденность в его вине. Не предположение. Не гипотезу. Уверенность. Теперь мы не ищем убийцу. Мы ищем способ доказать, что убийца — он. Это другая работа. Более сложная. Более тонкая.

— Значит, тактика меняется. — Крячко открутил крышку термоса, налил кофе в пластиковый стаканчик, протянул Гурову. — Штурмовать алиби бесполезно. Он его подготовил на совесть. Значит, ищем дыру. Одну. Маленькую. Нестыковку во времени. Свидетеля, который сомневается. Официанта, который запомнил, что он отлучался. Что-то.

Гуров взял стаканчик, почувствовал жар через тонкий пластик.

— Это будет долго. И ненадежно. Он предусмотрел такие варианты. Его свидетели — либо зависимые от него люди, либо иностранцы, которым нет дела. Нет, Стас. Алиби — это ловушка. Он хочет, чтобы мы бились об него, как мухи о стекло, тратили время, ресурсы. А за это время он либо уничтожит последние улики, либо еще больше укрепит свои позиции. Мы пойдем другим путем.

— Каким?

— Мы оставим в покое вопрос «где он был?». Мы докажем вопрос «как он это сделал?». Его способ. Его почерк. Его инструмент. Помнишь, я говорил: ключ в химии? Он продемонстрировал нам свое химическое образование почти с гордостью. Мол, да, я химик, и что? Это его сила. Но это и его слабость. Он не мог не использовать свои знания. Не мог не применить свой специфический, изощренный метод. Он ведь не просто убил. Он убил с изяществом, с демонстрацией интеллектуального превосходства. Токсин «Эпсилон-12» — это не просто яд. Это послание. Послание от химика-гурмана. От человека, который считает, что он выше обычных убийств с ножом или пистолетом.

Крячко слушал, хмурясь.

— Ты думаешь, он сам синтезировал эту дрянь?

— Я уверен. Он не стал бы доверять такое дело кому-то еще. Это его творение. Его рецепт. Последний и самый совершенный рецепт шеф-повара. И для такого творения нужна была лаборатория. Не полноценная химическая, конечно. Но место, где есть оборудование, реактивы, где можно работать несколько часов, не привлекая внимания.

— Склад, который мы ищем по MAC-адресу.

— Возможно. Но есть и другая возможность. Ближе. Практически под носом.

Крячко замер с поднятым стаканчиком.

— Ты про «Императорский вкус»?

— Да. Мы осмотрели только кухню, подсобные помещения, зону для персонала. Но ресторан такого уровня — это огромное пространство. Там есть технические этажи, запасные выходы, кладовые для хранения сезонного декора, старых приборов. Места, куда персонал заходит раз в месяц. Идеальное укрытие для полевой лаборатории. Особенно если у тебя есть доступ.

— Но у Макарова не было доступа в ресторан конкурента.

— А у кого был? — Гуров посмотрел на Крячко. — У подставных лиц. У Пономарева, который таскал посуду и мог пронести что-то. У Соколовой, которая знала все углы. Он использовал их не только как ложный след. Он использовал их как инструменты. Кто-то из них, сам того не зная, мог принести оборудование. Или оставить дверь незапертой. Мы искали улики против них. А надо искать улики, оставленные им с их помощью.

Крячко тяжело вздохнул, поставил стаканчик в подстаканник.

— Лев, я тебя понимаю. Логика железная. Но давай смотреть трезво. У нас есть распоряжение Орлова действовать строго по закону. У нас есть юристы Макарова, которые уже дышат в спину. Если мы сейчас поедем в «Императорский вкус» и начнем там копаться без нового ордера, основываясь только на твоей интуиции…

— Не на интуиции, — резко перебил Гуров. — На анализе. На сопоставлении фактов. Токсин требует лаборатории. Макаров — химик. У Макарова был мотив и психологический портрет перфекциониста, который сделает все сам. Значит, лаборатория где-то есть. Склад по MAC-адресу — один вариант. Но это рискованно: арендовать помещение рядом — это лишняя связь. Гораздо безопаснее использовать уже существующее, но заброшенное пространство в самом ресторане. Это гениально и нагло. И поэтому похоже на него.

— Допустим. Но чтобы это проверить, нам нужны основания для нового осмотра. Формальные. А у нас их нет. Только твоя уверенность.

Гуров повернулся к напарнику, и в его глазах Крячко увидел ту самую холодную, беспощадную решимость, которая иногда пугала даже его.

— Основания есть, Станислав. Мы проводим повторный осмотр места происшествия на предмет возможных тайников или мест хранения, которые могли быть использованы преступником для сокрытия орудия убийства. Это стандартная процедура при расследовании убийств с использованием спецсредств. Мы имеем право. Потому что первоначальный осмотр мог быть неполным из-за неверной квалификации дела как возможного несчастного случая. Теперь у нас есть экспертиза, указывающая на умышленное отравление. Меняется картина — меняется и глубина осмотра. Юридически мы чисты.

Крячко молчал несколько секунд, переваривая.

— Окружная прокуратура может трактовать это как превышение.

— Пусть трактуют. Пока они будут трактовать, мы будем работать. Я не предлагаю ломать двери. Я предлагаю пройтись по темным углам с фонариком. Официально, с участием понятых из числа персонала ресторана. Мы ищем не улики против Макарова конкретно. Мы ищем возможное место изготовления яда. Это наша работа.

— А если Доронин, владелец, опять начнет упираться? Звонить «кому надо»?

— Тогда мы вежливо напомним ему, что в его ресторане произошло убийство и наше расследование — в его же интересах. А если он будет препятствовать, это может быть расценено как соучастие в сокрытии. Он не дурак. Он отступит.

Крячко вытер ладонью лицо.

— Черт. Ладно. Рискнем. Но если будет скандал…

— Скандал будет в любом случае, Стас. Либо сейчас — маленький, процедурный. Либо потом — большой, когда Макаров уйдет, потому что мы упустим время, играя в процессуальные игры. Я выбираю первый вариант.

Они смотрели друг на друга в полумраке салона. Два разных подхода, два разных темперамента. Крячко — осторожный прагматик, который верит в силу системы, но знает ее слабости. Гуров — максималист, готовый подтолкнуть систему, чтобы заставить ее работать на правду. Иногда это приводило к конфликтам. Но всегда — к результату.

— Хорошо, — наконец сказал Крячко. — Едем. Но я беру на себя переговоры с Дорониным. У меня с такими… свой язык.

Гуров кивнул.

— Договорились.

Гуров постучал пальцами по перегородке, отделявшей салон от водителя.

— Игорь, меняем планы. Едем обратно в ресторан «Императорский вкус». По возможности быстрее.

— Есть, — коротко ответил водитель, включил поворотник, начал выруливать из кармана у небоскреба.

Машина тронулась, вливаясь в вечерний поток. Огни мегаполиса за окном превратились в цветные полосы. Гуров смотрел на них, но не видел. Его мысли уже были там, в полутьме подсобок и кладовых. Он представлял себе, как Макаров, в перчатках размера S (да, это важная деталь, которую он почти упустил), мог оборудовать себе уголок в самом логове конкурента. Нагло, дерзко, с вызовом. Использовать небрежность охраны, суету большого ресторана. Пронести по частям маленький роторный испаритель, точные весы, реактивы под видом гастрономических экспериментов или «фирменных приправ». И потом, в день убийства, когда все были заняты подготовкой к вечернему шоу-ужину, спуститься в это подобие лаборатории, провести финальную стадию синтеза. А потом… а потом как? Как доставить яд к Верещагину? Через подставу? Нет, слишком ненадежно. Через еду? Но еду пробуют. И тут в памяти Гурова всплыла деталь из протокола первоначального осмотра, на которую он тогда не обратил внимания. На столе перед Верещагиным стоял не только салат. Там был и небольшой графин с водой. Личной водой шефа. С его гербом. Возможно, с лимоном или огурцом. Туда можно было добавить что угодно. И это не попробуют. Эту воду пьет только он.

— Стас, — сказал Гуров, не отрываясь от окна. — Прикажи нашей группе в ЭКЦ еще раз внимательно осмотреть ту посуду, что была на столе у Верещагина. Особенно графин для воды. И стакан. Если яд был в воде, то следы, даже микроскопические, могли остаться на внутренних стенках. Даже если его вымыли, современные методы могут что-то найти.

Крячко тут же достал телефон, начал набирать сообщение.

— Думаешь, он подмешал прямо там?

— Нет. Это было бы слишком рискованно. Но графин могли наполнить уже отравленной водой. Где-то в другом месте. И подменить в момент, когда Верещагин отлучился. Или просто поставить новый. В суматохе кухни это возможно. Нужно проверить, были ли на складе ресторана такие же графины. И не пропал ли один.

По мере того как машина приближалась к знакомому району, где располагался «Императорский вкус», внутренняя уверенность Гурова росла, кристаллизовалась, превращалась в холодный, неумолимый алгоритм действий. Алиби Макарова было сильной крепостью. Но у каждой крепости есть слабое место — запасы. Если удастся найти место, где он готовил яд, это будет прорыв. Прямая материальная связь. Оборудование, реактивы, следы. Возможно, даже отпечатки, если он где-то снял перчатки. Нужно искать не просто комнату. Нужно искать следы химической деятельности в нетипичном месте. Запахи. Пятна. Необычный мусор.

— Лев, — Крячко оторвался от телефона, — Доронин на месте. Я ему сказал, что мы едем для уточняющего осмотра в связи с новыми данными экспертизы. Он сначала заартачился, потом сдался. Сказал, что будет ждать. Но голос был недобрый.

— Ничего. Главное — доступ.

«Форд Транзит» свернул на знакомую улицу. Ресторан «Императорский вкус» стоял в глубине, его фасад был подчеркнуто скромным, как и положено заведению для избранных. Но сейчас он казался Гурову не просто местом преступления. Он казался гигантской головоломкой, в одной из потайных ячеек которой лежала разгадка.

Машина остановилась у служебного входа. Гуров не сразу вышел. Он сидел еще секунду, собирая мысли воедино. Все, что было до этого, — допросы, экспертизы, финансовые выкладки, даже этот визит к Макарову — было подготовкой. Теперь начиналась настоящая работа. Работа землекопа, криминалиста, искателя иголок в стоге сена. Он должен был забыть про надменную улыбку Макарова и его стеклянный кабинет. Он должен был погрузиться в мир пыльных углов, паутины, запаха старого дерева и плесени. Там, в этой грязи реальности, а не в чистоте цифр и документов, пряталась истина. Его интуиция, которая всегда сомневалась в гладком алгоритме, теперь требовала действий. И он эти действия совершит. Не для того, чтобы поймать преступника — это будет позже. А для того, чтобы найти точку опоры. Ту самую улику, с которой начнется обрушение всей красивой, отлаженной машины лжи.

Он открыл дверь и ступил на асфальт. Вечерний воздух пахнул дымом и опавшими листьями. Где-то высоко в небе, за слоем облаков, уже были видны первые звезды. Холодно. Он застегнул пальто.

— Пошли, — сказал он Крячко, который уже вылез с другой стороны. — У нас есть два часа до того, как юристы Макарова начнут звонить Орлову с жалобами. Используем их по максимуму.

Он сделал шаг к черной двери служебного входа, за которой его ждали темные коридоры и, как он чувствовал кожей, ответ.

Дверь служебного входа открыл тот самый импозантный владелец, Михаил Доронин. На этот раз на его лице не было паники, только усталая, циничная покорность и плохо скрываемое раздражение.

— Ну что, полковники, не нашли еще убийцу среди моих официанток? Теперь решили стены ломать? — Его голос звучал хрипло.

— Мы решили проверить то, что не проверили в первый раз, Михаил Сергеевич, — спокойно сказал Гуров, переступая порог. — Все технические помещения. Все кладовые. Все чердаки и подвалы. Все, куда имеет доступ персонал. И где мог спрятаться не только человек, но и… кое-что еще.

Он прошел мимо Доронина в полутьму коридора, пахнущего моющими средствами и старой плиткой. Крячко шел за ним, достав мощный фонарь. Где-то в глубине, за поворотом, послышался скрежет — то ли старая задвижка, то ли шаг того, кто не ожидал, что в это время сюда еще кто-то придет.

Гуров замедлил шаг, прислушался. Тишина. Но это была не та тишина пустоты. Это была тишина затаившегося присутствия.

— Что? — шепотом спросил Крячко.

— Ничего, — так же тихо ответил Гуров, но его рука потянулась к кобуре. — Пойдемте. Начинаем с самого дальнего конца. С того склада, где хранится старый инвентарь.

Он двинулся вперед, на ощупь находя выключатель. Лампа под потолком мигнула раз, другой и загорелась тусклым желтым светом, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Коридор уходил вглубь здания, превращаясь в узкую щель между грубо оштукатуренными стенами. Где-то там, в этой щели, и могла прятаться разгадка.

Желтый свет лампы дрожал, отбрасывая на стены качающиеся тени от старых стеллажей. Воздух в кладовой был спертым, пахнущим пылью, затхлой древесиной и чем-то кисловатым — возможно, остатками моющего средства, разлитого здесь давно. Гуров стоял неподвижно, прислушиваясь. Скрежет не повторился. Может, это и правда была старая задвижка, которую дернуло сквозняком. А может, и нет.

— Проверь коридор, — тихо сказал он Крячко, не отводя взгляда от лабиринта стеллажей, заваленных коробками с потрепанными меню, свертками скатертей, сломанными стульями. — И чтобы Доронин не совал нос. Скажи, что мы проводим предварительный осмотр и любое присутствие посторонних будет расценено как помеха.

Крячко кивнул, беззвучно ступая обратно к выходу. Его фигура растворилась в полутьме. Гуров остался один. Он достал из кармана тонкие латексные перчатки, натянул их привычным движением. Потом вытащил маленький, но мощный фонарик.

Он нарушал процедуру. Не полностью, но достаточно. Формально они имели право на повторный осмотр в связи с новыми данными. Но этот осмотр должен был быть задокументирован: понятые, протокол, видеосъемка. У них же была только устная договоренность с Дорониным, который мог в любой момент передумать. И у них не было ордера на детальный обыск каждого угла. Гуров действовал в «серой зоне» — той, где оперативная необходимость сталкивалась с бюрократической строгостью. Он рисковал. Если бы здесь сейчас появился адвокат Макарова из «Прайм-Консалт» с прокурорской проверкой, ему пришлось бы несладко. Объяснять, почему он в одиночку копается в пыли, а не допрашивает свидетелей по идеальному алиби, которое ему только что вручили.

«Именно поэтому я и здесь, — думал Гуров, направляя луч фонарика под ближайший стеллаж. — Потому что они играют по правилам. По своим правилам. Макаров купил себе безупречное алиби, как покупает новую машину. Его юристы знают каждую запятую в УПК и готовы разорвать нас на части за малейшее процессуальное нарушение. Их мир — это мир чистых, отполированных поверхностей. Документов, распечаток, GPS-треков. Они выстроили стену из законности. И против этой стены обычные методы — допросы, проверки, официальные запросы — разобьются, как стеклянные шарики. Остается только одно: найти грязь. Настоящую, физическую грязь, которую нельзя сфальсифицировать, купить или стереть с помощью юриста. Частичку их безупречного мира, которая прилипла к ботинку, когда они перешагивали через закон. Я должен спуститься в эту грязь. В этот затхлый, пыльный мир, где нет высоких технологий и дорогих костюмов. Где правда пахнет не парфюмом, а плесенью. И если для этого нужно на время забыть про некоторые пункты инструкции — я забуду. Потому что инструкции написаны для обычных дел. А это дело — необычное. Здесь убийство совершил не человек в аффекте. Его совершила система. И чтобы поймать систему, иногда нужно действовать как вирус, а не как антивирус».

Он двинулся вглубь кладовой, осторожно обходя груды хлама. Луч фонарика выхватывал из темноты причудливые формы: ящик с пустыми бутылками от оливкового масла, свернутую в рулон искусственную пальму для какого-то забытого праздника, картонную коробку с надписью «Елочные игрушки, 2018». Место, куда сбрасывали все, что потеряло актуальность, но еще не стало откровенным мусором. Кладбище ненужных вещей.

Но он искал не вещи. Он искал аномалию. То, чего здесь не должно было быть. След не от времени или небрежности, а от целенаправленной, чуждой этому месту деятельности.

Кладовая оказалась больше, чем казалось с первого взгляда. Она уходила вглубь здания, образуя своего рода букву «Г». Основная часть была относительно упорядочена — стеллажи, коробки. Но в дальнем углу, куда не доставала тусклая лампа под потолком, царил хаос. Туда, судя по всему, сваливали все подряд, не утруждаясь даже минимальной сортировкой.

Гуров подошел к этой груде. Старый холодильник с оторванной дверцей, несколько пустых баллонов из-под пропана для кухонных горелок, пачка выцветших рекламных буклетов. Все покрыто толстым, ровным слоем пыли. Пыль была везде — это нормально для заброшенного угла. Но его взгляд, отточенный годами поиска несоответствий, зацепился за деталь. На верхушке груды, на сломанной столешнице, лежавшей поверх баллонов, слой пыли был неоднородным. В центре — почти чистый прямоугольник размером примерно сорок на шестьдесят сантиметров. Как будто там недолго стоял какой-то предмет, который потом убрали. А вокруг этого прямоугольника пыль была, но другая. Не серая, пушистая, а какая-то более тонкая, почти невесомая, с едва уловимым лилово-серым оттенком. Она лежала не ровным слоем, а скопилась в мелких складках и трещинах столешницы, будто ее не наносило временем, а она осела из воздуха.

Гуров присел на корточки, почти не дыша. Он выключил фонарик, давая глазам привыкнуть к полумраку. Потом направил луч под острым углом, почти параллельно поверхности столешницы. Свет скользнул, выявляя текстуру. И тогда он увидел то, что искал. Миллионы мельчайших частиц, почти невидимых при прямом свете, теперь отбрасывали микроскопические тени. Они образовывали тончайший, призрачный налет. Не пыль. Что-то другое.

Он осторожно приблизил лицо. Запах. Среди ароматов старого дерева, пыли и металла проскальзывал едва уловимый чужеродный химический аккорд. Не резкий, не кислотный. Скорее сладковато-горький, напоминающий запах миндаля, но без его приятности. Стершийся, выветрившийся, но все еще живой след. Запах, который не мог возникнуть здесь сам по себе.

Вот оно, мысль пролетела с холодной ясностью. Не место. След места. Кто-то поставил здесь что-то, что производило очень мелкодисперсный порошок или аэрозоль. Работал недолго — прямоугольник почти чистый. Но недостаточно аккуратно. Или не учел, что мельчайшие частицы, невидимые глазу, все равно осядут. Они осели здесь, на этой столешнице и на всем вокруг. Это не кухонная мука, не специи. У этой пыли другой цвет, другой запах, другая текстура. Она липнет к поверхности не из-за влажности, а из-за статического заряда или своей химической природы. Это след деятельности. Не приготовления пищи. Не уборки. Не хранения. А именно деятельности. Той самой, для которой нужны перчатки размера S, знания выпускника химфака МГУ и роторный испаритель. Они искали склад, арендованное помещение. А лаборатория могла быть здесь. Прямо под носом. В гнезде конкурента. Нагло. Гениально. И по-своему логично: зачем везти оборудование куда-то, рискуя быть замеченным, если можно пронести его по частям сюда, в это забытое всеми место, и работать, пока на кухне кипит вечерняя стряпня? Кладовую периодически посещают, но этот дальний угол… сюда не заглядывают годами.

Он медленно провел пальцем в перчатке в сантиметре от поверхности, не касаясь ее. Частицы не сдулись. Они держались. Он достал из внутреннего кармана пиджака маленькую лупу с подсветкой. Прислонил ее к самому краю налета. Под увеличением мир превратился в лунный пейзаж: тысячи крошечных, почти прозрачных шариков и неправильных кристалликов, некоторые — с едва заметным лиловым отблеском. Они лежали не хаотично, как обычная пыль, а образовывали тонкие почти параллельные линии — следы потока воздуха, возможно, от вентилятора или вытяжного устройства.

Гуров выпрямился, чувствуя, как затекла спина. Он стоял в тишине заброшенной кладовой, но в его голове звучал оглушительный гул триумфа. Не эмоционального, а холодного, аналитического. Он нашел не улику против Макарова — на это пока не было прямых указаний. Он нашел улику против версии. Против официального, удобного алгоритма, который говорил: «несчастный случай», «бытовая ссора», «спонтанное преступление». Эта микроскопическая пыль кричала о планировании, о подготовке, о специальных знаниях. Она была материальным воплощением интуиции, которая с самого начала отказывалась верить в простоту.

Он отошел на шаг, чтобы окинуть взглядом весь угол. Теперь, зная, что искать, он видел больше. На боковой стенке старого холодильника, в полуметре от столешницы, был слабый, но заметный веерообразный след того же налета — будто что-то выдуло частицы под давлением. На полу, у ножек сломанного стула, в пыли виднелись неглубокие, четкие бороздки — возможно, от колесиков какого-то передвижного столика или тележки, которую сюда закатывали и которая стояла тут какое-то время.

«Все ломается из-за мелочей, — думал Гуров, медленно обводя взглядом сцену. — Гигантские финансовые схемы, безупречные алиби, армии дорогих юристов — все это может быть разрушено одной-единственной микроскопической частицей, которая прилипла не туда. Потому что эта частица — реальность. Она не поддается редактированию, не меняет показания за деньги, не боится прокурора. Она просто есть. И она говорит: здесь происходило что-то, чего здесь происходить не должно было. Моя задача теперь — изъять ее с безупречной, почти хирургической чистотой. Чтобы ни один адвокат не смог оспорить процедуру. Чтобы эта пыль стала в суде камнем».

