© Шигапов А. С., текст и фотографии, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Артур Шигапов – путешественник, блогер и публицист, автор множества путеводителей по различным городам и странам мира. В том числе и по Чернобыльской зоне отчуждения, выпущенном в 2010 году. Много лет собирает информацию о Чернобыле и считает эту тему одной из важнейших в современной истории постсоветского пространства.

Пусть академик Легасов на самом деле и не говорил этих слов. Реальность зачастую куда скучнее, чем о ней рассказывают в сериалах на НВО, и обыденностью своей страшнее во сто крат. Мы все хотим борьбы бесстрашного честного Давида с бездушным Голиафом государственного обмана. Чтобы он непременно победил и ложь никогда не повторилась вновь.

Но в жизни все не так. Не так было и в настоящем Чернобыле, ведь он тоже часть советского общества, плоть от плоти его. Легасов, пожертвовавший собой, несомненно был одним из героев, но шел ли он против системы, как это показано в кино? И да и нет.

С одной стороны, в его записках, надиктованных на магнитофонные кассеты и опубликованных после трагической смерти редактором газеты «Правда» Владимиром Губаревым, озвучена истина: «Я для себя, когда побывал на Чернобыльской станции после аварии, когда познакомился со всем, что там происходит, сделал вывод, что чернобыльская авария – это апофеоз, вершина всего того неправильного ведения хозяйства, которое осуществлялось в нашей стране в течение многих десятков лет».

Но с другой – этим осторожным выводом он и ограничивается, уделяя немалое место похвалам всему руководящему составу Правительства СССР и его Оперативной комиссии, членом которой был и сам. Как эти люди горели душой за дело, как переживали за каждого советского человека и его судьбу. Хотя многие из них олицетворяли систему, благодаря которой и произошла крупнейшая техногенная катастрофа в истории человечества. Царь и бояре-то хорошие, просто исполнители в лице дьяков и приказчиков опять набедокурили.

И все же академик сумел поставить этот вопрос, пусть и косвенно. Нашел в себе мужество и заплатил своей жизнью. Вопрос, оставшийся без ответа: «Какова главная причина катастрофы?»

Неправильное ведение хозяйства, цепь частных ошибок, как считал именитый академик, или все же система государственной лжи? Ответ дала сама жизнь. К сожалению, даже такая масштабная трагедия ничему не научила наше общество, не стала прививкой от порочных системных подходов.

Складывается ощущение, что уроки Чернобыля почти позабыты, а сама тема мифологизирована многочисленными создателями околочернобыльского контента – в основном производителями фильмов и сериалов. Для поколений XXI века, так называемых миллениалов и зумеров, это, скорее всего, непонятная авария где-то в другой стране – наверное, на Украине. Взорвалась какая-то станция, все огородили, и теперь там страшная радиация, с суровыми сталкерами, аномалиями и мутантами.

Пятнадцать лет тому назад я написал, возможно, самый необычный в мире путеводитель. Книга «Чернобыль, Припять, далее нигде» рассказывала, как ездить туда, куда ездить не надо. Куда добровольно не поедет ни один «здравомыслящий» человек. Туда, где случилась катастрофа вселенского масштаба, напрочь отбросившая привычные представления о добре и зле. Именно так я описал ее в предисловии и был честен с самим собой. Уровень радиации к тому времени еще не позволял чувствовать себя спокойно, гуляя по улицам Припяти или заезжая в заброшенные села.

Затеяв историю с поездками в Зону отчуждения, встречами с бывшими жителями Припяти и учеными-ликвидаторами, я искал ответ на самый главный вопрос. И сформулировал его позднее в интервью австрийской телекомпании ORF: «Урок Чернобыля – это урок отношения власти к собственному народу».

Многое изменилось в Чернобыльской зоне и вокруг за эти пятнадцать лет. Ушел в историю самый знаковый вид с саркофагом и знаменитой трубой 4-го блока над ним. Его полностью закрыла арка нового «Укрытия-2». Уровень радиации за последние годы снизился практически до безопасного, и туристический поток вырос в разы. Поездки в Припять и на прочие объекты стали легкодоступными даже для самых боязливых людей.

Так было до 2022 года. Для некоторых местных жителей, в том числе и героев этой книги, еще помнивших радиационную эвакуацию, это означало повторную эвакуацию. А для граждан России реальность теперь в том, что Чернобыль для нас закрыт если не навсегда, то на ближайшие десятилетия совершенно точно. Это стало колоссальной потерей для любителей истории, ветеранов-ликвидаторов, и всех тех россиян, кто живо интересуется чернобыльской проблематикой. А она отнюдь не закончилась в 1986 году, и будет с нами еще очень долго.

Это означает, что источники информации, где популярно и системно рассказывается о том, как было в Чернобыле, как есть сегодня и как будет, снова становятся крайне актуальными. Без развесистой киноклюквы, документальных телефильмов и сериального фэнтези. С личным опытом и переживаниями от увиденного, воспоминаниями самых разных свидетелей исторических событий, цитатами из официальных документов, рассекреченных в последние годы. К тому же произошло в последнее время и что-то хорошее – например, возможность беспрепятственно посетить белорусскую часть Зоны отчуждения. Значит, мне снова пора собираться в дорогу, ведь есть о чем подробно рассказать читателям в обновленной книге – скорее, грустных мемуарах, чем путеводителе.

«Надо быть больным на голову, чтобы поехать туда и испытывать судьбу», «зачем тратить на радиоактивные места отпуск, лучше отдыхать на курорте», «вы вообще нормальные?» – множество таких отзывов я читал в интернете на описание своих поездок в Чернобыльскую зону отчуждения (ЧЗО). Сколько раз я слышал похожие увещевания от родных и друзей, собираясь в очередное «экстремальное» путешествие, будь то горы Афганистана, необъятные иракские веси или руины ливанской столицы сразу после израильских бомбежек 2006 года.

Давным-давно, когда деревья были большими, а газировка из автомата настоящей, мы, молодые пацанята, лазили по темным подвалам и заброшенным пыльным чердакам в поисках мнимых опасностей. Прошли годы, и вот уже повзрослевших искателей приключений на свою голову можно увидеть в самых неуютных уголках планеты. Но всякий раз опасность можно увидеть или почувствовать, будь это туман на знаменитой Дороге смерти в Боливии, что вьется серпантином над пропастью, или бородатые талибы с автоматами наперевес, от которых мне однажды пришлось спасаться бегством в афганском ущелье Тора-Бора.

Чернобыльского врага невозможно увидеть, услышать или почувствовать. Он распознается лишь по треску дозиметра, и этот треск бесстрастно оповещает, что враг уже здесь и начал свою разрушительную работу. С ним нельзя договориться, его нельзя разжалобить, он не берет откупные и не предупреждает об атаке.

Радиация. Нужно просто знать, что она представляет из себя, откуда берется, где прячется и чем опасна. Вместе со знанием отступает страх, исчезает так называемая радиофобия. Оценить потенциальную опасность можно лишь четко представляя структуру излучения, силу и способы воздействия, а также владея приборами измерения. Для этого составлен соответствующий раздел, в простой и доступной форме повествующий об основах радиационной безопасности.

Время лечит любые раны, в том числе и плутониевые. За прошедшие 40 лет природа вокруг ЧАЭС очистилась настолько, что радиационной нагрузки там не больше, чем у жителей высокогорных столиц, типа колумбийской Боготы, боливийского Ла-Паса или тибетской Лхасы. Корреспонденты, бравшие несколько лет назад на анализ овощные закрутки у чернобыльских самоселов, разочарованно констатировали, что все показатели местных продуктов остаются в пределах нормы, сенсаций не будет. В белорусской части ЧЗО ситуация похуже, но не критично. Потому одна из целей этой книги – желание опровергнуть обывательские представления о Зоне отчуждения как о заброшенной безлюдной территории, с животными-мутантами и фонящим радиоактивным лесом.

И все же главная моя задача состоит в историческом осмыслении. Авария на Чернобыльской АЭС изменила сложившуюся систему координат и стала неким Рубиконом для целой страны. Это символ нового Смутного времени, когда рушится привычный уклад жизни, а на смену ему приходят холодная пустота и пограничные столбы с колючей проволокой на еще вчера оживленных дорогах. Закат одной из великих империй XX века начался не в Беловежской Пуще 1991 года и даже не в Прибалтике, объявившей себя свободной тремя годами ранее. Все началось здесь, теплой апрельской ночью 1986-го, когда над Украиной, а вместе с ней и над всей страной, вознеслась в небо радиоактивная радуга.

Чернобыль – зона перехода в новое время, где руины советского прошлого поглощает новая среда, уловимая только специальными приборами. Это уже не будущая постъядерная эпоха, а эпоха постчеловеческая. Тем интереснее нам с вами будет заглянуть за край бытия и осознать масштаб трагедии, постигшей некогда благодатный край и людей, его населявших.

В один из своих приездов в Зону я проехался инкогнито в электричке, везущей работников на ЧАЭС. «Добро пожаловать в ад» – гласила надпись на стене заброшенного дома в нескольких километрах от конечной остановки. То, что для одних экстремальная вылазка в радиоактивную преисподнюю, для других всего лишь рутинная поездка на работу и обратно. Для кого-то дневная допустимая доза облучения – повод для паники, а для кого-то – хороший повод для отгула. Смещение координат или новая послеаварийная реальность? Прочтите эту книгу, а затем попробуйте увидеть все своими глазами.

Апокалипсис сегодня. Как библейское пророчество сбывается в нашу эпоху?

Святой апостол Иоанн, мистическим образом предугадавший события далекого будущего, не жалеет красок и поражает читателя масштабами бедствий: «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя. И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих. И дано ей не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека».

Через две тысячи лет очевидец техногенного апокалипсиса Юрий Трегуб (начальник смены 4-го блока ЧАЭС) опишет происходящее языком куда более обыденным, и в этой обыденности куда более страшным:

«25 апреля 1986 года я заступил на смену. Я поначалу не был готов к испытаниям… только через два часа, когда вник в суть программы. При приемке смены было сказано, что выведены системы безопасности. Ну, естественно, я Казачкова спросил: „Как вывели?“ Говорит: „На основании программы, хотя я возражал“. С кем он говорил – с Дятловым (заместителем главного инженера станции), что ли? Убедить того не удалось. Ну, программа есть программа, ее разработали лица, ответственные за проведение, в конце концов… Только после того, как я внимательно ознакомился с программой, только тогда у меня появилась куча вопросов к ней. А для того, чтобы говорить с руководством, надо глубоко изучить документацию, в противном случае всегда можно остаться в дураках.

Когда у меня возникли все эти вопросы, было уже 6 часов вечера – и никого не было, с кем можно связаться. Программа мне не понравилась своей неконкретностью. Видно было, что ее составлял электрик – Метленко, или кто там составлял из „Донтехэнерго“… Саша Акимов (начальник следующей смены. – Прим.) пришел в начале двенадцатого, в половине двенадцатого он уже был на месте. Я говорю Акимову: „По этой программе у меня много вопросов. В частности, куда принимать лишнюю мощность, это должно быть написано в программе“. Когда турбину отсекают от реактора, надо куда-то девать лишнюю тепловую мощность. У нас есть специальная система, помимо турбины обеспечивающая прием пара… А я уже понял, что на моей смене этого испытания не будет. Я не имел морального права в это вмешиваться – ведь смену принимал Акимов. Но все свои сомнения я ему сказал. И остался, чтобы присутствовать на испытаниях… Если бы знать, чем это кончится…

Начинается эксперимент на выбег. Отключают турбину от пара и в это время смотрят, сколько будет длиться ее выбег (механическое вращение). И вот была дана команда, Акимов ее дал. Мы не знали, как работает оборудование от выбега, поэтому в первые секунды я воспринял… появился какой-то нехороший такой звук. Я думал, что это звук тормозящейся турбины. Помню, как его описывал в первые дни аварии: как если бы „Волга“ на полном ходу начала тормозить и юзом бы шла. Такой звук: ду-ду-ду-ду… Переходящий в грохот. Появилась вибрация здания. Блок щитового управления дрожал. Затем прозвучал удар. Киршенбаум крикнул: „Гидроудар в деаэраторах!“ Удар этот был не очень. По сравнению с тем, что было потом. Хотя сильный удар. Сотрясло БЩУ.

Я отскочил, и в это время последовал второй удар. Вот это был очень сильный удар. Посыпалась штукатурка, все здание заходило… свет потух, потом восстановилось аварийное питание. Я отскочил от места, где стоял, потому что ничего там не видел. Видел только, что открыты главные предохранительные клапаны. Открытие одного ГПК – это аварийная ситуация, а восемь ГПК – это уже было такое… что-то сверхъестественное…

Все были в шоке. Все с вытянутыми лицами стояли. Я был очень испуган. Полный шок. Такой удар – это землетрясение самое натуральное. Правда, я все-таки считал, что там, возможно, что-то с турбиной. Акимов дает мне команду открыть ручную арматуру системы охлаждения реактора. Кричу Газину – он единственный, кто свободен, все на вахте заняты: „Бежим, поможем“. Выскочили в коридор, там есть такая пристройка.

По лестнице побежали. Там какой-то синий угар… Мы на это просто не обращали внимания, потому что понимали, насколько все серьезно… Я вернулся, доложил, что помещение запарено.

Потом… а, вот что было. Как только я это доложил, СИУБ (старший инженер управления блоком) кричит, что отказала арматура на технологических конденсаторах. Ну, опять я – я ведь свободен. Надо было в машзал… Я открываю дверь – здесь обломки. Похоже, мне придется быть альпинистом – крупные обломки валяются, крыши нет… Кровля машзала упала – наверно, на нее что-то обрушилось… вижу в этих дырах небо и звезды, вижу, что под ногами куски крыши и черный битум, такой… пылевой. Думаю – ничего себе… откуда эта чернота? Потом я понял. Это был графит (начинка ядерного реактора. – Прим.). Позже на третьем блоке мне сообщили, что пришел дозиметрист и сказал, что на четвертом блоке 1000 микрорентген в секунду, а на третьем – 250.

Встречаю Проскурякова в коридоре. Он говорит: „Ты помнишь свечение, что было на улице?“ – „Помню“. – „А почему ж ничего не делается? Наверно, расплавилась зона…“ Я говорю: „Я тоже так думаю. Если в барабане-сепараторе нет воды, то это, наверно, схема „Е“ накалилась, и от нее такой свет зловещий“. Я подошел к Дятлову и еще раз на этот момент ему указал. Он говорит: „Пошли“. И мы пошли по коридору дальше. Вышли на улицу и пошли мимо четвертого блока… определить. Под ногами черная какая-то копоть, скользкая. Прошли возле завала… я показал на это сияние… показал под ноги. Сказал Дятлову: „Это Хиросима“. Он долго молчал… шли мы дальше… Потом он сказал: „Такое мне даже в страшном сне не снилось“. Он, видимо, был… ну что там говорить… Авария огромных размеров».

О событиях прямо перед трагедией и после нее исписаны километры бумаги. Ни одна атомная станция не может похвастаться таким вниманием к истории своего создания. Тысячи докладов, сотни свидетелей, десятки исследователей собрали воедино мозаику фактов, исторических сведений и судеб множества людей, так или иначе связанных с ЧАЭС. Давайте объединим разрозненные свидетельства очевидцев и добавим к ним современное понимание ситуации в Зоне отчуждения. Задача для желающих увидеть все своими глазами совершенно необходимая, ведь без оценки масштабов человеческой трагедии поездки сюда лишены абсолютно всякого смысла. Заброшенных деревень в России немало, есть в мире целые города, покинутые людьми, но нигде и никогда масштабы исхода не затрагивали таких огромных территорий в такие сжатые сроки. Случившийся на водоразделе эпох, чернобыльский опыт неповторим и тем интересен. Где-то совсем неподалеку сверкает огоньками стеклянных высоток украинская столица, а здесь нетронутое советское прошлое образца 1986 года с укором взирает на нас глазницами разбитых окон.

Город Чернобыль, давший название атомной станции, на самом деле отношения к ней практически не имеет.

Небольшое поселение, известное еще с 1127 года как Стрежев, получило нынешнее название при сыне киевского князя Рюрика в конце XII века. Скромным уездным центром городок оставался до недавнего времени. В XIX веке в Чернобыле обосновалась многочисленная еврейская община, а пара его представителей (Менахем и Мордехай Чернобыльские) даже канонизированы иудейской церковью в качестве святых.

Последних хозяев округи – польских толстосумов Ходкевичей – прогнали большевики. Так бы и сгинуть заштатному полесскому городку в исторической безвестности, подобно тысячам его близнецов, не прими в 1969 году советские власти решения построить в его окрестностях самую большую в Европе атомную станцию.

Поначалу все же в проекте фигурировала гидроэлектростанция, но она не могла удовлетворить колоссальный спрос на дешевую электроэнергию, нужную республике. Станцию назвали Чернобыльской, хотя и заложили ее на расстоянии 18 км от города-прародителя, поближе к воде. На роль столицы украинских атомщиков захолустный бревенчатый поселок не подходил, и 4 февраля 1970 года строители торжественно вбили первый колышек в основание нового города, названного по имени местной полноводной реки Припять. По замыслу он должен был стать «витриной социализма» и его самой передовой отрасли.

Город строили комплексно, по заранее утвержденному генплану. Московский архитектор Николай Остоженко разработал так называемый «треугольный тип застройки» с домами разной этажности. Микрорайоны, похожие на своих тольяттинских и волгодонских близнецов, окружали административный центр, насыщенный объектами инфраструктуры (как тогда говорили, «соцкультбыта»). Магазины, райисполком, Дворец культуры, гостиница «Полесье», детский парк, пристань, автовокзал – все, что требовалось нашему человеку. По их разнообразию и количеству на душу населения Припяти не было равных в Советском Союзе.

В пику тесным улицам старых городов проспекты новичка получились широкими и просторными. Система их расположения исключала появление дорожных пробок, еще невиданных в то время. Жилые дома окружали уютные зеленые дворы, в которых резвилась детвора и отдыхали взрослые. Все это позволило величать Припять «эталоном советского градостроительства», по названию книги архитектора В. Дворжецкого, опубликованной в 1985 году.

Город изначально планировался для проживания 75–80 тысяч человек, поэтому те 49 тысяч, что реально прописались на момент аварии, чувствовали себя вполне просторно. Работники станции, разумеется, получали отдельные квартиры в первую очередь. Холостякам-приезжим полагались общежития (всего их было 18). Для молодых семейных пар имелись «общаги» и дома гостиничного типа. А пожилых в городе почти не было – средний возраст припятчан не превышал 26 лет. К их услугам строители сдали большой кинотеатр, детские сады, два стадиона, множество спортзалов и бассейнов. К первомайским праздникам 1986 года в парке должны были пустить колесо обозрения. Катать счастливых детишек ему так и не было суждено…

Припять, задуманная как сияющая витрина коммунистического рая, должна была стать образцом идеального города, где пороки «загнивающего Запада» – преступность, алчность, конфликты – остались бы лишь в разоблачительных сюжетах телепрограммы «Международная панорама». Апологеты светлого будущего мечтали о создании оазиса, свободного от социальных проблем. Однако эти радужные планы не учли главного: вместе с новыми жителями в этот цветущий сад неизбежно проникали обычные общечеловеческие пороки. И хотя бывшие припятчане с теплотой вспоминают свою жизнь как «счастливую и безмятежную», она, по сути, мало чем отличалась от типичной советской действительности.

Миф о полном отсутствии преступности в этом «городе атомщиков» не выдерживает проверки реальностью. Действительно, детей безбоязненно отпускали на улицу, а двери квартир нередко оставались незапертыми, но кражи личного имущества считались обыденным делом. Особой популярностью у воришек пользовались велосипеды и лодки. Известна даже история, увековеченная в пьесе В. Губарева «Саркофаг», о воре-домушнике по кличке Велосипедист. В ночь аварии он обчистил квартиру и уехал на двухколесном транспорте, после чего его накрыло радиоактивное облако. Местные, однако, с усмешкой замечали, что, пока он занимался «чисткой» квартиры, его собственный велосипед наверняка уже украли бы.

Не были Припяти чужды и более тяжкие преступления. Случались убийства, преимущественно на бытовой почве, часто спровоцированные застольями после получения зарплаты. Среди наиболее громких дел:

Старожилы также помнят вооруженные ограбления: сберкассы на железнодорожной станции Янов и универмага на проспекте Дружбы Народов в 1975 году.

Городская молодежь тем временем демонстрировала бурный нрав. Массовые драки между местными «парубками» и приезжими «рексами» – так называли строителей, зачастую выходцев из украинских деревень, живших в общежитиях, – считались обычными. Милиция активно пресекала такие сборища, усиленно разгоняя компании численностью более трех человек. В Припяти был даже свой эксгибиционист, пугавший женщин сомнительными достоинствами, что лишний раз доказывает: идеального общества не бывает.

Однако, несмотря на эти изъяны, жизнь в Припяти кипела. Вечерами горожане прогуливались по «Бродвею» – улице Ленина, наслаждались беседами в кафе «Припять» или собирались на берегу реки у пристани. Одной из главных точек притяжения для молодежи считалась легендарная дискотека «Эдисон» Александра Демидова, проходившая в Доме культуры «Энергетик». Билетов часто не хватало, и тогда несчастный ДК брали настоящим штурмом разгоряченные любители танцев. Интересно, что эта дискотека пережила Припять на целых пять лет, продолжая собирать своих завсегдатаев уже в новом городе Славутиче, став символом непрерывающейся связи и памяти.

Удивительно для такого режимного города, но в Припяти существовали и очаги недовольства советской властью. В 1970 году произошел некий «бунт», о котором мало что известно, кроме того, что он остался без видимых последствий. А за год до аварии толпа молодежи перевернула несколько автомобилей и вступила в серьезное противостояние с органами правопорядка, о чем даже сообщили «вражеские голоса» – западные радиостанции. По городу циркулировали самиздатовские распечатки диссидентских материалов, а население вовсю слушало «Голос Америки» и Би-би-си. Этот факт особенно поразителен ввиду наличия совсем рядом крупнейшей станции радиослежения, как раз и предназначенной для перехвата сигналов противника.

И все же, несмотря на эти эпизоды, в целом местная жизнь протекала куда спокойнее, чем в любом другом провинциальном городке СССР. Основу населения составляли высококвалифицированные рабочие и инженеры, для которых престижная работа на атомной станции была превыше всего, а люди с «запятнанной репутацией» просто не могли получить допуск на такой стратегически важный объект.

Одновременно с возведением новых городских кварталов шло и строительство четырех энергоблоков Чернобыльской АЭС. Место для будущей станции выбирали долго и тщательно, начиная с 1966 года. Рассматривалось множество вариантов в Житомирской, Винницкой и Киевской областях.

В конечном итоге выбор пал на участок поймы реки Припять, неподалеку от села Копачи. Его признали наиболее подходящим благодаря неограниченным водным ресурсам и низкой плодородности земель, подлежащих отчуждению. Помогла также развитая транспортная инфраструктура в виде речного сообщения и железной дороги.

В 1970 году строители треста «Южатомэнергострой» приступили к рытью котлована под первый энергоблок. Его ввели в эксплуатацию 14 декабря 1977 года, а второй – годом позднее. Как это часто бывало в те времена, стройка столкнулась с дефицитом материалов и оборудования, что вынудило Первого секретаря Компартии Украины В. Щербицкого обратиться лично к Косыгину.

В 1982-м на станции произошла довольно серьезная авария: разрыв одного из тепловыделяющих элементов (ТВЭЛа), из-за чего первый энергоблок долго простаивал. Скандал удалось замять, пожертвовав должностью главного инженера Акинфеева, но все планы были выполнены, и по итогам пятилетки ЧАЭС даже представили к награждению орденом Ленина. Однако первый тревожный звонок так и остался неуслышанным.

1981 и 1983 годы ознаменовались пуском третьего и четвертого энергоблоков соответственно. Станция постоянно расширялась, а в проектах уже значились пятый и шестой блоки. Все это гарантировало постоянную и высокооплачиваемую работу тысячам новых жителей города. Под будущие жилые микрорайоны уже расчистили обширную площадку.

Мало кто тогда подозревал, что совсем рядом, всего в нескольких километрах, скрывался еще один город – сверхсекретный Чернобыль-2, обслуживавший станцию загоризонтного радиолокационного слежения (ЗГРЛС). Он разместился в лесу, северо-западнее настоящего Чернобыля, всего в 9 км от ЧАЭС, но не значился ни на одной карте. Однако его гигантский стальной радар, прозванный военными «Дугой», возвышался почти на 140 метров и прекрасно наблюдался отовсюду в округе.