Он снова присел, на этот раз открывая небольшую оперативную сумку, которую принес с собой. Оттуда он достал несколько стерильных бумажных конвертов с клапанами, набор одноразовых пластиковых шпателей, кисточку из натурального волоса и пинцет. Все было упаковано в индивидуальные герметичные пакеты. Он работал медленно, методично, как сапер, обезвреживающий мину.

Сначала он сделал несколько фотографий на свой служебный телефон, сняв общий план и крупные планы следов. Потом взял самый большой конверт и аккуратно, используя шпатель как щит, собрал в него основную массу налета со столешницы. Частицы легко соскальзывали с гладкой поверхности, как мелкий песок. Он не пытался собрать все — это было бы и невозможно, и не нужно. Нужна была репрезентативная проба. Он наполнил конверт примерно на треть, запечатал клапан, подписал шариковой ручкой: «Кладовая ресторана «Императорский вкус», дальний угол, столешница на баллонах. 21:15. Гуров Л.И.».

Потом взял второй конверт, поменьше. Кисточкой, едва касаясь поверхности, он собрал образцы с вертикальной стенки холодильника, где был веерообразный след. Это была другая проба, возможно, с иной дисперсностью. Он подписал и этот конверт.

— Лев? — из темноты донесся сдержанный голос Крячко.

— Здесь, — так же тихо ответил Гуров, не отрываясь от работы.

Крячко подошел, его фонарик выхватил из мрака фигуру напарника, склонившегося над конвертами.

— Доронина усыпил. Сидит в своем кабинете, бухтит, но не лезет. Что нашел?

— Пока не знаю, — честно сказал Гуров, запечатывая второй конверт. — Но это не пыль. И этого здесь не должно было быть. Нужна экспертиза. Срочно.

Он встал, положил конверты в сумку.

Они вышли из кладовой в пустой коридор. Доронин действительно не появлялся. Гуров снял перчатки, упаковал их в отдельный пакет — на них тоже могли остаться следы.

— Поедем в ЭКЦ? — спросил Крячко.

— Нет. Слишком поздно, и это привлечет внимание. Нужно действовать тихо.

Гуров достал телефон, нашел в контактах номер. Майор Химицких. Эксперт, который делал первичный анализ по токсину. Человек, которому он доверял. Он набрал номер.

Звонки были долгими. Наконец на том конце сняли трубку. Голос Химицких звучал устало, но собранно.

— Гуров? Что случилось?

— Извините, что беспокою так поздно, Михаил Александрович. У меня на руках потенциально важные образцы. Микрочастицы, необычный состав, возможная связь с делом Верещагина. Нужен предварительный срочный анализ. Максимально тихо. Без оформления через канцелярию пока что.

В трубке повисла пауза. Химицких взвешивал риски.

— Где вы их взяли?

— В ходе оперативно-разыскного мероприятия. Место изъятия зафиксировано. Процедура соблюдена. Но официальный запрос я оформлю и передам завтра утром. А образцы… они могут быть нестабильны. Чем быстрее, тем лучше.

Еще пауза. Потом вздох.

— Ладно. Привозите ко мне в лабораторию. Только, чур, без свидетелей. И я дам только предварительное заключение «на пальцах». Для официального отчета — все по регламенту.

— Спасибо. Будем через сорок минут.

Гуров положил трубку. Крячко смотрел на него с одобрением.

— Химицких в деле. Хорошо. Он не болтливый.

— В этом и есть его ценность, — сказал Гуров, двигаясь к выходу. — Он ученый. Для него важна истина в пробирке, а не интриги в коридорах. Таких все меньше.

У служебного выхода их ждал Игорь, куривший рядом с «Транзитом». Он молча кивнул, бросил окурок, отворил дверь.

— В ЭКЦ, на Нахимовский, — сказал Гуров, устраиваясь на сиденье. — И включи рацию на внутренний канал. Никаких открытых частот.

— Понял.

Машина тронулась.

Гуров держал на коленях оперативную сумку. Два простых бумажных конверта внутри казались невесомыми. Но в его руках они имели вес целого дела. До этого момента все строилось на логике, на финансовых выкладках, на психологических портретах и идеальных, а потому подозрительных алиби. Были улики-ловушки, улики-подставы. Но не было улики-факта, которая напрямую указывала бы на способ совершения преступления. Теперь она была. Возможно.

Если экспертиза подтвердит, что эти частицы — остатки синтеза или очистки «Эпсилон-12» или хотя бы имеют ту же химическую природу, это станет переломом. Из мира догадок они перейдут в мир доказательств. У них появится место преступления. Не само убийство, а подготовка к нему. И это место, эта кладовая, станет точкой, из которой можно будет выстроить новые векторы: кто имел доступ? Кто мог пронести оборудование? Чьи отпечатки, волокна, следы можно искать в этом углу? Макаров физически не мог там работать — у него алиби. Но он мог нанять кого-то. Или использовать подставное лицо. Но оборудование, реактивы — их нужно было где-то покупать, хранить, транспортировать. И где-то должен был остаться хотя бы один четкий, нестертый отпечаток перчатки, один волосок, одна микрочастица, которая приведет прямо к нему.

Гуров смотрел в темное окно, но видел не отражение города, а цепочку событий. Склад по MAC-адресу — возможно, основная лаборатория. Но работать там рискованно: аренда, соседи. А вот провести финальную, самую чистую стадию синтеза или просто перелить готовый токсин в тару можно было здесь, в двух шагах от кухни. Под самым носом у жертвы. Цинично. Блистательно. И очень похоже на того надменного человека в костюме с сорок второго этажа.

Он положил руку на сумку, как будто боясь, что конверты исчезнут.

«Вот и сошлись концы, — думал он. — Алиби, цифровой капкан, финансовая подоплека — все это верхушка айсберга, гладкая и холодная. А это… это его подводная часть. Грязная, неидеальная, реальная. И теперь у меня в руках есть кусочек этой реальности. Маленький, почти невесомый. Но из такого кусочка, если приложить к нему давление экспертизы и логики, можно вырастить обвинение, которое сокрушит любую, самую безупречную защиту. Потому что против факта не попрешь. Против химической формулы, против спектрального анализа, против кристаллической решетки. Это язык, на котором говорит сама материя. И он не знает слов «адвокат» или «административный ресурс». Он знает только «да» или «нет». И теперь все зависит от того, что скажет нам этот порошок».

«Форд» выехал на Нахимовский проспект, свернул к комплексу зданий ЭКЦ. Окна большинства корпусов были темными, только в одном, где располагались химико-токсикологические лаборатории, горело несколько огоньков. Химицких ждал.

Машина остановилась у служебного входа. Гуров взял сумку.

— Я один, — сказал он Крячко. — Меньше свидетелей. Жди здесь.

Он вышел, хлопнул дверью. Холодный ночной воздух обжег легкие. Он поднял голову, увидел в разрыве облаков несколько звезд. Хрупких, далеких, безучастных. Затем он решительно направился к двери, за которой его ждал человек в белом халате и ответ, который мог изменить все.

Дверь лабораторного корпуса открылась автоматически, впуская внутрь струю холодного ночного воздуха и фигуру Гурова. Внутри пахло по-больничному: антисептиком, озоном, слабым химическим фоном, который никогда не выветривался из этих стен. Коридор был пуст, освещен экономичными светодиодными лампами, отбрасывающими резкие тени. Гуров прошел мимо закрытых дверей с табличками: «Сектор спектрального анализа», «Лаборатория волокнистых материалов». Его шаги отдавались эхом по кафельному полу.

Он подошел к знакомой двери с надписью «Нач. отд. химико-токсикол. иссл. майор Химицких М.А.». Свет из-под нее говорил, что эксперт ждет. Гуров постучал.

— Войдите.

Кабинет был одновременно и рабочим, и лабораторным помещением. Слева — обычный стол с компьютером и стопками бумаг. Справа — лабораторный остров с вытяжным шкафом, микроскопом, спектрофотометром и другим оборудованием, названия которого Гуров знал, но в тонкостях работы не разбирался. Майор Химицких стоял у острова в белом халате поверх гражданской одежды. Он смотрел на Гурова без удивления, только с профессиональной сосредоточенностью.

— Полковник, — кивнул он. — Показывайте, что у вас там.

Гуров положил оперативную сумку на свободный стул, достал из нее два бумажных конверта. Аккуратно, в перчатках, которые он надел еще у входа, он извлек их и положил на лабораторный стол рядом с Химицких.

— Образцы номер один и два. Микрочастицы, собранные с горизонтальной и вертикальной поверхностей в неиспользуемом углу кладовой ресторана. Обстоятельства сбора описаны в моем служебном рапорте, который будет оформлен завтра утром. Предварительная гипотеза — возможные следы химической деятельности, не связанной с основной функцией помещения. Нужно понять, что это, откуда и может ли это быть связано с синтезом «Эпсилон-12».

Химицких взял первый конверт, поднес к свету, не вскрывая. Через бумагу был видим легкий сероватый налет внутри.

— Классическая пыль? — спросил он.

— Нет. Запах другой. Текстура другая. И распределение нетипичное — не осадочное, а импактное или воздушное. Как будто что-то распыляли или просыпали.

— А вы нюхали? — Химицких поднял бровь.

— Приближался. Сладковато-горький оттенок. С миндальными нотами, но не миндаль.

— Осторожнее с этим, полковник. Цианиды тоже пахнут миндалем. Хотя, — он взглянул на Гурова поверх очков, — если бы это был цианид, вы бы уже не стояли здесь. Ладно. Приступим.

— Михаил Александрович, вы ведь понимаете, почему я пришел ночью и в обход обычных каналов? — спросил Гуров, наблюдая, как эксперт надевает тонкие нитриловые перчатки.

Химицких ответил не сразу. Он аккуратно, хирургическим движением вскрыл клапан первого конверта специальным пластиковым ножом.

— Понимаю. У вас давление. Со стороны объекта расследования, его представителей, возможно, и сверху. И вы боитесь, что если запустить эту экспертизу обычным путем, с регистрацией в журнале, с квитанциями, то информация утечет. Или ее затруднят. Или просто затянут на недели, пока нужные люди не избавятся от компрометирующих их улик.

— Именно так.

— Я не политик, Гуров. Я химик-криминалист. Моя задача — установить состав и происхождение вещества. А ваша — решить, что с этим знанием делать. — Химицких высыпал небольшую часть содержимого конверта на стерильное часовое стекло. Бело-серый порошок лег почти невесомой горкой. — Но я уважаю вашу работу. Потому что вы один из немногих, кто приносит мне действительно интересные, сложные образцы. А не очередную «белую порошкообразную субстанцию» из кармана задержанного, которая на поверку оказывается стиральным порошком. Вы ищете не очевидное. Вы ищете аномалии. А в нашем деле истина чаще всего прячется именно в аномалиях. Поэтому я здесь ночью. И поэтому я буду работать быстро. Но, — он посмотрел на Гурова строго, — я дам только предварительное заключение. Для суда потребуется полная процедура с оформлением всех документов. Это мой принцип. Я не даю «черных» экспертиз. Только «серые», для оперативной работы. Поняли?

— Вполне. Мне и нужно оперативное подтверждение, чтобы двигаться дальше. Чтобы запросить ордер, который будет уже невозможно заблокировать.

— Тогда отойдите и не дышите на образец. Сейчас начнется самое интересное.

Химицких включил над рабочим столом яркую лампу-лупу. Под ее светом порошок заиграл новыми деталями: стали видны отдельные, чуть более крупные кристаллики с рваными гранями, блестевшие, как микроскопические алмазы.

— Первое — макрооценка, — бормотал эксперт, больше для себя, чем для Гурова. Он взял препаровальную иглу и аккуратно разделил кучку на несколько частей. Одну часть перенес на предметное стекло и поместил под бинокулярный микроскоп. — Размер частиц… от единиц до нескольких десятков микрон. Неоднородная дисперсность. Форма… угловатая, осколочная. Не сферическая, значит, не результат плавления или горения. Скорее механического разрушения или кристаллизации… Интересно.

Он сменил окуляры, настроил увеличение. Его лицо стало совершенно неподвижным, только глаза за очками быстро бегали по полю зрения.

— Вижу… кварц. Кристаллы кварца, SiO₂, но с нетипичными включениями. И что-то органическое… волокнистые структуры. Минуту.

Он взял другую часть пробы, поместил ее в маленький стаканчик из темного стекла, добавил несколько капель бесцветного раствора из капельницы. Реакции не последовало — ни шипения, ни изменения цвета. Химицких покачал головой.

— Не кислоты, не щелочи в ощутимых количествах. Значит, не агрессивные реагенты. Но запах… запах говорит об органике.

Он перешел к спектрофотометру, устройству, напоминающему небольшой принтер с экраном. Всыпал крошечное количество порошка в специальную кювету, закрыл ее и запустил программу. Аппарат тихо загудел. На экране поползли графики — сначала плавные, потом с резкими пиками.

— Инфракрасная спектроскопия, — пояснил Химицких, не отрываясь от экрана. — Покажет функциональные группы. Смотрим… O-H, карбонильная группа C=O… азот? Да, есть азот. И… галоген? Фтор? Сейчас уточним.

Он щелкнул мышкой, сравнивая полученный спектр с базой данных на компьютере. Его брови поползли вверх.

— Любопытно. Очень любопытно. Полковник, ваш нюх вас не подвел. Органика есть. И она специфическая. Вижу следы сложного эфира с фторсодержащей группой. Это не пищевой продукт. И не бытовая химия. Такой состав характерен для… специализированных растворителей, используемых для очистки высокоточного лабораторного оборудования. Особенно хроматографов и спектрометров старого поколения. Чтобы убрать все следы предыдущих проб. Дорогой, узкоспециальный реагент.

Гуров молча слушал, впитывая каждое слово. Его мозг уже переводил технические термины в следственные категории.

— А кварц? — спросил он.

— Кварц — это, скорее всего, следы лабораторной посуды. Кварцевой, а не стеклянной. Она используется для работы с агрессивными средами или высокими температурами. Если ее плохо помыли или при чистке поцарапали — микроскопические частицы материала остаются в моющем растворе, а потом осаждаются. У вас здесь именно такая смесь: остатки высокочистого растворителя и микроабразив из кварца. Это не просто пыль, Гуров. Это отходы процесса чистки лабораторной посуды или оборудования. В ресторанной кладовой такому взяться неоткуда.

Внутри Гурова не было всплеска эмоций. Не было торжества «я был прав». Было холодное, безжалостное удовлетворение от того, что кусочки мозаики встали на свои места с щелчком, который слышал только он. Его интуиция, которая еще в офисе Макарова кричала о фальши, которая в темной кладовой заставила его разглядеть аномальную пыль, теперь получила железное, алгоритмическое подтверждение. Науку не обманешь. Спектр не подкупишь. Химическая формула либо верна, либо нет. И сейчас она говорила: да, в этом помещении чистили то, что в ресторане чистить не должны. Это был не вывод о вине Макарова — до этого еще было далеко. Это был вывод о методе. О способе. О почерке. Педантичном, химически грамотном, технологичном. Почерке человека, который знает цену чистоте реактивов и стерильности посуды. Человека, для которого синтез яда — не преступление страсти, а техническая задача. И эта задача была решена здесь, в двух шагах от кухни, под носом у жертвы. Наглость, переходящая в гениальность. И теперь эта гениальность была поймана за хвост в виде нескольких миллиграммов пыли.

— Можно установить, для чистки какого именно оборудования использовался этот растворитель? — спросил Гуров, и его голос прозвучал ровно, деловито.

— Приблизительно. Фторсодержащие эфиры такого типа применялись лет десять-пятнадцать назад для промывки систем жидкостной хроматографии высокого давления, ВЭЖХ. Сейчас есть более современные и безопасные средства. Но в некоторых лабораториях старое оборудование еще работает, и старые реактивы остаются. Это как отпечаток пальца технологического процесса. Очень специфичный.

— То есть человек, который это делал, либо работает в такой лаборатории, либо имеет доступ к старым запасам реактивов.

— Или просто купил их где-то с рук, — добавил Химицких. — Но чтобы купить, нужно знать, что именно покупать. Это не бытовой ацетон.

Гуров кивнул. Еще один штрих к портрету. Макаров — химик по образованию. Он должен был знать про такие нюансы. Или, по крайней мере, знать, у кого спросить.

— А со вторым образцом? С вертикальной поверхности.

Химицких повторил процедуру с конвертом номер два. Результаты были схожими, но с одним дополнением: под микроскопом были обнаружены единичные микроскопические волокна латекса.

— Перчатки, — констатировал эксперт. — Очень мелкие фрагменты. Вероятно, от перчаток, которые использовались при работе. Они могли отрываться при снятии или при трении о поверхность. Никаких отпечатков, конечно, не осталось. Но факт использования средств защиты — налицо.

Гуров вспомнил перчатки размера S, следы которых были в шкафчике Пономарева. Круг замыкался.

Химицких закончил предварительный осмотр, упаковал образцы обратно в конверты и составил от руки короткую справку на бланке ЭКЦ. В ней сухим, научным языком было описано: «В представленных образцах обнаружены микрочастицы кварца и остатки фторсодержащего сложного эфира, используемого в качестве промывочной жидкости для лабораторного оборудования хроматографических систем. Наличие данных компонентов указывает на проведение работ по очистке специализированной лабораторной посуды или аппаратуры в месте отбора проб. Происхождение указанных материалов не характерно для предприятий общественного питания».

Он поставил подпись, дату, печать отдела и протянул листок Гурову.

— Это предварительно. Завтра, как получите официальный запрос, пришлете образцы снова. Я оформлю полное заключение. Но суть, полагаю, ясна.

— Более чем. Спасибо, Михаил Александрович.

— Удачи, полковник. Будьте осторожны. Тот, кто способен на такое, — он кивнул на конверты, — вряд ли остановится перед чем-то еще.

Гуров вышел в коридор. Дверь закрылась за его спиной с тихим щелчком. Он остался один в длинном, пустом, ярко освещенном проходе. Шум города сюда не доносился. Была только гулкая тишина, нарушаемая легким жужжанием вентиляции. Он прислонился к холодной стене, закрыл глаза на секунду.

«Все сводится к одной крошечной ошибке, которую система не замечает, а я — обязан заметить. Он, Макаров, создал идеальную схему. Подставных лиц, цифровой капкан, безупречное алиби. Он купил время, связи, защиту. Он думал, что застрахован от всего. Но не застраховался от собственного перфекционизма. Ему было мало просто синтезировать яд. Он должен был сделать это чисто, технологично, по всем правилам лабораторного искусства. И для этого ему понадобилось вычищать оборудование специальным реактивом. И этот реактив оставил след. Микроскопический, невидимый. Но реальный. Преступник всегда верит в свою безупречность. И это его главная слабость. Потому что безупречности не существует. Есть только более или менее тщательная уборка. А я — дворник. Я прихожу и смотрю, где не подмели».

Он открыл глаза, оттолкнулся от стены. Пора двигаться дальше. Теперь у него было не подозрение. У него было доказательство метода. И это было сильнее любых подозрений.

Он вышел на улицу. Ночной холод снова охватил его. «Форд Транзит» стоял там же, где и был. Крячко, судя по всему, дремал на заднем сиденье, но тут же проснулся, когда Гуров открыл дверь.

— Ну? — спросил он, протирая лицо.

— Подтвердилось, — коротко сказал Гуров, садясь рядом и протягивая ему справку Химицких. — Не пыль. Остатки чистки лабораторного оборудования. Спецреактив, кварцевая пыль. В кладовой ресторана кто-то устраивал мини-лабораторию.

Крячко быстро пробежал глазами по тексту, свистнул.

— Вот это да. Значит, наш химик-гурман таки работал прямо там. Наглец.

— Наглец и перфекционист. Это его и выдало. Теперь слушай. У нас есть место совершения преступления. Вернее, место подготовки. На основании этого мы можем запросить ордер на обыск всех помещений, связанных с подозреваемым. Но нам нужно конкретное направление. Склад по MAC-адресу — это одно. Но мы должны ударить наверняка.

Гуров достал телефон, нашел номер.

— Кому звонишь?

— Провайдеру. Вернее, нашему человеку в отделе «К», который курирует связь. Пора вытаскивать данные по временным MAC-адресам, которые подключались к Wi-Fi ресторана в районе того склада и в нужное время. Если Макаров или его подручный заходил в сеть со своего устройства, чтобы что-то проверить или передать, мы это увидим. Это будет прямая цифровая привязка к месту.

Крячко кивнул, его лицо озарилось пониманием.

— Ловушка на ловушке. Он думал, что Wi-Fi — его прикрытие для цифрового капкана Соколовой. А он сам мог в него угодить.

— Именно. Алгоритм работает в обе стороны.

Гуров набрал номер. Звонок был принят почти сразу — в отделе «К» тоже работали ночами.

— Маркелов? Гуров. Мне нужны уточненные данные по тому запросу. Не просто список MAC-адресов, а их детализация по времени подключения и отключения к сети «Императорского вкуса» за последние три месяца. Особый интерес — адреса, которые появлялись эпизодически, на короткое время, в районе координат… — Гуров посмотрел на Крячко, тот тут же достал планшет, нашел и продиктовал адрес склада. — Да, в этом квадрате. И в временном промежутке с 16:00 до 20:00 в день убийства. Самый срочный приоритет.