Эту махину обслуживала почти тысяча человек, для которых построили поселок городского типа, с единственной улицей имени Курчатова. Естественно, его обнесли колючей проволокой по периметру, а предупредительные знаки установили за 5 км до запретной зоны. Иногда и это не помогало: здешний лес славился грибными местами, и офицерам КГБ приходилось гоняться за грибниками, отбирая урожай и снимая номера с машин.

Разумеется, такая строжайшая секретность порождала массу слухов и домыслов. Самый популярный гласил, что в лесу испытывают психотронное оружие, способное в час икс с помощью радиоволн превратить враждебно настроенных европейцев в дружелюбных зомби. Эту версию всерьез обсуждали даже в Верховной раде Украины в 1993 году.

На самом же деле единственным предназначением ЗГРЛС было отслеживание пусков баллистических ракет НАТО с направлением захвата на страны Северной Европы и США.

Подобные станции построили также в Николаеве и Комсомольске-на-Амуре. Сама же «Дуга», уникальная по своим размерам и сложности, была смонтирована в 1976 году, а испытана в 1979-м. В Черниговской области установили мощнейший источник коротких волн, которые проходили через всю территорию США, отражались и после улавливались чернобыльским радаром. Данные для обработки поступали на тогдашние мощнейшие компьютеры, чью производительность можно сравнить с современным недорогим смартфоном.

В станции также числился ЦКС – центр космической связи. Для его обслуживания возвели целый комплекс с жилыми и техническими помещениями. После аварии на ЧАЭС он использовался для размещения солдат, работавших ликвидаторами.

Близость Чернобыля-2 к атомной станции не случайна – объект требовал колоссального количества электроэнергии. Несмотря на всю свою уникальность, радар имел массу недостатков. Он был бесполезен для обнаружения точечных ракетных запусков и мог «ловить» лишь массированные атаки, характерные для ядерной войны. К тому же его мощные излучатели глушили переговоры воздушных и морских судов европейских стран, что вызывало бурные протесты. Рабочие частоты пришлось сменить, а оборудование доработать. Новый ввод в эксплуатацию запланировали на 1986 год…

Была ли какая-то предопределенность у событий, перечеркнувших плавное течение мирной доаварийной жизни? Известно, что жители близлежащих деревень поговаривали: «Идет время, когда будет зелено, но не весело». Очевидцы утверждали, что некие старухи пророчили: «Будет все, но не будет никого. А на месте города станет расти ковыль».

Можно снисходительно отнестись к этим «бабушкиным сказкам», но есть описание сна мастера ЧАЭС Александра Красина. В 1984 году ему приснился взрыв на четвертом блоке, причем во всех деталях, которые произошли два года спустя. Он предупредил своих родственников о грядущей аварии, но идти к начальству с этой идеей не решился.

Как бы то ни было, обратный отсчет был запущен, и «зеленые, но невеселые времена» не заставили себя долго ждать.

«Что предшествовало удару, очевидцем которого стали Юрий Трегуб и остальные работники станции? И можно ли было его избежать? Кто виноват?» – эти вопросы активно дискутировались как сразу после аварии, так и десятилетиями позже.

Существуют две противоположные точки зрения. Первая утверждает, что главной причиной катастрофы стали конструктивные недоработки самого реактора и несовершенная система защиты. Вторая обвиняет во всем операторов, указывая на непрофессионализм и низкую культуру радиационной безопасности. И у той и у другой имеются веские аргументы в виде мнений специалистов, заключений всевозможных экспертиз и профильных комиссий. Как правило, версия о «человеческом факторе» выдвигалась проектировщиками реактора, защищавшими честь мундира. Им оппонировали эксплуатационщики, не менее заинтересованные в сохранении лица.

Попробуем оценить причины и последствия аварии с точки зрения независимого наблюдателя, тем более что такие разборы многократно делались самыми разными экспертами, никак не связанными с вовлеченными организациями.

Представьте себе, что нужно вскипятить самовар. Для этого вам нужен огонь. Атомная станция и есть огромный, очень умный самовар, который кипятит воду, но не обычным огнем, а с помощью нестабильных атомов урана-235.

Что такое атом? Это как крошечная Солнечная система, где по орбитам вокруг ядра крутятся электроны. А ядро состоит из еще более мелких частиц – протонов и нейтронов. Так вот, уран-235 – капризный атом, очень легко разваливающийся, по бильярдному принципу.

Представьте себе бильярдный стол. Когда вы бьете кием по одному шару (это будет нейтрон), он ударяет в другие шары (это ядра урана-235). Когда нейтрон попадает в ядро урана-235, оно делится на две части и при этом «выстреливает» 2–3 новых нейтрона. Это как один бильярдный шар ударил в другой, и от него отскочили еще два-три шара, которые полетят дальше и ударят в новые шары. Такой процесс, когда каждый удар порождает новые удары, называется цепной реакцией деления. Он используется в атомных бомбах и на атомных электростанциях, но с разными целями.

Цель атомной бомбы – чтобы шары разлетелись как можно быстрее и ударили как можно больше других шаров, чтобы все бахнуло сразу. На атомной станции все по-другому. Их задача состоит в том, чтобы «бильярдный процесс» шел очень аккуратно и постоянно, как тикающие часы. То есть, чтобы в каждом следующем «ходе» участвовало ровно столько же «шаров», сколько в предыдущем.

Это как если бы вы хотели, чтобы в вашем костре всегда горело одинаковое пламя – не слишком сильное, чтобы не сжечь все вокруг, и не слишком слабое, чтобы не потухнуть. Вот это равновесие в реакторе описывает эффективный коэффициент размножения нейтронов. Если этот коэффициент равен единице – то есть каждый нейтрон вызывает ровно одно новое деление, – то реактор работает стабильно, как хорошо отрегулированный двигатель. Если он меньше единицы, «огонь» в реакторе затухает. А если больше – он начинает разгоняться, как машина, которая катится с горы и набирает скорость. Тогда реактор может просто взорваться от набора мощности и перегрева.

В ядерной энергетике вместо сложного «эффективного коэффициента размножения нейтронов» часто используют более простое понятие – реактивность. Представьте реактивность в виде педали газа в автомобиле. Когда она около нуля, реактор работает в стабильном режиме, как машина на круиз-контроле. Положительная реактивность – это когда вы жмете на газ, и реактор «разгоняется», увеличивая свою мощность. Отрицательная реактивность – это когда вы отпускаете газ или жмете на тормоз, и реактор глохнет, его мощность падает.

Теперь вернемся к нашим «бильярдным шарам» – нейтронам. При делении урана-235 их выделяется 2–3 штуки. Но нам для поддержания стабильной реакции нужен только один. Остальные остаются лишними. Причем нейтроны, которые только что «выстрелили», летят слишком быстро, как «смертоносные пули», по выражению академика Легасова из сериала НВО. Они плохо попадают в цель, то есть в ядра урана. Для точной стрельбы их нужно замедлить. Это как при бросках мяча в корзину: если делать это слишком сильно, он пролетит мимо. Нужно правильно рассчитать силу.

Для замедления нейтронов в реакторе используют специальные материалы, которые называются замедлителями. На Чернобыльской АЭС для этого применяли графитовые стержни, как в карандашах, только очень большие. Графит не поглощает нейтроны, а просто замедляет их, делая более «покладистыми» и увеличивая шансы попасть в ядро урана.

Количество нейтронов и скорость их замедления зависят от того, как работает реактор. Когда в нем свежее топливо (много урана), нейтронам легко найти цель, и «огонь» горит очень сильно, то есть реактивность высокая. Но по мере выгорания урана реактивность падает, процесс затухает. Поэтому нужно постоянно регулировать «количество шаров на нашем бильярдном столе».

Для этого в реакторе есть поглотители – вещества, которые как будто «ловят» лишние нейтроны и выводят их из игры. Представьте губку, которая впитывает воду. Стержни из таких поглотителей (например, борные или кадмиевые) можно вводить в реактор или выводить из него. Если «огонь» затухает (реактивность падает), стержни-поглотители вынимают, чтобы дать нейтронам больше свободы и увеличить реактивность. Если же реактивность повышается, то стержни-поглотители опускают в реактор, чтобы «погасить» лишние нейтроны и снизить активность.

Когда реактор только запускают, в нем очень много «свободных» нейтронов, поэтому туда вводят много таких стержней, чтобы «успокоить» реакцию. А потом по мере выгорания урана их потихоньку вытаскивают.

Практически все, что находится внутри реактора, хоть немного, но поглощает нейтроны. Даже вода, циркулирующая по реактору для его охлаждения. Специальные насосы – их называют главными циркуляционными насосами (ГЦН) – постоянно гоняют воду через реактор, словно огромный вентилятор, не дающий двигателю перегреться. Тепло, которое выделяет расщепленный уран, передается этой воде, а потом ее используют для выработки электричества.

Чернобыльские реакторы РБМК-1000 похожи на огромные вертикальные цилиндры. Внутри них, как карандаши в стакане, стоят стержни с ядерным топливом. Это и есть наш уран-235. Каждый такой «карандаш» окружен графитовыми блоками-замедлителями. А между ними есть специальные каналы, куда можно вводить и выводить стержни управления и защиты. Все это постоянно омывается водой, циркулирующей снизу вверх.

Вода в реакторе очень горячая, примерно 280 градусов Цельсия, но из-за огромного давления в 70 атмосфер не закипает полностью, а лишь частично превращается в пар. Эта смесь потом поднимается в специальные «бочки», барабаны-сепараторы. Там пар отделяется от воды: первый идет на турбины, которые крутятся и вырабатывают электричество, а вторая возвращается обратно в реактор, чтобы охлаждать его дальше.

Пар после турбин тоже остывает, превращается обратно в воду и снова отправляется в барабан-сепаратор с помощью насосов. Так реактор не перегревается, и все идет по кругу.

Представьте, что реактор начал разгоняться – реактивность стала больше нуля. Это значит, что «огонь» горит все сильнее, температура в реакторе и воды в системе охлаждения начинает расти. А что происходит с водой, когда она сильно нагревается? Она превращается в пар! Больше пара – меньше плотность воды. А раз воды меньше, то и поглощает нейтроны она хуже. Это приводит к тому, что жарит все сильнее, реактивность еще больше увеличивается. Это как если бы вы тушили пожар водой, а она вдруг сама начала испаряться и подбрасывать дрова в огонь.

Вот это и называется положительным температурным коэффициентом реактивности. В обычных условиях, когда реактор работает нормально, специальные стержни-поглотители (наши «пожарные») должны это компенсировать и не дать реакции разогнаться. Но в ночь с 25 на 26 апреля 1986 года реактор 4-го энергоблока ЧАЭС оказался в очень необычном, опасном режиме, и этот «эффект подбрасывания дров» сыграл роковую роль.

Полное незнание проектировщиками воздействия пара на мощность реактора оказалось самым главным несовершенством защиты. Тогда считалось, что в этом случае мощность должна упасть, а надежных расчетных программ и возможностей для лабораторных экспериментов не было. Лишь много позже практика показала, что пар дает такой скачок реактивности, причем за считаные секунды, что мощность увеличивается стократно, а медленные регулирующие стержни так и остаются на полпути в момент, когда атомный джинн уже вырывается из бутылки.

Реакторы РБМК разработал в 60-х годах НИКИ энерготехники Минсредмаша СССР, а научное руководство осуществлял Институт ядерной энергетики им. Курчатова.

ЧАЭС стала третьей станцией, где установили такой тип реактора. До этого им «осчастливили» Курскую и Ленинградскую АЭС, явно из экономии. Ведь раньше в СССР, да и во всем мире, применяли реакторы, заключенные в корпуса из сверхпрочных сплавов, а РБМК такой защитой не обладал. Это позволило существенно сэкономить на строительстве – увы, за счет безопасности. К тому же топливо на нем можно было перезагружать без остановки, что тоже сулило немалую выгоду.

Реактор создали на основе военного, вырабатывавшего оружейный плутоний для оборонных нужд.

Проект имел врожденный порок в виде тех самых стержней, регулирующих цепную реакцию. Они слишком медленно вводятся в активную зону – за восемнадцать секунд, вместо трех необходимых. В результате реактор получает слишком много времени для саморазгона на мгновенных нейтронах, которые и призваны поглощать стержни. К тому же при строительстве ЧАЭС для экономии бетона на 2 метра уменьшили высоту подреакторного помещения, в результате чего длина стержней тоже уменьшилась – с 7 до 4 метров.

Одновременно со строительством ЧАЭС в Припяти развернулся городской отдел УКГБ. Делами на самом объекте занимался 3-й отдел 2-го Управления контрразведки. В его компетенцию входил сбор данных о строительстве станции, ее работе, сотрудниках и возможностях диверсионной деятельности вражеских разведок.

Первым документом отдела, располагавшего классными аналитиками, стала справка от 19 сентября 1971 года, в которой оценивались технические характеристики будущей ЧАЭС. В ней отмечалось отсутствие у Минэнерго Украины опыта эксплуатации подобных сооружений, низкий уровень подбора кадров, недостатки при строительстве. Тогда чекистов никто не стал слушать. В 1976 году киевское УКГБ направило спецсообщение руководству ведомства о «систематических нарушениях технологии проведения строительно-монтажных работ на отдельных участках строительства». В нем приводились убийственные данные: несвоевременно поставляется техническая документация от проектировщиков, сварные трубы Кураховского КМЗ полностью непригодны, но приняты руководством станции, бучанский кирпич для строительства помещений имеет прочность в 2 раза ниже нормативной, и т. д. Бетон для бака жидких радиоактивных отходов (!) уложили с нарушениями, грозившими утечкой, а его обшивка оказалась деформированной. Заканчивалось сообщение, как водится, несовершенством охраны от возможных диверсантов, которую доверили сплошь пенсионерам-вохровцам.

Всю стройку будущей станции буквально нашпиговали доносчиками, писавшими о любом ЧП или пренебрежении нормами строительства. Те «стучали» в городской отдел КГБ, возглавляемый капитаном Клочко, а чекисты отправляли подробные донесения по инстанции, в Киев.

В 2020 году украинские архивы были частично рассекречены и выложены в общий доступ. Их анализ показал: несмотря на особую опасность атомных станций, их строительство велось обычными советскими методами, с полным пренебрежением к СНиП (сборникам строительных норм) и технике безопасности.

Замена стройматериалов и их расхищение, низкое качество работ, тяжелые травмы работников – словно на поспешном возведении совхозного коровника бригадой пьяных шабашников.

Но «глас вопиющего чекиста» утонул в пустыне бездействия. Первый секретарь Компартии Украины и фактический хозяин республики Владимир Щербицкий на предупреждения Председателя КГБ УССР Виталия Федорчука реагировал весьма вяло, посылая на станцию очередную «дежурную» комиссию. Ну, ей-богу, не останавливать же стройку из-за того, что сварное оборудование наших югославских друзей из «Энергоинвеста» и «Джуры Джуровича» оказалось бракованным! А то, что при высоких температурах создается угроза аварии, – это ж еще доказать надо…

Вся эта скрытая от посторонних глаз борьба закончилась многостраничным секретным докладом Председателя КГБ Юрия Андропова в ЦК КПСС в 1979 году, но каких-то радикальных последствий он не вызвал. Станцию ввели в эксплуатацию в том виде, в каком она была готова, и дальнейшая работа велась по действующим на тот момент стандартам.

Тем временем в 1983–85 годах на ЧАЭС произошло 5 аварий и 63 отказа основного оборудования. А целая группа работников КГБ, предупреждавших о возможных последствиях, получила взыскания за «паникерство и дезинформацию». Последнее донесение датировано 26 февраля 1986 года, ровно за 2 месяца до аварии, о недопустимо низком качестве перекрытий 5-го энергоблока.

Шли предупреждения и со стороны ученых. Профессор Дубовский, один из лучших специалистов СССР по ядерной безопасности, еще в 70-х предупреждал об опасности эксплуатации реактора такого типа, подтвердившейся во время аварии на Ленинградской АЭС в 1975 году. В тот раз только случайность спасла Северную столицу от катастрофы.

Сотрудник Института атомной энергии В. П. Волков забрасывал руководство докладными о ненадежности защиты реактора РБМК и предлагал меры по ее совершенствованию. Руководство бездействовало. Тогда настырный ученый дошел до директора Института академика Александрова. Тот назначил экстренное совещание по этому вопросу, которое почему-то не состоялось. Больше обращаться Волкову было некуда, поскольку его всесильный начальник возглавлял тогда заодно и Академию наук, то есть считался высшей научной инстанцией. Еще одна отличная возможность пересмотреть систему безопасности была упущена. Уже позже, после аварии, Волков со своим докладом пробьется к самому Горбачеву и станет изгоем в своем Институте.

Сергей Лебедев, начальник смены 4-го реактора ЧАЭС – тот самый, при котором начинался злосчастный эксперимент 25 апреля, – сразу после аварии был направлен в НИКИЭТ, проектировавший РБМК-1000. По его словам, сказанным в интервью каналу «УрбанНаследие» в 2021 году, он был поражен тем, что в самом институте давным-давно знали о всех конструктивных недостатках их детища и были уверены в печальном исходе: «Они чуть ли не ставки делали, какой реактор первым рванет». Правда, никиэтовцы думали, что это произойдет на Курской АЭС…

Апофеозом творящегося бардака в отрасли и одновременно прекрасным показателем практики тотального замалчивания стала самая крупная авария, произошедшая на Чернобыльской станции за четыре года до катастрофы.

В 1982 году на первом энергоблоке ЧАЭС проводился плановый средний ремонт, завершение которого наметили на 13 сентября.

К 8 сентября основные работы закончились и начался пробный запуск реактора. Авария произошла 9 сентября между 17:00 и 18:00, когда реактор работал на тепловой мощности 700 МВт. В это время проводился пуск турбогенератора, а сотрудники цеха наладки и испытаний регулировали расход теплоносителя.

Внезапно разрушился технологический канал № 62–44. Из-за образовавшегося разрыва пароводяная смесь под высоким давлением начала размывать графитовую кладку, вынося радиоактивные элементы из поврежденной тепловыделяющей сборки.

Персонал, включая старшего инженера, не сразу осознал масштаб проблемы. Реактор заглушили лишь спустя 20–30 минут, что привело к серьезным повреждениям активной зоны. Ликвидация последствий заняла почти год, а участок вокруг канала № 62–44 остался непригодным для эксплуатации и мозолил глаза всем операторам долгие годы, вплоть до окончательной остановки реактора.

Расследование выдвинуло два возможных сценария:

1. Локальный скачок энерговыделения – аналогично аварии на Ленинградской АЭС в 1975 году. Такая же версия возникла и на ЧАЭС в 1986 году.

2. Прекращение подачи воды в канал – версия, связанная с человеческим фактором.

Комиссия, разумеется, склонилась ко второму варианту, возложив ответственность на инженеров ЦНиИ. По официальной версии, сотрудники, регулируя расход теплоносителя, полностью закрыли запорно-регулирующий клапан канала, что привело к перегреву и разрушению ТВЭЛов. Спустя годы главный конструктор реактора в своей книге указал, что персонал нарушил правила безопасности, убрав ограничительную планку, которая предотвращала полное закрытие клапана.

Поскольку расследование проводилось в атмосфере секретности, по итогам осталось множество странностей, так и оставшихся невыясненными.

1. Действия персонала – старший и другие операторы не замечали сигналов об аварии в течение 30 минут. Осталось неясным, как ремонтная бригада могла вручную управлять клапанами на работающем реакторе без согласования с оперативным персоналом.

2. Позиция УКГБ – органы госбезопасности не рассматривали версию диверсии или халатности, спустив все на тормозах, хотя действия сотрудников ЦНиИ формально подпадали под уголовные статьи.

3. Мнения участников – инженеры ЧАЭС, включая Н. В. Карпана, сомневались в официальной версии. Карпан отмечал, что бригада работала строго по инструкции, а ограничительные планки были установлены.

Главный же конструктор смягчил описание событий, избегая уголовного преследования персонала, в отличие от резкой критики операторов в 1986 году. Скорее всего, это вызвано попыткой избежать глубокого расследования. Так оно в итоге и получилось.

4. Альтернативная версия – научный руководитель проекта выдвинул третью причину: дефект канальных труб из-за изменения технологии производства на заводе-изготовителе.

Авария 1982 года осталась в тени катастрофы 1986-го, но стала важным прецедентом, выявив системные проблемы в управлении реакторами РБМК и координации между службами АЭС.

Несмотря на официальные выводы, многие вопросы остаются открытыми и по сей день. Отсутствие документальных данных и противоречивые свидетельства участников не позволяют однозначно определить первопричину. Известно только, что в результате радиационная обстановка на 1-м блоке ЧАЭС тогда резко ухудшилась из-за выбросов через вентиляционную трубу. Более 90 человек, работавших на реакторе, получили дозу от 0,5 до 2,5 рентгена, а ремонт и дезактивация зараженной территории длились около трех месяцев.

Однако руководству станции во главе с Виктором Брюхановым все удалось замять. Своей должностью поплатился лишь главный инженер. О той аварии среди персонала было принято переговариваться лишь шепотом, а за пределами города атомщиков о ней и вовсе никто не узнал.

Политика гласности была провозглашена Михаилом Горбачевым лишь зимой 1986 года, чем сразу же воспользовалась молодая журналистка Любовь Ковалевская. 27 марта в местной газете вышла ее статья «Не частное дело», мало кем замеченная. Это потом она произведет фурор на Западе и послужит доказательством неслучайности произошедших событий.

Автор с пылкостью, свойственной тем перестроечным годам, бичевал нерадивых поставщиков: «326 тонн щелевого покрытия на хранилище отработанного ядерного топлива поступило бракованным с Волжского завода металлоконструкций. Около 220 тонн бракованных колонн выслал на монтаж хранилища Кашинский ЗМК. Но ведь работать так недопустимо!»

Основную причину аварии Ковалевская увидела в процветавшей на станции семейственности и круговой поруке, при которой ошибки и халатность сходили начальству с рук. Ее, как водится, обвинили в некомпетентности и стремлении сделать себе имя. До проведения испытаний на четвертом блоке оставались считаные недели…

Ненормальный режим работы реактора на 4-м блоке возник из-за нескольких причин, ключевой из которых был эксперимент, предложенный московским институтом «Гидропроект». Идея была такой: гидронасосы, охлаждающие реактор, питаются электричеством от турбин самого реактора. Если перестать вырабатывать энергию, насосы остановятся и оставят активную зону без охлаждения, что опасно. На такой случай есть дизельные генераторы, которые включаются примерно через минуту. Теоретически турбина по инерции должна выдавать энергию в течение этой минуты (за счет так называемой энергии выбега). Представьте, что вы крутите педали велосипеда, а потом бросаете. Колеса еще какое-то время будут крутиться по инерции. Вот это и есть «выбег» – остаточная энергия, поддерживающая охлаждающие насосы, пока не включится резервное питание.

Расчеты показывали, что за короткий интервал ничего страшного произойти не должно, и конструкторы хотели проверить это на практике. Эксперимент считался важным, ведь в случае аварии неохлажденный реактор может перегреться, как двигатель автомобиля с выкипевшей водой в радиаторе. Руководство станции было крайне в нем заинтересовано, рассчитывая на премии и повышение в должностях.

Но проблема заключалась в том, что такие тесты на ЧАЭС постоянно срывались. Четвертую по счету попытку запланировали на 25 апреля 1986 года, прямо перед плановой остановкой 4-го энергоблока на замену топлива и техобслуживание. Операторы должны были искусственно прекратить подачу пара на турбину, замерить параметры систем в режиме выбега до включения дизель-генераторов, а затем остановить реактор.

Условиями проведения предусматривались отключение системы аварийного охлаждения (САОР) и снижение мощности. Вопросы поведения реактора и его защиту на таких режимах создатели до конца так и не проработали, оставив прерогативу принятия решений персоналу станции.

Персонал действовал как мог, подчиняясь условиям испытаний, утвержденным наверху, и делая роковые ошибки. Но можно ли ставить в вину простому инженеру последствия, не предусмотренные физиками и академиками-конструкторами? Увы, обратный отсчет был уже запущен, и хроника короткого эксперимента превратилась в хронику многолетней трагедии.

• 25 апреля, 01:06. Начало испытаний, снижение мощности энергоблока.

• 25 апреля, 03:47. Мощность реактора понизили вдвое, до 1600 МВт. По условиям испытаний она должна снизиться еще сильнее, до 700 МВт.