Он выслушал ответ, коротко поблагодарил и положил трубку.

— Говорит, к утру будет предварительная выборка.

— Отлично. — Крячко потирал руки, не от холода, а от азарта. — Значит, план такой: утром, как только получим данные по MAC-адресам, бежим с ними и со справкой Химицких к Орлову. Просим ордер на обыск склада по адресу из MAC-адреса и, возможно, офиса Макарова. Основание железное: обнаружение места подготовки орудия убийства и цифровая привязка подозреваемого к этому месту. Даже «Прайм-Консалт» не сможет это заблокировать без того, чтобы выглядеть полными идиотами.

— Именно, — согласился Гуров. — Но нужно сделать это стремительно. Чтобы у них не было времени на контратаку. Ордер — и сразу на место. Без предупреждений.

— Я созвонюсь с ребятами из ОБЭП, пусть готовят группу для обыска финансовых документов параллельно. Удар по двум фронтам: техническому и денежному.

Гуров посмотрел на напарника. Крячко уже горел, уже строил оперативные комбинации, задействовал свои связи. Это была его стихия. Гурову же нужно было другое: не скорость, а точность. Не количество ударов, а один, но сокрушительный. Они дополняли друг друга, как ключ и замок. Крячко иногда раздражал его своей импульсивностью, своей верой в силу нахрапа. Но сейчас, когда время сжалось до предела, эта энергия была бесценна. Пока Гуров выстраивал логическую цепь, Крячко уже прокладывал к ней дорогу, разгребая бюрократические завалы кулаками и звонками.

— Действуй, — сказал Гуров. — Но тихо. И помни, что у Макарова уже проснулись юристы. Любой наш запрос могут попытаться отследить.

— Не отследят, — уверенно сказал Крячко. — У меня свои каналы. Бюрократическая машина скрипит медленно, но в ней есть щели. Я проскользну.

Микроавтобус поехал обратно в центр. Гуров смотрел в окно на спящий город. Эта ночь принесла то, что он искал: не имя убийцы, а его почерк. Теперь в его руках был не просто мотив, не просто подозрение. Была технология преступления. Метод, который можно было разложить по полочкам, описать в терминах химии и криминалистики, предъявить суду как неопровержимый факт. Убийца перестал быть призраком, силуэтом за стеклом офиса на 42-м этаже. Он стал инженером, который спроектировал смерть, но допустил ошибку в расчетах. Маленькую, микроскопическую. Но фатальную.

Теперь цепочка была почти полной. Мотив — деньги, контракт. Исполнитель — специалист с химическим образованием и доступом к оборудованию. Средство — токсин «Эпсилон-12». Место подготовки — кладовая ресторана, где найдены следы лабораторной деятельности. Способ доставки — вероятно, графин с водой (это еще предстоит доказать). Ложные следы — подстава Пономарева и цифровой капкан Соколовой. Защита — безупречное алиби и давление юристов.

Не хватало последнего, решающего звена: прямой, физической или цифровой связи Макарова с этим местом или с этим оборудованием. MAC-адрес мог стать такой связью. Или что-то еще на том складе, который они собирались обыскивать.

«Игра вскрыта, — думал Гуров, чувствуя, как усталость накатывает тяжелой волной, но сквозь нее пробивается твердая, холодная уверенность. — Он думал, что играет в шахматы, где мы — просто пешки, а он — гроссмейстер. Но он не учел, что шахматы — это тоже система с правилами. А я эти правила знаю. И знаю, что даже у гроссмейстера есть слабость — он привык, что противник думает, как он. А я думаю иначе. Я думаю не о том, как выиграть партию. Я думаю о том, как найти ту единственную клетку на доске, где он оставил отпечаток пальца. И я ее нашел. Теперь нужно наступить на нее всей тяжестью закона. И доска перевернется».

Машина подъехала к зданию. Рабочая ночь еще не закончилась. Предстояло оформить рапорт, начать готовить документы для ордера, скоординироваться с Крячко по поводу группы обыска.

— Въезжаем, товарищ полковник, — сказал Игорь, водитель.

— Спасибо, Игорь. Дежурь пока здесь. Возможно, еще куда-то поедем.

Гуров вышел из машины, поправил пальто. Он взглянул на часы. Четыре утра. До начала официального рабочего дня — три часа. Этого должно хватить, чтобы подготовить все необходимое для финального броска.

Он вошел в здание, прошел мимо спящего на стуле дежурного, поднялся в свой кабинет. Включил свет, сел за стол. Достал чистый бланк рапорта. Взял ручку. И начал писать, выводя четкие, безэмоциональные строки: «Докладываю, что в ходе проведения оперативно-разыскного мероприятия по уголовному делу №… получены новые вещественные доказательства, указывающие на место подготовки орудия убийства… На основании изложенного прошу санкционировать проведение обыска по адресу…»

За окном ночь медленно начала сереть. Где-то там, в своей башне из стекла и стали, Дмитрий Макаров, возможно, тоже не спал. Может, чувствовал, как сжимается кольцо. А может, все еще был уверен в своей неуязвимости. Скоро он узнает правду. И Гуров будет тем, кто ему ее сообщит. Не с торжеством, а с холодной, процессуальной точностью. Как полагается.

«Форд Транзит» высадил Гурова на углу Никольской улицы, в пятидесяти метрах от здания суда. Раннее утро, семь тридцать, но город уже жил своей нервной, торопливой жизнью. Служебный микроавтобус, затонированные стекла которого скрывали Крячко с планшетом и папками, плавно отъехал в сторону набережной — дежурить и ждать. Гуров постоял секунду на тротуаре, впуская в себя холодный воздух, пахнущий выхлопами и свежей выпечкой. Он чувствовал себя не оперативником на задании, а актером, готовящимся к выходу на сцену. Только сцена здесь была бюрократической, а зрители — судьи, курьеры, секретарши, юристы с портфелями. Он пересек улицу, направляясь к кафе-бистро с вывеской «Кофе & Бюллетень». Заведение позиционировало себя как место для «деловых переговоров», что на практике означало тесные столики, дорогой кофе и вечно занятые розетки. Гуров выбрал его не из-за кофе, а из-за панорамного окна, из которого открывался прямой вид на парадный вход здания суда и на боковой подъезд, куда обычно завозили корреспонденцию и документы. Позиция для наблюдения. Он вошел внутрь. Воздух был густ от запаха эспрессо, свежих круассанов и дорогого парфюма. Утренняя клиентура — мужчины в строгих костюмах, женщины с идеальным макияжем, все с телефонами у уха или ноутбуками на коленях. Разговоры шепотом о сделках, слушаниях, апелляциях. Гуров почувствовал легкое, знакомое отторжение. Он был здесь чужой, солдат на территории штабных клерков. Его мир пах формалином, пылью и холодным металлом оружия, а не латте и кожей портфелей. Он подошел к стойке, заказал двойной эспрессо без сахара и взял номерок. Пока бариста работала с кофемашиной, он осмотрел зал и выбрал столик у самого окна, слева от высокого фикуса в кадке. Растение давало естественное прикрытие, но не закрывало обзор. Он сел спиной к стене, лицом к входу и окну. Профессиональная привычка: контролировать пространство, не оставлять спину незакрытой. Пальто он положил на соседний стул вместе с кейсом для документов. Кофе принесли быстро, в толстой фарфоровой чашке, с маленьким печеньем на блюдце. Гуров отодвинул печенье, взял чашку. Гарнитура уже была в ухе, телефон лежал на столе экраном вниз. Все готово к ожиданию. Он сделал первый глоток. Кофе оказался действительно горьким, с едва уловимой кислинкой, крепким до оскомины. Идеальный. Он не любил эти сладкие сиропы, взбитые сливки, десерты в чашке. Кофе должен быть инструментом, а не удовольствием. Должен бодрить, а не услаждать. Этот — бодрил. Как удар током. Он поставил чашку, провел ладонью по лицу. Усталость сидела в нем глубоко, на клеточном уровне, но сознание было ясным, отточенным, как лезвие. Прошедшая ночь в лаборатории Химицких, короткий разбор с Крячко, составление рапорта — все это создавало в нем особое состояние, похожее на легкое опьянение от недосыпа. Мир становился четче, контрастнее, но в то же время отдалялся, как через толстое стекло. Он был внутри и снаружи одновременно. Личная сцена началась для него именно здесь, за этим столиком, с чашкой кофе в руке. Он думал о том, как часто за последние годы его жизнь сводилась к таким вот ожиданиям в безликих местах. Аэропорты, вокзалы, приемные, кафе. Пространства-переходы, где время текло иначе, где он существовал между двумя точками действия. Он почти не жил в моменте «сейчас». Всегда — между «уже» и «еще». Уже собрал улики, еще не получил ордер. Уже нашел убийцу, еще не предъявил доказательства. Эта промежуточность стала его естественной средой. Даже дома, в собственной квартире, он часто чувствовал себя гостем, зашедшим на перекладных. Мария жила в другом ритме, в мире спектаклей, репетиций, эмоций. Их диалоги давно превратились в обмен информацией: «Я вернусь поздно», «Не жди ужина», «Завтра уезжаю». И он не винил ее. Он сам выбрал эту дорогу, где каждая остановка — лишь подготовка к следующему броску. Кофе в его руке был таким же символом этого вечного транзита — горячим, горьким, функциональным. Не для наслаждения, а для того, чтобы не уснуть на ходу. Он сделал еще один глоток, поставил чашку и взглянул на часы. Семь сорок пять. Судья должен начать прием в восемь. Ордер на выемку данных о временных MAC-адресах, который они с Крячко подготовили и который Орлов лично протолкнул через канцелярию вчера поздно вечером, сейчас лежал где-то там, в папке, ожидая подписи. Все зависело от одного росчерка пера. От человека, которого Гуров никогда не видел и, вероятно, никогда не увидит. Вот она, система. Ты выстраиваешь железную логическую цепь, находишь микрочастицы, расшифровываешь химические формулы, рискуешь жизнью — а решение о том, можно ли двигаться дальше, принимает чиновник за столом, который видит лишь кипу бумаг и сроки рассмотрения. Алгоритм. Бесстрастный, неумолимый, бесчеловечный. Но именно его бесстрастность была сейчас единственным щитом Гурова. Потому что если все сделать по правилам, если каждую букву в ходатайстве подкрепить статьей УПК, если каждое доказательство оформить по протоколу — то даже самое большое влияние не сможет просто так стереть эту бумагу. Нужна встречная процедура. А на ее организацию нужно время. Время, которого у Макарова, возможно, уже не осталось.

Он отвлекся от окна, взглянул на свои руки, лежавшие по бокам от чашки. Крупные, с четкими сухожилиями, с едва заметным шрамом на костяшке указательного пальца — память о давней, еще университетской потасовке. Руки инструменталиста. Руки, которые умели собирать микроскопические улики, листать тонны бумаг, набирать тексты рапортов. Но не руки убийцы. У Макарова, он был уверен, руки были другие. Ухоженные, с идеально подстриженными ногтями, без следов физического труда. Руки химика, творца, который видит в мире не людей, а элементы, реакции, формулы. Гуров мысленно прошелся по цепочке, которую они выстроили с Крячко. Пономарев. Грубоватый, эмоциональный парень, медкарта в его шкафчике, блендер со следами. Слишком очевидно. Как будто кто-то специально кричал: «Смотрите сюда! Он виноват!» Настоящий убийца, особенно такой расчетливый, никогда не стал бы оставлять такие улики, если бы действительно хотел скрыться. Разве что с целью отвести подозрение. Но и это было бы глупо — ведь Пономарев сразу указал на свое алиби. Нет, это была не ошибка. Это был намек. Первый акт режиссуры. «Я управляю вашим вниманием», — говорил этот шаг. И они, следствие, какое-то время действительно шли по этой дорожке. Пока не наткнулись на следы маленьких перчаток. На аномалию. Соколова. Официантка с личной обидой, с историей конфликта. Ее телефон, заполненный поисковыми запросами о ядах и анафилактическом шоке. Идеальный цифровой капкан. Слишком идеальный. Как будто кто-то заранее знал, что она поссорится с шефом, что у нее будет мотив, и подготовил почву. И снова — они клюнули. Задержали, допросили, она призналась в намерении саботировать, но не в убийстве. И ее история тоже оказалась правдой — ее использовали. Второй акт режиссуры. «Я управляю не только вещами, но и цифровыми следами». Более изощренный ход. Более современный. Алиби Макарова. Распечатанное, подробное, с контактами свидетелей, с GPS-данными. Броня. Он сидел в ресторане «Сицилия» в тот момент, когда в кладовой «Императорского вкуса», в двух кварталах от него, чистили лабораторную посуду после синтеза токсина. Или не сидел? GPS можно подделать. Свидетелей — подкупить или ввести в заблуждение. Но для этого нужны ресурсы. И уверенность в том, что проверять будут поверхностно, по официальным каналам. Макаров рассчитывал на это. На то, что система удовлетворится красивой картинкой. Третий акт режиссуры. «Я управляю самим временем и пространством, я создаю для себя неприкосновенность». И теперь, сидя в этом кафе, Гуров понимал самую горькую правду. Макаров был не просто убийцей. Он был режиссером, который поставил спектакль для системы. Он знал ее слабые места: любовь к простым версиям, зависимость от формальных доказательств, нежелание копать глубже, если и так все сходится. Он играл на ее правилах, но на шаг впереди. Он создал многослойную защиту, где каждый слой был рассчитан на определенный уровень проверки. Для участкового — Пономарев. Для оперативника рангом повыше — Соколова. Для следователя, который дойдет до финансовых мотивов, — безупречное алиби и давление юристов. Он думал, что предусмотрел все. Но он не предусмотрел одного: человека, который откажется играть по его правилам. Который не удовлетворится первым слоем, не испугается второго, не поверит в третий. Который будет копать до тех пор, пока не найдет аномалию, не вписывающуюся ни в один сценарий. Микрочастицы кварца и фторсодержащего эфира в пыли кладовой. Вот она — ошибка режиссера. Перфекционизм. Стремление сделать все не просто хорошо, а безупречно, с научной точностью. Он должен был вычистить оборудование спецрастворами. Должен был. И это его выдало. Гуров снова поднял чашку, сделал глоток. Кофе уже начинал остывать, горечь стала более плоской, приземленной. Он думал о правовом нигилизме, который видел в глазах Макарова в том офисе на 42-м этаже. Это не было презрением к закону как таковому. Нет. Это было отношение к закону как к инструменту, к сложному, но изучаемому механизму. Как к алгоритму, в котором можно найти лазейки, который можно обойти, используя его же правила. Макаров не отрицал закон. Он его использовал. Он прятался за ним, как за щитом. Его юристы из «Прайм-Консалт» — не бандиты с пистолетами, а специалисты, которые знают каждую запятую в УПК. Его алиби — не грубая ложь, а тщательно собранная конструкция из полуправд и поддельных доказательств. Его преступление было не вспышкой ярости, а инженерным проектом. И в этом была главная опасность. Потому что система, созданная для борьбы с преступлениями страсти, с бытовухой, с импульсивным злом, часто оказывалась беспомощной перед злом расчетливым, технологичным, упакованным в правовые формы. Бюрократия не умела бороться с бюрократией. Алгоритм не мог распознать, что его используют против него же. Нужен был человек. Человек с интуицией, которая видит за буквой закона — его дух. С опытом, который подсказывает, где правда, а где — красивая имитация. С совестью, которой претит сама мысль о том, что убийца может уйти, потому что он лучше знает правила игры. Гуров чувствовал тяжесть этой ответственности. Он был тем самым человеком. И сейчас, в этом кафе, он был последним рубежом между замысловатой ложью и простой, неприглядной правдой. Его оружием была не дубинка и не пистолет. Его оружием была процедурная чистота. Точность. Педантизм. Он должен был сделать свою работу настолько безупречно, чтобы даже самый изощренный алгоритм лжи разбился о нее. Он должен был быть законнее самого закона. Потому что только так можно победить тех, кто закон использует как ширму. Это было изматывающе. Это было одиноко. Но иного пути не было. Он допил кофе до дна, поставил пустую чашку. Горький осадок на языке казался символичным.

Время растянулось. Минуты текли медленно, вязко, как сироп. Гуров не смотрел на часы — он чувствовал время кожей, по ритму движения на улице. Вот подъехал черный «Мерседес», из него вышел мужчина в длинном пальто, с портфелем, прошел внутрь суда. Вот группа молодых людей в деловых костюмах, смеясь, зашла в соседнее кафе. Вот курьер на велосипеде, притормозивший у подъезда, вытащивший из сумки толстую папку. Обычное утро. Никто не знал, что в этом здании в данный момент решается судьба расследования, которое может отправить за решетку человека, считавшего себя непотопляемым. А может — и не отправить. Если ордер не подпишут, если найдут формальную причину для отказа, если давление через «нужных людей» сработает быстрее, чем бюрократическая машина… Тогда все. Они не смогут легально получить MAC-адреса. Не смогут привязать Макарова к тому складу. Им останется только неофициальная информация от знакомого Крячко в службе безопасности ресторана — но ее нельзя будет предъявить суду. Это будет тупик. Макаров выиграет время, чтобы замести последние следы. Возможно, даже уничтожить оборудование на складе. И тогда останется только цепочка косвенных улик, которую хороший адвокат разорвет в клочья. Гуров закрыл глаза на секунду. Внутренний монолог, который он вел сам с собой уже много лет, зазвучал снова, тихо, размеренно, как мантра. «Система не враг. Система — инструмент. Плохой мастер винит инструмент. Хороший — использует его с учетом всех изъянов. У системы есть слабости: медлительность, формализм, зависимость от человеческого фактора. Но у нее есть и сила: необратимость. Если правильно запустить механизм, его уже не остановить. Нужно только нажать на нужные рычаги в правильной последовательности. Орлов нажал на первый — административный. Он пробил ходатайство в приоритетном порядке. Сейчас судья нажимает второй — судебный. Он оценивает законность требований. Если оба сработают — механизм запустится. И тогда уже не важно, сколько у Макарова юристов. Они смогут только затягивать, но не отменить. Закон — это инерция. Нужно лишь придать ему первоначальный импульс. Справимся ли?» Он открыл глаза. В его внутреннем диалоге не было пафоса, не было высоких слов о справедливости. Была холодная инженерная логика. Он разбирал мир на детали, как часовой мастер разбирает сложный механизм. И сейчас главной деталью была подпись на бумаге. Все остальное — его интуиция, его уверенность в вине Макарова, его отвращение к цинизму убийцы — было личным, субъективным. А закон требовал объективности. Доказательств. Процедуры. И Гуров уважал это. Потому что только так можно было избежать произвола. Да, это давало преимущество таким, как Макаров. Но это же было и защитой для таких, как Пономарев и Соколова — невиновных, которых пытались подставить. Закон был обоюдоострым. Искусство было в том, чтобы направить его острие в нужную сторону. Он вспомнил слова Химицких: «Я не политик. Я химик-криминалист. Моя задача — установить состав». Вот и его задача была похожей. Он не был борцом с системой. Он был ее диагностом. Он находил сбои, аномалии, злокачественные образования в организме закона. И старался их устранить, используя те же самые, прописанные в инструкциях, методы. Его конфликт с алгоритмом был не конфликтом с законом, а конфликтом с его имитацией. С гладкими отчетами, которые скрывали правду. С бюрократической версией, которая устраивала всех, кроме погибшего. Его интуиция была не магией, а способностью видеть нестыковки в этих отчетах. И сейчас его интуиция подсказывала: Макаров не просто ждет. Он действует. Он уже почувствовал, что кольцо сжимается. Возможно, его люди уже отследили, что Гуров и Крячко ночью были в ЭКЦ. Возможно, его юристы уже готовят встречный иск или ходатайство о прекращении дела за отсутствием состава. Возможно, он уже отдал приказ очистить склад. Время работало против них. Но против Макарова работал его же собственный расчет. Он настолько уверовал в свою схему, в свои многоходовки, что, возможно, просчитал самый простой вариант: что его просто не успеют достать. Что бумажная волокита съест недели. Что давление сработает. И поэтому он мог не торопиться с ликвидацией улик. Самонадеянность. Грех всех умных преступников. Они начинают верить в собственную непогрешимость. И это становится их ахиллесовой пятой. Гуров взглянул в окно. К подъезду суда подъехала серая «Лада Приора», из нее вышла женщина в простом пуховике, с пачкой документов в руках. Секретарша или курьер из канцелярии. Она скрылась в здании. Ничего не изменилось. Тишина. Ожидание. Он сидел один за столиком, и весь шум кафе — гул голосов, шипение кофемашины, звон посуды — отступал, становясь фоном. Он оставался наедине с законом. Не с буквой, а с духом. С тем, ради чего все это затевалось когда-то: чтобы сильный не мог безнаказанно убить слабого. Чтобы деньги и связи не становились индульгенцией. Это звучало пафосно, почти наивно. Но в этом был смысл его работы. Не в раскрытии дел как таковых. А в поддержании хрупкого равновесия, в котором правило «не убий» все еще имело силу, подкрепленную не только моралью, но и Уголовным кодексом. И сейчас это равновесие зависело от листка бумаги, который должен был выйти из того здания.

Вибрация в кармане прервала его размышления. Не телефон на столе — тот молчал. Вибрация была от второго аппарата, служебного, с усиленным шифрованием. Гуров достал его, взглянул на экран. Крячко.

— Слушаю.