• 25 апреля, 14:00. В соответствии с условиями эксперимента САОР (система автоматического регулирования) отключена от контура циркуляции по указанию начальника смены Сергея Лебедева. Это несколько 25-кубовых баллонов, заполненных водой и воздухом. При внеплановом нагреве реактора должна срабатывать быстродействующая арматура, и в зону подаются охлаждающие компоненты. Однако плановое снижение мощности до 700 МВт и начало эксперимента отложены по указанию диспетчера «Киевэнерго». Причиной стал дефицит электроэнергии в сети большого города, готовившегося к предстоящим выходным и первомайскому празднику. Далее САОР в работу введена не была, а реактор продолжал работать на тепловой мощности 1600 МВт. Это стало первым звеном в цепи случайных событий и отходов от регламента, послуживших катализаторами кошмарного исхода. В реакторе начали развиваться неприятные явления.

Согласно ядерной физике, при делении урана-235 образуется йод-135, который затем превращается в ксенон-135. Период полураспада йода-135 – около 9,5 часов. Ксенон-135 хорошо поглощает нейтроны, сильно снижая реактивность.

При нормальной работе реактора его количество постоянно: сколько образуется, столько и выжигается нейтронным потоком. Но если мощность реактора падает, ксенон накапливается в аномально больших количествах, что еще больше снижает реактивность и тормозит реактор. Это называется «ксеноновым отравлением». Конечно, никто из людей не травится вокруг, отравление получает активная зона, начинающая стремительно затухать.

• 25 апреля, 15:20–23:10. Начата подготовка энергоблока к проведению испытаний. Ими руководит заместитель главного инженера Анатолий Дятлов – жесткий волевой начальник и один из ведущих в стране специалистов-атомщиков. Он метит на кресло своего босса Николая Фомина – партийного выдвиженца, собирающегося на повышение, и успешный эксперимент может приблизить его к цели.

Тот день выдался исключительно погожим, даже жарким. Город готовился к майским праздникам.

Старший оператор ГЦН 4-го блока Валерий Ходемчук отсыпался к ночной смене, как и его коллега с 3-го блока Александр Агулов.

Пожарный Припятской части № 2 лейтенант Петр Хмель получил выходной по случаю дня рождения и отмечал его бурным весельем с возлияниями, согласно фамилии.

Зам. начальника припятской милиции Алексей Москаленко поехал на атомную станцию с инспекцией – проверить, как несут службу его подчиненные в вечернее время.

Ее директор Виктор Брюханов к тому времени уже поговорил с Анатолием Дятловым об эксперименте, получил уверения, что все пройдет хорошо, и, успокоенный, лег спать. Следующее утро сулило ему очередной успех, награду и возможное повышение с переводом в Киев. Уже 15 лет на одной должности в этом захолустье, пора бы сменить прописку на столичную.

Ближе к одиннадцати вечера Валерий Ходемчук засобирался на смену. В шкафу на парадном пиджаке красовался орден Трудовой Славы III степени. В тот день его жена была на выходном. Валерий, уже на пороге, сказал, что сегодня планируется остановка блока. Жена ответила – ну, ты будь там осторожен. Он махнул рукой – дескать, все будет нормально. Перед расставанием она пошутила: «Ты на мне женился по любви или по расчету?» Он обнял ее, ответил – конечно, по любви. И ушел на работу. Больше они не виделись.

• 25 апреля, 23:10. «Киевэнерго» запрет на снижение мощности отменил. К этому моменту реактор 4-го энергоблока проработал на 1600 МВт около 19 часов, что привело к сильному ксеноновому отравлению. Пик отравления прошел незадолго до снятия запрета. Важный момент: хоть его количество уже начало уменьшаться, все равно газа было много, он тормозил реактор.

• В соседнем цехе, на 3-м блоке, уже пришла новая смена, и в том числе оператор Александр Агулов: «Здесь на этом щите была операторская. Где-то в 23:45 я позвонил старшему инженеру-механику Александру Ювченко и доложил, что у меня нет замечаний по работе оборудования. Я просто как-то слышал по разговорам с другими операторами, что четвертый блок будет идти на остановку, или уже должен был остановиться. То есть, когда мы шли на смену, этого не знали. Но если четвертый блок должен останавливаться, значит, на нашем в это время никаких серьезных работ предвидеться не могло. Поэтому все было обыденно, как всегда. И ровно в ноль-ноль по радио прозвучала команда смену сдать и смену принять. По принятым у нас негласным правилам мы принимаем смены минут через 10–15, в зависимости от загруженности.

Начальник смены цеха и старший инженер-механик к нам приходили, пили чай. Поговорили еще раз об оборудовании. Валерий Иванович оповестил, что четвертый блок будет идти на остановку. Перед остановкой проведут эксперимент. Эта работа уже не ваша. Это работа Валерия Ходемчука с его операторами».

• 26 апреля, 00:20. Мощность снизили до 700 МВт, как и планировалось для эксперимента.

• 26 апреля, 00:28. Произошло еще одно несчастливое совпадение. При снижении мощности старший инженер управления реактором Леонид Топтунов не справился с задачей, и мощность внепланово упала сначала до 500, а потом и до 30 МВт. Реактор практически остановился. Произошел конфликт между Дятловым и Топтуновым, считавшим, что нельзя продолжать эксперимент на таких малых величинах. Мнение начальника, решившего пойти до конца, победило. Начат подъем мощности. Спор в БЩУ не прекращается.

По инструкции, реактор следовало полностью остановить, ввести все стержни-поглотители и ждать не менее 20 часов, пока ксенон распадется сам собой. Но тогда придется признать, что испытания снова провалились, а это означало крах всех надежд высокого начальства, да и лично Дятлова тоже. Он, по требованию Топтунова, записал свой приказ на поднятие мощности в журнал и смачно пообещал вслух сжить со свету строптивого оператора. Впрочем, в своих интервью и книге, выпущенных уже в 90-е, Дятлов все отрицал, утверждая, что обстановка на щите управления оставалась рабочей, все решения принимались штатно и коллегиально, конфликтов не происходило.

Но страницы журнала с приказом почему-то таинственно исчезли.

В это время Александр Агулов вместе с Ювченко засобирались в машзал 4-го блока, прямо в эпицентр будущего взрыва: «Валерий Иванович Перевозченко в связи с тем, что у нас не было такой большой работы, попросил нас что-то подкрасить – какую-то ерунду, то есть мелочёвку, чем мы занимались регулярно. Но краска находилась в центральном зале четвертого блока, и за ней нужно было туда сходить. То есть подняться в то место, где топливо висело. И где-то без десяти час мы с Ювченко пошли в его помещение 412, чтобы посмотреть, есть ли там кисти или нет. Посидели там, поговорили, и я предложил – Саша, давай покурим».

Как выяснится чуть позже, гениальная идея с перекуром спасет обоим жизнь…

• 26 апреля, 01:10 (примерно). Персонал по приказу Дятлова вместо полной остановки начал «разгонять» реактор, вопреки всем инструкциям. Это решение стало отправной точкой отсчета до катастрофы. Топтунову с Акимовым удалось вывести реактор из «ксеноновой ямы», подняв мощность сначала до 160, а затем и до 200 МВт. Для этого пришлось извлечь почти все стержни-поглотители. Из 211 стержней, предусмотренных конструкцией, к 01:22 в активной зоне оставалось от 8 до 2 стержней, при разрешенном минимуме 32. То есть, по сути, «адский самовар» оставили полностью без защиты, игнорируя требования инструкций.

В это время неподалеку находился оператор газового контура Владимир Семикопов по кличке Узбек. Это не была его смена, просто друг попросил прийти, старший оператор Игорь Симоненко. Он вспоминал много лет позже: «Потом где-то около часу, наверное, к нам зашел киповец, Саша Бабин. Приборы проверять, работают, не работают. Они там каждую смену приходили, отметки делали, расписывали, ставили число, время. Вот он посмотрел – все работает нормально, и мы сели, поставили чайник. Тут звонит начальник смены, Валерий Иванович Перевозченко, старшему оператору. Говорит, „давай, Игорь, закачивай гелий в рецепиенты, потому что идем на остановку“. Гелий дорогой, его не выбрасывают в атмосферу, его закачивают в реципиент, это такие емкости.

„Хорошо, сейчас будем делать“. Там же все автоматика. Ну, схему собрали, подготовили. Игорь нажимает на задвижку на вход в реципиент, и она не пошла с пульта. Говорит: „Володя, пойди вниз, открой вручную ее“. Я говорю – давай попьем чай, а потом пойду. Ну, это же не к спеху. У нас какие были отношения? Мы хоть были и друзья, но вы же понимаете, работа есть работа. Друзья мы там, уже за территорией станции. Я без проблем, чай оставил, спустился на лифте вниз на минус 6, открыл эту задвижку. Она сразу пошла. Я позвонил снизу, говорю, Игорь, все нормально? Он говорит, я вижу, все, поднимайся наверх…»

• 26 апреля, 01:22. Система «Скала» выдала запись параметров, в соответствии с которой нужно было немедленно глушить реактор: реактивность возросла, а стержни просто не успевали вернуться в активную зону для ее регулировки. На пульте БЩУ снова разгорелись страсти. Акимов по приказу Дятлова не стал глушить реактор, а решил начать испытания. Операторы подчинились – никто не хотел пререкаться с начальством и терять престижную работу.

Милицейский начальник Алексей Москаленко к тому времени продолжал осмотр территорий: «Так получилось, что на момент аварии я находился в пожарной части № 2, это объектовая часть по охране ЧАЭС. Мы с коллегами проводили рейдовые мероприятия – проверяли своих подчиненных на предмет несения службы вокруг атомной станции и на ж/д станции Янов. Там вокруг были базы, где работали мои сотрудники».

Стояли и общались на улице. Отсюда открывается отличный вид на 3-й энергоблок, закрывающий собой 4-й.

• 26 апреля, 01:23:04. Эксперимент начался. Вопреки регламенту персонал заблокировал сигнал аварийной остановки реактора при отключении обеих турбин. Клапаны, регулирующие поток пара из барабанов-сепараторов, перекрыли. Турбогенераторы заработали в режиме выбега, выдавая все меньше электричества, и насосы системы охлаждения стали качать медленнее.

Из-за прекращения оттока пара и уменьшения притока холодной воды, температура в реакторе начала расти. Из-за этого все больше воды в системе охлаждения превращалось в пар, а поглощение нейтронов водой уменьшалось, что привело к росту реактивности и постепенному разгону реактора. Этот процесс и так уже начался, преодолев ксеноновое отравление. Все протекало почти беспрепятственно, из-за отсутствия стержней-поглотителей. Скорость реакции быстрее всего росла в нижней части, из-за особенности работы РБМК-1000 на малых мощностях. В тот момент тепловая мощность составляла всего 200 МВт, то есть в 16 раз меньше нормы, но очень быстро росла, а стержни уже не успевали преодолеть роковые 7 метров и вернуться в активную зону, ведь их скорость всего 40 см/с. Информация с датчиков поступала на пульт с задержкой в 18 секунд – таковы были реалии доцифровой эры.

• 26 апреля, 01:23:39. Фиксируется резкий рост объема пара и скачок мощности. Реагируя на ее стремительное увеличение, кто-то (скорее всего, Акимов или Топтунов) нажал кнопку аварийной защиты – АЗ-5. По этой команде все стержни-поглотители должны были опуститься в активную зону и полностью погасить реакцию. Но стержни прошли 2–3 метра и остановились из-за расплава и деформации нижней части каналов. Реактор начал саморазгоняться, его мощность превысила 500 МВт и продолжала резко расти. Сработали две системы защиты, но они ничего не изменили.

Кнопка АЗ-5 – это своего рода «стоп-кран», который в теории должен быстро остановить реактор. Однако в работе этого защитного механизма был один неприятный нюанс. В реакторах РБМК основная часть стержней управления была заполнена поглотителем нейтронов (карбидом бора). Но в нижнюю часть стержня помещен графитовый «вытеснитель». Когда стержень поднят максимально вверх (выведен из реактора), часть с карбидом бора находится вне активной зоны, а графитовый наконечник находится внутри, дополнительно замедляя нейтроны и увеличивая реактивность.

Теперь посмотрим, что происходит, когда стержень начинают опускать. Верхняя часть стержня с карбидом бора входит в активную зону, что сокращает количество нейтронов и уменьшает реактивность. Но в нижней части реактора графитовая оконцовка стержня вытесняет воду из канала и увеличивает интенсивность реакции в нижней части реактора. Этот «концевой эффект» кратковременный, длится 3–4 секунды, пока поглощающая часть стержня не опустится полностью. В нормальных условиях работы он невелик и не должен приводить к проблемам, особенно при введении небольшого количества стержней. Но в ту ночь ничего похожего на нормальность в 4-м реакторе не происходило. Он и так был нестабилен из-за ксенонового отравления и растущей температуры, что увеличивало реактивность. И вот по команде АЗ-5 в активную зону устремляется сразу более 200 стержней-поглотителей. Это из-за концевого эффекта вызывает взрывной рост реактивности, особенно в нижней, самой горячей части активной зоны.

• 26 апреля, 01:23:43. Спустя всего 3 секунды после команды на сброс защиты тепловая мощность реактора скачкообразно выросла до 540 МВт – более чем в 2,5 раза.

• 26 апреля, 01:23:45. Цепная реакция стала неуправляемой. Мощность реактора превысила номинальную в 10 раз, давление в нем многократно возросло и вытеснило воду. ТВЭЛы раскалились и разлетелись вдребезги, залепив ураном графитовый наполнитель. Разрушились трубопроводы, и вода хлынула на графит. Химические реакции взаимодействия образовали «гремучие» газы, и раздался первый взрыв. Тысячетонная металлическая крышка реактора «Елена» подскочила, как на кипящем чайнике, а затем повернулась вокруг оси, срезая трубопроводы и подводящие каналы. В активную зону устремился воздух.

Агулов с Ювченко только заканчивали свой спасительный перекур, так и не дойдя до центрального зала 4-го реактора: «Раздался гул. Этот гул напоминал срабатывание главных паровых клапанов. Но тут же я сразу подумал, что очень громко как-то. И через несколько секунд раздался взрыв. Погас свет, потом включился аварийный, но тоже ненадолго. Пыль, грохот, пар. Взрывной волной вот эту дверь… ее снесло. Она слетела с петель. Мысли сразу, естественно – что случилось? Что случилось?! Мы выбежали из помещения 412. Куда дальше идти? Дальше мне было логичнее идти на свой щит реакторного отделения».

• 26 апреля, около 01:23:50. Образовавшаяся «гремучая» смесь кислорода, окиси углерода и водорода сдетонировала и повторным взрывом разрушила реактор, выбросив наружу осколки графита, разрушенных ТВЭЛов, частицы ядерного топлива и обломки оборудования. Раскаленные газы поднялись на высоту нескольких километров в виде облака, явив миру новую постъядерную эпоху. Для Припяти, Чернобыля и сотен деревень вокруг начался новый, послеаварийный отсчет времени.

Владимир Семикопов успел вернуться с задания и тоже спас себе жизнь: «Я поднялся наверх, на щитовую, и буквально где-то минут через пять, наверное, раздался первый хлопок. Свет погас. Мы в недоумении – что такое, что за… Втроем мы были, еще Бабин Саша был. Он с нами тоже чай решил попить. Свет погас, потом снова загорелся. А потом второй хлопок. Мы все в недоумении – что случилось? Друг на друга посмотрели – такие хлопки были ощутимые. И потом следом третий, но уже не просто хлопок, а конкретный взрыв. Посыпалась штукатурка с потолка. Они у нас высокие, метров по пять, наверное, или шесть. Ну и мы приняли решение покинуть щит, потому что компрессора начали по автоматике отключаться, а у нас написано в инструкции, что в случае угрозы жизни персонал обязан покинуть помещение.

Мы выскочили, Саша даже босиком выбежал. Бахилы они носили как пижоны, знаете, пятки стаптывали и просто как в тапочках ходили. Выскочили в коридор, побежали сразу в сторону ГЦН, а со стороны ГЦН, как в кино замедленном клубы или пыли, или пара, и это все медленно на нас идет. А коридор длинноватый, где-то, может, метров 50–60. Мы назад, в другую сторону побежали. Хотели открыть дверь, дверь не открывается. Перекосило, видимо, ее.

Игорь говорит: „Давай спускаться вниз, там от взрыва окно одно выбило“. Но это отметка плюс 12, высоко. Игорь: „Там есть кабель“, а тут возле этого окна стоял вентилятор здоровенный, не смонтированный даже. Он говорит – там есть кабель, давай мы сейчас кабель подцепим. А я еще выбежал и говорю: „Пацаны, похоже, это война“».

Милиционер Москаленко тоже стал свидетелем аварии: «Так получилось, что в 01:23 за спиной я услышал два приглушенных и не очень сильных взрыва. Я обернулся, посмотрел – ну, думаю, чепуха. Третий энергоблок заслонял, и не такое было впечатление, как мы потом через полчаса подъехали к АБК-2. Там напротив четвертого реактора работала столовая „Эврика“, и с этого места имелся хороший обзор. Стояло здание высотой 75 м, и половина его была обрушена. Но в этот момент мы спокойно ко всему отнеслись. Посыпался пепел – сверху над нами висела такая туча, как светлое паровое облако. Ночь была лунная, все хорошо просматривалось. Облако покрутилось над нами и с потоками ветра ушло в сторону Белоруссии. Пепел на нас сыпался с неприятным запахом, словно горелые кабели. Так получилось, что в этот момент мы задержали двух браконьеров, удивших рыбу на пруду-охладителе. Они были сильно пьяными, и их после поднятия тревоги завезли в вытрезвитель».

Тем браконьерам сильно не повезло, ведь злосчастный вытрезвитель находился в Рыжем лесу, еще не успевшем на тот момент порыжеть от запредельной дозы радиации. Через три года они разыскали Алексея Москаленко и упросили его написать бумагу о том задержании у пруда-охладителя, чтобы получить статус пострадавших от аварии на ЧАЭС.

А вот операторы Агулов и Ювченко рассуждали о невероятном везении: «Потом я долго задумывался, и с Сашей разговаривали, чем та сигарета для нас была. Я прослеживал свой путь, где бы я был. Либо шел через помещение ГЦН – то, которое наполовину рухнуло. Либо в лифте, который оборвался. Ну, а если б находился в центральном зале, то, наверное, сами догадываетесь, что бы случилось со мной. Вот так. Не знаю, что такое сигарета. Может быть, ирония судьбы. Может быть, мой ангел-хранитель».

Примечательно, что ни один из этих конструктивных недостатков реактора и ни одна из перечисленных ошибок персонала по отдельности не смогли бы привести к таким катастрофическим последствиям.

Увы, как и во многих авариях техногенного характера, случайное совпадение нескольких редких событий может повлечь за собой печальные последствия. Именно на проектировщиках современных систем лежит ответственность за разработку такой защиты, которую невозможно отключить даже целенаправленными действиями пользователей – так называемой «защиты от дурака». А ведь на станции работали отнюдь не дураки, а люди с высокой квалификацией, знающие о разрушительных последствиях неосторожного обращения с «мирным» атомом.

Свои жертвы авария забрала в первые же секунды. Оператор Валерий Ходемчук навсегда остался погребенным в четвертом блоке. Его коллегу Владимира Шашенка раздавило упавшими конструкциями. Он успел послать сигнал в вычислительный центр, но ответить уже не смог: его позвоночник был смят, ребра поломаны. Операторы вынесли Владимира из-под завалов, и через несколько часов он скончался в больнице.

На крышах третьего блока и машзала вспыхнули пожары. Вовсю горел зал четвертого блока.

К чести людей, работавших в ту роковую ночь, они не бросили ситуацию на самотек и сразу же включились в борьбу за живучесть станции.

Никто из операторов и обслуживающего персонала не покинул свое рабочее место, хотя все прекрасно понимали, какие последствия несет повышенная радиация. Значения ее фона пока что были неизвестны, но многие отмечали и характерный привкус железа во рту, и запах озона, как перед грозой.

Инженеры вычислительного центра спасли систему «Скала» от потоков воды, лившихся с девятого этажа. Операторы смены восстановили работу подающих насосов третьего блока. Работники азотно-кислородной станции не покинули своего места и всю ночь подавали жидкий азот на охлаждение реакторов. Оглушенный взрывом, младший инспектор службы профилактического наблюдения Владимир Палагель передал тревожный сигнал на пункт пожарной части АЭС.

Но в первую очередь нужно было найти пропавшего Ходемчука. Первым о потере узнал Агулов: «Дальше поступила команда от начальника цеха Перевозченко, что нужно закрыть арматуру, которая подавала сжатый воздух. Задвижку я перекрыл. А там был район, который вел именно на четвертый блок, в помещение ГЦН. Перед этим проемом какое-то нагромождение бетона, то ли трубопроводов – не разглядеть, потому что освещение очень-очень слабое. У меня-то фонарик, но невозможно было понять, что за короба висели. И что я здесь увидел? Среди вот этих обломков, нагромождений непонятно чего сидел Геннадий Русановский. Выражение лица у него было не то что испуганное, а растерянное. В общем, человек просто в шоке. Он держал руки перед собой и вот так ими тряс. И все время повторял: „Там остался Валера Ходемчук, там остался Валера Ходемчук“».

Раненого Русановского отправили в санчасть, доложили о пропаже старшего оператора.

Команду начать розыски Ходемчука вызвались выполнять все те же Агулов с Ювченко: «И вот мы с ним взяли фонарики и пошли на 4-й блок искать. За дверью начинался блок „В“ и далее прямо до 402-го помещения, только уже четвертого блока. И когда мы в него вошли, в свете фонарей рассмотрели тот проем, откуда валил пар. Причем провал был такого характера, что он не туда провалился, а его назад выдавило снизу. Далее подошли к 406-му коридору, который соединяет помещения друг с другом.

Что было там? Во-первых, темно. Потом, значит, кабели висели. И пластикат, с какой-то строительной конструкцией. В общем, это было что-то жуткое. И идти надо предельно осторожно. Говорю: „Саша, кабеля там не касайся, может быть под напряжением“. По 406-му коридору мы дошли до помещения 402, где потенциально мог находиться Валерий Ходемчук.

И что мы видим? Во-первых, какое-то нагромождение коробов, кабелей, трубопроводов. Через него невозможно просочиться. Но мало того, тут был провал, там не на что ступить. У нас не было другого выхода, кроме как кричать: „Валера, Валера, Ходемчук!“ Мы кричали, пока не охрипли. Кричим, кричим, потом прислушиваемся. Местами пар прорывался, вода еще где-то сливалась. Мы старались прислушиваться, но тщетно.

В середине коридора есть лестничный марш, по которому можно спуститься вниз. Мы пошли на эту лестницу. В свете фонарей спустились на девятую отметку. Там уже было очень тихо, как будто вообще ничего не произошло. Искали двери в 305-е помещение – там, где располагается низ реактора. Мы с Сашей подошли к дверям – огромным, массивным, их руками открыть просто невозможно. Прислушались, но никакого подозрительного звука оттуда не услышали. Все было тихо-спокойно, и ничего не напоминало такие огромные масштабы аварии. Но в то же время было какое-то чувство, лично у меня, что там нечто нехорошее.

Спустились по лестнице до половины, там есть площадка. Прислушались – абсолютная тишина. То есть, если на двенадцатой отметке страшно было смотреть – все разворочено, пыль, пар, – то здесь было тихо, насосов не слышно. Кругом кромешная тьма, и наши фонари уже начинали очень слабо светить. Ну, думаем, сейчас туда спустимся, а фонари вообще сядут и ничего там не увидим. Поэтому дошли до транспортного коридора 3-го блока и через калитку вышли на улицу, чтобы зайти со стороны 4-го блока и посмотреть с улицы, что там видно.

Что бросилось в глаза: там, где ГЦН, стены были… ну не было в общем стен, они просто рухнули. И снизу темно. Когда мы подальше от блока отошли, я глянул на центральный зал четвертого блока. Вот как бы вам сказать, картинку нарисовать? Вот представьте трубу, которую мы привыкли видеть, четвертого блока. А чуть ниже центральный зал, и его корпус разрушен. И оттуда было свечение, но не как костер горит, а равномерно. И тогда сразу закрались мысли – неужели все разрушено? Это было просто ужасно видеть…».

Ни этот выход операторов, ни два последующих результатов не дали. На следующий день уже новые группы пытались искать Ходемчука, получая огромные дозы облучения. Розыски пришлось прекратить и признать очевидное: их товарища больше нет в живых. А начальнику смены Валерию Перевозченко вся операция стоила жизни. Он провел в развалинах 4-го блока слишком много времени и через полтора месяца скончался от острой лучевой болезни в 6-й МКБ г. Москвы.

Параллельно с первыми действиями персонала станции и сотрудников местной милиции в бой с огнем и радиацией вступили пожарные.

…Та неделя выдалась не по-апрельски теплой. Деревья уже раскрасились зеленым, земля давно высохла и покрылась травой. Традиционные майские праздники были уже на носу, и жители Припяти до отказа забили свои холодильники продуктами. Город спал и видел свои последние мирные сны, когда на пульте дежурного ВПЧ-2, отвечавшей за ЧАЭС, раздался звонок. Лейтенант Владимир Правик, возглавлявший караул, сразу же понял всю серьезность обстановки и дал по рации областной сигнал пожарной опасности (№ 3).

Дело в том, что именно вторая часть отвечала непосредственно за станцию, а шестая обслуживала город. На многочисленных учениях бойцы обкатывали технологию тушения на ЧАЭС до автоматизма, но такой уровень сложности рассматривался только теоретически. Наряд шестой части, возглавляемый лейтенантом Виктором Кибенком, прибыл почти одновременно со своими коллегами, поскольку расстояние от Припяти до станции значительно короче, чем от Чернобыля. Лейтенант Петр Хмель получил звонок на домашний телефон и, хотя был на отгуле, в состоянии подпития, не раздумывая попросил товарища отвезти на место тушения, по дороге «полируя» организм шампанским.

Эти два молодых парня когда-то вместе учились в одном училище, а сейчас оказались вдвоем перед огнедышащим жерлом преисподней и не испугались его. Они повели за собой своих товарищей – всего 27 человек, – и ни один не дрогнул, не заикнулся о смертельной опасности. Командование взял на себя Правик, как первый офицер, прибывший к месту пожара. В это время уже вовсю пылал машзал, горела кровля, а куски графита, выброшенные из активной зоны, «светились» самой смертью.

Согласно Боевому уставу, командир должен провести разведку, выявить очаг пожара и способ его подавления. Молодой лейтенант быстро поднялся на крышу и остановился, ошарашенный невиданным зрелищем. Перед ним, первым человеком в истории, открыл свое развороченное нутро радиоактивный вулкан, изрыгающий потусторонний свет раскаленных недр. Так получилось, что первый человек не испугался почти неминуемой смерти, не попятился назад, а встал со своими товарищами стеной на пути огня.

Кровля машзала третьего блока была залита битумом – горючим материалом. Ее второпях сдавали к очередному съезду, поэтому огнеупорного покрытия не завезли. Строители использовали тот, что был под рукой, несмотря на все протесты пожарных. Сейчас пришла пора отдуваться за все грехи советской системы: за победные рапорта о досрочных сдачах, за грубейшие нарушения технологии и наплевательское отношение к безопасности. Массовый героизм рождается не на пустом месте – его, как правило, предваряют системные пороки.

Исправлять их пришлось пожарным. Правик взял с собой на крышу Тищуру и Титенка, бойцов из шестой части. Кровля горела во многих местах, и их сапоги вязли в раскаленном битуме. Лейтенант взял на себя тушение из пожарного ствола, а бойцы принялись скидывать вниз горящий графит. Кто знает, представляли они себе уровень излучения, исходивший от этих кусков, или нет…

Тем временем Кибенок отправился прямиком на четвертый реактор, где огневая опасность была пониже, зато радиация зашкаливала за тысячи рентген в час – уровень неминуемой смерти. Огонь грозил перекинуться на третий, работающий реактор, и тогда последствия стали бы непредсказуемыми. Подчиненные по очереди становились у пожарного лафета, и только командир ни на минуту не покидал свой пост.

Вскоре подоспел майор Леонид Телятников, начальник ВПЧ-2, бывший в то время в отпуске и поднятый по тревоге из своего дома. Он сразу оценил ситуацию и приказал связисту объявить высший уровень пожарной опасности, при котором поднимается на ноги весь личный состав всех окружных подразделений.

Тем временем бойцы Кибенка стали терять сознание от сильного облучения. Первым вынесли Василия Игнатенко. У остальных нарушилась ориентация в пространстве. Стало понятно, что люди долго не продержатся. На смену Правику отправили Петра Хмеля, но командир отказался, отлично понимая, чем грозит подчиненному пребывание на кровле. В общей сложности пожарные первой смены провели в самом пекле более часа, получив огромные дозы облучения. Настоящих героев можно вспомнить поименно:

Вскоре прибыли машины из соседних районов. Их задачей стало тушение уже локализованного пожара. Машины «Скорой» увезли обожженных и пораженных радиацией бойцов в припятскую горбольницу. У них уже нарушилось обоняние, начались перепады в настроении и приступы тошноты.

Майора Телятникова сменили только в 3 ч. 30 мин., когда к месту тушения прибыл полковник Турин, заместитель начальника пожарной охраны МВД Украины. В его распоряжении были уже сотни бойцов из Ирпеня, Броваров, Боярки, Иванкова и Киева. Последние очаги возгорания были подавлены к шести утра, и началась кропотливая работа по сбору разлившейся воды.

А Телятникова экстренно отправили в Киев на лечение, где он и остался.

Впоследствии Леонид получил звание Героя СССР, дослужился до генерала и умер в 2004 году. Впрочем, прокурор, расследовавший причины аварии и ее ликвидацию, до сих пор уверен, что именно Телятников плохо организовал работу своих подчиненных, что привело к гибели нескольких пожарных во главе с Правиком и Кибенком. В своем интервью, данном в 2019 году, он утверждал, что только поспешное присвоение высокого звания спасло начальника ВПЧ-2 от тюремного срока. Так это или нет, мы никогда не узнаем.

Вновь прибывшие пожарные рисковали не меньше, чем первые герои: при откачке жидкости из низов станции фон составлял сотни рентген в час, поскольку вода содержала частицы топлива. Эжекторы шлангов часто засорялись радиоактивным мусором, и их приходилось чистить вручную. Естественно, никакой защиты от радиации пожарные не имели. Из них экстренно сформировали 731-й батальон, не значившийся ни в каких бумагах. Бойцы жили в палатках у села Копачи, где загрязнение оставалось особенно сильным. Из 700 человек ныне в живых почти никого не осталось. «Нет бумажки – нет и человека» – льготы этим людям не положены, ибо 731-й батальон остался лишь в приказах комбата.

Всю аварийную ночь оперативный персонал ЧАЭС предпринимал героические усилия по спасению работающего оборудования и остановке трех других реакторов. Начальник смены Акимов, оператор Топтунов, старший инженер Газин и десятки других работников провели в помещениях станции несколько часов, восстанавливая водоснабжение третьего блока и работу его насосов. Из опасной зоны вывели всех людей, отыскали и вынесли раненого Шашенка, убрали водород из генераторов и заменили его безопасным азотом, откачали тонны масла, чтобы не допустить его возгорания. Со своей задачей эти профессионалы справились на отлично, не дав аварии одного реактора разрастись до масштабов вселенской катастрофы. Третий блок был удержан и той же ночью остановлен.

При этом множество специалистов получили сильнейшие дозы облучения и были отправлены в больницу вслед за пожарными. Их вклад в общее дело остался малооцененным и незаслуженно забытым, а ведь во многом именно они предотвратили угрозу нового, куда более мощного взрыва.

Работами руководил Акимов, получивший смертельную дозу и через две недели скончавшийся в московской больнице. А вот пожарный Петр Хмель, хоть и трудившийся в эпицентре, пострадал менее всех, в чем все последующие годы благодарил могучее здоровье и не менее могучую «противорадиационную профилактику» на своем дне рождения.

Уже к четырем часам утра на работу были вызваны начальники подразделений ЧАЭС, оперативники местного КГБ, работники прокуратуры и все руководство Припяти. Навстречу служебным «Волгам» в город неслись, разрывая ночную тишину сиренами, кареты «Скорой помощи».

Из Киева срочно вызвали отряд специалистов 427-го полка ГО по радиационной разведке под командованием Владимира Гребенюка, с самым мощным оборудованием. Маршрут для них был не нов – за месяц до аварии разведчики уже приезжали на станцию, отрабатывая возможные сценарии происшествий.

Александр Логачев, командир разведотряда, вспоминал, что сигнал получили в три часа ночи, а уже в шесть утра из столицы выехала специальная БРДМ-2 (бронированная машина десанта) с самым мощным на то время бортовым прибором, рассчитанным на 10 000 Р/ч. То, что они намерили в первые же часы, ужасало: «Я подъехал к указателю ЧАЭС при въезде в город. Сработал порог прибора – 150 Р/ч. Нашел эту точку, ось следа была шириной около 50 метров. Она проходила через ЛЭП, ТП, столовую „Электрон“ и накрыла 4-й блок. При первом выбросе ось ушла на Чистогаловку, где фон достигал 35 Р/ч. Наша колонна пошла прямо, там было около 3–4 Р/ч. Повернули направо, там стояли гаишники. Я им: „Вам надо валить отсюда! Тут уже 4 Р/ч, а там 35!“ Они бросили машину и ушли. Дальше стояла колонна поливомоечных машин перед ЛЭП. Я проехал под ЛЭП – там было 201 Р/ч! А на въезде в главный корпус ЧАЭС – всего 0,5 Р/ч. Я подъехал к Федоровичу, рассказал. Он не поверил, сел со мной, поехали, замерил: „Ни фига себе!“ Доложили командиру. Тот принял решение всех вернуть и разместиться в боксах пожарной части в городе, где фон был 0,2–0,5 Р/ч».

Казалось бы, при таких ужасающих значениях все население должны были разогнать по домам, особенно детей. Но припятское начальство сознательно пошло на тягчайшее преступление против своих же горожан.

На оперативном совещании директор станции В. Брюханов и городской глава В. Маломуж намеренно скрыли правду о радиационной обстановке, заявив, что все в порядке и необходимо предотвратить панику. Однако было принято решение о дезактивации городских улиц, радиационный фон на которых превышал норму в сотни раз и непрерывно увеличивался.

К рассвету милиция взяла в Припяти под охрану все важные объекты, а улицы начали поливать из брандспойтов специальным составом. Жителям, однако, никто ничего не сказал. Они ходили смотреть на разрушенный блок, из которого до сих пор струился дым. Дети возились на улице в песочницах, а одна пожилая женщина сажала картошку на своем участке возле леса. Этот лес принял на себя первый удар радиационного облака и за ночь порыжел, а огородницу госпитализировали с лучевыми ожогами ног.

Хотя разведчики во главе с Логачевым уже посвятили городское руководство о зоне бедствия, показав карту с нанесенными уровнями радиационного фона. Потом ее засекретят на долгие годы, скрывая правду, и лишь несколько лет назад выставят в чернобыльском музее города Славутич: «По городу максимум был 1,8 Р/ч. По нынешним нормам за 3–4 часа человек получал годовую норму! Я говорил: „Ребята, надо эвакуировать!“ Дети в песочницах, в школы идут… Но решение принимал горком партии. Когда мы туда приехали, Маломуж дал мне бумагу: „Сынок, езжай“. На ней не было указано, где блок, только склады, дороги. Он карандашом на кальке нарисовал: „Вот главный корпус, вот четвертый блок“.

Наши движения и замеры:

• Перекресток: 15:40 – 4 Р/ч

• 15:44–70 Р/ч

• 15:45 – 133 Р/ч

• 15:46 – 170 Р/ч

• Линия ЛЭП: 15:47 – 150–200 Р/ч

• 15:48–10 Р/ч

• 15:49 – 0,5 Р/ч (въезд в главный корпус, чистая зона)

• 16:05 – 5 Р/ч

• 16:07–10 Р/ч

• 16:08–30 Р/ч

• 16:10–50 Р/ч

• 16:13 – 100 Р/ч

• 16:15 – 224 Р/ч

• 16:16 – 2080 Р/ч (у 4-го блока)

Когда увидели 2080 Р/ч – не поверили глазам. Смертельная доза – 700 Р/ч. Там час – три смертельные дозы. Мы были секунды, спрятались за столовой „Электрон“ от прямого потока. Но там была вторичная радиация от зараженных объектов и графита – 1440 Р/ч. Через АТП, сломав ворота и шлагбаум, выехали. Я сразу на БРДМ влетел на ступеньки Припятского горкома. Это была наглость по тем временам! Бондарчук схватил меня, потащил к Маломужу. Показываю карту: „Вот тут столько, тут столько, вот тут 2080 Р/ч!“ Маломуж: „Миллирентген?“ Я: „Рентген!“ Он: „Ты что, охренел?!“ – „Я Уголовный кодекс знаю. Отвечаю за свои слова. Рентген в час!“ Власов за меня заступился. Бондарчук ушел, позвонил и заказал автобусы. Благодаря ему произошла эвакуация! Он первый, на свой страх и риск, вызвал автобусы. Когда он увидел карту с уровнями до 2080 Р/ч на реакторе, все поняли: это не атомная бомба, это постоянно пышущий источник, как вулкан».

Но даже такой доклад не смутил чиновников. Автобусы были вызваны, но население так и осталось на улицах, получая горячие частицы вместе с радиоактивной пылью. Часть его, предупрежденная сарафанным радио, спешно уехала на своих авто еще ночью, часть попряталась в квартирах и закрыла форточки (в основном это делали работники станции), но основная масса горожан вела себя совершенно обычно. В магазинах, по словам бывших припятчан, появились дефицитные товары, и многие мамочки бросились скупать их, подчас с маленькими детьми на руках. Детвора беспечно играла в футбол, а в это время в местном горкоме думали, как бы не обеспокоить высокое московское начальство: «Я слышал доклад Горбачеву из Припятского горкома: „Товарищ Генеральный секретарь, обстановка нормализуется. Справимся своими силами“. Я вскочил: „Что за хрень?! Фон растет каждый час!“ Меня Власов усадил: „Сиди и молчи“. Когда Москва дала команду, автобусы уже ждали у города».

В 10 утра автобус с обожженными работниками станции въезжал в Припять, чтобы отвезти их в санчасть. Среди них был и Александр Агулов, так и не нашедший Валерия Ходемчука: «…и вот мы ехали по дороге, которая проходила мимо Рыжего леса. Тогда уже знали, водителей предупредили, чтобы они там проезжали быстро. Когда мы поднялись на мост через железную дорогу, с левой стороны показался стадион. И что я увидел? На стадионе бегали, играли, гоняли мяч футболисты. Тогда матч должен был состояться. Знаете, мне хотелось там выбежать из автобуса и закричать: „Ребята, идите домой, по домам. Вы что? Что вы делаете?!“ Тогда уже мыли улицы, ездили поливалки, но, видимо, некому было сказать. Мне было жалко ребят тех, которые там играли. Потом ехали, и я видел коляски. Дети бегали, мамы гуляли. Люди были не в курсе, они ничего не знали».

Обшивку этого автобуса потом пришлось содрать и захоронить. Лавочку и бордюры возле медсанчасти-126, где они присели, тоже. Потом всю одежду.

Само лечебное учреждение подготовили к приему уже с ночи. Молодой врач Александр Бугарь был поднят по тревоге сразу после аварии, пришел на работу и поднялся на третий этаж в ординаторскую. Окно выходило прямо на 4-й блок, до которого примерно три километра. Так он описывал свои впечатления: «Блока не было, а было малиновое зарево. Я понял, что случилось нечто страшное. Мелькнула мысль, что все, это конец, за что такое наказание? А ведь у меня нет детей, я не оставил потомства. По большому счету я попрощался с жизнью, когда увидел это все. Перед глазами пронеслась вся жизнь. Единственное, что не было мысли, как сбежать».

Первым пациентом стал раненый В. Шашенок, отправившийся после оперативной помощи в реанимацию. Дозы радиации, полученные персоналом, еще никто не знал, а дозиметристы в санчасти появились позднее. Врачей, возившихся с Шашенком, заставляли неоднократно мыться и менять одежду, но все без толку: они «фонили» не хуже разрушенного реактора. Пришлось плюнуть на все правила безопасности, ибо работать тогда было бы просто некому, а уже ожидались автобусы с первыми пострадавшими.

Прибывшие долго мылись, по нескольку раз, стирая кожу до волдырей, но никак не могли отмыться от радиоактивного загрязнения. Уже умер в реанимации Шашенок, а на смену ему поступило несколько человек, полностью забинтованных. Санитарки и нянечки, возившиеся с ними, начали страдать от обмороков и рвоты, но продолжили работу. В будущем многие из них сами заболеют и умрут.

Несмотря на хаос, словно в дни начала внезапной войны, в этот день персонал действовал грамотно и самоотверженно, организовав «грязную зону», «условно-чистую зону» и санпропускник между ними. Вопреки мифам, всем раздавались таблетки с йодом, вывешивались списки пострадавших. Внизу, под окнами, бродила встревоженная Наталья Ходемчук и кричала имя своего мужа. Работники станции, лежавшие в палатах, уже знали о его судьбе, но не решались сказать горькую правду и отговаривались, что он где-то тут, неподалеку.

К полудню 26 апреля в припятскую больницу приехали московские врачи Селидовкин и Левицкий. Они сразу же оценили состояние пострадавших как крайне тяжелое и настояли на срочной эвакуации в 6-ю столичную радиологическую клинику. Первые 115 пациентов, включая медперсонал, погрузили в автобус и увезли в киевский аэропорт Борисполь для переправки в Москву, остальные лечились в украинской столице.

В 6-й клинике им выделили отдельные помещения, отселив всех пациентов соседних этажей. Доступ имели только работники прокуратуры и КГБ для дачи показаний. Из США прилетел знаменитый доктор Роберт Гейл, специалист по пересадке костного мозга. Он провел несколько операций, но все безуспешно. Самые тяжелые облученные (6 пожарных и 22 работника станции) умерли в период от 11 мая до 31 июля. Их хоронили на Митинском кладбище в гробах, обернутых свинцовой фольгой, переложенных бетонными плитами – новые похороны новой ядерной эры.

Беременная жена пожарного Василия Игнатенко до последнего часа находилась возле мужа, получая сильнейшее облучение. Печень ее ребенка, родившегося мертвым, получила 28 рентген. Практически в каждом художественном фильме о Чернобыле их история получалась одной из главных линий сюжета, каждый раз добавляя трагических и неправдоподобных деталей. Дальше всех в бредовых фантазиях пошел Данила Козловский в своем киноопусе 2021 года «Чернобыль», заставивший Людмилу Игнатенко сойти с ума и нянчить вместо потерянного ребенка куклу, замотанную в тряпки.

На самом деле у этой истории был относительно хороший конец: Людмила уехала в Киев, через несколько лет нашла мужчину и даже смогла родить сына, хоть и с врожденной астмой. Никто из создателей кино и сериалов никогда не советовался с ней и не пытался сделать экранный образ хоть немного реалистичным.

К вечеру 26 апреля в здании горисполкома прошло заседание Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, под председательством Владимира Щербины. Присутствовал и академик Легасов. Эти двое еще не подозревали, что очень скоро радиация подорвет их здоровье и заставит лечь рядышком на Новодевичьем кладбище.

А потом, через десятилетия, они станут главными героями мировых сериальных премьер, заставив всех нас задуматься, какова цена чернобыльской лжи.

Но в тот момент было не о раздумьях о своей судьбе, нужно было решать судьбу целого города. На заседании комиссии впервые прозвучало слово «эвакуация», и озвучил его именно Легасов. Физик-ядерщик прекрасно понимал долговременные последствия радиоактивного загрязнения, ведь его не смоешь машинами-поливалками.

За окнами горисполкома шла обычная, хоть и немного растревоженная, жизнь. Где-то неподалеку рыбаки продолжали удить рыбу, а в ДК «Энергетик» гуляли свадьбы, ведь люди так и не получили от городских властей никакой информации о происходящем.

Мирная жизнь припятчан окончилась 27 апреля вместе с объявлением об эвакуации, прозвучавшим гробовым голосом по радио: «Внимание, внимание! Уважаемые товарищи! Городской совет народных депутатов сообщает, что в связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции в городе Припяти складывается неблагоприятная радиационная обстановка. Партийными и советскими органами, воинскими частями принимаются необходимые меры. Однако с целью обеспечения полной безопасности людей, и в первую очередь детей, возникает необходимость провести временную эвакуацию жителей города в населенные пункты Киевской области. Для этого к каждому жилому дому сегодня, двадцать седьмого апреля, начиная с четырнадцати часов будут поданы автобусы в сопровождении работников милиции и представителей горисполкома. Рекомендуется взять с собой документы, крайне необходимые вещи, а также, на первый случай, продукты питания. Все жилые дома на период эвакуации будут охраняться работниками милиции. Товарищи, временно оставляя свое жилье, не забудьте, пожалуйста, закрыть окна, выключить электрические и газовые приборы, перекрыть водопроводные краны. Просим соблюдать спокойствие, организованность и порядок при проведении временной эвакуации».

«Майские праздники проведем на выезде, так даже романтичнее», – рассудили многие горожане, оставляя дома важные документы, теплые вещи и беря с собой гитары-магнитофоны. Мало кто понимал, что уже никогда не заселится обратно в свою квартиру, свой родной дом.

Операция по эвакуации населения показала полную неприспособленность планов ГО и ЧС к реальной обстановке. Все машины местных АТП оказались зараженными радиоактивной пылью. Людей нельзя было выводить на улицу и заставлять идти пешком на сборный пункт, как предписывалось инструкциями. Части автолюбителей разрешили уехать на собственных машинах, о чем потом сильно сокрушался Легасов, понимая, что радиоактивную грязь растаскивают по другим городам.

Из Киева в Припять выехала огромная колонна из 1100 автобусов, мобилизованных по всем областным автопаркам. Эвакуация прошла не без эксцессов: кто-то ни в какую не хотел ехать, опасаясь за нажитое имущество, где-то в суматохе забыли парализованную бабушку.

Все же усилиями милиции и спецслужб к 29 апреля город был полностью «зачищен». Людей рассадили по автобусам и вывезли в Полесское, Иванков, прочие города и районные центры.

Представители администрации решали оргвопросы еще два дня: нужно было отключить водоснабжение, вывезти пищевые отходы и поморить расплодившихся крыс, куда-то девать магазинную выручку, прилично «фонящую», и провести еще множество мероприятий в условиях, ранее никем не виданных.

4 мая эвакуировали город Чернобыль. А в окрестных селах, накрытых радиацией с головой, еще продолжали жить люди. Припять была спешно огорожена забором с колючей проволокой и погрузилась в долгий радиационный сон.

Ее бывшим жителям в это время было не до сладких сновидений. Вывезенные в Иванков, Полесское, Белую Церковь и прочие города для временного поселения, они осаждали представителей власти с просьбами о помощи, ведь многие остались без денег и всего самого необходимого. Все были вынуждены пройти через пункты дозиметрического контроля, где более половины личных вещей и одежды пошло в могильник. Выбрасывали зараженные брюки, рубашки, платья, обувь, деньги, документы. Около тысячи человек поступили в киевские больницы с диагнозом «острая лучевая болезнь». Из-за гигантского наплыва людей в пунктах размещения негде было помыться, а в магазинах выстроились огромные очереди. До третьего июня припятчане еще жили надеждой на возвращение домой.

Этот июньский день стал черной датой в жизни полусотни тысяч человек.

Правительственная комиссия приняла решение о прекращении дезактивации города и его бессрочном консервировании. Одновременно власти разработали порядок посещения жителями своего бывшего жилища. Многим было нужно забрать ценности, тем более что в городе уже вовсю хозяйничали мародеры, добравшиеся даже до квартир партийного начальства. Продукты решили не выбрасывать, а использовать холодильники как герметичную тару.

В Припять тысячами повалили люди. Мебель и телевизоры выбрасывали из окон для облегчения утилизации. Набивали машины аппаратурой, одеждой, старыми фотоальбомами, документами. Ковры и одеяла, шубы и пальто вывозить было бесполезно – их ворс набрал приличные дозы радиации. На санпропускниках дело доходило до драк, когда дозиметристам приходилось отнимать и выбрасывать «грязные» вещи. Был случай, когда машину «Жигули», набитую скарбом, отняли у владельца и переехали бронетранспортером – настолько сильно она «светилась».

К концу октября все было кончено. Припятчане разъехались по родственникам и друзьям, многие получили квартиры в Киеве и других городах Украины, а некоторые так и растворились бесследно на бескрайних просторах Советского Союза…

Одновременно с украинской эвакуацией начался массовый исход населения в соседней Белоруссии, пострадавшей едва ли не больше. Сотни деревень, ближайшие из которых находятся в 12–14 км от ЧАЭС, подлежали безусловному отселению. Жители с изумлением рассматривали неестественно блестящие серебром лужи на дорогах, какую-то пыль на распустившихся листьях, а в их дома уже настойчиво стучались солдаты и работники милиции.

«Война!» – прокатилось по селам, чьи жители еще помнили эвакуацию 41-го года. Старики держали оборону в своих хатах, не желая уезжать с насиженных мест в неизвестность.