— Лева, привет. Я на набережной, в машине. Только что позвонил мой человек из их службы безопасности. Логи по Wi-Fi он скинул на флешку, встречался со мной десять минут назад на парковке у «Ашана». Данные сырые, но я уже пробежался глазами.

Голос Крячко звучал сдавленно, он явно старался говорить тише, хотя был один в машине.

— И?

— И есть интересное. В день убийства, с шестнадцати ноль-ноль до восемнадцати тридцати, к сети ресторана подключался MAC-адрес, который раньше никогда не светился. Причем сигнал был неустойчивый, то появлялся, то пропадал, как будто устройство двигалось. Я наложил примерные координаты по силе сигнала — они тянутся от ресторана в сторону того самого склада. Не прямо к нему, но в том районе.

— Модель устройства?

— Не определяется однозначно. Но это не смартфон и не ноутбук. Судя по служебным полям в логах, что-то вроде портативного роутера или модема. Возможно, устройство для раздачи Wi-Fi, к которому было подключено что-то еще.

Гуров переварил информацию. Макаров или его подручный могли использовать отдельное устройство для выхода в сеть, чтобы не светить свои личные гаджеты. Умно. Но они все равно оставили цифровой след — сам факт подключения незнакомого MAC-адреса в ключевое время.

— Этот адрес появлялся в другие дни?

— Нет. Только в тот день и только в этом временном окне. Потом исчез и больше не появлялся. Как будто устройство использовали один раз и выбросили.

— Идеально для одноразовой операции, — пробормотал Гуров. — Хорошо. Ждем ордер. Как только будет, легально запрашиваем у провайдера детализацию по этому адресу, привязку к абоненту, если есть. Твои неофициальные данные — только для нашей ориентации. В суд они не пойдут.

— Понимаю. Как там, на месте? Тишина?

— Пока да. Ни движения. Думаю, судья еще изучает документы. Наше ходатайство объемное, с кучей приложений. Орлов постарался, чтобы все было по форме.

— Он звонил мне полчаса назад, — сказал Крячко. — Спрашивал, на месте ли ты. Сказал, чтобы, если будут какие-то проволочки, звонили ему напрямую, он будет давить через председателя суда. Но надеется, что не придется. Судья, который ведет, вроде как принципиальный, не любит, когда на него давят.

— Тем лучше. Нам нужен именно принципиальный.

— Ага. Ладно, не буду отвлекать. Я тут буду изучать логи глубже. Как что — сразу позвоню.

— Держи ухо востро. И спасибо, Стас.

— Не за что. Удачи.

Связь прервалась. Гуров положил телефон обратно в карман. Короткий разговор с Крячко внес в медитативную тишину ожидания резкий всплеск оперативной конкретики. MAC-адрес, портативный роутер, движение сигнала. Это была уже не теория, а практика. Цифровой призрак начал обретать форму. Он представлял себе человека — не Макарова лично, а того самого подручного в перчатках размера S, — который в тот день нес в портфеле или в кармане устройство, подключенное к Wi-Fi ресторана. Может, чтобы проверить что-то в сети. Может, чтобы передать данные. Может, просто по неосторожности, забыв отключить автоподключение. Неважно. Важно, что след остался. И теперь они могли на него выйти. Он размышлял о Крячко. Напарник. Друг. Человек, без которого это расследование вряд ли продвинулось бы так быстро. Пока Гуров выстраивал логические цепочки и копался в процедурах, Крячко действовал. Находил неофициальные каналы, договаривался, доставал информацию, которая еще не была оформлена по всем правилам, но которая указывала направление. Они были противоположностями, но именно это делало их тандем эффективным. Гуров — мозг, аналитический центр. Крячко — руки, оперативный ресурс. Гуров думал о системе как о механизме, который нужно запустить по правилам. Крячко воспринимал ее как джунгли, в которых нужно уметь находить тропы, обходить препятствия, договариваться с местными. Иногда это раздражало Гурова своей несистемностью. Но он признавал: без этой гибкости, без этих «серых» каналов многие дела зависли бы в бюрократических тупиках. Крячко был тем, кто смазывал шестеренки механизма, когда они начинали скрипеть. Рисковал? Да. Но делал это не ради корысти, а ради результата. Ради того, чтобы убийца не ушел. В этом они были абсолютно едины. И сейчас, сидя в затишье, Гуров чувствовал странную благодарность к своему шумному, импульсивному напарнику. Он не был одинок в своей борьбе. Рядом был человек, который, возможно, не до конца понимал его перфекционизм, его занудство в деталях, но безоговорочно верил в его правоту и готов был ломать любые стены, чтобы помочь. Это было важно. Это давало силы. Он вспомнил, как Крячко вчера ночью, почти засыпая в машине, тут же включился, как только услышал о результатах экспертизы. Как сразу начал строить планы, звонить своим людям. Энергия, которая, казалось, била из него ключом. Гурову такой напор был чужд, но он уважал его. Потому что в конечном счете они оба смотрели в одну сторону. Только Гуров видел там торжество процедуры, а Крячко — победу над подлецом. Разные пути к одной цели. И сейчас они были на пороге.

Время приближалось к девяти. Деловая активность на улице нарастала. Гуров заказал еще один эспрессо, но почти не притрагивался к нему. Он наблюдал. Его сознание работало в двух режимах одновременно. Внешний режим сканировал обстановку: фиксировал лица, машины, движение у входа в суд. Внутренний — продолжал собирать пазл. Он мысленно прошелся по всем уликам, которые у них были на данный момент. Мотив. Контракт на 550 000 евро, который Верещагин выиграл у Макарова. Финансовые документы, тендерная таблица. Основание для версии. Средство. Токсин «Эпсилон-12», синтез которого требует химических знаний и лабораторного оборудования. Макаров — химик по образованию, специалист по молекулярной кухне. Место подготовки. Кладовая ресторана, где обнаружены следы чистки лабораторной посуды (кварц, фторсодержащий эфир). Прямая связь с рестораном, доступ Макарова как шефа-конкурента? Нужно было проверить, мог ли он туда попасть. Возможно, через подкупленного сотрудника. Способ доставки. Графин с водой на столе жертвы. Требует повторной экспертизы. Пока — гипотеза. Ложные следы. Подстава Пономарева (медкарта, блендер со следами, но без его отпечатков, зато со следами перчаток S). Цифровой капкан Соколовой (поисковые запросы с ее телефона, вероятно сделанные через взломанную сеть Wi-Fi). Защита. Алиби Макарова, давление через юристов «Прайм-Консалт». Новое звено. MAC-адрес портативного устройства, подключавшийся к сети ресторана в день убийства в районе склада. Цепочка была почти замкнута. Не хватало последнего, решающего звена: прямой, неопровержимой связи Макарова с этим MAC-адресом или с оборудованием на складе. Ордер на выемку данных у провайдера должен был дать первую часть. Ордер на обыск склада (который они запросят сразу после получения MAC-адреса) — вторую. Если повезет, на складе найдут и устройство, и оборудование для синтеза, и, возможно, даже остатки токсина или перчатки. Тогда игра будет закончена. Гуров почувствовал, как внутри его растет напряжение, похожее на то, что бывает перед решающим штурмом. Все готово. Все фигуры расставлены. Все ходы просчитаны. Осталось дождаться сигнала к началу. И этот сигнал — подписанный ордер. Без него он был парализован. Он не мог, как Крячко, действовать по неофициальным каналам. Его принцип был иным: если ты начинаешь играть по правилам преступника, ты уже проиграл. Нужно быть чище. Жестче. Точнее. Да, это отнимало время. Да, это давало врагу возможность подготовиться. Но это был единственный способ сохранить моральное право на победу. Иначе в чем был бы смысл? Чтобы стать таким же, как Макаров, только по другую сторону баррикады? Нет. Он боролся не для того, чтобы победить любой ценой. Он боролся для того, чтобы доказать: даже в этом циничном мире правила все еще имеют значение. Что правда, подкрепленная законом, сильнее лжи, подкрепленной деньгами. Это звучало как наивный лозунг из учебника для курсантов. Но для Гурова это было кредо. Его личный крест. И сейчас он нес его здесь, в этом кафе, ожидая, когда бюрократическая машина выдаст ему разрешение сделать следующий шаг. Он взглянул на часы. Девять десять. Его телефон на столе вдруг завибрировал и заиграл стандартную, служебную мелодию. Не второй аппарат, а именно этот, основной. Гуров взял его, посмотрел на экран. Неизвестный номер, но с московским кодом. Сердце сделало один сильный, отчетливый удар где-то в районе горла. Он сбросил громкость, поднес к уху.

— Гуров.

— Здравствуйте, товарищ полковник. Вас беспокоят из канцелярии Мещанского районного суда. — Женский голос, усталый, без интонаций. — По вашему ходатайству номер 47-ВИ/24 о предоставлении информации у оператора связи. Судебный акт готов. Вы можете получить его в кабинете номер триста четырнадцать. При себе иметь служебное удостоверение и доверенность.

Гуров почувствовал, как все внутри его разом расслабилось и одновременно собралось в тугой стальной пружинный узел. Есть.

— Благодарю. Буду в течение десяти минут.

Он положил трубку, не услышав ответа. Взглянул в окно на здание суда. Теперь оно выглядело уже не как неприступная крепость, а как портал, открывающий путь к финалу. Он быстро допил остывший кофе, резко поднялся. Надел пальто, взял кейс. Отстегнул одну пуговицу пиджака для быстрого доступа к кобуре — чисто рефлекторно, хотя здесь это было излишним. Сделал глубокий вдох. Медитативное состояние ожидания сменилось четкой, холодной сосредоточенностью. Зона замедления закончилась. Начинался финальный бросок. Он вышел из кафе на холодный воздух утра и твердым шагом направился через дорогу к зданию суда. В голове уже строился план: получить ордер, позвонить Крячко, отправить официальный запрос провайдеру, параллельно готовить документы на обыск склада. Шаг за шагом. По правилам. Без суеты. Но быстро. Очень быстро. Потому что теперь, с этой бумагой в руках, время снова начало работать на них. Микрооткрытие, которое он уносил с собой из этой главы ожидания, было простым и невероятно важным: система, при всех своих изъянах, иногда работает. Закон, несмотря на все попытки его извратить, иногда оказывается сильнее денег и влияния. И именно в эти моменты вся его работа, все его одиночество, вся его вечная борьба с ветряными мельницами обретали смысл. Он прошел через парадные двери, предъявил удостоверение дежурному, получил пропуск. Его шаги гулко отдавались в мраморном холле. Кабинет триста четырнадцать был на третьем этаже. Он подошел к лифту, но передумал и пошел пешком. Ему нужно было эти две минуты подъема по лестнице, чтобы окончательно переключиться из режима ожидания в режим действия. Чтобы стряхнуть с себя остатки созерцательности и стать снова тем, кем он был по сути: полковником уголовного розыска, который идет за своей добычей. И на этот раз он не отпустит ее.

Гуров прошел в кабинет 314, получил судебный акт — два листа с печатями и подписями — и вышел обратно в холл. Бумага в его руках была теплой от принтера, пахла свежей краской и формальной властью. Он не стал сразу звонить Крячко, сначала нужно было осмыслить сам факт. Система сработала. Чиновник за столом, не зная его, не зная дела, лишь оценив формальные признаки, поставил подпись. Это и было торжество алгоритма: бесстрастная оценка фактов, а не личности. Именно на это он и рассчитывал. Но теперь, когда разрешение было получено, на первый план выходила другая правда: для реального движения вперед одной процедуры часто недостаточно. Нужны были те самые «серые» каналы, которые пробивал Крячко. Бюрократическая машина выдала ордер на выемку данных у провайдера. Но чтобы эти данные стали уликой, их нужно было немедленно обработать, проанализировать и перевести в плоскость физического мира — найти склад, проверить аренду, установить связь. И здесь время измерялось уже не днями, а часами, иногда минутами. Пока суд оформлял бумаги, пока провайдер готовил ответ на официальный запрос, пока курьеры возили конверты, преступник мог уничтожить все. Поэтому Гуров, сам того не желая, зависел от непроцедурных действий своего напарника. Это было противоречие в самой основе его метода: чтобы защитить закон, иногда приходилось действовать на его грани. Не нарушая, но используя щели. Он ненавидел эту необходимость, но принимал ее как неизбежное зло в борьбе с системным злом, которое давно научилось прятаться за бюрократическими барьерами. Макаров был олицетворением этого подхода: он не ломал закон, он его изгибал под себя. И чтобы его поймать, нужно было иногда действовать с той же скоростью и гибкостью, но оставаясь по свою сторону черты. Горький осадок от этой мысли был похож на вкус того самого кофе — функциональный, необходимый, но неприятный.

Он вышел из здания суда на улицу, холодный воздух обжег легкие. Достал основной телефон, набрал Крячко. Тот ответил на первом гудке.

— Стас, ордер на руках. Выемка данных по MAC-адресам санкционирована. Официальный запрос провайдеру отправляй прямо сейчас.

— Уже отправил, — тут же ответил Крячко. — Пока ты там ходил, я подготовил все по шаблону. Как только ты подтвердил, что ордер есть, наш курьер повез пакет в главный офис на Ленинградке. Но, Лева, официальный ответ они дадут только через три часа, это их регламент. А у нас, как ты сам говорил, времени нет.

— Что предлагаешь?

— То, что мы уже обсуждали. У меня есть данные неофициально. MAC-адрес, который светился в районе склада, — A4:E8:4A:A1:B3:C0. Устройство — портативный 4G-роутер Huawei E8372. Подключался к сети ресторана три раза: в 16:12, 16:45 и 17:20. Сессии короткие, по две-три минуты. Координаты сигнала грубые, но они тянутся от ресторана к складу на Дубравной, 15, строение 3. Я уже проверил по базам: склад арендован ООО «Кулинар-Логистик». Фирма зарегистрирована полгода назад, уставной капитал десять тысяч, директор — некий Сергей Викторович Молчанов, который, как выяснилось за пять минут, числится безработным в Мытищах и понятия не имеет о своей директорской должности. Классическая однодневка.

Гуров слушал, быстро оценивая. Крячко работал на опережение, рискуя. Неофициальные данные нельзя было класть в дело, но они указывали направление. И теперь, имея на руках ордер, они могли легально проверить эту информацию.

— Хорошо. Но нам нужна легальная привязка этого MAC-адреса именно к тому складу. Без этого любое дальнейшее действие — самоуправство.

— Понимаю. Поэтому, пока мы с тобой разговариваем, наш человек в техподдержке провайдера уже формирует ответ на твой официальный запрос. В него будут включены данные по адресу A4:E8:4A:A1:B3:C0 с привязкой к местоположению базовых станций. Формально это ответ на судебный запрос. Фактически мы получим его на час раньше, потому что я попросил знакомого ускорить обработку. Это серая зона, но не черная. Данные те же, просто быстрее.

Гуров помолчал. Он стоял на ступенях суда, мимо него проходили люди, и он чувствовал, как внутри его борются два принципа. Один требовал ждать строго по регламенту. Другой — действовать, пока улики не исчезли. Второй побеждал.

— Где ты сейчас?

— В машине, в пяти минутах от тебя. Подъезжаю.

— Забирай меня. Едем к провайдеру. Я хочу получить эти данные лично в руки и сразу, как только они будут готовы. А по дороге расскажешь про фирму-однодневку подробнее.

— Будет сделано.

«Форд Транзит» подъехал через три минуты. Гуров открыл дверь, впустил внутрь струю холодного воздуха и сразу ощутил знакомую атмосферу мобильного штаба. На раскладном столике стоял открытый ноутбук, рядом лежали распечатки, папки. Крячко, без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, жестикулировал, разговаривая по телефону. Увидев Гурова, он кивнул и завершил разговор.

— …да, спасибо, Михаил. Жду. — Он положил трубку. — Это наш человек у провайдера. Говорит, через пятнадцать минут будет готовый пакет с координатами и детализацией. Сядь, покажу, что накопал.

Гуров сел, снял пальто. Машина тронулась, плавно вливаясь в поток.

— Вот, смотри, — Крячко развернул ноутбук. На экране была карта Москвы с наложенными слоями. — Красная точка — ресторан. Желтая зона — приблизительный район, где ловился сигнал от нашего MAC-адреса. Синяя точка — склад на Дубравной, 15с3. Все сходится. Устройство двигалось от ресторана в сторону склада. В 17:20 сессия была уже ближе к складу. Потом связь оборвалась. Роутер либо выключили, либо уехали из зоны покрытия.

— Ты говорил, фирма-однодневка. Кто ее регистрировал?

— Вот это самое интересное, — Крячко переключил вкладку. На экране появилась сканированная выписка из ЕГРЮЛ. — ООО «Кулинар-Логистик». Учредитель и гендиректор — тот самый Молчанов. Но юрисконсульт, который подписывал документы при регистрации… Андрей Викторович Потапов, партнер «Правовед-Консалт».

Гуров почувствовал, как в сознании щелкнул очередной замок. Потапов — слабое звено в цепи Макарова, тот самый юрист, который вел его дела и, вероятно, знал слишком много. И теперь его подпись стояла под документами фирмы-однодневки, которая арендовала склад в двух кварталах от места преступления.

— Это уже не совпадение, — тихо сказал Гуров. — Это связь. Прямая и документально подтвержденная.

— Именно. И у меня есть еще кое-что. — Крячко достал из папки лист бумаги. — Запрос в Росреестр. Склад арендован на три месяца, с оплатой вперед. Деньги перечислены с расчетного счета «Кулинар-Логистик». А на счет этой фирмы неделей ранее поступил перевод с офшорного счета, который мы уже отслеживали в рамках другого дела Макарова. Круг замкнулся. Деньги Макарова → фирма-однодневка → аренда склада → MAC-адрес в сети ресторана → следы лабораторной чистки в кладовой. Это уже не цепочка, это сеть.

Гуров взял лист, изучил. Все было четко, документально, логично. Его интуиция, которая еще в темной кладовой подсказала ему, что микрочастицы — это след «полевой лаборатории», теперь получала алгоритмическое подтверждение. Не магическое озарение, а результат кропотливой работы: цифровой след, выловленный Крячко из океана данных, стыковался с материальным следом, найденным им на месте. Интуиция и алгоритм. Два разных метода, дополняющих друг друга. Он посмотрел на Крячко. Тот сидел, ожидая оценки, с характерным для него выражением — смесью усталости и азарта.

— Хорошая работа, Стас, — сказал Гуров, и это была не формальная похвала, а констатация факта. — Ты нарушил примерно полдюжины внутренних регламентов, чтобы добыть эту информацию неофициально. Но… ты был прав. Официальный путь занял бы еще сутки. За эти сутки склад могли очистить. Ты ускорил процесс, и, возможно, это решило все.

Крячко кивнул, немного смущенно. Он редко слышал от Гурова прямую похвалу, тем более за такие методы.

— Просто сделал то, что нужно было сделать. Бумажки бумажками, но иногда нужно просто брать и делать.

— Именно это я и имею в виду, — сказал Гуров, возвращая лист. — Но теперь нам нужно легализовать эти данные. И сделать это быстро. Как скоро будет ответ от провайдера?

— Через десять минут будем на месте. Зайдем через черный ход, заберем пакет и сразу едем на склад. Параллельно я уже вызвал группу обыска — ребят из ОБЭП и нашего криминалиста Смирнова. Они будут через час. Этого достаточно, чтобы провести предварительный осмотр и, если что, заблокировать объект до получения ордера на обыск.

Гуров задумался. Действовать нужно было стремительно, но без нарушений. У них уже был ордер на выемку данных. Данные эти указывали на конкретный адрес. Они имели право приехать по этому адресу для «проверки информации» — это оперативно-разыскное мероприятие, не требующее санкции суда. А если на месте обнаружатся признаки преступления — могли инициировать осмотр места происшествия, а затем и обыск. Все по закону. Сложно, с риском процессуальных ошибок, но возможно.

— Действуем по схеме: проверка информации, — сказал Гуров. — Прибываем на место, устанавливаем, что объект существует и связан с фигурантами дела. Если будут основания — проводим осмотр. Ордер на обыск запрашиваем параллельно, по факту обнаружения улик. Главное — не дать им ничего вывезти.

— Понял. Я уже предупредил ребят: без шума, без мигалок. Подъезжаем, как будто проверяем пожарную безопасность.

Машина неслась по Садовому кольцу. Гуров смотрел в окно на мелькающие здания. В его голове выстраивался план действий, каждый шаг проговаривался, каждое возможное возражение юристов Макарова парировалось. Теперь у них было не просто подозрение. У них была цифровая нить, которая вела от экрана компьютера прямо к двери склада.

Офис провайдера представлял собой безликое стеклянное здание где-то в районе Дмитровского шоссе. Крячко провел Гурова через служебный вход, минуя стойку приемной, по коридорам с видом на серверные стойки за стеклом. Встретил их молодой мужчина в очках и поло с логотипом компании — Михаил, тот самый «знакомый». Рукопожатия были короткими, разговор — деловым и тихим.

— Вот пакет, полковник. — Михаил протянул Гурову толстый конверт. — Все как по запросу. Детализация сессий MAC-адреса A4:E8:4A:A1:B3:C0 за указанный период. Координаты определены по трем базовым станциям, погрешность около ста метров. Логи подключений, технические параметры устройства. Все заверено электронной подписью и готово для приобщения к материалам дела. Официальная версия будет доставлена курьером в ваш офис через два часа, но содержание идентично.

Гуров взял конверт, почувствовал его вес.

— Благодарю. Это серьезно поможет.

— Не за что. Только, пожалуйста, в документах не указывайте, что вы получили это раньше. Формально мы нарушили только сроки доставки, но все же.