Те, кто помоложе, пытались тайком вывезти нажитое имущество, вызывавшее истошный треск дозиметров. Что такое радиация и как с ней бороться, никто не знал. В народе говорили, что спастись от нее можно водкой. В городах и поселках толпа выносила содержимое винно-водочных магазинов вместе с решетками и дверьми, а стоимость самогона взлетела выше облаков.

В первую очередь из зоны поражения надлежало вывезти детей, но откуда взять трезвых шоферов? Жители Хойников до сих пор вспоминают, что иногда приходилось силком останавливать автобус с детьми, чтобы его водитель уснул и протрезвел. Штрафовать было некому – гаишники сами еле держались на ногах от водочной «профилактики».

Вокзалы напоминали кадры художественных фильмов о Гражданской войне – толпа, штурмующая вагоны, детские крики, плач, очереди в аптеку за йодом. В спешно оставленных деревнях дуром ревели брошенные коровы, свиньи, лошади. Одичавшие кошки и собаки, чья шерсть разве что не светилась в темноте от радиоактивной пыли, нападали на кур и прочую птицу. Солдаты прочесывали район за районом, отстреливая всех несчастных. Место последнего пристанища – скотомогильник.

Исторически сложилось, что жители Полесья сильно привязаны к своим домам. Их любят, в них живет несколько поколений, их холят, с ними разговаривают как с живыми. Как описать чувства простого крестьянина, на глазах у которого дом срезают специальным бульдозером и хоронят тут же вместе со всем содержимым, со спиленными яблонями из бывшего сада, с забором и калиткой?

Стон вознесся над Полесьем, над всей Белоруссией, тысячегласый человеческий стон…

А что же разрушенный реактор? Он и не собирался покоряться ликвидаторам, выбрасывая все новые и новые порции раскаленных газов, насыщенных радиоактивными частицами. Ветер сносил адское облако в различных направлениях, оно охлаждалось и густо орошало смертью целые районы, прилегающие к ЧАЭС.

Всего в реакторе находилось 180 тонн топлива – диоксида урана. В атмосферу была выброшена почти треть. Туда же пошла половина радиоактивного йода-131, превратившегося в пар, а также аэрозоли цезия-137 и стронция-90, изотопы плутония. Суммарная активность выбросов составила по приблизительным оценкам 14 × 1018 беккерелей – совершенно фантастическое число! Достаточно сказать, что оно приблизительно равно расстоянию от Земли до звезды Альтаир в миллиметрах. А самый современный космический корабль cможет пролететь такое расстояние лишь за 260 тысяч лет. Числовые значения, которые сложно уложить в человеческом сознании, обрушились на несчастное Полесье.

Первый удар, так называемый «западный след», зафиксированный на карте разведчиками Гребенюка, пришелся на лес, разделяющий станцию и город Припять. Красавицы-сосны как губка вобрали радиоактивную пыль и копоть. Очень быстро их хвоя и ветки получили смертельные дозы облучения и погибли, придав насаждениям кирпично-рыжеватый цвет. В историю этот участок навсегда вошел под названием «Рыжий лес». След ушел в районы вокруг украинских Народичей и Овруча, расположенных к западу от Припяти на расстоянии 90 км. Они стали едва ли не опаснее, чем сама Припять, оставшаяся чуть в стороне.

Последующие локальные взрывы и выбросы в атмосферу привели к образованию еще нескольких «следов». Северный загрязнил прилегающие районы Белоруссии – Брагинский, Хойникский, Ветковский. Территория вокруг ЧАЭС в радиусе 30–40 км вся покрылась пятнами «грязи», где-то более активной, где-то менее. Особенно досталось местностям с прошедшими дождями. Часть выбросов пришлась на российские Брянскую и Тульскую области. Повышенный радиационный фон отметили в Житомире, Ровно, Киеве, Минске, Могилеве.

Сохранять происходящее в тайне уже не получалось. 28 апреля ТАСС заявил о «повреждении одного из реакторов», но первое официальное сообщение в «Правде» вышло сухим и куцым, где-то среди новостей о рекордных надоях и успешном выполнении пятилетки.

Сообщалось о незначительной аварии и то, что «все под контролем». Глава государства счел необходимым обратиться к стране лишь 14 мая.

Госкомиссия явила собой слаженный и эффективный механизм, собранный из видных ученых, профессионалов экстра-класса и самых компетентных руководителей, оставивших политическую возню и личные амбиции за пределами чернобыльской зоны. Борис Щербина заслушивал доклады спецов, заставлял их выдавать консенсусные технические решения и немедленно приводил в исполнение, пользуясь своим безграничным административным ресурсом зампреда Кабинета министров СССР. Госкомиссия заседала ежедневно, требуя от военных, чиновников и глав подрядных организаций безусловного выполнения всех принятых решений. Если кто-то не справлялся или затягивал сроки, немедленно прилетало жесткое наказание, невзирая на статус.

По совету академика Велихова Госкомиссия дала указание засыпать реактор с вертолетов свинцом, песком, бором, глиной и доломитом. Работы начались немедленно, уже с 26 апреля.

Это было без преувеличения адское занятие. Над чадящим атомным кратером при температуре до 60 градусов Цельсия в жутких радиационных фонах винтокрылые машины зависали, и летчики вручную скидывали тяжеленные мешки в открытые окна. За их действиями следил академик Легасов, засевший на крыше одного из энергоблоков. Именно он первым совместно с Щербиной облетел место взрыва на вертолете, увидел красные пятна нагревания активной зоны и понял всю серьезность ситуации.

Эффективность первых сбросов была крайне низкой, пока не догадались подвешивать к вертолетам старые парашюты с нагрузкой в несколько тонн. Дело сразу пошло веселее, хотя до сих пор многие уверены, что расплавленные до газообразного состояния частицы свинца внесли существенный вклад в загрязнение окружающей среды. Всего на дымящий реактор было сброшено 5000 тонн породы, что должно было остановить цепную реакцию и подавить мощный источник радиоактивных испарений.

Эта операция стоила еще нескольких жизней – один из вертолетов зацепился лопастью за крановый трос и рухнул рядом с 4-м блоком. О потерях в здоровье тогда никто не задумывался – не до того было. Вертолетчики, как могли, обкладывались свинцовыми листами, надевали жилеты из тонкого свинца, но от жары и недостатка кислорода снимали респираторы. Совсем скоро их лица приобрели «ядерный загар» – покраснели и воспалились так, что нельзя было бриться. На рвоту после каждого вылета уже никто из них не обращал внимания. Все получили звания Героев Советского Союза. Как ни печально, но многие посмертно. Эта работа была закончена до 2 мая, а 10 мая в жерло адской печки забросили еще дополнительно свинец, чтобы загасить нейтронные потоки частиц.

Следующей неотложной задачей стало охлаждение фундамента под бушующим реактором, ведь под слоем обломков и сброшенной породы не прекращались ядерные и химические реакции, постепенно нагревающие всю активную зону и сами конструкции.

Уже в начале мая со всех концов страны стали съезжаться лучшие спецы-буровики из шахтерских и метростроевских организаций. Необходимо было пробить шурфы под фундамент и обеспечить непрерывную заморозку грунта. Но как это сделать, ведь обычно такие работы ведутся в вертикальном направлении? Как уберечь людей от фона в 40–60 Р/ч, что в два миллиона раз выше нормы? Что делать с огромными бетонными плитами, когда-то брошенными и закопанными строителями, а теперь обнаруженными на пути проходчиков?

Все эти проблемы инженерам пришлось решать на ходу, бессонными днями и ночами. Когда вырыли исходный котлован, пришла идея заменить ледяной массив бетонной плитой, в которой можно было проложить все нужные коммуникации для охлаждения. Буровиков немедленно сменили специалисты по бетонированию и строители. К месту работ подъезжали на армейских БТР, а уже вырытый котлован стал исходной точкой, наименее опасной в плане облучения.

Процесс не прерывался ни на минуту. Наверное, впервые за последние советские годы каждый человек трудился не за страх, не за деньги, а за совесть, с полной отдачей. Все бюрократические склоки, процедуры и формальности остались там, в другой жизни. Общая беда и ответственность сплотили совершенно разных людей, от простого арматурщика до начальника штаба по ликвидации. Плиту-теплообменник закончили 28 июня, и температура реактора поползла вниз.

Опасность была колоссальной – из резервуаров в помещения вылилось 800 тонн турбинного масла, и в случае его возгорания и последующей реакции последствия для всей Европы могли стать очень печальными. Предельно допустимые 10 минут пребывания в машзале пожарные перекрыли почти вдвое. Станислав Богатыренко, «танцевавший» на раскаленном коробе, как на сковородке, получил 109 бэр, инвалидность и… 300 рублей в качестве премии. Это был не единственный его подвиг: несколькими днями раньше Станислав нахлебался радиоактивной «тяжелой» воды, ликвидируя прорыв шланга, и лишь по собственному заявлению остался на ЧАЭС.

Параллельно работам в чернобыльской зоне шла дезактивация и в Белоруссии. В различные районы Гомельской области прибыли десятки тысяч солдат. Зараженная земля срезалась лопатами на глубину штыка, деревья пилили, заворачивали в полиэтилен и вывозили в могильники. Туда же ссыпали землю. Хоронить землю в земле – такого человеческая история еще не знала.

Белорусское Полесье всегда славилось красотой своей природы. Весна и лето 1986-го как по заказу выдались теплыми и обильными на пышную зелень. Она срезалась, выкорчевывалась, вырубалась и вся свозилась на захоронения. Солдаты, студенты, пригнанные с разных городов «партизаны», то есть вызванные военкоматами офицеры запаса, работали без выходных по 12 часов в сутки. Бывшие заливные луга и пастбища превратились в лысые бестравные поля, засыпанные песком и доломитовой крошкой.

О технике радиационной безопасности тогда мало кто задумывался. Трактористы перепахивали поля без респиратора, утопая в клубах зараженной пыли; печки топились немытыми дровами, превращаясь в маленький «четвертый реактор». Сколько людей оставило на полесских просторах свое здоровье и жизни – несть числа, и растет оно ежегодно.

Эта идея возникла почти сразу после аварии. Закрыть смердящее радиоактивными газами жерло, похоронив его под надежной защитой из металлических и бетонных конструкций. Еще в начале мая о саркофаге («пожирающий тело» – с греч.) заговорили академики Велихов и Легасов, а уже к концу месяца началась подготовка к строительству. Научное и проектное руководство взял на себя НИИ им. Курчатова – тот самый, что разработал взрывоопасный РБМК-1000. Из 18 вариантов выбрали проект ВНИИ комплексной энергетической технологии г. Ленинграда.

Для проведения работ Минсредмашем было сформировано Управление строительством (УС-605), имевшее 6 монтажных районов в ранге СМУ. Могущественное ведомство под руководством легендарного Ефима Славского не знало трудностей с обеспечением материалами, транспортом, питанием и людьми. Это было государство в государстве, со связями на самом высшем уровне, и немудрено, что именно такой боеспособной структуре доверили архисложную задачу при неимоверно сжатых сроках. Маховик строительства завертелся.

Сначала вновь ювелирно поработали вертолетчики, опустив прямо в разрушенный блок длинный трос с датчиками температуры и газов. При малейшей оплошности они могли запросто упасть прямо в преисподнюю и заживо свариться, но все обошлось.

Летом в разрушенный центральный зал 4-го блока спустили и установили 15 специальных буев для контроля процессов, происходящих в реакторных недрах.

Срочно откачали воду из барботера – помещения под активной зоной. В него могло проникнуть расплавленное топливо и вызвать новый мощнейший взрыв. Плита-теплообменник, залитая под основание в мае, стала частью фундамента саркофага, или «Объекта Укрытие», как его официально нарекли.

Но главной проблемой стали невероятно «грязные» крыши 3-го и 4-го блоков, на которых сгрудилась адская смесь из обломков от взрыва, выброшенного топлива, реакторной начинки, сброшенного с вертолетов песка и еще черт знает чего, разными путями налетевшего на огромную площадь кровель.

Работы по их очистке проводились в несколько этапов и оказались крайне опасными при запредельных уровнях радиации. Сначала попытались использовать дистанционных роботов, зарекомендовавших себя на Луне, но безрезультатно. Потом выписали из Германии новейший полицейский манипулятор, на которого Госкомиссия возлагала особые надежды. Но кто-то из руководства решил сохранить «государственную тайну» об уровне радиации и занизил ее на порядок. Скорее всего, это было решение Оперативной группы Политбюро ЦК КПСС, руководившей в том числе и надзором за Госкомиссией Валерия Щербины.

Педантичные немцы прислали ровно то, что заказано. На первом же выходе чудо-робот MF-3 фирмы Kraftwerk Union сжег всю электронную начинку, рассчитанную максимум на 2000 Р/ч, и остался памятником советской системе секретности. Хотя высокие партийные чины прекрасно знали, что местами у обломков графита фон зашкаливал за 10 000 Р/ч, достаточных для гибели человека за пару минут.

Да, Щербина и его команда сумели поставить интересы дела на первое место, но лишь в пределах 10-километровой зоны аварийных работ. А за ней простирался обычный Советский Союз, с его практикой политической лжи из высоких кабинетов и ответных приписок со стороны подчиненных.

Руководству штаба стало понятно, что без ручного труда кровли в кратчайшие сроки не очистить. В мае-июне уже вовсю шли проектные и подготовительные работы для возведения саркофага, и нужно было срочно скинуть всю радиоактивную грязь обратно в развалины реактора, превратив его в огромный могильник. Иначе вывоз и отдельное захоронение превратилось бы еще в одну эпическую историю с многочисленными жертвами.

Что происходило дальше, мы хорошо знаем из кадров кинохроники и современных экранизаций. Одна из самых жертвенных и ярких операций в чернобыльской истории буквально покадрово восстановлена в сериале НВО, и это одно из тех редких мест, где художественный вымысел и излишняя драматизация сюжета не потребовались – жизнь все сделала сама:

Американо-английские создатели сериала «Чернобыль» поняли: иногда не стоит ничего менять в драматургии сюжета и деталях. Особенно когда речь идет об одной шестой части суши, где порочная система верхов подчас заводит ситуацию в безнадежный тупик, но отчаянность и мужество низов всегда спасает от, казалось бы, неминуемого краха. Как и в случае технического персонала станции, простым солдатам, приехавшим издалека спасать Полесье, не могла и в голову прийти мысль уклониться от важного задания. Тараканов вызывал на крышу только добровольцев, и отказов не встретил.

Очистка проводилась вручную силами солдат и гражданских специалистов. Из-за экстремально высоких уровней радиации рабочие смены длились от 40 до 90 секунд. Люди просто сбрасывали крупные куски графита, ядерного топлива, труб и других материалов обратно в шахту 4-го блока. Мелкий мусор собирали лопатами.

Наиболее интенсивные работы пришлись на конец июня и июль 1986 года. К концу июля основную массу опасных обломков на крышах 3-го блока и машинного зала убрали вручную либо сгребли бульдозерами.

2. Завершающий этап: механизированная очистка и подготовка к строительству саркофага (август – сентябрь 1986 года).

Как только наиболее фонящие фрагменты отправились в бездну, а по крышам стало возможно передвигаться технике, сразу же началась работа с использованием бульдозеров. Их задачей стал сбор оставшихся обломков, включая сыпучие материалы, с крыш 3-го блока и машинного зала, со сбросом их в пустоты разрушенного 4-го блока или на его крышу.

Основной задачей было снижение радиационного фона на крышах до уровней, позволяющих начать строительство объекта «Укрытие». Хотя полностью устранить радиацию на крыше 3-го блока не удалось, ее уровень существенно снизили, что сделало возможным проведение монтажных работ. Все закончилось к концу сентября 1986 года.

Нужно понимать, что крыши, особенно 4-го блока под обломками и крыша 3-го блока, вблизи красно-белой трубы ВТ-2 не были очищены полностью в привычном смысле. Огромное количество радиоактивных материалов просто сдвинули бульдозерами в полости разрушенного блока или на его крышу и затем накрыли бетонными плитами и конструкциями саркофага. Они лежат там по сей день и медленно ссыпаются вниз. Ведь главной целью было не зачистить кровли и играть на них в футбол, а снизить радиационный фон до приемлемого уровня, позволяющего начать строительство «Укрытия».

Его проектирование закончилось лишь в июле, когда первые конструкции уже стояли и пошел бетон. Это было строительство, не имевшее аналогов в мире. Как всегда, лучшие свои творения наши специалисты выдают в дни суровых испытаний, и новый сверхважный объект не стал исключением.

Со всей страны к Чернобылю потянулись составы с грузами. Для оперативной доставки их контролировал специальный диспетчер. В селе Лелев развернули бетонные заводы, откуда готовый продукт доставлялся в Копачи на спецузел и перегружался из самосвалов в миксеры. Те, в свою очередь, непрерывно подавали его к месту бетонирования. Для снижения радиационного фона площадку вокруг засыпали толстым слоем щебня, накидали плит и также залили бетоном. Всю технику потом отправили на свалки в Рассоху и Буряковку, в пределах 30-километровой зоны.

К тому времени уже стало ясно, что наибольшую опасность для людей представляют не обломки топлива, неподвижно лежащие на земле, а радиоактивная пыль и аэрозоли, что нельзя обойти, укрыть или обозначить табличками.

С вертолетов над станцией разбрызгали быстросохнущий полимерный состав. Это было блестящее и недорогое инженерное решение, «пробитое» Юрием Самойленко, заместителем главного инженера станции по ликвидации аварии.

Радиационная обстановка резко улучшилась, и строители смогли приблизиться к объекту. Металлический каркас монтировали с высотных кранов «Демаг», а бетонирование начали снизу, пользуясь готовыми стенками как противорадиационной защитой, постепенно надвигаясь на реактор.

Щебенка сплавлялась по Днепру на баржах, для чего экстренно соорудили новый причал. От поселка Зеленый Мыс до ЧАЭС пролегла новая асфальтовая дорога, по которой доставляли людей. Параллельно шла полная дезактивация станции, выполняемая инженерными войсками и «партизанами».

Первыми в атомное пекло шли дозиметристы, настоящие сталкеры, составляя карты местности. Радиационный фон не был однородным – при общей картине от 200 миллирентген попадались точки, где приборы показывали жесточайшие 400 Р/ч. Причиной тому служили куски топлива, замаскированные грязью или битумом. Наступи на такой «подарок» – и можно остаться без ноги. Грязи перед площадкой строительства было по колено даже в самые жаркие дни – с целью пылеподавления постоянно лили воду, а канализация уже давно забилась горами мусора.

Заливка бетона также таила немало сюрпризов. Ее проводили дистанционно бетононасосами «Путцмайстер». В каналах имелось множество дыр, куда уходили десятки кубометров. Материал не жалели – в самый разгар в конструкции саркофага закладывалось до 5000 «кубиков», растекавшихся по всему блоку.

Стены росли быстро, за ними шли люди. Сначала возвели перегородку в северной части между 3-м и 4-м реакторами. Она изолировала излучение от обломков взрыва. Западную стену собрали из 1000 тонн металлоконструкций большой толщины. Когда высота достигла запланированных 60 метров, сверху установили массивную металлическую раму массой 147 тонн, нареченную «Мамонтом», а на нее уложили трубы большого диаметра. Сверху саркофаг закрыли металлической кровлей, ограничив доступ в реактор кислорода и дождевой воды.

Ловушка захлопнулась. 30 ноября 1986 года Госкомиссия ввела объект «Укрытие» в эксплуатацию. Всего для возведения этого чуда инженерной мысли потребовалось 300 тысяч кубометров бетона, 7000 тонн металлоконструкций и неучтенное количество потерянного человеческого здоровья.

Но закрыть тлеющий реактор внешней оболочкой – еще полдела. Не менее важно понять суть процессов, происходящих внутри. Эти работы должна выполнять служба радиационной разведки. Различные роботы зарубежного производства показали полную профнепригодность в условиях отечественного хаоса. Они постоянно за что-то цеплялись, куда-то проваливались и отказывались работать из-за мощного рентгеновского излучения. Доставлять контрольную аппаратуру в помещения 4-го блока пришлось людям. Языки залитого бетона затруднили доступ во многие помещения, зато снизили радиационный фон. Однако вблизи застывшей топливной лавы, затекшей в нижние помещения, фон легко доходил до запредельных 1000–10 000 Р/ч!

Работу приходилось делать на бегу, детально разрабатывая маршруты и максимально ограничивая время пребывания. Помимо разведки велась фото- и видеосъемка разрушенных помещений блока, сильно затрудненная отказами техники. Существовала опасность «китайского синдрома», когда раскаленное топливо попросту прожигает перекрытия помещений и просачивается в землю (по названию американского фильма 1984 года об аварии АЭС в Тримайл-Айленде). Последствия этого могли быть непредсказуемыми – от встречи с водой и последующего взрыва до заражения грунтовых вод на огромной территории.

Разведчики выяснили главное: опасные процессы в активной зоне пошли на убыль. Цепная реакция угасла сама собой, температура снизилась, а топливо превратилось в неподвижную лавообразную массу. Ликвидаторы вздохнули с облегчением и захлопнули крышку гроба. Последние перекрытия смонтировали уже в ноябре 1986 года. Отныне картина развороченного 4-го блока навсегда осталась лишь на фотографиях и в кадрах кинохроники. По этому поводу в поселке Зеленый Мыс прошли торжества с концертом звезд эстрады и «раздачей слонов» в виде почетных грамот и памятных значков.

Разумеется, саркофаг не стал обычной консервной банкой. Это обслуживаемое помещение с целой системой входов и выходов. Из-за большой спешки и невозможности сварки с подгонкой на монтаже (он в основном собирался дистанционно), в стенах и кровле остались большие отверстия, куда проникали воздух, свет и дождевая вода.

Как только фон под укрытием упал до приемлемых значений, туда устремились первые исследователи. Выяснилось, что лишь малая часть рассыпанных над блоком материалов попала в активную зону. В основном они оседали в помещениях центрального зала, образовав целые холмы высотой в несколько метров. Уже в следующем году через стену саркофага и бака водяной защиты, сквозь толщу обломков пробурили скважины для введения в помещение активной зоны специальных перископов для получения картинки. Что же скрывали бетонные стены?

Результаты поразили: ни топлива, ни графита внутри почти не осталось. Сорванная крышка реактора наклонилась, как на кастрюле с убежавшим молоком, из нее торчали обломки труб. Оттуда на пол протекли и застыли сталактитами наплывы из оксида урана и расплавленного графита (часть из них назвали «слоновьими ногами» из-за характерного вида).

Состав некоторых из них в природе не встречается, и поэтому новый минерал получил название «чернобылит». Если в 1987 году для взятия проб «ноги» приходилось расстреливать из автоматов и снайперских винтовок, то с течением времени они размягчились и превратились в радиоактивную пыль – опаснейшую для человека субстанцию, называемую «горячими частицами». Самый неумолимый разрушитель – время – постепенно подрывает перекрытия реактора и перемещает по нему разбросанное топливо. Но возможность возникновения ядерной реакции очень низка, что не может не радовать. Впрочем, когда-то ученые так же говорили и о возможности аварии на советских атомных электростанциях…

Их было много – сотни тысяч. Самыми первыми стали работники станции и пожарные. Затем присоединились военные, физики, медики, строители, шахтеры, вертолетчики, электрики, дозиметристы, рабочие…

Первые умерли через две недели. «Что я сделаю? – разводил руками главврач 6-й московской клинической больницы. – Им нужно пересадить новое тело, от старого ничего живого не осталось». Например, у оператора Леонида Топтунова необожженным остался лишь небольшой кружок на спине.

Председатель Госкомиссии Борис Щербина сменился через несколько месяцев, потом долго лечился. В 1988 году он возглавил другую комиссию – по ликвидации последствий спитакского землетрясения в Армении. Там он буквально дневал и ночевал на развалинах, организовывая помощь пострадавшим. Здоровье его, подорванное большой дозой облучения, не выдержало, и двумя годами позже Борис Евдокимович скончался. Похоронен недалеко от Валерия Легасова, на Новодевичьем кладбище в Москве.

Буквально на следующий день после аварии к ЧАЭС и в Припять спешно стянули подразделения Внутренних войск и МВД. 300 милиционеров из Киевской бригады, как 300 спартанцев, были брошены на смертельно опасное мероприятие – закапывание «грязного» грунта. Военнослужащие охраняли объекты (усиленно муссировались слухи о диверсантах и враждебных разведках) и очищали территории от радиоактивного мусора.

Естественно, никто им не говорил о степени опасности, об уровнях получаемых доз, о мерах личной защиты и гигиены. Службы гражданской обороны оказались неготовыми к тому, для чего и были созданы. Оборудование и средства защиты пылились десятилетиями, практически полностью выйдя из строя. Не хватало противогазов, респираторов, специальных рукавиц. Обычный брезентовый костюм никак не предохраняет от облучения, но о противорадиационных костюмах с системой вентиляции никто даже не слыхивал.

Лето 1986 года выдалось жарким, и тысячи людей работали со снятым «лепестком» (ватно-марлевой повязкой). Иностранные корреспонденты смотрелись как пришельцы из космоса в своих прорезиненных костюмах и бахилах, сопровождаемые советскими переводчицами в легких платьицах.

Необходимость в постоянной смене ликвидаторов, быстро набирающих большие дозы облучения, вызвала острую нехватку человеческого ресурса. В Белоруссии и на Украине во всю мощь заработали военкоматы, призывая на «кратковременные сборы» офицеров запаса. Множество бывших солдат, отслуживших в Афганистане, также последовали на ликвидацию «по зову Родины».

Радиоуправляемые бульдозеры сгребали крупный мусор, разбросанный взрывом вокруг корпусов, а вслед за ними в клубах «светящейся» пыли шли солдаты и резервисты, вооруженные лишь шанцевым инструментом и крепким матерным словом. Они – «мясо» той войны – те, кого бросали на самые сложные и опасные участки.

Надо было спилить и захоронить «Рыжий лес», набравший огромную дозу радиации. Собрать валяющиеся кругом куски графита и ТВЭЛов, снять зараженный грунт. Очистить кровли и сбросить мусор в развал реактора, причем в считаные месяцы, до возведения саркофага. Потом уборка станет куда более длительной и вредной для окружающей среды.

Вместо роботов-манипуляторов, «сходивших с ума» в жутких радиационных условиях, на кровли выходили безотказные «биороботы», отправляя лопатами смерть обратно в кратер. Их называли «аистами», но тысячам уже не суждено было свить своих гнезд. Зачастую один выход означал премию в 500 рублей (средний двухмесячный заработок по стране) и получение инвалидности.

К счастью, отношение к радиационной безопасности стало резко меняться. Еще в мае за неоправданный риск могли похвалить, но в июле начальники, чьи подчиненные хватали более 1 бэра в сутки (троекратное превышение дневной допустимой дозы в 0,3 бэра), становились предметом разбирательства и отстранения от работ.

Правда, касалось это в основном работников станции и подрядных организаций. Военнообязанных по-прежнему «жгли», отбирая индивидуальные накопители доз в конце каждой смены и утаивая информацию о них.

Кто сколько получил бэр и что теперь с этим делать, людям не говорили – военная тайна! Максимально разрешенной дозой, после которой следовала отправка домой, были 25 бэр. Реально военные получали гораздо больше. В индивидуальных журналах, выдаваемых на дембель, у всех значилась только эта цифра или меньше. Значения больше – «антисоветская пропаганда» и неприятности с политотделом.

«Партизаны» в ответ спасались как могли. Главным средством, как обычно, считалась водка. В стране уже год полыхала горбачевская антиалкогольная кампания, и Зону отчуждения объявили зоной трезвости. Из чернобыльских магазинов убрали все спиртное. Страждущие ликвидаторы тут же смели с прилавков стеклоочистители, одеколон, гуталин и прочие спиртосодержащие товары. Стоимость самогона, продаваемого предприимчивыми селянами, взлетела до небес.

На КПП у въезда в Зону патрули досматривали все машины, но нет на Руси той крепости, которую не возьмет уазик, груженный заветными пол-литрами.

По вечерам хмурые уставшие мужики со следами ядерного загара на лицах выводили из организма нуклиды, а поутру шли с тяжелой головой в штыковую атаку на невидимого врага.

В Белоруссии, где режим был мягче, самогон стал самой твердой валютой. По сути, то, о чем так мечтали большевики, свершилось: деньги утратили свою силу. Наступил ядерный коммунизм на отдельно взятой зараженной территории.

На все существовала своя такса. Хочешь вывезти в обход КПП телевизор – даешь бутылку. Машину, что вызывает вой дозиметра, – в несколько раз больше. Зона отчуждения постепенно расползалась, растекалась ручьями по областным рынкам и комиссионкам.

Днем ликвидаторы сбрасывали дефицитные в то время товары в могильники и засыпали землей. Ночью их разрывали и растаскивали местные жители, предприимчивые дельцы из соседних районов, а иногда и сами работники милиции или военные. Дозиметрист Гребенюк поражался: «Припять просто вычищалась. Телевизоры, ковры, хрусталь… Я даже скажу так: заехал на склады, а там в два ряда стоят плиты электрические, „Электро-1001“. Машины вывозили, я даже скажу куда. Прапорщики возили, грузили в самолеты „Антонов“, это Сибирский военный округ. Я им – „Мужики, куда везем, они ж радиоактивные?“ – „Да хрен с ним, пусть будет радиоактивные. Там толкнем“. Вот это понятие „шара“ – оно существует, и происходило так, что народ просто приходил, ломал и крушил».

Пока саркофаг не закрыл дымящийся развал реактора, труд ликвидаторов был во многом сизифовым. Снятый и захороненный дерн заменяли песком. За неделю ветра приносили новую порцию цезия, и работу можно было начинать сначала. Люди не жаловались и снова перекапывали перекопанное.

Наряду с солдатами-срочниками, «партизанами», милицией и персоналом ЧАЭС свою часть работы по ликвидации последствий аварии выполняли командированные специалисты сотен организаций из различных городов СССР. Первые работники Курчатовского института из так называемой «Комплексной экспедиции» пробыли на реакторе несколько месяцев. Эти люди хорошо знали о свойствах радиации, но тем не менее выполнили свою работу до конца, набрав суммарно до 2000 (!) бэр на человека при годовой норме в 5 бэр. К счастью, из-за длительного срока облучения никто из них не умер. Но академик Легасов, лезший в самое пекло, получил фатальные последствия для организма. Он мучился от сильных болей и перенес операцию, но состояние здоровья так и не улучшилось. В апреле 1988 года все мировые СМИ сообщили о самоубийстве прославленного ученого, без уточнений причин этого трагического происшествия.

Естественно, всем этим людям надо было где-то жить, где-то питаться, где-то проходить постоянную санобработку. Для этих целей начали экстренное возведение вахтового поселка неподалеку от деревни с говорящим названием Страхолесье у границы 30-километровой Зоны отчуждения. Чтобы не пугать народ, новый жилгородок именовали Зеленым Мысом. Количество ликвидаторов увеличивалось в геометрической прогрессии. Уже в мае 1986-го только по линии Минсредмаша на ликвидацию аварии было отправлено до 50 тысяч человек!

В первое время людей размещали в помещениях Чернобыля, пионерлагерях и палаточных городках неподалеку. Под столовую приспособили здание чернобыльского автовокзала, который остряки переименовали в «кормоцех». Продуктовый магазин там работает и по сей день.

Потом в ход пошли брошенные дома и квартиры. Людей все прибавлялось, а до зимних холодов было уже недалеко. К чести строителей, осенью Зеленый Мыс и модульный микрорайон в Иванкове они достроили и оснастили всем необходимым для работы и отдыха, вплоть до киноконцертного зала.

Каждый месяц 1-го и 15-го числа на Комсомольскую площадь Киева съезжались специалисты-ликвидаторы со всей страны, рассаживались по автобусам и ехали на перевахтовку. В Зеленом Мысе их встречали благоустроенные домики, столовая с разнообразной едой на выбор, магазин, бассейн и даже теннисные корты.

Новоприбывшим выдавали спецодежду – белые хэбэ, брюки, рубашки, шапочки. От этого весь поселок стал походить на больничный городок. Начальство, а также «блатные» (снабженцы, бухгалтерия, завсклады-товароведы) щеголяли в новых «афганках». Провезенную мимо КПП водку прятали в ближайших кустах, откуда ее с большим удовольствием изымали патрули.

Распорядок дня был таков. Раннее утро, подъем, завтрак в столовой. Богатство выбора блюд поражало простого советского человека, привыкшего к серым макаронам. Красная икра, балык, колбаса и сыры нескольких сортов, прочие деликатесы и диковинный по тем временам шведский стол.

Далее ликвидаторов рассаживали по автобусам-«броневикам» и вывозили на пересадочный пункт у села Лелев. Окна зашивали листами свинца. На полу тоже лежал свинец, кабина водителя отделена от салона. В Лелеве «условно-чистый» транспорт менялся на «грязный», обслуживающий 10-километровую зону. Работали по 12 часов без выходных, поэтому иные из зимних жителей Зеленого Мыса не видели свое жилище при дневном свете.

«Вечера на хуторе близ реактора» проходили в посиделках за припрятанным спиртным и обильной столовской закусью. Разговоры о жизни, об аварии, о бардаке, творящемся вокруг. Несмотря на вездесущие уши «органов» и их доносчиков, этим людям дозволялось многое – лишь бы работали.

Всего через чернобыльское горнило за 5 лет прошло по разным оценкам до 600 тысяч человек и еще около миллиона выполняли работы в 30-километровой зоне. По данным Чернобыльского союза ликвидаторов, за следующие 20 лет умерло от последствий радиации до 60 тысяч, то есть каждый десятый, и не менее 165 тысяч получили разные степени инвалидности.

После распада СССР новые государства поспешили откреститься от «чужих» ликвидаторов и положенных им по закону льгот. Республиканские элиты, увлекшись дележом внезапно свалившихся на голову богатств, предпочли забыть о простых незаметных героях и обещанных им золотых горах.

Те уходят молча, не испрашивая наград и привилегий. Сильные мира сего из начала 90-х уже канули в историческое небытие, проклинаемые обманутыми и ограбленными. А люди в белых одеждах уже получили свой билет в вечность и благодарность спасенных потомков.

Еще только воздвигались стены объекта «Укрытие», а перед ликвидаторами уже встали новые задачи по завершению дезактивации и пуску оставшихся энергоблоков. Государство потратило миллиарды рублей на аварийные работы и требовало компенсировать их дешевой энергией. К тому же из-за остановки ЧАЭС на Украине образовалась огромная «электрическая дыра» в миллионы киловатт.

Героическими усилиями до октября 1986-го ликвидаторы вычистили от высокого фона первый и второй блоки, как наименее пострадавшие. Их запустили в работу соответственно в октябре и ноябре. С третьим все было не столь гладко. Близость смердящего соседа, разбросанные куски ТВЭЛов и топлива на крышах многократно затрудняли работу. К тому же теперь некуда было сбрасывать самый опасный груз, ведь саркофаг уже захлопнул свою крышку.

Самой сложной задачей оказалась дезактивация кровель. Раскаленный графит вплавился в рубероид и стал его неотъемлемой частью. За дело взялись спецы УС-605 под руководством Геннадия Лыкова и Ильи Дударова. Крупный мусор собирали особыми сачками с 5-метровой ручкой и грузили на машины, после чего отправляли в могильники. Предельные и запредельные нормы облучения набирали быстро. Эти скромные кусочки «светили» до 700 Р/ч, и вырубать покрытие было практически невозможно. Участки с высоким уровнем облучения заливали раствором, закидывали мешками с песком и свинцом, закрывали металлом.

Каждая из кровель имела свое имя. Наиболее грязными считались те, что примыкают к высокой вентиляционной трубе, ставшей символом аварии. Самая высокая – «Злая мама Мария», или просто «Маша» – считалась и самой опасной, с фоном под сотни рентген. Чтобы не поднимать в воздух радиоактивную пыль, перед работами крыши поливали мастикой из специальных батискафов, подвешенных на кран «Демаг». Обычно такие аппараты опускают в толщу океанов – здесь же они парили в воздухе, ясно напоминая о перевернутом мире, в котором мы все оказались. Кровли чистили целый год, до ноября 1987 года, а через месяц пустили третий энергоблок в работу.

Летом пришла очередь очищать и конопатить крышу саркофага, сквозь щели которой фонтанировали «горячие частицы». Первыми вызвались добровольцы-«партизаны» под руководством прораба Сергея Волкова. Десятиминутная вылазка стоила каждому до 0,8 бэра. Люди не обращали на это никакого внимания. «И хожу свободно я по саркофагу. Если нужно будет, и костями лягу» – самая популярная ликвидаторская прибаутка того времени.

В августе 1987 года настала очередь дезактивации машзала 4-го энергоблока. «Как очистить кровлю без присутствия людей?» – этот вопрос мучил уже год все светлые умы исследовательских институтов.

Решение, как всегда, пришло случайно. Идущий по коридору сотрудник московского НИКИМТа Юрий Медведев споткнулся о брошенное малярами ведро с кистью и вместо дежурных проклятий изобрел нехитрое приспособление по принципу «промокашки». Все гениальное просто: к сетке подвешивались распущенные толстые веревки, пропитанные смолой. Такая конструкция подавалась краном на кровельный рубероид и приклеивалась к нему насмерть. Оставалось лишь обрубить поднимаемый кусок и погрузить его в самосвал.

Но как это сделать на дистанционном управлении? Пытались взрывать по периметру тонкие трубочки. Поднималась такая пыль, что сводила на нет все усилия по очистке станции. Все же без присутствия человека не обошлось – надежнее простого топора еще ничего не придумали. Однако использование новой технологии в десятки раз сократило количество выводимого персонала. Было чему радоваться – кровля машзала излучала фон в сотни рентген, и каждый лишний человек означал чье-то загубленное здоровье и поломанную судьбу.

Время выхода ограничили всего 50 секундами. Но из-за жуткой радиации люди частенько теряли ориентацию в пространстве, начинали рубить сами «промокашки» или попросту махали топором в никуда. После спецподготовки результаты улучшились. К осени фон на крыше машзала и деаэраторной снизился до удобоваримых 5 Р/ч. На них стало возможным работать до часа и проводить полную очистку. Основной источник загрязнения на ЧАЭС был ликвидирован, и обстановка перестала напоминать голливудский фильм о страданиях человечества после ядерной войны.

Теперь взоры ликвидаторов из УС-605 направились в сторону внутренних помещений 4-го блока. Правительственная комиссия постановила очистить и подготовить подходы к центральному залу и самой шахте реактора. Туда предполагалось ввести датчики, измерительную аппаратуру и телекамеры. Ученым необходимо было понять, какие процессы идут в самом пекле и насколько надежны конструкции блока – во многом именно на них опирался сам саркофаг. Первыми во взорванные помещения шагнули руководители операции – заместители главного инженера УС-605 Виктор Тертышник и Юрий Болотов, а также зам. начальника управления Анатолий Калачев.

Двигал ими не только служебный долг. Как и каждый настоящий сталкер, эти люди испытывали неодолимое любопытство и подъем сил, оказываясь лицом к лицу с опасным зверем, источающим смертельную угрозу.

Таких любопытствующих было очень много. В помещениях 3-го блока и у саркофага постоянно болтались люди без большой на то необходимости. В конце концов ввели пропускную систему, дабы оградить зевак от лишних рентгенов. Но к шахте реактора еще никто не подходил.

Это «романтическое свидание» обошлось Тертышнику аж в 10 бэр, а людям из его группы – по 4. Наградой стало понимание концепции будущих работ и отправка на лечение.

Дезактивация внутренностей 4-го блока началась в ноябре 1987 года. Мыли помещения водой, закрывали фонящие участки свинцом и пластикатом. Тогда уже пошла первая волна сокращений, и людей стало остро не хватать. То и дело дозиметристы «откапывали» углы с фоном за сотню рентген в час.

Самым проблемным стало так называемое «помещение 2005» в непосредственной близости от реактора, откуда собирались вести наблюдения.

Туда пошел уже сам Калачев: «Мы надели подшлемники, натянули на лица по два респиратора, на руки – резиновые перчатки, уплотнили одежду и пошли. Вот и отметка +27.00 деаэраторной. В настороженной тишине сумрачно, кругом грязь, пыль, битые стекла. С фонарями в руках протиснулись через узкий лаз, оставшийся от дверного проема после заливки бетона, и оказались на лестничной клетке, также заполненной тем же бетоном. Поднимаясь все выше и выше, мы заходили в примыкающие помещения, выбирая подходящее место для мониторной.

То здесь, то там лучи фонарей выхватывали из мрака застывшие эпизоды из какого-то фантастического фильма. Стул посреди прохода с залитыми бетоном ножками, поваленная мебель, разбросанные кипы документов. По стенам расклеены красочные вырезки из „Огонька“. Луч моего фонарика застыл на большом портрете смеющейся Анне Вески. Красивое лицо певицы, которая многим из нас так нравилась, резко контрастирующее с этой обстановкой запустения, вызвало всплеск эмоций. Я невольно улыбнулся ей в ответ».

Наконец, перед сталкерами открылся ящик Пандоры: «На отметке +39.00 возник провал между деаэраторной и развалинами реакторного зала. Панели его боковой стены во время взрыва сорвались с мест и образовали нагромождение в виде костра, острие которого поднялось метров на пять. Кругом валялись мешки со щебнем. Мы поднялись по груде панелей вверх, на торчавший торец стены, и перед нами как на ладони оказалась вся панорама развала реакторного зала. В сумрачном свете можно было разглядеть так и манивший нас коридор, который вел в помещение 2005. Тяжело будет прокладывать здесь мост через провал, уму непостижимо, как протянуть его через завалы».

Этот выход обошелся его участникам в 0,4–0,7 бэра. Через месяц заветное помещение 2005 очистили и сдали в эксплуатацию. Соседний бокс, откуда шло «свечение» в 2000 Р/ч, изолировали толстым слоем раствора и штукатурки. Научное оборудование было установлено, и реактор взяли под неусыпный контроль.

На этом самая трудная и опасная часть эпопеи очищения закончилась. В полную мощность заработали все три блока ЧАЭС, а укрощенный четвертый лег в долгую спячку, глубоко затаив свою радиоактивную злобу. Минсредмашевское УС-605 расформировали, латать оставшиеся дыры поручили Минэнерго.

Параллельно дезактивации станции в границах Зоны провели залесение и задернение почв. В переводе на русский язык это означает посадку деревьев и засев травами бывших пахотных земель, с которых был снят верхний слой. Все это задерживало пыль и заметно очищало воздух на дорогах и вблизи населенных пунктов.

Правда, самих пунктов оставалось все меньше и меньше – их отселяли и сравнивали с землей. В тех, что оставались, резко поменялся состав населения. Местные жители бросали насиженные места и подавались в Гомель, Киев, Минск, Чернигов. На их место приходили те, кто по разным причинам остался без жилья у себя на родине. Уже бился в агонии распада Советский Союз, в национальных окраинах вспыхивали беспорядки, сопровождаемые массовым исходом русского населения. Беженцы из Киргизии, Таджикистана, Туркмении, Карабаха хлынули в полупустые белорусские города и брошенные деревни. Некогда задумываться о здоровье, когда над тобой занесен острый нож.

Улицы жилых поселков постоянно поливались дезактивационной жидкостью, коей имелось в избытке на военных складах. Она стекала в кюветы и, застаиваясь, давала сюрреалистический отблеск. Солдаты мыли крыши, водостоки, разбрызгивали на полях полимерный состав, образующий противопылевую пленку. Постепенно жители покидали небольшие села, и к 1990 году вокруг Хойников, Брагина и прочих райцентров образовались целые районы деревень с пустыми черными дырами вместо окон.

В то же время постепенный ввод в эксплуатацию ЧАЭС требовал большого количества технического персонала, способного каждый день ездить на работу. В Припять уже невозможно было вернуть людей – все мероприятия по очищению не дали нужного эффекта. Фон в городе так и не опустился ниже 1000–1500 микрорентген. В 1986 году строители со всего Советского Союза съехались на площадку в Черниговской области и заложили новый город атомщиков Славутич.

Расположенный в 50 км от станции, он находился в стороне от всех транспортных путей и жил только благодаря ЧАЭС. Первые дома сдали в 1988-м, заселив туда бывших жителей Припяти и научных работников, обслуживающих аварийную станцию.

По тем временам это был суперсовременный город, воплощение многолетней мечты советского человека о комфортном просторном жилье. Строители из разных республик возвели национальные кварталы разного цвета и архитектуры со всей необходимой инфраструктурой. Есть там Киевский квартал, Ереванский, Бакинский, Белгородский. Радиационный фон в окружающих лесах был вполне терпимым, и благополучие самого молодого города в СССР стало зависеть лишь от дел на атомной электростанции. Кто же знал, что работать ей оставалось лишь 12 лет…

В суете послеаварийной лихорадки громко прошел суд над виновниками аварии. Ими назначили тогдашнее руководство ЧАЭС – всего пять человек. Бывший генеральный директор станции Виктор Брюханов и главный инженер Николай Фомин были арестованы 19 августа 1986 года, чуть позже начальник реакторного цеха Александр Коваленко, начальник смены станции Борис Рогожкин и инспектор Госатомнадзора Юрий Лаушкин. Анатолий Дятлов выписался из больницы 4 ноября, но ровно через месяц сменил квартиру на казенные нары. Начальника смены 4-го блока Акимова и оператора Топтунова от ареста спасла смерть.

Суду предшествовали заседания комиссии под руководством академика Александрова, однозначно свалившей всю вину на персонал. Признать вину проектантов в лице государственного института означало признать вину самого государства, что в Советском Союзе, да и в сегодняшней России, представить невозможно. Политбюро ЦК КПСС утвердило эти выводы. Исход будущего суда стал совершенно ясен.

Виктор Брюханов получил 10 лет и отправился в колонию под Луганском. Там он работал почти «по специальности» – слесарем в котельной. Освободился через 5 лет, после чего устроился на родную ЧАЭС начальником отдела. Все же его авторитет в Припяти оставался очень высоким. Потом он получил хорошую должность в Минэнерго и перебрался в Киев. Умер в 2021 году, собрав на свои похороны множество работников станции, а также бывших ликвидаторов. Все отзывались о нем с исключительным уважением, и никто не вспомнил о попытках скрыть масштабы аварии 26 апреля.

Николай Фомин не выдержал тотального прессинга, сошел с ума, пытался покончить с собой во время следствия, и был отправлен в психиатрическую больницу на лечение. Потом его все же вернули в колонию, но в 1990 году освободили по состоянию здоровья.

После оглашения приговора в защиту осужденных выступили некоторые ученые-ядерщики, известные журналисты, народные депутаты, общественные деятели. В стране объявили гласность, и об альтернативных (модное тогда слово) причинах взрыва заговорили в печати.

Под давлением общественности 1 октября 1990 года Верховный Совет СССР создал специальную экспертную комиссию для установки «истинных» причин аварии и анализа действий руководящих работников.

Почти год потребовался ученым, конструкторам и спецам-ядерщикам, чтобы вынести свой вердикт: взрыв на ЧАЭС стал следствием конструктивных недоработок реактора и был неизбежным. Возникла дилемма – люди уже три года как сидят, но получается, что понапрасну.

В 1990 году, после опубликования открытого обращения академика Андрея Сахарова, был выпущен на свободу Анатолий Дятлов. Эта история обошлась ему в 3 года и 10 месяцев лагерной жизни. Через пять лет он скончался от острой лучевой болезни. Прошедшие годы инженер настойчиво писал во все инстанции об «истинных причинах аварии». Он даже выпустил свою книгу «Чернобыль. Как это было», в которой аргументированно, хоть и несколько эмоционально, обвинил руководство Института атомной энергии в плохом проектировании и пренебрежении к ядерной безопасности, приведшей к трагедии.

Для отца реактора РБМК-1000 академика Александрова все произошедшее стало личной катастрофой: «C этого времени моя жизнь кончилась – и творческая тоже». Очевидцы помнят, как он приезжал в Киев после аварии – сразу как-то постаревший и осунувшийся. Однако никакого наказания прославленный ученый не понес, если не считать освобождения в 1986 году от должности Президента Академии наук.

Дело, возбужденное в отношении конструкторов сразу после аварии, было закрыто и более никогда не поднималось. За год до своей смерти, в 1994 году, он даже получил Почетную грамоту Президиума Верховного Совета РФ «за заслуги в…». Как эти заслуги соотносятся с трагедией целого региона, так и осталось невыясненным.

Обычно за систему лжи руководства расплачиваются исключительно низы – так уж заведено. Но Чернобылю удалось и здесь наделать исключений, хоть они лишь подтвердили общее правило.

Система почувствовала угрозу для себя и кинула в бой лучших своих представителей, для которых понятие долга, гражданского и профессионального, оказалось важнее личной безопасности. Однако высшее руководство страны не сильно баловало зону бедствия своими визитами. Хозяин Украины Владимир Щербицкий приезжал всего один раз, на короткое время. Столько же партийный идеолог Егор Лигачев, сразу же после аварии. Глава Правительства СССР Николай Рыжков побывал в первые дни аж дважды – понаблюдал за происходящим с безопасного расстояния и быстро ретировался по неотложным делам.