— Будет указано время получения согласно штампу на конверте, — сухо сказал Крячко. — Все честно.

Они вышли обратно к машине. Гуров уже в салоне вскрыл конверт. Внутри было несколько десятков страниц технических отчетов, графиков, таблиц координат. Сухой, цифровой язык, который для непосвященного был китайской грамотой. Но для них эти столбцы цифр и букв значили больше, чем любые эмоциональные признания. Вот время: 16:12:03. Вот продолжительность сессии: 2 минуты 14 секунд. Вот сила сигнала: –67 dBm. Вот примерные координаты: 55.76… 37.61… Это был цифровой отпечаток. Кто-то в тот день включил роутер, подключился к сети «Императорского вкуса», что-то проверил или передал и даже не подозревал, что оставляет за собой четкий алгоритмический след. Гуров листал страницы, и в его голове складывалась картина. Сложность плана Макарова поражала: от тонкой психологической подставы Пономарева и цифрового капкана Соколовой до физической, материальной лаборатории на складе, привязанной к месту через одноразовое устройство. За цинизмом стоял холодный, расчетливый интеллект, который рассматривал убийство как инженерную задачу. И эта задача была решена почти идеально. Почти.

Он отложил бумаги, взглянул на Крячко.

— Все сходится. Теперь едем на Дубравную. Ты предупредил группу?

— Да. Они выехали. Будут через сорок минут. Мы приедем на двадцать минут раньше. Этого хватит, чтобы оценить обстановку.

Машина снова тронулась, теперь на северо-восток, в промзону. Гуров откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Внутренний монолог, прерванный утром, возобновился. Он думал о логистике зла. Как преступник планирует не только само действие, но и пути отступления, уничтожения следов, создания алиби. Макаров продумал все: от химического состава яда до юридической защиты. Он создал многоуровневую систему, где каждый уровень защищал другой. Но в любой сложной системе есть слабое звено. Часто это человеческий фактор. Самонадеянность. Уверенность в своей неуязвимости. Или, как в этом случае, необходимость использовать внешних исполнителей, подрядчиков, юристов. Потапов был таким слабым звеном. Его подпись на документах фирмы-однодневки. И теперь эта подпись вела их прямо к складу. А на складе, если повезет, будут следы лаборатории, оборудование, перчатки. Физические доказательства, которые нельзя стереть одним кликом мыши. Цифровой след вел к материальному. Алгоритм подтверждал интуицию. И теперь они шли по этой нити, чтобы потянуть за нее и обрушить всю конструкцию.

Дорога заняла чуть больше получаса. Район был типичным промышленным: длинные заборы, склады из сэндвич-панелей, разбитый асфальт, редкие фуры. Улица Дубравная оказалась тупиковой, упирающейся в заросший бурьяном пустырь. Строение 3 — одноэтажный складской модуль серого цвета с воротами и отдельной калиткой. Никаких вывесок, никаких признаков активности. Гуров приказал водителю остановиться в сотне метров, за углом соседнего здания.

— Выходим пешком, — сказал он Крячко. — Осматриваем периметр. Пока без звонков и стука.

Они вышли из машины. Холодный ветер гнал по земле мусор и пыль. Воздух пах мазутом и ржавым металлом. Гуров поправил пиджак, убедился, что кобура с табельным на месте. Крячко шел рядом, его взгляд скользил по крышам, окнам, оценивая угрозы.

Подойдя к складу, они увидели, что ворота заперты на здоровый висячий замок, калитка — на цепь. Окна зарешечены, стекла покрыты толстым слоем грязи изнутри. Никаких следов недавнего присутствия: ни свежих шин, ни мусора у входа.

— Похоже, заброшено, — тихо сказал Крячко.

— Или сделано так, чтобы выглядело заброшенным, — ответил Гуров. — Смотри: замок новый, без ржавчины. Цепь тоже. И следы на земле у ворот — колеса от грузовика, и не так давно.

Он достал фонарик, направил луч в щель между воротами. Внутри — темнота, но видны очертания каких-то коробок, ящиков. Никого.

— Нужно попасть внутрь легально, — сказал Гуров. — Звони арендодателю. Данные должны быть в договоре.

Крячко уже достал телефон, нашел номер. Позвонил. Разговор был коротким.

— Арендодатель — управляющая компания «ПромСклад-Холдинг». Говорят, ключи у них, но они могут привезти только через час. Договор аренды действующий, платят исправно, последний платеж был неделю назад. Никаких претензий. Спрашивал, чем интересуемся, я сказал — проверка противопожарного состояния по анонимному звонку. Повесили трубку, не особо заинтересовались.

— Хорошо. Значит, есть час до приезда группы. Этого достаточно, чтобы понять, нужно ли нам вообще ждать ключей. — Гуров отошел от ворот, осмотрел стену. На высоте около трех метров была приточно-вытяжная решетка, прикрытая жалюзи. — Попробуем посмотреть через нее.

Крячко без лишних слов подогнал из-за угла мусорный контейнер. Встал на него, достал компактный бинокль с камерой, поднялся на цыпочки и направил объектив в решетку.

— Вижу… внутри пусто, но не совсем. Справа стеллажи с коробками. Слева… стол, на нем что-то накрыто брезентом. И… лампы, подвешены к потолку. Люминесцентные, но не обычные, с усиленным световым потоком. Похоже на рабочее место. Пол чистый, не запыленный. Кто-то тут бывал недавно.

— Сними на камеру. Это уже может быть основанием для осмотра — признаки проведения работ в помещении, которое по документам должно быть пустым складом.

Крячко сделал несколько снимков, спрыгнул с контейнера.

— Что дальше? Ждем группу и арендодателя?

Гуров задумался. Процедурно верным было бы дождаться и провести все по правилам. Но внутри его звучал голос, который нашептывал: «Если подождать, можно опоздать». Он посмотрел на часы. Группа обыска будет через двадцать минут. Арендодатель — через час. Разрыв в сорок минут. Сорок минут, за которые можно упустить что-то важное.

— Звони нашему криминалисту Смирнову, — сказал он наконец. — Пусть приезжает срочно. И звони в ЭКЦ, пусть готовят мобильную лабораторию. Основание для внепланового осмотра у нас есть: обнаружение признаков возможного совершения преступления в помещении, связанном с фигурантами уголовного дела. Мы действуем по статье 176 УПК. Параллельно готовь документы для ордера на обыск, на всякий случай.

Крячко засветился улыбкой. Это было его стихией — действие, скорость, давление.

— Понял. Все сделаю.

Пока Крячко отдавал распоряжения, Гуров отошел в сторону, чтобы оценить обстановку без суеты. Он смотрел на унылое серое здание и думал о том, как часто зло прячется в таких вот безликих коробках. Не в подвалах с кровавыми следами, а в чистых, техничных пространствах, где все подчинено логике эффективности. Лаборатория по производству яда. Цифровая ловушка. Подставная фирма. Это был новый тип преступности — стерильный, расчетливый, почти корпоративный. И бороться с ним старыми методами было бесполезно. Нужно было мыслить так же системно, но с одной принципиальной разницей: сохранять человеческое измерение. Видеть за цифрами — жизнь, которую отняли. За контрактами — зависть и алчность. За безупречным алиби — страх разоблачения. Именно это и было его оружием. Не только процедура, но и понимание мотива. И сейчас, стоя у этого склада, он чувствовал, что находится в одном шаге от того, чтобы соединить все части воедино. Цифровой след привел их сюда. Теперь нужно было найти материальное подтверждение. И он почти не сомневался, что найдет.

Через пятнадцать минут подъехала первая машина — темный микроавтобус без опознавательных знаков. Из него вышли трое — криминалист Смирнов с двумя помощниками, неся тяжелые кейсы с оборудованием. Смирнов, сухощавый мужчина в очках и темной ветровке, поздоровался с Гуровым кивком, без лишних слов.

— Что имеем, полковник?

— Помещение склада. Есть основания полагать, что внутри проводились работы, связанные с расследуемым преступлением. Нужен предварительный осмотр. Если найдем что-то существенное — будем оформлять обыск.

Смирнов кивнул, взглянул на ворота.

— Взлом?

— Пока нет. Ждем арендодателя с ключами. Но можете начать с периметра: поиск скрытых камер, следов, отпечатков на доступных поверхностях. И посмотрите на эту решетку — можно ли через нее получить более детальный обзор.

— Понял.

Криминалисты принялись за работу. Один с тепловизором сканировал стены, другой фотографировал землю вокруг, третий устанавливал штатив с камерой на длинной штанге, чтобы завести ее через решетку. Гуров отошел в сторону, дав им пространство. Он смотрел, как действуют профессионалы: четко, без суеты, каждый знает свою задачу. Это была другая часть системы — техническая, экспертная. Та самая, которая превращала предположения в доказательства.

К нему подошел Крячко, уже положивший трубку.

— Группа обыска в пяти минутах. Ордер я уже начал готовить, основание — обнаружение признаков преступления в помещении, арендованном через фирму, связанную с подозреваемым. Как только Смирнов что-то найдет, можно будет ставить подпись у судьи. А пока… смотри, что только что пришло.

Он протянул Гурову планшет. На экране была сканированная квитанция об оплате электроэнергии за последний месяц на адрес склада. Сумма была не складская, а почти лабораторная: в десять раз выше средней для такого помещения.

— Потребление зашкаливает, — сказал Крячко. — Кто-то использовал мощное оборудование. Освещение, нагрев, возможно, вытяжка. Все сходится.

Гуров взглянул на цифры, потом на склад. Теперь у него не осталось сомнений. Интуиция, основанная на микрочастицах из кладовой, и алгоритмический поиск Крячко по цифровым и финансовым следам привели их к одной точке на карте. Теперь у них было не только «почему» и «как», но и «где». Мотив — деньги и контракт. Средство — токсин, требующий лаборатории. Место подготовки — вот этот склад, связанный с Макаровым через цепочку подставных лиц. Оставалось только открыть дверь и найти последнее, решающее звено — физические улики, которые свяжут все в единую, неразрывную цепь.

Он подошел к Смирнову, который как раз извлекал камеру из решетки.

— Что видно?

— Видно достаточно, чтобы не ждать ключей, — ответил криминалист, показывая на экран своего ноутбука. Увеличенное изображение с камеры было зернистым, но детали просматривались. На столе под брезентом угадывались очертания какого-то аппарата с колбами. На полу рядом с ним — картонная коробка с логотипом химической компании. И на полу, у ножки стола… светлое пятно. Как будто что-то пролили и не до конца отмыли. — Я бы на вашем месте уже вызывал следственно-оперативную группу и договаривался с судьей об ускоренном рассмотрении ордера. Здесь есть что смотреть.

Гуров посмотрел на часы. Группа обыска уже подъезжала, второй микроавтобус тормозил рядом. Пора было принимать решение. Он повернулся к Крячко.

— Стас, все, что нам нужно для ордера, у нас уже есть: цифровой след, связь с подозреваемым, повышенное энергопотребление, визуальное наблюдение предметов, которые могут иметь отношение к делу. Вези документы судье, который подписывал первый ордер. Объясни ситуацию. Я остаюсь здесь, начинаю осмотр по 176-й, как только арендодатель привезет ключи. Если внутри обнаружим что-то серьезное — сразу переквалифицируем в обыск по твоему ордеру.

— Понял. — Крячко уже собирал папки. — Будет через час, максимум полтора.

Он направился к машине, но обернулся.

— Лева, а если арендодатель задержится?

Гуров посмотрел на серые ворота, на новый блестящий замок. Потом на криминалистов, которые уже готовили оборудование для взятия проб с поверхности двери. Потом на группу обыска — шестеро крепких парней в бронежилетах без опознавательных знаков, которые молча ждали команды.

— Тогда мы не будем ждать, — тихо сказал он. — У нас есть основания полагать, что внутри могут быть уничтожены улики. Будем действовать по обстановке.

Крячко кивнул, поняв все без слов, и скрылся в машине. Гуров остался один перед складом. Ветер усиливался, натягивая полы его пальто. Он подошел к воротам, положил ладонь на холодный металл. Где-то там, за этой преградой, лежала разгадка. Последний кусок пазла. Теперь он знал, где искать. Осталось только войти.

— Всем подготовиться, — сказал он, обращаясь к группе. — Как только появится возможность — заходим. Быстро, четко, по протоколу. Ищем все, что может быть связано с химическим синтезом, цифровой техникой, документами. Особое внимание — на любые следы, перчатки, емкости, оборудование. Это наша цель. И мы ее не упустим.

Он отступил на шаг, дав командам занять позиции. В его голове уже строился план осмотра, последовательность действий, возможные ловушки. Но главное было уже ясно: цифровой след оказался не миражом. Он привел их к порогу. Теперь нужно было переступить его.

Ключи от склада привезли через сорок пять минут — не арендодатель, а его представитель, молодой парень в спортивном костюме, явно не понимавший, что происходит. Гуров предъявил постановление о проведении осмотра помещения по статье 176 УПК РФ, основание — проверка информации о возможном совершении преступления. Парень пожал плечами, открыл висячий замок и откинул цепь. Ворота со скрипом поддались, открыв внутрь черный прямоугольник.

— Входим по протоколу, — тихо сказал Гуров группе, которая уже выстроилась у входа. — Смирнов, первым с видеофиксацией. Затем оперативники. Я и Крячко — за вами. Ничего не трогать без моей команды.

Криминалист Смирнов кивнул, включил налобный фонарь и камеру на шлеме. Его помощник с фотоаппаратом последовал за ним. Щелчок затвора, резкий всплеск света, и первая фотография интерьера была сделана еще до того, как они переступили порог. Гуров вошел следом.

Воздух внутри был затхлым, холодным, пахнущим бетонной пылью и чем-то сладковато-химическим, едва уловимым. Лучи фонарей выхватывали из темноты пустое пространство. Примерно сто квадратных метров, бетонный пол, стены из сэндвич-панелей, под потолком — несколько люминесцентных ламп в защитных решетках. Справа вдоль стены стояли металлические стеллажи, на них — картонные коробки, аккуратно сложенные, но явно пустые, судя по тому, как они провисали. Слева, в углу, — тот самый стол, накрытый зеленым брезентом, который они видели через решетку. И больше ничего. Ни оборудования, ни приборов, ни следов активной деятельности. Помещение производило впечатление тщательно, почти навязчиво, зачищенного. Даже пыль на полу лежала ровным слоем, без следов ног или волочения.

Гуров почувствовал знакомое холодное раздражение, подступающее к горлу. Он стоял посреди этого пустого пространства, и все внутри его кричало, что это ловушка. Не физическая, а психологическая. Идеальный ложный след. Макаров арендовал склад через подставную фирму, подключал к беспроводной сети ресторана одноразовое устройство, возможно, даже что-то тут делал — но к моменту их прихода все уничтожил. Оставил лишь чистый, стерильный бокс, который должен был сказать следствию: «Вы ошиблись. Здесь ничего нет. Вы зря потратили время». И самое гадкое было в том, что это могла быть правда. Могли успеть вывезти оборудование. Могли никогда его тут и не хранить, а лишь имитировать активность. Его интуиция, основанная на микрочастицах из кладовой и цифровом следе, могла зайти в тупик. Но его перфекционизм — тот самый, который он ненавидел в преступнике, но который был его главным оружием, — требовал иного. Он не мог просто развернуться и уйти. Он должен был проверить каждый сантиметр этого помещения, каждую щель, каждую тень. Потому что если даже здесь ничего нет, само отсутствие следов могло быть уликой. Слишком чисто — тоже аномалия. Он глубоко вздохнул, ощущая усталость в костях, и сделал шаг вперед.

— Начинаем детальный осмотр, — сказал он, и его голос прозвучал глухо под высоким потолком. — Разбиваем на секторы. Смирнов, вы с помощником — стол, стеллажи, возможные тайники в стенах. Оперативники — пол, потолок, коммуникации. Крячко, со мной. Ищем все, что не соответствует назначению склада для хранения. Провода, розетки, вентиляцию, следы химикатов, волокна, пыль необычного состава. И помните: если тут что-то было, то выносили в спешке. А в спешке всегда что-то забывают.

Внутренний монолог продолжался у него внутри, пока он отдавал распоряжения. Он думал о том, как часто его работа сводилась к этому: к поиску иголки в стоге сена, которая, возможно, была убрана еще до его прихода. Он тратил силы, время, нервы, чтобы доказать самому себе и системе, что его интуиция не врет. Что он не параноик, видящий заговоры там, где их нет. Что микрочастицы кварца и фторсодержащего эфира не случайность. Что MAC-адрес, привязанный к этому адресу, не ошибка алгоритма. И сейчас, глядя на эту пустоту, он боролся с сомнением. А что, если он ошибся? Если Макаров просто арендовал склад для чего-то другого, а подключение маршрутизатора — совпадение? Если следы в кладовой — от давно забытой уборки? Тогда вся цепочка рухнет. Он останется с носом, а Макаров получит прекрасный козырь для давления: «Следствие фабрикует дело, проводит незаконные обыски». Гуров сжал челюсти. Нет. Он не мог ошибиться. Слишком много совпадений. Слишком идеальна картина. И эта идеальность была ее главным изъяном. Настоящий мир — грязный, хаотичный. А здесь было слишком чисто. Слишком. Поэтому он будет копать. До последнего. Потому что иного выхода у него не было. Это был его крест, его долг, его проклятие — искать правду даже там, где ее, казалось, стерли до основания.

Они начали методично, сантиметр за сантиметром. Смирнов с помощником подошли к столу, сняли брезент. Под ним оказалась старая деревянная столешница, испещренная царапинами и пятнами, но абсолютно пустая. Ни пыли, ни следов. Как будто ее специально вымыли. Крячко обследовал стеллажи. Коробки оказались пустыми, за исключением одной, где лежала пачка старых газет 2018 года — явный мусор, не имеющий отношения к делу. Оперативники простукивали пол, искали люки, скрытые отсеки. Ничего.

Гуров стоял посередине помещения, вращаясь на месте. Его взгляд скользил по стенам, потолку, полу. Что-то не сходилось. Помещение было пустым, но… слишком аккуратным. Даже электрические провода, идущие от распределительного щита у входа, были аккуратно убраны в пластиковые короба, прикрученные к стене. Слишком аккуратно для склада. И один из этих коробов… тот, что шел к дальнему углу, где не было ни розеток, ни выключателей, ни светильников… он был чуть шире остальных. И крепежные саморезы на его крышке блестели новизной, в отличие от потертых головок на соседних.

— Смирнов, — позвал Гуров. — Ко мне. Посмотрите на этот короб.

Криминалист подошел, направил фонарь. Внимательно изучил.

— Новый крепеж. И крышка сидит не совсем плотно. Следы недавнего вскрытия — мелкие царапины по периметру.

— Вскройте.

Смирнов достал из кейса тонкий монтажный нож, аккуратно поддел крышку. Она поддалась с легким щелчком. Внутри, помимо стандартных силовых и слаботочных проводов, лежал черный прямоугольный прибор размером с небольшую книгу, с вентиляционной решеткой на торце и парой индикаторов. От него шли тонкие коаксиальные кабели, которые терялись в общей магистрали. Смирнов осторожно вынул устройство, положил на подготовленный полиэтиленовый лист.

— Локальный сервер видеонаблюдения, видеорегистратор, — констатировал он. — Четырехканальный, судя по разъемам. Без жесткого диска. Или диск извлечен.

Гуров наклонился, не притрагиваясь. Корпус прибора был чистым, без пыли. Новым. Индикаторы не горели — устройство было отключено от питания. Но сам факт его наличия здесь, в пустом складе, спрятанного в кабельном коробе, говорил о многом.

— Фиксация, — сказал Гуров. — Место обнаружения, состояние, подключение. Это вещественное доказательство номер один.

Внутри его прокатилась волна холодного, безрадостного удовлетворения. Не триумфа, а подтверждения. Его интуиция не подвела. Помещение не было пустым. Его сделали пустым, но не до конца. Кто-то — вероятно, сам Макаров или его подручный — не смог удержаться от того, чтобы оставить здесь «трофей». Систему видеонаблюдения, которая, возможно, записывала все, что происходило в этом помещении. А потом, когда потребовалось зачистить следы, ее отключили, извлекли диск, но сам корпус видеорегистратора оставили — или забыли, или посчитали незначительным. Ошибка. Самонадеянность. Перфекционизм, который всегда оставляет за собой хвост. Гуров выпрямился, встретился взглядом с Крячко. Тот уже доставал телефон.

— Маркелову звонить? — спросил он, и в его голосе звучало то же самое сдержанное торжество.

— Немедленно, — кивнул Гуров. — Пусть выезжает сюда или готовится к приему устройства в ЭКЦ. Нужно установить модель, серийный номер, возможность восстановления данных даже при отсутствующем диске. Возможно, есть резервное копирование на облако или слот для карты памяти. Это теперь приоритет номер один.

Пока Крячко набирал номер, Гуров продолжил осматривать короб. Кроме видеорегистратора, там больше ничего не было. Но сам факт его обнаружения менял все. Это было физическое подтверждение цифровых выкладок. MAC-адрес маршрутизатора, который подключался к сети ресторана, вел сюда. И здесь находилось устройство, которое могло фиксировать, что именно происходило в те самые минуты. Это уже была не теория. Это была материальная улика, которую можно было потрогать. Маленькая, но очень весомая.