Глава государства же и вовсе проигнорировал самую болевую точку своей территории. Генсек ЦК КПСС Михаил Горбачев, столь трагически вещавший в начале мая о постигшем советский народ горе и призывавший всех сплотиться в едином порыве, сам сплачиваться с народом в опасной зоне не захотел и появился в Чернобыле лишь на 23 февраля следующего года, когда все уже было закончено.

Те руководители и специалисты, кого партия и Правительство бросали на решение проблем, должны были действовать точно в соответствии с генеральной линией, главное в которой ни в коем случае не бросить тень на советскую систему мироустройства. Все произошедшее должно выглядеть как случайность и роковое стечение обстоятельств, которое никогда более не повторится. Весь мир должен знать, что нет никакой катастрофы на десятилетия, а есть просто «авария», и государство отлично с ней справляется.

Но был человек, который осмелился выступить перед международной аудиторией и назвать вещи своими именами. Академик Легасов приехал на специальную сессию Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) в Вену 25 августа 1986 года и сделал доклад, ставший ключевым событием в осмыслении Чернобыльской катастрофы. Его выступлению рукоплескала огромная аудитория за исключительную честность и профессионализм. Однако оно же вызвало резкое недовольство советских властей, особенно высшего руководства партии и атомной промышленности. Причины их раздражения можно разделить на несколько аспектов.

Наконец, рассеялся дым ликвидационных сражений. Разъехались по своим, уже независимым государствам их участники. Вчерашние герои, рисковавшие жизнью и получавшие за это почетные грамоты и памятные значки, вернулись к прежней жизни, в которой не были никому нужны. В глазах нового постперестроечного начальства «ликвидатор» превратился в больного назойливого человека, все время требующего каких-то непонятных льгот и компенсаций. Если в период с 1986 по 1991 год выходило множество законов и постановлений союзных властей «об улучшении, углублении, социальной защите» и прочих радостях для пострадавшего населения, то после развала СССР все руководство дружно, как по команде, развело руками: «Денег нет, но вы держитесь, хорошего вам настроения».

Станция меж тем исправно работала, выдавая на-гора электроэнергию, но уже в меньших количествах. Собственно, работающие блоки ЧАЭС были ничуть не хуже своих близнецов с Игналинской (Литва), Курской, Ленинградской и Смоленской АЭС. Но после катастрофы 1986 года весь мир накрыл страх перед атомной энергетикой, настоящий «чернобыльский синдром».

Первой его жертвой стала недостроенная Щелкинская АЭС в Крыму. Из-за многочисленных протестов в 1989 году возведение заморозили, и сегодня она осталась памятником человеческим страхам. Огромный бетонный куб – близнец 4-го чернобыльского блока. В нем должен был стоять такой же реактор РБМК-1000. Масштабы может оценить каждый желающий, включив окрестности Щелкино в свой крымский маршрут.

Власти этого государства пошли на попятную, запросив у Евросоюза 3 миллиарда долларов в качестве отступных за полное закрытие станции. Сумма включала в себя стоимость строительства дополнительных блоков на Ровенской и Хмельницкой АЭС. Не тут-то было: европейские эксперты в два счета доказали, что имеющихся мощностей стране вполне хватит, надо только их рационально использовать.

Время показало, что решение не платить казенные миллиарды было абсолютно правильным. В 1991 году на 2-м блоке ЧАЭС вспыхнул пожар. Загорелся электрогенератор, который все же удалось потушить, при этом заглушив реактор. Для его пуска понадобилось 60 миллионов долларов, которых у станции не было. 2-й блок стал первым, который больше никогда не ввели в эксплуатацию.

Давление со стороны стран «Большой семерки» усиливалось, и в декабре 1995 года стороны подписали Меморандум о взаимопонимании, по которому предусматривалось полное закрытие ЧАЭС к 2000 году.

1-й блок заглушили в 1996 году по решению президента Леонида Кучмы. Дела у атомщиков пошли совсем плохо. Конечно, зарплату еще платили, и по тогдашним украинским меркам очень высокую – аж 300 долларов в месяц. Но многие специалисты попали под сокращение, а другой работы в Славутиче как не было, так и не появилось. Люди стали разъезжаться из города в поисках стабильной работы.

В ноябре того же года произошло ЧП на 3-м блоке. Из-за короткого замыкания в проводке загорелся турбинный зал, вспыхнули кабели и разлившееся масло. Блок немедленно заглушили. Деньги на его ремонт собирали с других станций, хотя на Украине по закону десятая часть доходов всех предприятий уходила на «чернобыльский налог», а это около миллиарда долларов ежегодно. Но из этой суммы атомщикам практически ничего не доставалось, все шло на выплаты пострадавшим и содержание Зоны отчуждения (говоря проще, разворовывалось). Некогда передовое энергетическое предприятие СССР, его гордость и витрина, превратилось в банкрота, влачащего жалкое существование. За 9 месяцев 3-й блок все-таки починили и пустили в работу. Он один обеспечивал энергией себя, весь Славутич, а заодно и Киев.

15 декабря 2000 года его остановили, нажав на кнопку АЗ-5 в прямом эфире украинского телевидения.

ЧАЭС моментально превратилась из донора электричества в потребителя, существующего на дотации из дырявого украинского бюджета. Разговор о компенсациях с Евросоюзом власти из природной скромности вести постеснялись. Меж тем атомщики были уверены, что западные страны просто подстраховались и оставили нестабильного соседа без возможности создать атомную бомбу. Ведь оружейный плутоний мог вырабатываться лишь на опальной ЧАЭС.

Но история самой известной в мире атомной электростанции не закончилась ровно на рубеже тысячелетий. Такое предприятие – не башмачная лавка, где можно лишь погасить свет и запереть дверь. В недрах угасших блоков еще покоилось свыше полутысячи тонн радиоактивного топлива. Его надо было изъять и переработать на специальном заводе, который еще только предстояло построить. Затем образовавшаяся низкоактивная масса подлежала захоронению в специальных хранилищах, нуждающихся в постоянном мониторинге. И конечно же, нельзя было забывать о самом беспокойном подопечном, дремлющем в бетонно-стальной клетке.

Конструкции 4-го блока, на которые опирается саркофаг, со временем увеличивают риск обрушения. Топливо превращается в пыль, осыпается и вздымается вверх в виде радиоактивных аэрозолей.

В 2007–2008 годах специалисты «Южтеплоэнергомонтажа» провели ремонт саркофага, призванный обезопасить его от обрушения и повысить герметичность. Была частично заменена легкая кровля, укреплена западная контрфорсная часть (та, что красовалась на первом плане всех фотографий 4-го блока), а на северную накрутили надежные анкерные крепления. Вкупе с другими работами создали жесткую каркасную сетку, исключающую разлом даже при сильном землетрясении.

По большому счету сделали это во многом для успокоения общественности, еще не излечившейся от «чернобыльского синдрома». Проблему нужно было решать кардинальным образом, возведя над временной устаревшей «заплаткой» по-настоящему современное, технологичное, а главное – абсолютно герметичное сооружение, блокирующее любое распространение радиационной пыли. Им стал проект «Новый безопасный конфайнмент» (НБК), обычно называемый проще – «Арка».

После аварии стало ясно, что саркофаг, построенный в условиях экстремальной радиации и высокой спешки, может прослужить не так долго.

К началу 1990-х годов обнаружились серьезные проблемы с безопасностью, включая постоянное разрушение металлических и бетонных конструкций, низкую герметичность с утечками радиоактивных газов и невозможность регулярного обслуживания из-за высокого уровня радиации.

Эти недостатки стали основной мотивацией для создания более надежной и долговечной защиты. В 1992 году объявили международный конкурс на проект нового укрытия, который должен был решить целый ряд задач по изоляции реактора и всего, что нависает над ним, от окружающей среды, но с возможностью безопасного демонтажа и вывоза опасной начинки.

Дело шло чрезвычайно медленно, с многочисленными паузами длиной в годы. Уже давно закончился век, а чернобыльский воз оставался на месте, утопая то в экономических, то в финансовых или технологических трудностях. Наконец, в 2007 году международный консорциум Novarka, состоящий из двух французских компаний, выиграл тендер на реализацию проекта НБК.

Он предложил арочные конструкции, идеально подходящие по трем параметрам:

– Высокая прочность и устойчивость к внешним воздействиям.

– Возможность предварительной сборки арки на безопасном расстоянии от реактора.

– Легкость в последующем демонтаже или модернизации.

Проект стал одним из крупнейших в истории. Финансирование на 2,1 миллиарда евро обеспечил Чернобыльский фонд «Укрытие», созданный на деньги Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР), а стран-доноров насчиталось около 40, включая и Россию.

Саму арку можно представить как исполинских размеров металлический ангар, похожий на те, что стоят на промышленных складах. Но это впечатление обманчиво.

Эти технические решения делают НБК одним из самых сложных и инновационных инженерных сооружений в мире. Как видим, его создатели предусмотрели противодействие самым разным природным катаклизмам. Не предусмотрели они одного: что на территории ЧАЭС могут вестись военные действия. Тогда, в 2007-м, это казалось чем-то невероятным, из репертуара игры S.T.A.L.K.E.R…

Возведение уникального объекта растянулось почти на десятилетие.

Такое событие, перенасыщенное героизмом, самопожертвованием, трусостью, подвижничеством, преступным молчанием, яркими эмоциями и прочими проявлениями сути человеческой, просто не могло не воплотиться в массовой культуре, и прежде всего в кино. Зачем что-то придумывать, просто бери готовые сюжеты и снимай шедевры, на все века и страны, получай заслуженные «Оскары» и становись живым классиком.

Но потребовалось смениться целому поколению, чтобы родилась достойная экранизация. К большому сожалению, не у наших режиссеров, не с нашими актерами, не нашим языком и не с нашими мыслями.

Телеканал НВО, известный платными спортивными трансляциями и производством лучших в мире сериалов, поразил весь мир своей шедевральной версией чернобыльских событий, ставшей главным событием телесезона 2019 года. Именно он породил новый вал интереса к этой уже подзабытой теме у массового зрителя и вывел запросы «Chernobyl» в топы всех поисковиков. Сериал собрал урожай престижных наград, а в Зону отчуждения повалили десятки тысяч заинтересованных кинотуристов.

Конечно же, попытки рассказать о трагедии не документальным слогом, но художественным предпринимались и раньше.

Одним из самых первых стал фильм «Распад», снятый на Одесской студии в 1989 году. Очень смелая для своего времени картина, если учесть, что делали ее еще в Советском Союзе, хотя и находящемся в состоянии того самого распада.

Для нас она интересна прежде всего атмосферным советским антуражем и натурными съемками, для которых пока не требовались специальный реквизит и компьютерная графика. Прекрасная игра Сергея Шакурова, молодой и малоизвестный тогда Алексей Серебряков в одной из главных ролей, престижная награда Венецианского фестиваля – для зрителей возрастом за сорок, интересующихся Чернобылем, эта картина вполне интересна, чтобы потратить полтора часа вечернего времени. Но пересматривать вы ее не будете.

То же можно сказать и обо всех последующих фильмах 90-х на чернобыльскую тему, как отечественного производства, так и зарубежного. Низкобюджетные боевики и примитивный хоррор с мутантами, трагедии категории «В» для ограниченного проката и прочий ширпотреб для одноразового просмотра. Все они представляют ценность лишь как придорожные кинопамятники своего времени.

Новый век явил совершенно новую индустрию развлечений – игровую. И здесь Чернобыль сразу зашел со всех козырей, разразившись трехсерийным блокбастером от команды GSC Games Сергея Григоровича.

Игра стала культовой уже после первого эпизода, вышедшего в 2007 году, и породила настоящую сталкероманию у молодежной аудитории, желающей ощутить себя героями радиационных джунглей. После ее релиза десятки тысяч фанатов решили, что Зона – не место трагедии, а крутой квест.

Следом подтянулись книжные издательства с целой серией околочернобыльского фэнтези и производители туристического снаряжения. Охрана реальной Зоны отчуждения судорожно перекрестилась, закатала рукава и начала отлавливать в окрестностях Припяти отчаянных парней-нелегалов со всех уголков бывшего СССР. Те, в свою очередь, исступленно фотографировались в противогазах, хотя радиация уже позволяла разгуливать без, и искали «артефакты» (обычно ржавые болты и бутылки).

Я и сам поучаствовал в создании вселенной «Сталкера». В 2011 году посетил офис GSC Games и познакомился с командой разработчиков. Узнал об истории создания игры из первых уст, съездил еще раз в Припять и на основании всех впечатлений написал книгу «Жизнь. Сверхигра», где переплел реальные истории реальных героев, среди которых был и сам, с чернобыльским фэнтези.

По сюжету автор книги покупает игру «S.T.A.L.K.E.R.: Тень Чернобыля», играет в нее и неожиданно проваливается на секретный уровень, преображающий реальность вокруг в боевой постапокалипсис.

В поисках причин он едет сначала к разработчикам, а потом в Припять. Книга пользовалась большим успехом в сталкерском сообществе, и еще несколько лет разные незрелые личности писали мне на полном серьезе в соцсетях – мол, правда ли, что можно провалиться на этот секретный уровень и как это сделать? Такова сила воздействия печатного слова на неокрепшие умы подростков. Тогда что и говорить о степени влияния виртуальной реальности или сериальных шоу.

По большому счету игры серии S.T.A.L.K.E.R. не о Чернобыле, они про абсурд выживания в мире, где все хочет тебя убить. А фанаты просто хотели почувствовать себя героями постапокалипсиса, даже если для этого надо было лететь на Украину и бродить по заброшенным домам с дозиметром.

И все же несмотря на все издержки игровая серия выполнила главную миссию – удержала историю чернобыльской аварии в поле зрения нового поколения, для которого события двадцатилетней давности успели стать историческим анахронизмом.

Игровые форумы сталкероманов наполнились ссылками на документальные и игровые фильмы о катастрофе, рассказами ликвидаторов и реальных сталкеров, побывавших на 4-м реакторе, прочим полезным контентом. Несмотря на солидный по меркам игровой индустрии возраст они нисколько не устарели и по-прежнему интересны для прохождения. Поэтому кратко пройдемся по всем трем частям, выделив основные «фишки»:

Хоть отдельные попытки поспекулировать на чернобыльской тематике никогда не прекращались, по-настоящему кинопродюсеры взялись за нее лишь в середине 10-х годов нашего века.

Бюджетный подростковый хоррор американского производства «Запретная зона» (Chernobyl Diaries) 2012 года прошел незаметно, как и положено бестолково снятому фильму категории «В». Все банально и предсказуемо – группе туристов, заехавших в Припять на «уазике», было не суждено оттуда выехать из-за паранормальной чертовщины. Возможно, не надо было экономить на транспорте и взять более надежную машину, но что теперь говорить – все герои кончили очень плохо.

Местные жители, понятное дело, либо пьяные мародеры, либо полубезумные мутанты. Единственный плюс картины в том, что продюсеры выделили деньги на натурные съемки в настоящей Припяти.

Украинцы ответили неожиданно добротным сериалом «Мотыльки» 2013 года. Это еще одна вольная фантазия на тему первых дней аварии, с уклоном в любовную историю. Две молодые сестры, как водится, приехали в Припять к родственникам на машине, заглохшей прямо перед взрывающимся реактором. Все держится на молодости и задоре главной героини в исполнении Марии Поезжаевой и ее неожиданного возлюбленного – солдата в лице модного Юрия Борисова.

К сожалению, авторы сценария смогли продержаться примерно до середины 4-серийного шоу, после чего от перенапряжения (или повышенной радиации) свалились в полнейший маразм. Но все же актеры смогли передать глубочайшую эмоциональность героев и титаническими усилиями вырулили к финишу, где запечатлена настоящая Припять.

В 2014 году телеканал ТНТ без объявления войны неожиданно разразился подростковым сериалом «Чернобыль: Зона отчуждения». Однако, чтобы дожить до эпизодов, непосредственно связанных с заявленной темой, зрителю нужно запастись выдержкой и мужеством не меньше, чем ликвидаторам самой аварии. Череда типичных дорожных приключений с претензией на триллер вгоняет аудиторию с жизненным опытом 25+ в неизбежную зевоту, а интерес может вызвать лишь провал главных героев в Припять 1986 года.

Во втором сезоне, мучившем аудиторию уже локального ТВ-3 вплоть до 2019 года, сценаристы и вовсе сорвались с цепи, перемешав альтернативные реальности, аномальщину, проклятую Америку и путешествия во времени.

Все это на фоне откровенно слабой игры молодых актеров и беспомощности их экранных воплощений, иногда напоминающих бестолковых ботов из компьютерной стрелялки. Чернобыль, как обычно, стал лишь хорошо узнаваемой завлекалочкой для зрителя, хотя легко мог быть заменен на абстрактное место какой угодно техногенной аварии.

Видимо, богам, отвечающим за кино, надоело, что такое эпохальное событие в мировой истории осталось без своего художественного осмысления и оскароносного фильма. Если с Голливудом до сих пор не сложилось, решили пойти в обход, сняв сериал, благо НВО ввел всемирную моду на многосерийные шоу.

Этот ведущий американский телеканал скооперировался с британским Sky и выдал мощнейший 5-серийник «Чернобыль», ставший безоговорочным лидером 2019 года и получивший 10 наград премии «Эмми». Но что еще важнее, он закрутил реальные события и второстепенные сюжеты вокруг главного стержня всего повествования – моральной борьбы честного человека и ученого с государственным молохом, действующим по своим, зачастую бесчеловечным законам. Получилась эпическая трагедия, по своим масштабам и столкновению характеров сравнимая с трагедией атомной. И это лучшее, что по сей день сняли о Чернобыле.

Да, фильм грешит неточностями и условностями, присущими взглядам иностранцев на происходящее в странах бывшего СССР.

Есть там место и стереотипам. Сценарист Крейг Мазин посвятил сбору материалов два года, но в итоге решил не копировать документально события, а дать им свою трактовку, исходя из главного замысла. Так в сериале появились собирательные персонажи типа ученого-ядерщика Светланы Хомюк и бунтарский образ главного героя – Валерия Легасова, который сильно отличался от настоящего (подробнее о всех несоответствиях будет рассказано ниже).

Грандиозный успех международного блокбастера сподвиг отечественных киноделов на лихорадочный поиск ответа. Как же так, история наша, а весь мир, в том числе и сограждане, смотрят какую-то подрывную американскую версию, ставящую под сомнение мудрость высокого начальства, пускай и советского.

На исправление ситуации бросили не кого-нибудь, а главного плейбоя от современного российского кино Данилу Козловского, снабдив его на выполнение почетного задания круглой суммой в 690 миллионов рублей, часть из которых взяли из казны. Данила же понял ситуацию по-своему и снял кино про себя, красивого.

«Козлобыль: миссия легко выполнима»[9] – так можно назвать этот фильм, чтобы не вводить в заблуждение потенциального зрителя оригинальным «Чернобыль». Не имея таких полномочий, как у НВО, на критику советского начальства, решили сосредоточиться на разрешенном и всегда выигрышном: истории любви Супермена из пожарной части к обычному человеку в облике актрисы Оксаны Акиньшиной. В перерывах между разборками с предметом вожделения капитан Алексей Карпушин-Козловский в одиночку тушит пожар на ЧАЭС и спасает мир от нового взрыва в тоннелях с горячей водой. Начальство же, в русле последних тенденций, изобразилось в бездарном киноопусе хоть и нарочито грубым, зато бесконечно мудрым и радеющим за общее дело.

Трудно и больно писать о том, чего уже нет и непонятно когда возобновится. Я был автором более десятка путеводителей по самым разным местам планеты – в том числе и по Чернобыльской зоне отчуждения. И всегда читатель мог взять их с собой, увидеть все собственными глазами, прочувствовать сердцем и составить собственное впечатление о написанном. А теперь вам придется верить мне на слово, безо всякой возможности личного опыта посещения Зоны, без собственных ощущений и переживаний.

Увы, теперь вход сюда заказан, перед пандемией благодаря усилиям чернобыльских туроператоров некоторые туристы все же смогли стать последними посетителями из России.

Старые книги и видео из Чернобыльской зоны будут оставаться единственным источником знаний и понимания того, что там есть и какие процессы происходят. Именно поэтому я и решил переписать свою давнюю книгу «Чернобыль, Припять, далее нигде…», чье название стало для нас пророческим. Далее, на долгие годы, действительно нигде, как еще задолго до меня предупреждали братья Стругацкие.

И

Итак, поехали вперед, в прошлое. Перечитаем старые письма, исправим и дополним их новыми. Тем, что изменилось за последние 15 лет.

Так получилось, что отселенные и закрытые территории через пять лет после аварии на ЧАЭС поделили между собой новообразованные государства – Украина и Беларусь. Получились две совершенно разные структуры, подчиненные своим правительствам – украинская Зона отчуждения (или просто Зона) и белорусский Полесский государственный радиационно-экологический заповедник (ПГРЭЗ).

У них разная структура и разный пропускной режим, но предназначение единое: по возможности пресечь проникновение посторонних лиц и вывоз зараженных материалов. Закрыть территорию не значит решить все проблемы сразу. Она нуждается в постоянном радиационном контроле, защите от лесных и полевых пожаров. С украинской Зоной отчуждения все гораздо сложнее, поскольку на ее территории находится действующее предприятие и главный источник угрозы нового заражения. О ней и пойдет речь ниже.

Впервые статус Зоны отчуждения был сформулирован в законе Украины «О правовом режиме территории, подвергшейся радиоактивному загрязнению в результате Чернобыльской катастрофы», принятом в далеком 1991 году. Согласно его 8 статье, управление этим новообразованием возлагалось на специально созданный департамент – администрацию ЧЗО. Чтобы понять масштаб всего хозяйства, можно привести официальные цифры на 2009 год:

– Территория – 2044 кв. км. К самой Зоне отчуждения добавлена Зона обязательного отселения площадью 554 кв. км с 18 поселками, принадлежащими Полесскому району Киевской области. Слово «поселки» не должно вводить в заблуждение – они все давно выселены, и общее число проживающих не превышало 300 человек-самоселов. Куда внушительнее выглядело количество доставшегося от СССР радиоактивного «богатства» в виде отходов (РАО):

– Пунктов захоронения РАО (ПЗРО) – 3.

– Пунктов временной локализации РАО (ПВЛРО) – 9.

– Количество РАО в Зоне (без объекта «Укрытие-2») – 2,8 млн м³.

– Количество РАО в ПЗРО и ПВЛРО – 2 млн м³.

– Суммарная активность РАО в ПЗРО и ПВЛРО – 200 тыс. кюри (!)

Почувствуй себя сталкером, ну хотя бы на день! Наплюй на скептиков, крутящих пальцами у виска, на округлившиеся глаза родни, на причитания второй половины – мол, куда собрался. Попробуй если не зайти за грань, то хотя бы приблизиться к ней, осторожно, мелкими неуверенными шажочками, и заглянуть туда, где время остановилось старым скрипучим маятником, что уже не раскачать, не запустить вновь. Кто знает, какие мысли роятся в голове у решивших осуществить безумную, на взгляд обывателя, затею – оказаться со спящим ядерным зверем с глазу на глаз?

Так получилось, что моя первая поездка состоялась через организацию «Припять. ком», как наиболее простой способ легального посещения Зоны отчуждения. В начале 2005 года усилиями нескольких энтузиастов – работников ЧАЭС и научных учреждений Зоны – было создано неформальное объединение «Припять. ком», чью задачу можно было охарактеризовать как научно-просветительскую. Круг единомышленников быстро рос, и в октябре того же года открылся одноименный интернет-портал, посвященный исключительно чернобыльской теме. Там сразу собралась группа компетентных исследователей и энтузиастов, среди которых оказалось немало бывших ликвидаторов. Сайт бурно развивался, и на его базе 26 марта 2006 года была зарегистрирована Международная общественная организация «Центр ПРИПЯТЬ.КОМ».

Но как это обычно бывает, к власти приходят не романтики-идеалисты, а бизнесмены-практики. Ее создатели Владислав Витвицкий и Александр Сирота позиционировали свое детище как некоммерческий общественный проект, созданный для сбора информации по чернобыльской проблематике и проведения различных акций типа открытия памятников, составления карт Зоны или банальной уборки мусора.

Однако главной сферой деятельности новой структуры стало проведение групповых и индивидуальных экскурсий на ЧАЭС и в Припять, сразу же обретших популярность из-за высокой репутации одноименного сайта. Как правило, все вылазки проходили в выходные дни, круглогодично. Стоимость однодневной поездки без ужина у «Припять. ком» составляла примерно 70 $.