Крячко отошел в сторону, чтобы поговорить с экспертом Маркеловым без помех. Оперативники, воодушевленные находкой, с новым рвением продолжили осмотр. Смирнов фотографировал видеорегистратор с разных ракурсов, готовя его к изъятию. Гуров остался стоять рядом с вскрытым коробом, глядя на черный прямоугольник, лежащий на полиэтилене.

Внутренний монолог нахлынул на него, тихий и безэмоциональный, как констатация факта. Он думал о природе ошибок. О том, что даже самый педантичный, самый расчетливый преступник всегда оставляет след. Не потому, что глуп. А потому, что его самолюбование, его уверенность в собственной неуязвимости всегда оказываются сильнее страха. Макаров создал многоходовую схему, продумал алиби, подставных лиц, цифровые ловушки. Он, вероятно, считал себя художником, творцом идеального преступления. И, как любой творец, он не смог полностью уничтожить свое творение. Оставил кусочек — может, как сувенир, может, по небрежности, а может, просто потому, что посчитал это незначительным. Эта незначительность и стала его ахиллесовой пятой. Гуров почти физически ощущал эту мысль: преступник всегда хочет быть умнее системы, но в этом желании он переоценивает себя и недооценивает тех, кто эту систему представляет. Таких, как он, Гуров. Упрямых, дотошных, готовых копать до конца, даже когда кажется, что копать негде. Он закрыл глаза на секунду, вдохнул затхлый воздух склада. Даже самый совершенный контроль всегда имеет изъян. Потому что его осуществляет человек. А человеку свойственно ошибаться. Всегда.

Крячко вернулся, положив телефон в карман.

— Маркелов на связи. Готов принять устройство в течение часа. Говорит, если есть серийный номер, может попробовать запросить у производителя логи подключений, даже если диск изъят. И спросил, нет ли поблизости маршрутизаторов или точек доступа, к которым мог подключаться этот видеорегистратор для удаленного просмотра.

— Пока не нашли, — ответил Гуров. — Но ищем. Как скоро сможет начать работу?

— Как только получит устройство по акту. Я уже вызвал спецкурьера из ЭКЦ. Будет здесь минут через сорок.

— Хорошо. Значит, у нас есть время завершить осмотр. Но, Стас, — Гуров посмотрел на напарника, — никакой спешки. Мы нашли важную улику, но это еще не конец. Нам нужно оформить все по протоколу, чтобы у адвокатов Макарова не было ни малейшего шанса оспорить законность изъятия. Один процессуальный косяк — и все насмарку.

Крячко вздохнул, но кивнул. Гуров видел в его глазах нетерпение. Крячко хотел действия, быстрой развязки, ареста. Он мыслил категориями результата: нашел улику — значит, можно брать. Но Гуров мыслил иначе: нашел улику — значит, нужно ее легализовать так, чтобы ее нельзя было отвергнуть. Это была их вечная разница. Крячко — тактик, действующий здесь и сейчас. Гуров — стратег, думающий о завтрашнем дне в суде.

— Понимаю, — сказал Крячко, слегка иронично. — Бумажка главнее. Но, Лева, смотри: видеорегистратор-то нашли. Это же почти прямая улика. Там может быть запись всего процесса.

— «Почти» и «может быть» — не аргументы для суда, — сухо ответил Гуров. — Нужны экспертные заключения, привязка к месту и времени, доказательства, что это устройство использовал именно Макаров или его сообщник. А пока у нас лишь прибор в коробе. Без диска. Мы должны быть чище снега. Потому что противник не станет играть по нашим правилам. Он будет цепляться за каждую мелочь. И мы не должны ему ее давать.

Он видел, как Крячко внутренне смиряется с этой необходимостью. Напарник мог быть импульсивным, но он не был глупым. Он понимал логику. Просто его натура требовала движения, а не бумажной волокиты. И в этом они дополняли друг друга. Крячко находил улики, Гуров превращал их в неопровержимые доказательства. Без этого тандема дело могло захлебнуться либо в бездействии, либо в процессуальных ошибках. Гуров впервые за сегодня почувствовал не раздражение, а благодарность к этому шумному, неуемному человеку рядом. Он был его противовесом. И сейчас, когда цель была близка, этот противовес был как никогда важен.

— Ладно, — Крячко махнул рукой. — Буду терпеливым. Что дальше?

— Продолжаем осмотр. Особое внимание — на возможные места хранения носителей информации: дисков, флешек, карт памяти. И на мусор. Часто выбрасывают то, что кажется незначительным.

Осмотр продолжился еще полчаса. Оперативники проверили все стеллажи, заглянули за них, простукали стены. Смирнов с помощником обследовали потолок, вентиляционные решетки. Нашли лишь паутину и пыль. Гуров методично обходил помещение по периметру, его взгляд выискивал любые несоответствия. У задней стены, в самом дальнем углу, стояла небольшая пластиковая мусорная корзина для офиса, серая, неприметная. Такие обычно ставят под стол. Но стола здесь не было. Корзина стояла прямо на полу, в стороне от основных маршрутов движения. И она была не пуста.

Гуров подошел, заглянул внутрь без фонаря. На дне лежало несколько скомканных листов бумаги, пустая пластиковая бутылка из-под воды и… пара латексных перчаток, свернутых в небрежный комок. Перчатки были светло-голубого цвета. И размер, судя по внешнему виду, был небольшим.

— Смирнов! — позвал Гуров, не прикасаясь к корзине.

Криминалист подошел, направил свет. В ярком луче перчатки засветились, стали видны детали: манжеты, текстура латекса, мелкие складки от носки.

— Фиксация, — сказал Гуров. — Мусорная корзина в углу. Содержимое.

Смирнов сделал серию снимков, затем аккуратно, в медицинских перчатках, извлек перчатки и положил их на чистый лист бумаги. Они были использованными — внутри виднелись следы пота, микроскопические частицы. Размер был указан на манжете: S.

Гуров смотрел на эти перчатки, и в его сознании с щелчком соединились два факта. Первый: в шкафчике Пономарева были обнаружены стертые следы латексных перчаток маленького размера (S). Второй: здесь, на складе, связанном с Макаровым через подставную фирму и цифровой след, найдены использованные перчатки точно такого же размера. Это была уже не косвенная улика. Это была физическая связь. Цепочка замыкалась: место подброса улик (шкафчик Пономарева) и место возможного синтеза токсина (этот склад) соединялись одним элементом — перчатками, которые носил тот, кто все это делал. И размер S указывал на аккуратную, некрупную руку. Как у Макарова? Или у его подручного?

— И еще это, — сказал Смирнов, продолжая разбирать содержимое корзины. Он извлек небольшой прозрачный пластиковый пакет с герметичной застежкой. Внутри что-то белело. — Пакет. Внутри… микроскопические следы порошкообразного вещества. Предварительно — похоже на те же частицы, что и в кладовой ресторана.

Гуров взял пакет в руки (через свои перчатки), поднес к свету. Действительно, на дне и стенках виднелся едва заметный белесый налет. Если это тот же кварцевый абразив и следы промывочного средства… тогда цепочка становилась не просто логической, а материальной. Перчатки, в которых работали здесь, могли быть теми же, в которых подбрасывали улики Пономареву. А пакет мог использоваться для переноски или хранения реактивов. Это было прямое подтверждение его гипотезы. Физическое. Осязаемое.

Он положил пакет обратно на лист, посмотрел на Крячко. Тот стоял рядом, и на его лице читалось то же самое понимание.

— Вот оно, — тихо сказал Крячко. — Связка. Перчатки, пакет, видеорегистратор. Три улики, которые тянутся друг к другу.

— Да, — ответил Гуров. — Теперь у нас есть не только «где», но и «чем». И «кем» — точнее, размер руки того, кто это делал. Осталось только доказать, что эта рука принадлежит Макарову.

— Видеорегистратор может дать лицо, — сказал Крячко. — Если Маркелов что-то восстановит.

Гуров кивнул. Он стоял над разложенными на полиэтилене уликами: черным видеорегистратором, свернутыми голубыми перчатками, прозрачным пакетом со следами. Это был момент истины. Цифровой след привел к месту. Место выдало физические улики. Улики связывались с предыдущими находками. Круг замыкался. Оставалось лишь надеть последнее звено — идентификацию личности. И для этого теперь было достаточно одного, но решающего доказательства. Видеозаписи. Или прямых показаний. Но путь к ним был открыт.

— Упаковываем все, — сказал он твердо. — Оформляем изъятие по всем правилам. Видеорегистратор и пакет — срочно Маркелову. Перчатки — в ЭКЦ на дактилоскопическую и биологическую экспертизу. Ищем возможные следы пота, эпителия, ДНК. Даже если их мыли, что-то могло остаться.

Крячко уже доставал телефон, чтобы вызвать дополнительный транспорт. Гуров остался смотреть на улики. Его рука непроизвольно потянулась к перчаткам, но он остановил себя. Нельзя. Все должно быть чисто. Но внутри его бушевала холодная, безрадостная уверенность. Они были на правильном пути.

Фургон Экспертно-криминалистического центра МВД с затемненными стеклами, встретивший их на выезде со склада на Дубравной, оказался быстрее спецкурьера. Гуров передал дежурному водителю опечатанный пластиковый контейнер с видеорегистратором и пакетом под расписку в журнале. Перчатки в отдельном бумажном пакете уехали в дактилоскопический отдел того же центра. Сам он с Крячко последовал за фургоном на своем тонированном «Форде Транзите», рассекая предрассветную пустоту МКАДа. Водитель, немолодой прапорщик с бесстрастным лицом, вел машину плавно, без лишней скорости. В салоне пахло старым кожзамом и кофе.

— Ордер все-таки прошибли. — Крячко, развалившись в кресле, смотрел в темное стекло. — Не без труда. Судья из Мещанского района сперва упирался, говорил, что MAC-адрес — недостаточное основание, что это может быть случайное подключение. Пришлось приложить предварительную справку Химицких по микрочастицам и объяснить про фторсодержащий эфир. Как улику возможного места синтеза. Только тогда подписал.

Гуров кивнул, не отрывая взгляда от красных огней фургона впереди. Его внутренний голос тут же проанализировал сказанное: судья испугался возможного скандала с отравлением и давления сверху, но и испугался ответственности за незаконный обыск. Подписал, чтобы обезопасить себя. Бюрократическая логика. Он ее ненавидел, но вынужден был использовать как инструмент. Без этого ордера видеорегистратор и перчатки могли бы стать «недопустимыми доказательствами». Адвокаты Макарова растерзали бы их в суде.

— Наташа звонила, — Крячко прервал его мысли, и в голосе появилась непривычная мягкость. — Опять волнуется. Говорит, ты как с того света, все время в разъездах. Я ей сказал: это последний рывок, родная. Либо сейчас найдем, что пришить этому павлину, либо он улетит на своих деньгах в теплые края. А мы останемся с парой перчаток и пустым складом. Она пирог испекла, ждет. Говорит, хоть бы не ночью приезжал.

Гуров почувствовал легкий, почти незнакомый укол. Не зависти — Крячко с его шумной, пахнущей пирогами семейной жизнью казался ему обитателем другой планеты, — а острого, гнетущего осознания собственного одиночества. У него была Мария, но ее мир — театр, съемки, светские рауты — лежал в параллельной реальности. Их разговоры в последнее время сводились к коротким обменам фразами о быте. Она не спрашивала о делах, он не рассказывал. Между ними выросла стена взаимного непонимания, возведенная из его молчаливой одержимости и ее усталости от этой одержимости. Он вспомнил ее голос в трубке вчера вечером: «Лев, ты хоть ешь?» — и свой односложный ответ: «Да». Ложь. Он не ел с обеда. И сейчас, слушая Крячко, он думал не о пироге, а о том, что у него нет такого тыла. Того места, куда можно вернуться не героем, а просто усталым человеком. Его тылом была работа. Всегда.

— Наташа права, — сухо ответил он. — Ночные поездки здоровья не добавляют. Но сегодня ночь может все решить.

Лаборатория отдела «К» ГУУР в здании ЭКЦ на Большой Лубянке оказалась не стерильным белым боксом, а заставленной стойками с оборудованием комнатой, похожей на серверную или мастерскую радиолюбителя. Повсюду мигали индикаторы, гудели вентиляторы, по мониторам бежали строки кода. Воздух был сухим, с легким запахом озона и пластика. За центральным столом, заваленным паяльниками, микроскопами и разобранными жесткими дисками, сидел молодой человек в очках с тонкой оправой и темной футболке с каким-то логотипом, неразборчивым для Гурова. Это был эксперт Маркелов.

Он принял контейнер, не вставая, тут же вскрыл пломбу. Его движения были точными, экономичными.

— Четырехканальный видеорегистратор, модель Hikvision DS-7104HGHI-F1/N, — констатировал он, осматривая корпус. — Устаревшая, но надежная серия для локального хранения. Жесткий диск отсутствует, крепежные винты сняты, следы на разъеме — диск извлекали аккуратно, отверткой, не повредив контакты. Значит, не спешили. Или знали, что делают.

— Можно что-то восстановить? — спросил Гуров, останавливаясь по другую сторону стола.

— Если бы диск был на месте и его затерли — да, почти наверняка. С удаленным диском сложнее. Но не невозможно. — Маркелов подключил устройство к лабораторному блоку питания и через переходник к своему компьютеру. — Сам контроллер регистратора хранит сервисную информацию: логи ошибок, метаданные о подключенных камерах, временные метки последних записей, иногда — миниатюры или фрагменты, попавшие в буфер. Это как пыль на ботинках. Можно понять, где ходил, даже если сам ботинок выкинули.

Он запустил несколько утилит, на экране замелькали черные окна с белым текстом. Гуров наблюдал, не понимая сути, но улавливая суть процесса. Это была цифровая трасология. Раньше искали отпечатки пальцев, волокна, следы обуви. Теперь — пиксели, метаданные, временные штампы в шестнадцатеричном коде. Суть не менялась: преступник оставляет след. Всегда. Даже если он считает себя чистым. Особенно если он считает себя чистым. Его интуиция, все это время шептавшая, что Макаров не мог не записать процесс, что его перфекционизм потребует фиксации, теперь упиралась в холодную логику машины. Алгоритм, созданный человеком для контроля, мог стать его же главным обвинителем. В этом была глубокая ирония, почти поэзия. Цифровой мир, который преступники использовали для создания алиби и ложных следов, оказывался самым беспощадным свидетелем. Он хранил все. Каждое подключение, каждое действие. И даже тщательное стирание данных оставляло призрачный отпечаток — аномалию в журналах, нестыковку во времени. Электронный песок, на котором нельзя не оставить след.

— Вижу попытку штатного сброса настроек через меню. — Маркелов не отрывался от монитора. — Но сделано это было уже после извлечения диска. Бесполезная операция, если хотели все скрыть. Значит, либо паника, либо недопонимание технологии. Частая ошибка. Сейчас попробую прочитать флеш-память контроллера. Там может быть прошивка с зашитыми данными о последних подключенных устройствах.

Маркелов погрузился в работу, отгородившись от мира наушниками и экраном. Гуров и Крячко вышли в коридор. Было тихо, только гул вентиляции и редкие шаги дежурного в дальнем конце. На часах — половина четвертого ночи. Гуров прислонился к прохладной стене, закрыл глаза. Усталость накатывала тяжелой, вязкой волной, но мозг отказывался отключаться, продолжая прокручивать факты. Перчатки размера S. Блендер со следами токсина в шкафчике Пономарева. Микрочастицы кварца и промывочного средства в кладовой ресторана и на складе. MAC-адрес одноразового маршрутизатора. Теперь вот этот видеорегистратор. Каждый элемент был маленьким островком в океане неопределенности. Но если видео подтвердит связь… тогда острова соединятся в архипелаг, а архипелаг сложится в материк. Материк под названием «Виновен».

Он думал не о Макарове как о человеке, а о Макарове как о явлении. Продукте системы, где успех измеряется контрактами, а мораль — статьей расходов. Корпоративная жадность, обернутая в глянцевую оболочку таланта и амбиций, порождала вот такое преступление — холодное, расчетливое, изощренное. И противостоять этой системе могла только другая система — бюрократическая, медлительная, но основанная на законе. Его законе. Процедура. Каждая бумажка, каждый протокол, каждый ордер были кирпичами в стене, которую он возводил против вседозволенности денег и связей. В этом была его миссия. Не героическая, а рутинная. Не блестящая, но необходимая.

Крячко молча курил у открытого окна, впуская в коридор сырой ночной воздух. Он не мешал размышлениям напарника, понимая их цену.

Дверь лаборатории открылась спустя час пятнадцать минут. Маркелов выглядел уставшим, но в его глазах горел тот самый азарт исследователя, нашедшего ключ.

— Заходите. Кое-что есть.

На главном мониторе было застывшее черно-белое изображение. Часть пустого помещения, тот самый склад. Угол стола, накрытого клеенкой. Свет падал резко, от лампы где-то за кадром. Качество — среднее, но детали читались.

— Это извлечено из кеша контроллера, — объяснил Маркелов, запуская короткий фрагмент. — Автоматически сгенерированная миниатюра, которая хранилась отдельно. Полного видео нет, но этого… должно хватить.

На кадре двигалась фигура в темном халате и шапочке, похожей на хирургическую. Лицо было частично скрыто маской, но не медицинской, а скорее респираторной, с небольшим фильтром. На руках — латексные перчатки светло-голубого цвета. Человек аккуратно, почти бережно, работал с высоким стаканом блендера. На столе рядом лежали раскрытые устрицы в раковинах, несколько пробирок, шприц. Движения были уверенными, методичными. Затем человек взял шприц, набрал из пробирки прозрачную жидкость и ввел ее в содержимое блендера. После этого включил прибор. Звука не было, но по вибрации корпуса было видно, что блендер работает. Через несколько секунд человек вылил получившуюся массу в небольшую стеклянную колбу, которую затем убрал в переносной холодильник-сумку. В конце фрагмента, поворачиваясь к камере, чтобы вытереть стол, человек на мгновение задел и приподнял маску, чтобы смахнуть пот со лба. Этого мгновения хватило.

— Стоп, — тихо сказал Гуров. — Кадр назад. На три секунды.

Маркелов выполнил. Изображение замерло. Лицо, частично освещенное боковым светом, с характерными чертами: высокие скулы, тонкий нос, выраженный подбородок. Дмитрий Макаров. Без всяких сомнений.

В лаборатории наступила тишина, нарушаемая лишь гулом компьютеров. Крячко первым выдохнул, с силой ударив кулаком по столу.

— Вот он, гад! В своих перчатках, со своим блендером! Я же говорил, что эта рысь не могла не полюбоваться на процесс! Чистейшей воды самовлюбленный пижон!

Гуров не ответил. Он стоял, впиваясь взглядом в замершее изображение. Внешне — абсолютно спокоен. Но внутри бушевала холодная, безрадостная буря. Это был не триумф, а подтверждение. Торжество логики, построенной на мельчайших фактах, над самомнением гения-убийцы. Его интуиция, которая с самого начала отвергла версию о несчастном случае, которая увидела систему в разрозненных уликах, теперь получила свое железное, цифровое воплощение. Макаров, считавший себя художником, создавшим идеальное преступление, допустил классическую ошибку нарцисса — он захотел сохранить запись своего «шедевра». Или просто перестраховался, чтобы контролировать процесс. Неважно. Важно, что этот кадр связывал все. Перчатки на его руках были того же размера и цвета, что и перчатки в мусорной корзине на складе и следы от которых были в шкафчике Пономарева. Блендер на столе был той же модели, что и подброшенный. Действия на видео объясняли способ приготовления токсина из устриц, о котором говорило заключение Химицких. Цепочка замыкалась. Алгоритм, выстроенный Гуровым из фактов, и алгоритм, восстановленный Маркеловым из цифровых обломков, сошлись в одной точке. В точке под названием «Доказательство».

— Качество достаточно для идентификации? — спросил он, и его голос прозвучал неожиданно громко в тишине.

— С точки зрения экспертизы — более чем, — уверенно ответил Маркелов. — Резкость лица на ключевом кадре позволяет провести портретную экспертизу. Плюс антропометрические данные: рост, пропорции, характерные движения. Плюс предметы — вещественные доказательства: конкретная модель блендера, устрицы определенного вида, которые можно сопоставить с закупочными накладными Макарова. Это комплексная улика. Очень сильная.

— Распечатайте ключевые кадры. И подготовьте полное техническое заключение о методе восстановления, с указанием всех шагов, чтобы нельзя было оспорить в суде, — распорядился Гуров. — Это теперь вещественное доказательство номер один по делу.

Пока Маркелов работал с принтером, Гуров отошел к окну. За стеклом Москва постепенно светлела, ночь уступала раннему утру. На востоке появилась бледная, размытая полоса зари. Он смотрел на нее, но не видел. Перед его внутренним взором по-прежнему стоял кадр: Макаров в перчатках, склонившийся над блендером. Это было не просто видео. Это был приговор, вынесенный самим преступником. Все, что было до этого, — подозрения, гипотезы, косвенные улики — отступало, превращалось в прелюдию. Теперь у них было ядро дела. Неопровержимое, осязаемое, цифровое. Это меняло все. Теперь можно было не просто вызывать Макарова на допрос, а прийти к нему с ордером на арест. И не с пустыми руками, а с отпечатанным кадром, который срежет любые возражения, любые намеки на давление и фальсификацию.

Он почувствовал не радость, а тяжелую, ответственную решимость. Финальная часть пути всегда была самой опасной. Теперь противник, почуяв смертельную угрозу, мог пойти на отчаянные шаги. Давление через связи, попытка скрыться, агрессивная работа адвокатов. Нужно было действовать быстро, четко, без суеты. Но на опережение.

Он повернулся к Крячко, который уже держал в руках свежие, еще теплые отпечатки.

— Все, Стас. Точка невозврата пройдена. Теперь или мы его, или он нас. Но с таким козырем — только мы его.

Крячко молча кивнул, его обычно оживленное лицо стало серьезным, сосредоточенным. Он понимал вес момента.

Гуров достал телефон, взглянул на время. Четверть пятого. Генерал Орлов, скорее всего, уже спит. Но этот звонок нельзя было отложить до официального начала рабочего дня. Каждая минута давала Макарову шанс. Адвокаты из «Прайм-Консалт» могли уже мониторить ситуацию через свои каналы. Нужна была немедленная санкция на задержание в качестве подозреваемого, а затем — ходатайство об аресте. И только Орлов мог дать команду на такой шаг, взяв на себя политический риск.

Он нашел в контактах номер, помеченный как «Орлов с.т.», и нажал кнопку вызова. Трубку взяли после четвертого гудка. Голос генерала был сонным, но собранным — он давно привык к ночным звонкам.

— Орлов.

Гуров сделал короткий вдох и произнес четко, без эмоций, но с той самой железной интонацией, которая не оставляла места для сомнений:

— Товарищ генерал, есть видео. Мы берем Макарова сейчас.

Кабинет генерала Орлова находился на пятом этаже здания ГУУР на Яузском бульваре. Путь от ворот КПП до лифта, от лифта по длинному, залитому холодным светом неоновых ламп коридору Гуров и Крячко преодолели молча. Было без пяти шесть утра, в здании царила призрачная тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции и редкими шагами дежурных. На стойке у тяжелых дубовых дверей кабинета дежурила Верочка, секретарь Орлова. Женщина лет пятидесяти, в строгом костюме и с неизменной укладкой, выглядела так, будто не ложилась спать вовсе. На ее столе уже стоял дымящийся стакан с чаем.

— Ждет, — коротко кивнула она, не поднимая глаз от монитора. — Проходите.

Гуров взялся за массивную латунную ручку. В его левой руке был тонкий черный планшет, куда он сбросил ключевые документы и фрагмент видео, и плотный картонный конверт с бумажными распечатками. Крячко нес увесистую папку с полным делом, подшитым по хронологии. Перед тем как войти, Гуров на секунду замер. Его внутренний голос, обычно болтливый, теперь работал как штурман, проверяя последний раз маршрут: начать с контракта — мотив, затем химическая экспертиза Химицких — средство, затем цепочка улик от MAC-адреса до склада — место, и финальный гвоздь — видео. Ничего лишнего. Только факты, только подтвержденные документы. От этого доклада зависело все. Орлов мог увидеть в этом кейсе не только раскрытое преступление, но и политическую мину — влиятельного бизнесмена, связанного с крупным капиталом и, возможно, с «нужными людьми». Риск был высоким. Но риск бездействия был выше.

— Ну что, профессор, — тихо сказал Крячко, поправляя галстук, которого на самом деле не было под расстегнутой рубашкой. — Идем докладывать. Уверен, наш молекулярный гений уже почуял неладное и дергается, как рак на сковородке. Ему теперь не до фьюжн-кухни и воздушных эспум. Хотя… эспуму из мыльной пены в камере он еще оценит.

Гуров не ответил на шутку. Вместо этого он мысленно проговорил про себя: «Шутки потом. Сейчас нужна абсолютная ясность и железная логика. Орлов должен увидеть не эмоции, не желание дожать, а безупречную процессуальную машину. Машину, которую нельзя остановить, не сломав при этом саму систему правосудия». Он чувствовал странную отстраненность, как будто наблюдал за собой со стороны. Усталость накапливалась за недели расследования, но сейчас ее вытесняла холодная, почти хирургическая собранность. Он должен был быть идеальным инструментом — голосом фактов. Его личные чувства — ничто. Его идеализм, его вера в справедливость должны были быть упакованы в белые листы протоколов и кристально чистые выводы. Только так он мог победить. Он сделал глубокий вдох и толкнул дверь.

Кабинет генерала Орлова был просторным, строгим, без намека на роскошь. Большой дубовый стол, стеллажи с книгами и папками, флаг МВД России в углу, диван для посетителей. Из окна открывался вид на подсвеченные прожекторами стены Кремля и темную ленту Яузы. За столом сидел Петр Николаевич Орлов. Мужчина под шестьдесят, с короткой седой щетиной и внимательными, усталыми глазами.

— Садитесь, — сказал Орлов, отложив в сторону очки. — Верочка, чаю, пожалуйста. И чтобы не беспокоили.

Гуров и Крячко сели в кресла напротив. Генерал обвел их оценивающим взглядом.

— Ну, Лев Иванович. Вы там в трубке такую заявку сделали, что я уснуть не смог. «Есть видео. Берем сейчас». Это сильно. Что у вас есть, чтобы так говорить?

— Все, товарищ генерал, — начал Гуров, включая планшет и кладя его на стол. — Полная доказательная база, выстроенная в хронологическом и логическом порядке. Начну с мотива.

Он пролистал документы на экране, вывел на первый план сканированную копию контракта с арабскими печатями.

— Контракт № X-204/DU между ООО «Императорский вкус» и холдингом «Al Wasl Emirates Hospitality». Сумма пятьсот пятьдесят тысяч евро. Победитель тендера — шеф-повар Олег Верещагин. Его непосредственный конкурент, проигравший с разницей в пять баллов, — Дмитрий Макаров. Мотив — корпоративная зависть и крупные деньги. Это установленный и документально подтвержденный факт.

Орлов молча кивнул, его лицо было непроницаемым.

— Далее. Средство убийства — синтетический нейротоксин «Эпсилон-12». Заключение майора Химицких из химико-токсикологического отделения ЭКЦ: вещество требует для синтеза лабораторного оборудования и знаний на уровне кандидата химических наук. У Макарова есть образование, соответствующее профилю, а также закупочные накладные на специализированное оборудование — роторный испаритель, точные весы, кварцевую посуду. Это связь подозреваемого со средством совершения преступления.

Гуров переключил слайд, показав схему.

— Место подготовки. Изначально мы вышли на него через цифровой след: временный MAC-адрес A4:E8:4A:A1:B3:C0, принадлежащий портативному 4G-маршрутизатору, подключался к Wi-Fi сети ресторана в ключевые даты. Адресная привязка MAC-адреса вывела нас на арендованный склад на улице Дубравная, дом 15, строение 3, арендованный через подставную компанию ООО «Кулинар-Логистик», юридический консультант которой связан с Макаровым. Ордер на обыск был получен законно, на основании экспертного заключения о микрочастицах, найденных в кладовой ресторана, которые совпали с чистящими средствами для лабораторного оборудования. При обыске мы обнаружили скрытый локальный видеорегистратор без жесткого диска, использованные латексные перчатки размера S и полиэтиленовый пакет со следами микропорошка.

Он сделал паузу, давая информации устояться. Орлов слегка наклонился вперед, сложив пальцы шалашиком.

— Перчатки со склада идентичны по типу и размеру следам перчаток, найденным в шкафчике первоначального подозреваемого, Артема Пономарева, куда был подброшен отравленный блендер. Это устанавливает физическую связь между местом подготовки и инсценировкой преступления. Следы порошка связывают склад с образцами из кладовой ресторана. Вещественная цепочка.

— И видео? — Голос Орлова был тихим.

Гуров открыл видеофайл. Черно-белый фрагмент проигрался на экране планшета. Фигура в лабораторном халате, перчатки, блендер, шприц, мгновенный проблеск лица. Орлов смотрел не мигая. Когда экран замер на лице Макарова, он откинулся на спинку кресла, медленно выдохнув. В кабинете повисла долгая тишина, нарушаемая лишь гулом компьютера и далеким шумом машины на бульваре.

Гуров наблюдал за реакцией генерала. Он видел не триумф, а сложный расчет. Орлов взвешивал процессуальную чистоту против политического веса цели. Доказательства были железными. Каждый шаг задокументирован, каждый ордер обоснован фактическими аномалиями и экспертными заключениями. Не было ни скачков веры, ни интуитивных догадок, выданных за факты. Это была крепость, построенная кирпичик за кирпичиком по кодексу уголовного судопроизводства. Отказаться от этого сейчас означало бы открыто заявить, что закон подчинен влиянию. А Орлов, при всей своей осторожности и политической смекалке, в своей основе был солдатом этого закона. Он поднялся до этого положения не только благодаря связям, но и благодаря репутации человека принципиального в критические моменты. Это был один из таких моментов. Гуров увидел тот самый момент, когда расчет был завершен. Не в улыбке, не в кивке, а в легком расслаблении плеч, в том, как взгляд Орлова сместился с планшета на лицо Гурова, оценивая теперь не доказательства, а человека, который их собрал.

— Чисто, — наконец сказал Орлов, и единственное слово прозвучало как приговор. — Процессуально абсолютно чисто. Ни одной дыры, куда мог бы залезть адвокат. Вы даже ордер на склад через судью Мещанского протащили, с микрочастицами Химицких в качестве основания. Умно. Без этого видео уже было бы достаточно для серьезного давления. А с видео… это уже приговор. Выложить это в суде — и любой, даже самый дорогой адвокат разведет руками. Молодцы.

В его голосе звучало не столько восхищение, сколько глубокая профессиональная оценка. Он видел в этой работе образец того, как должно вестись сложное, политически заряженное дело: не через силу и давление, а через неумолимую, методичную работу с фактами. Это была победа не силы, а ума и терпения. И это делало дело практически неуязвимым.

Верочка внесла поднос с чашками, поставила его на стол и так же бесшумно удалилась. Орлов молча налил чай, отпил глоток. Гуров и Крячко оставили свои чашки нетронутыми. В кабинете повисла пауза, но уже иного свойства — не напряженного ожидания, а краткого затишья перед последним решительным шагом. Гуров отвернулся к окну. Москва за стеклом медленно просыпалась. На востоке разгоралась узкая полоса холодного зимнего рассвета, окрашивая марево над городом в свинцово-серые тона. Он смотрел на этот город — огромный, сложный, погруженный в свои ритмы. Где-то в одной из его стеклянных башен сейчас спал или делал вид, что спит, Дмитрий Макаров. Человек, который ради контракта и тщеславия отнял жизнь, подставил невинных, думал, что его деньги и связи — непробиваемая броня. И вот сейчас, в этой тихой комнате на Яузском бульваре, три человека решали его судьбу. Не тайно, не по звонку, а на основании папки документов и цифрового файла. В этом был странный, почти абсурдный парадокс силы: все могущество капитала и связей разбивалось о правильно составленный протокол и кадр, восстановленный из кеша контроллера. Но Гуров не испытывал торжества. Он видел за этим частным случаем бесконечную череду других дел, других Макаровых, чьи преступления оставались в тени, потому что не находилось того, кто будет копать до конца. Системная коррупция, правовой нигилизм, корпоративная жадность — они никуда не денутся. Этот случай был лишь маленькой вспышкой света в огромной, непроглядной тьме. Победа процедуры сегодня не означала победы идеала завтра. Она лишь на мгновение заставляла механизм государства работать так, как он был задуман, а не так, как его использовали сильные мира сего. И в этом миге была вся цена его идеализма — бесконечная борьба за временные, хрупкие победы в вечной войне.

— Оперативную часть готовы представить? — спросил Орлов, прерывая молчание.

Крячко оживился, открыл свою папку.

— Да, товарищ генерал. Макаров, скорее всего, находится в своей квартире в доме на Котельнической набережной или в пентхаусе в Москва-Сити. Утром он может отправиться в офис. Наши наблюдения за последние дни показывают, что он не пытался скрыться, ведет обычную жизнь. Самоуверенность. Группа захвата из отдела по борьбе с организованной преступностью ГУУР уже предупреждена и находится в готовности. Оптимальное время — раннее утро, на выезде из дома или при входе в офис. Минимизация внимания прессы и публичности. Оружия у него нет, сопротивление маловероятно, но группа будет действовать по стандартному протоколу.

Орлов слушал, медленно вращая в пальцах ручку. Его взгляд переместился с Крячко на Гурова.

— Административный ресурс. Фирма «Прайм-Консалт» уже звонила. Вчера вечером. Вежливо интересовались ходом расследования, намекали на нецелесообразность затягивания и возможные последствия для репутации ведомства в свете сотрудничества с крупным бизнесом. Стандартная игра.

Он отложил ручку и посмотрел прямо на Гурова.

— Лев Иванович, я помню дело по заводу «Кристалл» в Ногинске. Два года назад. Там тоже был влиятельный собственник, тоже давление, тоже попытки списать все на несчастный случай. И ты так же методично, по кирпичику, строил тогда доказательную базу. Помнишь, что я тебе сказал после ареста?

Гуров кивнул. Он помнил. Орлов тогда сказал: «Гуров, ты — наша совесть. Неудобная, неуместная, но необходимая. Пока ты так работаешь, у системы есть шанс». Это была не похвала, а констатация факта.

— Я сказал, что ты — шанс системы, — продолжил Орлов, как будто читая его мысли. — И сейчас я вижу то же самое. Риск есть. Будет шум, будут пытаться давить через министерство, через СМИ, возможно, через суд. Но если мы отступим сейчас, при таком раскладе, то завтра уже никто не будет работать по правилам. Все поймут, что правила — для слабых. А сильные живут по своим. И система, которую мы с тобой охраняем, рухнет. Не из-за врагов, а из-за нашей собственной трусости. Поэтому риск мы принимаем. Санкционирую задержание Дмитрия Макарова в качестве подозреваемого по статье 105 УК РФ. Немедленно. А дальше — работайте по закону. Без скидок, но и без перегибов. Чистота процедуры — наше главное оружие и наша защита. Понятно?

— Так точно, товарищ генерал, — одновременно ответили Гуров и Крячко.

В голосе Орлова не было пафоса. Была усталая, но твердая решимость человека, взвесившего все за и против и принявшего решение не как политик, а как руководитель силового ведомства, чья главная задача — обеспечить действие закона. Он подписывал не только ордер на арест, но и свое согласие нести возможные последствия. И в этом был высший акт доверия к работе своих подчиненных.

Орлов взял со стола бланк постановления о задержании, уже заполненный Верочкой со слов Гурова, и быстро, четко поставил свою подпись и синюю гербовую печать. Звук штампа был глухим, но финальным. Он протянул документ Гурову:

— Все. Действуйте.

Гуров взял лист. Бумага была слегка теплой от принтера. Он чувствовал под пальцами рельеф печати. В этот момент на него нахлынула странная, почти физическая пустота. Ожидание, напряжение многих недель, ежедневная борьба с сомнениями, с системным саботажем, с собственной усталостью — все это вдруг закончилось. Остался только этот лист и холодная, профессиональная решимость довести дело до конца. Ни радости, ни облегчения. Только осознание неизбежности следующего шага: встретиться с Макаровым лицом к лицу уже не как с собеседником, а как с задержанным. Выложить перед ним всю эту безупречную цепочку и наблюдать, как рушится его напыщенная уверенность. Это будет еще одна процедура, еще один протокол. Но уже финальный.

Он посмотрел на Орлова. Генерал снова углубился в какие-то бумаги на столе, его лицо было сосредоточенно и непроницаемо. Работа продолжалась. Для него этот эпизод был уже закрыт, начался следующий.

— Разрешите идти? — спросил Гуров.

— Идите, — не поднимая головы, ответил Орлов. — Держите в курсе.

Гуров и Крячко встали, вышли из кабинета. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. В коридоре было так же тихо и светло. Они прошли мимо Верочки, которая снова уткнулась в монитор. Ни слова не было сказано. Они шли к лифту, и в руке у Гурова был подписанный ордер. Бумага, превращающаяся в приказ. Цепочка доказательств, вылившаяся в действие. Расследование закончилось. Начиналось задержание.

Дмитрий Макаров был доставлен в здание ГУУР на Яузском бульваре без происшествий. Группа захвата из отдела по борьбе с организованной преступностью взяла его в пентхаусе на Котельнической набережной ровно в семь утра, когда он, одетый в дорогой спортивный костюм, выходил на утреннюю пробежку. По протоколу: без сопротивления, без комментариев, с соблюдением всех формальностей. Гуров наблюдал за процедурой из микроавтобуса, стоявшего в ста метрах. Он видел, как Макаров, сначала растерянный, затем быстро взявший себя в руки, произнес что-то старшему оперативнику, вероятно требуя адвоката. Его усадили в машину с затемненными стеклами. Дорога до ГУУР заняла пятнадцать минут.

Теперь Макаров находился в допросной комнате № 4 на третьем этаже. Небольшое помещение с голыми стенами цвета охры, столом, привинченным к полу, тремя стульями и решеткой на окне. Гуров и Крячко вошли, когда Макаров уже сидел, откинувшись на стуле. Его спортивный костюм сменил деловой — темно-синий костюм, белая рубашка без галстука. Вероятно, ему разрешили переодеться. На столе перед ним лежали пачка бумаги, ручка и стакан с водой. Он пил воду маленькими глотками, его лицо было бледным, но абсолютно спокойным.

— Дмитрий Александрович, — начал Гуров, садясь напротив. Крячко остался стоять у двери, прислонившись к косяку. — Вы задержаны в качестве подозреваемого в совершении преступления, предусмотренного статьей 105 Уголовного кодекса Российской Федерации — убийство. Вам разъяснены ваши права?

— Мне разъяснили мои права, когда эти громилы ворвались в мой дом, — холодно ответил Макаров. Его голос был ровным, лишь легкая хрипотца выдавала напряжение. — Я требую присутствия моего адвоката. Из юридической фирмы «Прайм-Консалт». Я не буду давать никаких показаний без него.

— Вы имеете на это полное право, — кивнул Гуров. — Ваш адвокат уже уведомлен и находится в пути. Однако в соответствии с частью 2 статьи 46 УПК РФ допрос подозреваемого может быть проведен немедленно после его задержания, до прибытия защитника. Мы предлагаем вам воспользоваться этой возможностью. Это в ваших интересах — прояснить ситуацию.

— В моих интересах — не говорить с вами ни слова, — отрезал Макаров, отводя взгляд к решетке на окне.

Гуров не настаивал. Он положил на стол свою папку, открыл ее. Крячко, не меняя позы, тихо сказал:

— Лева, пока он молчит, я забегу к Маркелову. Тот сказал, что смог вытащить еще пару секунд видео со склада, не сам процесс, а моменты до и после. Незначительные детали, но для полноты картины.

— Не нужно деталей сейчас, — не поворачиваясь, ответил Гуров. Его внутренний голос звучал четко: «Детали — для экспертизы. Сейчас нужна не картина, а протокол. Чистый, безупречный протокол, в котором каждая фраза будет подтверждена вещдоком. Чтобы даже самый изощренный адвокат не смог найти в нем щель». Он посмотрел на Макарова. Тот сидел, демонстративно изучая свои ногти. Его поза кричала о презрении и уверенности. Гуров понимал эту уверенность. Макаров верил в свою неуязвимость, построенную на деньгах, связях и тщательно продуманном алиби. Он считал, что система, которую он презирал, не сможет его достать. Эта вера была его главной слабостью. Гурову нужно было не сломать его физически, а разрушить эту веру. По кирпичику. Процедурным молотком. И начинать следовало с самого основания — с мотива. С того, что нельзя было отрицать, потому что это были просто цифры на бумаге.

— Давайте начнем с того, что не требует ваших комментариев, Дмитрий Александрович, — сказал Гуров, доставая из папки первый документ. — С фактов. Вот тендерная документация холдинга Al Wasl Emirates Hospitality. Вот итоговая таблица оценок. Ваш проект, как вы знаете, набрал восемьдесят девять баллов. Проект шеф-повара Олега Верещагина — девяносто четыре. Разница в пять баллов. Пять баллов решили судьбу контракта на пятьсот пятьдесят тысяч евро. Вы проиграли. Верещагин выиграл. Это объективная реальность, зафиксированная документально.

Он положил лист с таблицей на стол так, чтобы Макаров мог его видеть. Тот скользнул по нему взглядом, не меняя выражения лица.

— Далее, — продолжил Гуров, кладя следующий документ. — Контракт № X-204/DU. Подписи, печати. Факт заключения. Деньги должны были поступить на счет ООО «Императорский вкус» в течение месяца после подписания. Для вас это не только удар по репутации, но и прямая финансовая потеря. Сумма, достойная того, чтобы ради нее пойти на крайние меры. Особенно для человека, привыкшего побеждать. Это мотив. Корпоративный, расчетливый, лишенный эмоций. Вы не ревновали, вы считали.

— Это ваши домыслы, — наконец произнес Макаров, все еще глядя в окно. — Тендеры проигрывают и выигрывают. Это бизнес. Из-за каждого проигранного контракта не устраивают охоту на людей. Ваши улики, если они у вас есть, — косвенные. А косвенных улик недостаточно для обвинения в убийстве. Мои адвокаты разнесут эту вашу «доказательную базу» в суде за пять минут.

В его голосе звучала не злоба, а холодная, надменная уверенность. Он говорил как человек, который знает цену словам на бумаге и цену влиянию в коридорах власти. Он верил, что «косвенные улики» — это всего лишь слова, за которыми последуют звонки «нужных людей» и давление на следствие. Он не видел в Гурове угрозы, видел бюрократа, которого можно задавить. Гуров зафиксировал эту реакцию. Она была предсказуема. Макаров был продуктом своей среды: он мыслил категориями сделок, договоренностей, административного ресурса. Сама мысль о том, что его могут взять «на бумаге», казалась ему абсурдной. В этой уверенности и таилась его главная ошибка. Он недооценивал упрямство процедуры, когда ее приводит в движение такой человек, как Гуров.

— Мы вернемся к вопросу улик, — сказал Гуров спокойно. — Но сначала давайте закончим с мотивом. После проигрыша тендера вы предприняли ряд действий. Заказали химико-гастрономическую экспертизу для Верещагина — якобы по рекомендации. Получили доступ к его медицинским данным, включая информацию о редкой аллергии. Одновременно с этим через подставные лица приобрели лабораторное оборудование: роторный испаритель, точные весы, кварцевую посуду. Это тоже факты, подтвержденные накладными и показаниями. Вы готовились. Это был не импульс, а спланированная операция.

Макаров медленно повернул голову, и в его глазах впервые мелькнуло нечто похожее на интерес, смешанный с раздражением.

— Вы описываете стандартную деятельность любого шефа, увлеченного молекулярной кухней. Оборудование — для экспериментов. Рекомендация по экспертизе — жест доброй воли коллеге. Вы строите теорию на песке, полковник. И это печально.

В комнате воцарилась тишина. Гуров отложил документы в сторону. Он смотрел на Макарова, а в голове его проносилась четкая, как математическая формула, мысль. Цинизм этого человека был фундаментален. Он не просто врал — он жил в иной системе координат, где преступление было лишь еще одним инструментом бизнеса, а закон — досадной формальностью, которую можно обойти. Его уверенность зиждилась на вере в то, что система гнила насквозь, что у каждого есть цена. Гурову нужно было доказать обратное. Не словами, не угрозами. Фактом. Единственным, неоспоримым, материальным фактом, который прорвется сквозь любую систему координат и любую веру. Таким фактом могла быть только прямая связь между Макаровым и приготовлением яда. Все остальное — мотив, покупка оборудования, даже перчатки — он мог объяснять, отрицать, запутывать. Но лицо на кадре, его лицо в момент преступления, было абсолютным аргументом. Оно превращало теорию в реальность. И сейчас, перед тем как предъявить этот аргумент, Гуров ощущал не волнение, а холодную, почти безэмоциональную ясность. Закон в его руках был чистым инструментом. И сейчас он должен был нанести им точный, неотразимый удар.

— Давайте отвлечемся от мотивов и бизнеса, Дмитрий Александрович, — сказал Гуров, и его голос приобрел металлический, процедурный оттенок. — Перейдем к физическим доказательствам. Есть конкретный адрес: улица Дубравная, дом 15, строение 3. Складское помещение, арендованное через ООО «Кулинар-Логистик». Вы знаете этот адрес?

Макаров слегка побледнел, но тут же взял себя в руки.

— Нет. Первый раз слышу.

— Странно. Потому что именно с этого адреса, с помощью портативного маршрутизатора, в дни, предшествовавшие убийству, осуществлялись подключения к внутренней сети Wi-Fi ресторана «Императорский вкус». MAC-адрес A4:E8:4A:A1:B3:C0. Это цифровой след, привязанный к месту. На этом же складе в ходе законного обыска, санкционированного судом, были обнаружены материальные улики. Во-первых, использованные латексные перчатки светло-голубого цвета, размер S. Те самые, следы от которых были найдены в шкафчике повара Пономарева, куда был подброшен блендер с токсином. Во-вторых, локальный сервер видеонаблюдения. Жесткий диск был изъят, но данные с контроллера удалось восстановить.

Гуров сделал паузу. Макаров сидел неподвижно, но его пальцы слегка постукивали по столешнице. Это был едва уловимый, но верный признак нарастающего напряжения.

— Что именно удалось восстановить? — спросил Макаров, и в его голосе впервые прозвучала не надменность, а сдержанное, хищное любопытство.

— Фрагменты видео, — коротко ответил Гуров. Он медленно, не торопясь, достал из папки пластиковый файл. В нем лежала цветная распечатка на матовой фотобумаге формата А4. Он положил файл на стол, но не открыл его сразу, а прикрыл рукой. — Автоматически сгенерированные миниатюры, хранившиеся в памяти контроллера. На них запечатлен процесс, происходивший на складе. Конкретный процесс приготовления концентрированного токсина из устриц. В соответствии с процедурой я обязан предъявить вам это вещественное доказательство для ознакомления.

Гуров отодвинул руку и открыл файл. Распечатка лежала изображением вверх. Черно-белый кадр, но распечатанный в высоком разрешении. Резкий боковой свет, стол, застеленный клеенкой. Фигура в темном халате, в респираторе, в светло-голубых перчатках. Руки, работающие с блендером. Пробирки. Шприц. И главное — лицо. Частично скрытое респиратором, но в момент, когда рука в перчатке приподнимает его, чтобы смахнуть пот со лба. Лицо с высокими скулами, тонким носом, выраженным подбородком. Лицо Дмитрия Макарова. Детали были настолько четкими, что не оставляли места для сомнений в идентификации.

Макаров замер. Его глаза, сначала равнодушно скользнувшие по бумаге, вдруг расширились. Он наклонился ближе, как бы не веря. Потом откинулся назад, резко, будто его ударили током. Его лицо побелело, не просто побледнело, а приобрело мертвенный, землистый оттенок. Губы плотно сжались. Тот самый идеальный контроль, та самая надменная уверенность — все это рассыпалось в одно мгновение. Его рука непроизвольно потянулась к стакану с водой, но пальцы дрожали так, что он не смог его взять, лишь сдвинул с места. Звук пластика о пластик был резким в тишине комнаты. Он больше не смотрел на Гурова. Его взгляд был прикован к распечатке, как будто он видел не ее, а свое отражение в зеркале, которое вдруг показало ему не успешного шефа, а преступника. Это была не игра, не наигранный шок. Это была подлинная, животная реакция человека, который внезапно увидел крах всего, на что он опирался: своей изобретательности, своей осторожности, своей веры в собственную неуязвимость. Цифровой призрак, который он считал уничтоженным, материализовался на листе бумаги и смотрел на него безжалостным, неумолимым взглядом объектива.

— Это… это подделка, — выдохнул Макаров, но его голос звучал глухо, без прежней силы. — Монтаж. Фальсификация.

— Нет, — спокойно, почти монотонно, ответил Гуров. — Это вывод эксперта отдела «К» ЭКЦ ГУУР, основанный на анализе служебных данных контроллера видеорегистратора. Заключение приобщено к материалам дела. Вы можете ознакомиться с ним, как и с методикой восстановления. В суде. Адвокаты вашей фирмы «Прайм-Консалт», безусловно, попытаются оспорить экспертизу. Но для этого им понадобится встречное исследование. И я сомневаюсь, что какой-либо независимый эксперт, увидев оригинальные данные, подтвердит версию о монтаже.

Гуров говорил ровно, без эмоций, как диктор, зачитывающий сводку погоды. Внутренне он чувствовал не торжество, а странную пустоту. Он наблюдал, как рушится человеческая судьба, и в этом не было ни радости, ни удовлетворения. Было лишь холодное осознание завершенной работы. Система, которую он представлял, сработала идеально. Факты, собранные воедино, оказались сильнее денег, связей и самомнения. Закон, исполненный с педантичной точностью, оказался тем самым абсолютным оружием, против которого не было защиты. Но эта победа не приносила тепла. Она лишь подтверждала, что мир, в котором он жил, был местом, где такие победы необходимы, потому что такие преступления возможны.

— Я… я хочу дать показания, — тихо, почти шепотом, сказал Макаров. Он больше не смотрел на распечатку. Он уставился в стол, его плечи ссутулились. Все его существо, еще несколько минут назад излучавшее власть и контроль, теперь выглядело смятым, жалким. — Но только когда придет адвокат.

— Как знаете, — сказал Гуров. — Но учтите: ваше молчание или отказ от дачи показаний уже зафиксированы. А признание, данное на раннем этапе, рассматривается судом как смягчающее обстоятельство. Вы специалист, Дмитрий Александрович. Вы понимаете, что с такими доказательствами судебный процесс — формальность. Единственное, что вам остается, — попытаться повлиять на меру наказания.

Макаров поднял на него взгляд. В его глазах плескалась смесь отчаяния, ненависти и какого-то дикого недоумения.

— Вы не понимаете… Это был не просто контракт. Это было… мое признание. Мое искусство. Он украл его. Он был посредственностью, а его оценили выше! Я просто… восстановил справедливость.

Гуров не ответил. Он достал чистый лист бумаги, поправил протокол. Его внутренний голос отметил: «Вот оно. Не «я убил», а «я восстановил справедливость». Этическая катастрофа, обернутая в риторику гения. Самый опасный тип преступника — тот, кто верит в свою правоту». Он ждал, когда Макаров скажет что-то конкретное о методе. О токсине. О деталях.

Макаров, тяжело дыша, прошептал, глядя в пространство:

— «Эпсилон-12»… это же был просто изомер. Стабильный изомер тетродотоксина. Неуловимый. Нужно было просто изменить pH-среду при экстракции из печени устриц… это же элементарно для любого, кто разбирается в биохимии…

Гуров начал записывать. Его рука двигалась быстро, аккуратно. Эти слова, зафиксированные в протоколе, были уже не эмоциональным всплеском, а фактическим подтверждением его специальных знаний, связывающих его с орудием убийства. Цепочка замыкалась окончательно.

В этот момент в дверь резко постучали. Три отрывистых, настойчивых удара. Не дожидаясь ответа, дверь открылась. На пороге стоял немолодой мужчина в безупречном темно-сером костюме, с кейсом в руке. Его лицо было строгим.

— Адвокат Борис Игоревич Сомов, фирма «Прайм-Консалт». Все допросы моего доверителя прекращаются немедленно. Я требую конфиденциальной беседы.

Зал Московского городского суда был переполнен, но тишина в нем стояла такая, будто в помещении никого не было. Воздух, густой от центрального отопления и запаха старого дерева, казалось, впитал в себя все слова, произнесенные за две недели судебных заседаний. Гуров сидел в первом ряду за столом государственного обвинения, рядом с помощником прокурора. Он не оборачивался, но чувствовал на своей спине десятки взглядов: родственников Верещагина, журналистов, коллег Макарова, просто любопытных. Крячко занимал место позади, в проходе между рядами, готовый в любой момент выйти для оперативного вопроса.

Судья, женщина лет пятидесяти, с усталым, непроницаемым лицом, зачитала резолютивную часть медленно, четко выговаривая каждую формулировку. Голос ее был монотонным, лишенным эмоций, как дикторский текст. Это был язык Закона, и он не терпел суеты. Гуров слушал, глядя на спинку стула перед собой. Он уже знал, что будет. Обвинительное заключение было построено безупречно, адвокаты из «Прайм-Консалт» бились отчаянно, оспаривая процедуру изъятия видеорегистратора и методику экспертизы Маркелова, но их аргументы разбивались о ту же самую процедурную чистоту, которую Гуров выстраивал с первого дня. Суд назначил повторную, комиссионную экспертизу в независимом НИИ. Ее выводы лишь подтвердили выводы Маркелова: данные не являются смонтированными, источник — память контроллера конкретного устройства. Это был последний гвоздь.

«…подсудимого Макарова Дмитрия Александровича признать виновным в совершении преступления, предусмотренного частью 2 статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации, и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на восемнадцать лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима…»

Гуров видел, как из бокового прохода, где сидел Макаров в стеклянной клетке, поднялись двое конвоиров. Сам Макаров не шевельнулся. Он сидел, опустив голову, его плечи под дорогим, но теперь казавшимся мешковатым пиджаком были ссутулены. Тот самый человек, который несколько месяцев назад излучал холодную, непробиваемую уверенность, теперь напоминал сдувшуюся куклу. Приговор был ожидаем, но его оглашение превращало ожидание в необратимый факт. Восемнадцать лет. Большая часть жизни. Гуров не испытывал ни торжества, ни жалости. Он констатировал: система сработала. Наказание было соразмерно содеянному. И на этом его работа заканчивалась.

Затем судья перешла к другим лицам. «…Подсудимого Пономарева Артема Сергеевича… за отсутствием состава преступления… оправдать…» «…Подсудимую Соколову Анну Сергеевну… оправдать…» Гуров обернулся. Артем Пономарев, сидевший рядом со своим государственным защитником, вскинул голову. Его лицо, осунувшееся за месяцы в СИЗО, исказила гримаса, которую невозможно было однозначно трактовать — облегчение, боль, неверие. Он схватился за край стола, его пальцы побелели. Из его груди вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон, похожий на рыдание, которое годами копилось внутри и теперь прорвалось наружу. Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись. Его адвокат положил руку ему на плечо, что-то тихо говоря. Анна Соколова, сидевшая через ряд, не плакала. Она замерла, уставившись в пространство перед собой широко открытыми, сухими глазами. Казалось, она не понимала произнесенных слов. Потом она медленно перевела взгляд на своих родителей, сидевших позади, и кивнула. Один раз, едва заметно. Это был кивок не радости, а подтверждения: кошмар закончился. Их жизни были сломаны другим способом — тенью подозрения, страхом, публичным позором. Оправдание стирало вину перед законом, но не перед людьми и не перед ними самими. Они навсегда останутся «теми, кого подозревали в убийстве шефа». Гуров видел эту мысль в их глазах. Справедливость, которую он искал, для них была горькой и неполной.

Когда судья удалилась в совещательную комнату для подписания окончательного документа, в зале поднялся гул. Гуров быстро собрал свои бумаги в портфель. Ему нужно было уйти до того, как начнется давка и осада журналистов. Но он не успел. Как только они с Крячко вышли в высокий, мраморный коридор здания суда, их окружили. Вспышки фотокамер, диктофоны, микрофоны на длинных жердях. Десятки голосов, перебивающих друг друга.

— Полковник Гуров! Как вы оцениваете приговор? Это победа следствия?

— Правда ли, что на дело оказывалось давление со стороны бизнес-кругов?

— Дмитрий Макаров планирует подавать апелляцию? Вы уверены в доказательствах?

Гуров остановился, щурясь от вспышек. Крячко инстинктивно подался немного вперед, словно прикрывая его, но Гуров почти незаметно покачал головой. Прятаться было бессмысленно.

— Приговор вынесен судом на основании представленных доказательств, — сказал он ровным, лишенным интонации голосом. — Работа следствия завершена. Все комментарии — в материалах дела и тексте приговора. Больше мне добавить нечего.

— Но ведь это громкое дело! Вы раскрыли убийство, которое могли списать на несчастный случай! Это же триумф!

Гуров посмотрел на журналистку, молодую женщину с горящими азартом глазами. В ее взгляде он читал не интерес к правде, а жажду яркого сюжета: «Гениальный детектив против злого гения-шефа». Для нее это была драма, спектакль. Для него — работа. Кропотливая, грязная, изматывающая работа, итогом которой стали сломанные жизни, пусть и по вине самого преступника. Триумф? Нет. Триумф — это когда побеждают, и от этого становится легче. Ему было не легче. Он чувствовал лишь тяжелую усталость.

— Следствие выполнило свою работу, — повторил он и стал пробираться сквозь толпу к выходу.

Крячко шел рядом, оттирая навязчивого оператора с камерой.

— Лева, все чисто. Ни одной процессуальной ошибки, даже эти стервятники не нашли. Орлов будет доволен. Дело закрыто. Даже этот пижон Сомов в итоге только про срок выпрашивал, вину оспаривать перестал. Признал неизбежность.

— Это и есть главный результат, — отозвался Гуров, не замедляя шага. — Не сенсация, а неизбежность. Когда закон работает так, что его невозможно обойти, даже с деньгами и адвокатами. Это и есть победа. Единственная, которая имеет значение.

— Ну для прессы все равно сенсация, — усмехнулся Крячко. — «Шеф-повар — отравитель». Будет о чем почитать в метро неделю. Потом забудут.

Именно это и вызывало в Гурове глухое раздражение, граничащее с отвращением. Цирк. Трагедия человека, пусть и виновного, смерть другого, исковерканные судьбы третьих — все это превращалось в информационный шум, в повод для дешевых заголовков и обсуждений в соцсетях. Через месяц все забудут и Верещагина, и Макарова. Останутся только цифры в судебной статистике и тяжелый осадок у тех, кто был к этому причастен. Журналисты ловили эмоции, а он, Гуров, хотел одного — тишины. Чтобы этот шум, эта дешевая суета вокруг человеческого горя наконец прекратились.

Они вышли на широкие гранитные ступени главного входа. Был холодный, промозглый ноябрьский день. Небо висело низко, свинцово-серое, с него моросил мелкий, противный дождь. Гуров остановился, дав Крячко закурить. Сам он не курил. Он стоял, глядя на площадь перед судом, на нескончаемый поток машин. Город жил своей жизнью, не обращая внимания на маленькую драму, которая только что завершилась за стенами этого здания. Дмитрий Макаров сейчас, наверное, уже в «воронке», его везут в СИЗО, а оттуда — этапом в колонию. Его карьера, его репутация, его будущее — кончились. Олег Верещагин лежал в земле. Его последний рецепт так и остался нераскрытым. Артем Пономарев и Анна Соколова вышли на свободу, но их обычная жизнь закончилась в тот день, когда они нашли тело или поссорились с шефом. Приговор не вернул мертвого к жизни и не стер клеймо с живых. Он лишь поставил точку. Справедливость, которую удалось восстановить, была холодной, механической и неполной. Она не исцеляла. Она лишь констатировала факт и назначала меру воздаяния. И в этом было ее глубочайшее, непреодолимое ограничение.

Крячко докурил, швырнул окурок в лужу, где тот зашипел.

— Ну что, командир? Дело закрыто. Отчет в трех экземплярах написать, папки сдать в архив. Орлов говорит, можем взять отгулы, если хотим. Я вот думаю — а не махнуть ли мне с Наташей на недельку в Турцию? Солнце, море, все такое. Отдохнуть от этой московской плесени и подземных складов.

Он посмотрел на Гурова ожидающе. В его глазах читалось желание не просто отдохнуть, а отметить победу, сбросить напряжение, вернуться к нормальной жизни, где есть пироги, семья и планы на отпуск. Гуров понимал это желание, но внутри себя не находил на него отклика.

— Поезжай, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Тебе действительно надо отвлечься. А я… я, пожалуй, останусь. Отчет нужно доделать, еще пара формальностей. Да и дела новые не ждут.

— Какие дела, Лева? — Крячко нахмурился. — Только что огромное дело закрыли. Даже генерал говорит — отдыхай. Ты себя загнал. Посмотри на себя — как призрак. Наташа говорит, что если ты не появишься у нас на ужине в ближайшее время, она сама придет в ГУУР и устроит скандал Орлову за эксплуатацию.

Гуров слабо улыбнулся. Он представлял, как Наташа, эта добрая, земная женщина, действительно могла это сделать. В этом был весь Крячко — его жизнь имела якорь, точку опоры вне работы. У Гурова такой точки не было. Мария… он звонил ей вчера. Короткий разговор. Она была на гастролях в Питере, говорила об успехе спектакля, о цветах, которые подарили. Спросила, как дела. Он ответил: «Завтра приговор. Все нормально». Больше им было нечего сказать друг другу. Его победа была не ее победой. Его усталость — не ее усталостью.

— Передай Наташе спасибо, — сказал Гуров. — Скажи, что как-нибудь обязательно. Но не сегодня. Сегодня… сегодня я не могу праздновать. Не из-за дела. Просто нет желания. Это не праздник, Стас. Это просто закрытый протокол.

Крячко вздохнул, поняв, что уговаривать бесполезно. Он похлопал Гурова по плечу.

— Ладно, упрямец. Сиди в своем кабинете с бумагами. Только не забывай, что ты не робот. И мир, и люди вокруг — они живые. И ты тоже. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Гуров. — Езжай.

Они обменялись коротким, крепким рукопожатием. Крячко спустился по ступеням и зашагал к стоянке такси, высоко подняв воротник плаща. Гуров остался стоять один под холодным дождем.

Через несколько минут к подъезду, щадя гидравлику, подкатил знакомый тонированный «Форд Транзит». Водитель, тот самый немолодой прапорщик, вышел, чтобы открыть заднюю дверь. Гуров сел внутрь. Салон пах тем же: старым кожзамом, кофе, слегка оружием. Было тихо, только шум двигателя на холостых оборотах. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

Машина тронулась, плавно выезжая с площади. Гуров не смотрел в окно. Он ощущал движение, но не видел улиц. Перед его внутренним взором проплывали образы последних месяцев: лилово-серое лицо Верещагина в прологе, надменный взгляд Макарова в его офисе, дрожащие руки Артема Пономарева на допросе, пиксельное черно-белое лицо на распечатке… Цепочка фактов, логических умозаключений, процедурных действий. Он прошел по ней от начала до конца. Не свернул. Не сломался. Не дал себя сломать. Система, в которую он верил, — система Закона, Процедуры, Факта — сработала. Преступник наказан. Невиновные оправданы. Казалось бы, это и есть идеальный финал. Тот самый, за который он боролся.

Машина выехала на Садовое кольцо, растворившись в потоке таких же серых машин. Гуров открыл глаза. Он посмотрел в тонированное стекло, за которым мелькали огни вечерней Москвы. Город, огромный и равнодушный, готовил ему новый вызов. Новое дело. Новую цепочку улик, которую нужно будет распутать. Он вздохнул, поправил воротник. Усталость никуда не делась. Но рядом с ней появилось что-то иное — привычная, почти механическая готовность. Готовность начать все сначала.