Итак, все формальности уже улажены, рюкзак укомплектован 20-килограммовым армейским полевым дозиметром ДП-5, противогазом и общевойсковым защитным комплектом ОЗК, а запах опасной авантюры приятно щекочет ноздри. Надо было только озаботиться проблемой своевременной доставки самого себя в Киев, откуда и начиналась сама экскурсия. В случае опоздания (застрял в лифте, помогал старушке перейти через дорогу, террористы опять захватили поезд) автобус с экскурсантами ждать не будет, а деньги, разумеется, никто не вернет.

Но я справился, одноразовый сталкер-первоход. Оказался у заветного автобуса в назначенное время. И сразу сюрприз: увидел Пашу – знакомого оператора телеканала НТВ, с которым всего год назад ездил в Афганистан, на съемки репортажа для передачи «Профессия – репортер». Вот уж не думал, что наши пути снова пересекутся. Для нас, собравшихся у автобуса, предстоящий день обещал стать экстремальной авантюрой, а для него – скучной рабочей командировкой, от которых уже стонет супруга.

Ознакомились с расписанием.

Это считалось большой удачей – попасть на групповую двухдневную поездку. Слишком они были редки, и слишком ограничены группы. Если на обычную дневную экскурсию организаторы набирали до 45 человек, то в такие ехало в два раза меньше. Но для углубленного знакомства с Зоной этот способ всегда считался самым лучшим.

Двухдневные поездки могли включать в себя знакомство с деревнями, находящимися в Зоне отчуждения, и их жителями, а могли посвящаться более детальному путешествию по Припяти, с расширенным списком посещенных объектов (горисполком, кинотеатр «Прометей», музыкальная школа, тепличное хозяйство, радиозавод, стадион, милиция, пожарная часть и прочие учреждения). На мой взгляд, предпочтительнее первый вариант, дающий более полное представление о жизни всей Зоны – там, где она действительно есть.

День первый

07:00–07:30

Площадь у центрального ж/д вокзала г. Киева, Южный терминал. Посадка в автобус.

07:30–10:00

Переезд к границе 30-километровой Зоны отчуждения.

10:00–10:15

Проверка документов на КПП «Дитятки».

10:15–11:00

Переезд по территории Зоны до г. Чернобыля с остановкой в селе Залесье.

11:00–11:30

Беседа с представителем МЧС Украины в офисе ЧИИ.

11:30–12:00

Переезд в г. Припять.

12:00–17:00

Пешая прогулка по улицам Припяти.

17:00–17:30

Переезд в г. Чернобыль, прохождение дозиметрического контроля в офисе ЧИИ.

18:00–18:30

Ужин в столовой (по желанию).

18:30–19:30

Заселение в чернобыльскую гостиницу.

С 19:30 свободное время.

Групповые поездки, при всех достоинствах, обладают целым букетом врожденных пороков. Банальные, повторяющиеся из года в год маршруты. Ограниченность сроков, многоголосые толпы собратьев-экскурсантов, мешающих проникнуться скорбным духом покинутых мест. Народ едет разный, и громкое «Коля, посмотри какой красивый ракурс, фотографируй скорее!» может испортить впечатление от самого выразительного объекта, вызывая желание навечно замуровать того самого Колю в недра саркофага.

Тем, кто уже истоптал стандартные чернобыльские тропы и хотел взглянуть на Зону отчуждения под другим углом, предлагались индивидуальные поездки.

Задача была не так проста, как кажется на первый взгляд. Для получения разрешения на посещение Зоны направлялся запрос на имя начальника ее администрации с указанием цели и желаемой даты посещения. Обычно канцелярская волокита с оформлением документов и составлением программы длилась до 10 дней. Поскольку самостоятельное передвижение по Зоне посторонних лиц запрещено, то все поездки совершались только в сопровождении гида. В пиковые сезоны (март – май) гидов на всех не хватало, и приходилось ждать свободную дату.

Как правило, посетители сами оплачивали расходы на подготовку программы пребывания, услуги гида и транспорт (переезд от Киева и по территории Зоны). Кроме того, они могли заказать питание или забронировать номер в чернобыльской гостинице, если планировалось посещение на несколько дней.

Общая стоимость такой поездки рассчитывается в каждом случае отдельно, в зависимости от количества участников и набора услуг. Ориентировочно эти расходы составляли на группу из 3 человек около 400 $ при однодневном посещении с питанием. Одиночные посетители платили почти столько же, поэтому в группе из 3–4 человек расходы на одного участника были существенно ниже, чем при одиночной поездке.

Однако на практике дела обстояли не совсем так. «Эту страну погубит коррупция», как мрачно пророчествовал бандит Черный Джек из фильма «Человек с бульвара Капуцинов». Например, не раз попытка организации двухдневной поездки на своем транспорте для 3 человек наталкивалась на отказ. «У нас свои машины простаивают», – заявляли чернобыльские чиновники и поднимали стоимость поездки в три раза.

Каков истинный механизм ценообразования, не знали даже люди, близкие к администрации Зоны. Посещение с научными или просветительскими целями должно быть бесплатным, но такой номер у коммерсантов от трагедии проходил редко. Обычно все решалось исходя из личности заявителя. Одной паре профессиональных фотографов объявили стоимость по 500 $ за человека в день, были и другие примеры «неформального подхода» к ценообразованию. Наивно было бы предполагать альтруизм чернобыльских чиновников в коррумпированной стране, а отсутствие четких тарифов и правил в организации подобных экскурсий лишь подтверждало грустную реальность. И дело было вовсе не в самоуправстве сотрудников ЧИИ – это, скорее, система, созданная руководством Зоны отчуждения.

Нежелающие сражаться с государственным монополистом пользовались услугами посредников. Они были вхожи во все чернобыльские кабинеты и могли разрешать нестандартные запросы сталкеров, в частности, на поездки по неизбитым маршрутам. Чаще всего стандартная однодневная поездка оценивалась в 500 $, но при усложнении программы эта сумма сильно возрастала. Дело в том, что официально разрешенным безопасным маршрутом долгое время считалась связка «Чернобыль – ЧАЭС – Припять», и любое отступление вызывало необходимость (чаще всего надуманную) приглашения дозиметриста.

Индивидуальные поездки обычно пользуются спросом среди профессиональных фотографов, корреспондентов, телевизионщиков и просто состоятельных путешественников. Большинство из них выбирает исключительно проторенные дороги, след в след групповым экскурсиям. Но есть и те, кто хочет заглянуть чуть дальше смотровой площадки и припятского Дворца культуры. Невзирая на существенные ограничения свободы передвижений, пытливые умы придумывают новые тематические маршруты различной насыщенности и продолжительности. При условии развития туризма в Зоне после окончания военных действий за такими поездками будущее.

Предлагаемый маршрут по памятникам в Зоне – попытка посвятить очередную поездку не бессистемному фотографированию сотого по счету пустого дома или забытого кем-то ботинка, а углубленному изучению одного из слоев сложного пирога под названием «история Чернобыля».

В этом списке как хорошо известные памятники, что у всех на виду, так и скрытые, чья судьба может оборваться в любой день. А скорее всего, уже оборвалась, учитывая время, естественные разрушения и бесконечные нападки вандалов, для которых не существуют лень и труднодоступные места. Есть еще и официальные утилизаторы металла, уничтожившие памятники из пункта № 10. Поэтому следующее письмо скорее само как памятник тому времени, из благодатных лет, когда еще можно было выехать рано утром и успеть найти их всех, увидеть, вспомнить и прикоснуться.

Они как люди. Со своим возрастом, местом прописки, судьбой. Иные даже по достижении преклонного возраста свежи и ухоженны, другие почернели и рассыпаются, забытые всем миром.

Памятников в Зоне много. Большинство из них посвящено давно минувшей Великой Отечественной. Этот район Полесья стал местом ожесточенных боев в 1941 и 1943 годах. Во многих деревнях местные умельцы возвели небольшие монументы погибшим солдатам и односельчанам. Однако есть и совсем свежие, посвященные другой войне – атомной. У нее, необъявленной, есть свои герои, свои жертвы, свои беженцы, свое горе, а значит и своя память.

«Все монументы, расположенные в Зоне отчуждения, содержатся в надлежащем состоянии и ухожены», – привычно рапортует администрация Зоны. Реальность, однако, не всегда соответствует бодрым заявлениям. Кроме десятков «благополучных» монументов, счастливо расположенных вдоль проторенных гостевых маршрутов, есть и превеликое множество их заброшенных коллег, зарастающих кустарником, рассыпающихся и страдающих от действий вандалов.

Так с чего же начать? Начните с самого главного.

Упоминавшийся ранее монумент героям-пожарным у чернобыльской ВПЧ-2 навсегда останется номером один в списке памятников жертвам аварии. Он отличается совершенно невероятной энергетикой – кажется, что каменные огнеборцы вот-вот покинут постамент, прыгнут в машину и вновь помчатся на свое последнее задание. Просто невероятно, каким образом их коллегам удалось воздвигнуть композицию такой силы и художественного исполнения на свои мизерные зарплаты – ведь им никто так и не помог.

Склоните голову, положите цветы, поставьте мысленно себя на место молодых ребят и ответьте честно: «Смог бы я? Не струсил бы?» Ох, неоднозначен этот ответ…

Тот же вопрос ждет своей очереди у скромного обелиска, окруженного несколькими деревцами, на вертолетной площадке в Чернобыле. Он посвящен экипажу вертолета, разбившегося 2 октября 1986 года у 4-го блока при выполнении дезактивации.

В тот день ликвидаторы праздновали возведение основной стены саркофага. Во время митинга над реактором появились крылатые машины, сбрасывавшие специальную жидкость. Борт «Чаша-2» зацепился винтом за крановый трос и рухнул в трех метрах от машзала. Вертолетчиков ослепило солнце, и они не заметили опасности.

Командир экипажа Владимир Воробьев прошел войну в Афганистане. Однажды его вертолет сбили, и он остался единственным, кто смог выжить. Бортмеханик Леонид Христич тоже воевал в этой стране, не раз висел на волоске от смерти, и за героизм был награжден орденом Красной Звезды. Их больше нет – Чернобыль для героев-«афганцев» оказался роковым.

А штурман Александр Юнгкинд, напротив, оказался здесь исключительно по состоянию здоровья – он просился воевать в Афган, но не прошел медкомиссию. Поэтому как появилась возможность проверить себя в реальном деле, сразу же вызвался работать в Чернобыле.

26-летний авиамеханик Николай Ганжук вообще не должен был находиться на борту, но решил помочь товарищам. Судьба свела вместе четырех настоящих мужчин, не знавших страха, и оставила их навечно вместе. Через четыре месяца после катастрофы у жены Александра Юнгкинда родился сын. Информация о падении долго оставалась засекреченной.

Но история Чернобыля не только в героях атомной войны. Есть в городе очень необычный памятник хрупкой босоногой девушке с длинными волосами, заплетенными в косу. Среди множества местных мемориальных самоделок она выделяется высокой анатомической точностью и даже неким изяществом, что никак не соответствует предыстории.

Ранее памятник стоял в селе Ладыжичи и был посвящен местной героине-партизанке Паше Осидач, казненной немцами в 1943 году. Толстая коса не случайна – в нее юная связная заплетала донесения и относила их в брагинский отряд. Там же ее и схватили. Партизанку долго пытали, но, не добившись признаний, закопали живьем в землю. После аварии трогательный памятник из выселенной деревни перенесли во двор бывшей чернобыльской школы № 2, где сейчас разместилась строительная контора. Но даже на новом месте в ее руках появляются свежие цветы.

Езжайте дальше, в Припять. Помолитесь о тех, кого уже нет, и тех, кто жив, но оторван волей судьбы от родных мест. Лучшего места, чем площадь у ДК «Энергетик», не найти. 25 апреля 2009 года, в 23-ю годовщину трагедии, активисты организации «Припять. ком» и Свято-Ильинская церковь г. Чернобыля установили и освятили деревянный крест-оберег. В его основание легли та самая «звезда Полынь» и апокалиптическое пророчество: «И упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод»…

Торопитесь. Не хотелось бы стать еще одним грустным предсказателем, но как долго простоит этот символ, прежде чем падет от рук очередного вандала?

Дальше, на северо-запад! Всего в нескольких километрах от Припяти в деревне Старые Шепеличи среди хвойных деревьев грустно стоит небольшой военный памятник, позеленевший от времени и отсутствия ухода. Фон в селе не превышает 30 мкР/ч, и в нем раньше жили самоселы.

Вьется дорога дальше на запад, по местам «западного следа», оставленного первым выбросом реактора. В селе Речица гамма-фон повышается сразу до 1000 мкР/ч, не понижаясь в дальнейшем ни в Новой Краснице, ни в Толстом Лесу.

Последнее сгорело в пожаре 1996 года, когда на большой территории «тридцатки» полыхали леса. Из-за этого повысился радиационный фон даже в Киеве. Но памятники не горят. Высокий цементный солдат, возведенный когда-то сельчанами на свои деньги, горестно озирает сиротливые печные трубы и остатки железных кроватей – все, что осталось от некогда большого хлебосольного села, упоминавшегося в летописях аж с XV века.

Летом обступившие деревья скрывают от него весь ужас запустения, но стоит им только сбросить листву – и уже раскрошился автомат в руках от сжавших его каменных ладоней.

Нет, пожалуй, в Зоне военного памятника, столь печального. «Каменный страж мертвых сел» – так назвала его поэтесса Лина Костенко. Но не смог он уберечь от пожара 1996 года красивую деревянную церковь в стиле барокко, как и не смог уберечь свое село от непрошеных гостей. Неизвестные вандалы расстреляли бюст Ленина перед Домом культуры – как память о прошлом расстреляли в упор. Теперь он стоит обезглавленный, как живой укор потерянному поколению, воюющему с памятниками.

Далее заросшие причернобыльские дорожки выведут вас через Старую Красницу прямо на Янов. Нельзя упустить случай и не повернуть на середине пути к Буряковке, ставшей синонимом похорон. Село, попавшее в «западный след», закопали практически сразу, а на соседнем поле разрыли ямы и стали использовать их как братские могилы. Так возник пункт захоронения радиоактивных отходов (ПЗРО) «Буряковка».

Приличный кусок огромного поля плотно заставлен БТР, ИМР и прочей спецтехникой, закопать которые не решились из-за опасений экологического плана. Словно туши огромных рыб, выброшенных волной на берег, валяются ржавые остовы вертолетов. Тех самых, что сбрасывали бор и песок в жерло реактора по совету Валерия Легасова.

Общий гамма-фон могильника сегодня не превышает 60 мкР/ч, что раз в 10–20 ниже, чем на рубеже веков. Он уходит в небеса только возле особо «грязных» машин. Рекорд принадлежит бочкам, возившим бетонный раствор на сооружение саркофага. У их металлических корпусов фон доходит до 100 000 мкР/ч (или 0,1 Р/ч), а у колес, куда набивались грязь и пыль, может легко показать и 2–3 Р/ч. Задерживаться возле них надолго не рекомендуется. Тем более что могильник охраняется и встреча с вооруженными людьми неизбежно закончится в местном околотке.

Самый интересный экспонат «Буряковки» – конечно же, тот самый немецкий «Джокер», сгоревший на крыше 4-го энергоблока. Он побывал в самом пекле, но сейчас выдает уровень загрязнения всего 0,07 Р/ч – меньше, чем многострадальные бочки. Рядом с ним валяется шасси от советского лунохода, раздобытого летом 1986 года Валерием Щербиной.

Скорбным рядом выстроились БТР. Все они работали непосредственно у реактора в 1986 году, когда только броня, усиленная свинцовыми листами, могла снизить фон до сколько-нибудь приемлемых значений. На удивление, и они, и вертолеты за 40 лет очистились настолько, что почти не превышают естественный фон. Время лечит не только сердечные раны, но и радиационные.

«Буряковке» повезло больше, чем «коллеге по работе» отстойнику «Рассоха». То, что не могут сберечь люди, охраняет радиация – драгоценный металл настолько «грязен», что его долго не решались утилизировать. Тем лучше для исследователей и любителей истории – это тоже памятник сотням тысяч ликвидаторов, один из самых впечатляющих и грандиозных в Зоне, наряду с атомной станцией и Припятью.

Чуть не доезжая Янова на краю остатков Рыжего леса спряталась от постороннего взгляда небольшая деревушка Чистогаловка. Ей суждено было стать первым селом, засыпанным осадками самого тяжелого «западного следа». Однако эвакуация 1100 жителей произошла не 26 апреля рано утром, как это следовало бы сделать, а намного позже, вместе с остальными деревнями района. Степень радиационного загрязнения была такой, что дома пришлось захоронить, как в Копачах и Лелеве. Но у нового кладбища оказался надежный сторож – Неизвестный солдат, очень похожий на своего однополчанина в Толстом Лесу. Весь заросший кустами, он смотрит на то, что натворили потомки, и не может поверить глазам.

Простите нас, живых, памятники…

Миновал уже Чернобыль, и знакомое шоссе уносит к границе Зоны… не спешите, сталкеры, покидать ее! Сверните сначала за Черевачом налево и преодолейте расстояние в несколько километров через Ямполь и Опачичи до Куповатого. Вашему взору предстанет самый необычный для этих мест монумент под условным названием «Могучий юноша тащит быка в стойло».

Сначала может создаться ложное мнение, что это Геракл пытается побороть несчастного критского быка и сделать потом из него отбивную. На самом деле это произведение монументального искусства попало сюда из коровника в Залесье, где символизировало нелегкий труд работников-животноводов. Какие-то доброхоты (видимо, из числа бывших пастухов) проявляют к памятнику своеобразную заботу, постоянно окрашивая гениталии быка красной и белой краской.

Обратный путь до шоссе – и на сей раз поворот направо, по дороге на Рассоху.

Название скромного поселка известно далеко за пределами Украины. Все телекомпании, газеты, кинодокументалисты и фоторепортеры непременно заезжали сюда запечатлеть огромное поле, уставленное рядами ликвидаторской техники.

Мы все помним эти кадры. «Рассоха» была не могильником, как «Буряковка», а всего лишь отстойником. Техника, что скопилась на ней, могла быть еще использована, поскольку не успела набрать критических доз радиации.

Со временем лопасти вертолетов, порхавших прежде над реактором, обвисли и стали походить на уши бездомных дворняжек. Торжественно застыли в ряд, как на военном параде, обшитые свинцом грузовые МАЗы и автобусы, перевозившие ликвидаторов. ЗИЛы с кунгами, пожарные машины, медицинские уазики-таблетки, кареты «скорой помощи» – все они были свидетелями истории и ее полноправными творцами. Но жадность человеческая добралась и сюда. Сначала на охраняемой площадке начали исчезать двигатели, потом другие запчасти, затем двери, стекла и все, что можно было развинтить и унести. Куда попали эти «фонящие» железки и кому служили, так и останется тайной навсегда.

На смену самодеятельным мародерам пришли вполне официальные мародеры памяти в виде коммерческих фирм по утилизации металла. Он последовательно срезался, дезактивировался и уходил на переплавку. Потихоньку от последнего парада боевой чернобыльской славы остались лишь ржавые остовы его ветеранов. А потом ушли в переплавку и они. Легендарные машины, на которых мчались спасать мир герои-ликвидаторы, окончательно остались лишь в документальных кадрах.

Когда-нибудь потом, через поколение, схватятся за голову государственные мужи в раздумьях – а что мы оставим потомкам в назидание, как память о тех днях, что со временем превратятся в легенду? Начнут воссоздавать, лепить муляжи из папье-маше и водить к ним экскурсии. Только не та будет эта память, искусственная.

Разумеется, это далеко не весь перечень памятных мест, мемориалов и обелисков, коими усыпана Зона отчуждения. Братская могила в Новых Шепеличах, мемориал в Янове, обелиски в Копачах, Красном, Залесье, других селах украинского и белорусского Полесья.

Мы уже пережили время разбрасывать радиоактивные камни – может быть, наступило долгожданное время собирать памятники?

Очень хочется поехать в Зону самостоятельно, но нет никакого желания связываться с госконторами, навязанными гидами и их узаконенным рэкетом!

Наверное, такие мысли посещали почти каждого потенциального сталкера, имевшего желание в одиночестве побродить по Припяти и прочим чернобыльским местам.

Один день! Всего один день в году, а именно в очередную годовщину аварии это можно было осуществить без официальных разрешений, совершенно бесплатно. Все, что нужно, – местный транспорт или автопопутчики.

Само собой, путь проходил через знакомый нам КПП «Дитятки», где все частные машины до сих пор записываются в журнал. На случай расспросов заготавливалась убедительная легенда о припятских корнях и любимой бабушке, похороненной где-нибудь в Опачичах или Лубянке. Спекулировать на этом, конечно, нехорошо, но иного выхода нет.

Рекомендовалось иметь при себе цветы как доказательство намерений, а возлагали их к памятникам, перечисленным в различных маршрутах по Зоне отчуждения. Машины подбирались с украинскими номерами, иначе никак не обойтись без спецразрешения. Помогали россиянам-сталкерам обычно киевские единомышленники, с которыми договаривались в интернете на совместную поездку.

Свобода позволяла смотреть все самое интересное, используя стандартные маршруты одно- и двухдневных экскурсий. И быть готовым при поездке по деревням к остановке патрулем и правдоподобному объяснению своего нахождения тут: «Ищу кладбище в поселке N, но что-то заблудился».

Были и объекты, интересные для посещения, куда не возят туристов – ни индивидуальных, ни групповых. Более того, кое-где находиться запрещено до сих пор, поэтому сталкерам приходилось немного понелегальничать.

Его история стала трагической еще задолго до аварии. Здесь росла огромная сосна-крест, на которой вешали во время гражданской войны сначала белые красных, а потом наоборот. Эту традицию поддержали эсэсовцы, когда казнили военнопленных и партизан.

От печального креста до 4-го энергоблока чуть менее километра, а вся площадь леса составляет около 15 км². До аварии сюда приходили детишки играть в «казаков-разбойников», забегая иногда на пару кладбищ и огородные участки.

Первый же выброс радиации опалил хвойные деревья, превратив их сначала в рыжих красавиц, а позже в черные головешки. Евгений Самойлов, будучи командиром взвода радиационной разведки, произвел замеры в мае 1986 года: фон колебался от 32 Р/ч на шоссе до сумасшедших 80 Р/ч в гуще леса. Несколько десятков гектаров пришлось похоронить тут же, укладывая поваленные деревья в траншеи. Оставили только знаменитый «крест» с памятным обелиском, как напоминание о трагедии.

Разумеется, все делалось наспех, безо всяких изолирующих слоев полиэтилена. Обсыпанные радионуклидами сосны валили прямо в грунтовую воду, заваливая сверху песком. Сегодня это одна из самых больших экологических проблем Зоны. «Горячие частицы» не остудить землей, они опускаются все глубже и глубже, грозя попасть в подземные воды и далее в Припять. Денег на повторное перезахоронение нет. А печальный свидетель истории упал и теперь хранится где-то в ангаре.

Годы и влияние осадков делают свое благое дело: фон в «Рыжике» снизился до 500–2000 мкР/ч, что в десятки тысяч раз меньше, чем в 1986-м. Дойти сюда можно пешком из Припяти. Очень рекомендуется надеть запасную обувь, которую легко можно помыть и не жалко выбросить (например, старые резиновые сапоги). Асфальта и нахоженных троп тут не предвидится.

Сегодня весь участок Рыжего леса зарос новыми деревьями и кустарником, преимущественно лиственных пород. Там, где лес не трогали, попадаются почерневшие стволы уничтоженных радиацией и незахороненных сосен. Они менее стойкие, чем лиственные собратья, и гибнут от такой же дозы, что и человек.

Новые сосны имеют множество аномалий в виде неправильно растущих иголок и некоторой схожести по структуре с пальмами. Это цена, которую они заплатили за свое местоположение. Корни вытягивают нуклиды из земли и накапливают их в хвое, поэтому трогать ее, а тем более жевать крайне не рекомендуется.

Внимание сталкеров сразу привлекают брустверы траншей, прорезающие лесной массив. Кое-где на них установлены знаки радиационной опасности. Это и есть могильники, куда сбрасывали деревья вместе с верхним слоем дерна. Насыпи постепенно разрушаются, и нередко «покойники» восстают из своих могил. Попадаются также выкопанные и неиспользованные траншеи, превратившиеся в водоемы. Мини-пруды образовались и непосредственно на могильниках, приютив лягушек и даже черепах. Вопреки слухам, они так и не превратились в «мутантов черепашек-ниндзя», хотя и умудряются как-то продолжать свой черепаший род в чернобыльской «мертвой воде». Направление к обелиску у бывшей сосны-креста определить весьма просто: она стояла на прямой линии между Припятью и трубой 4-го блока.

Список открытий, которые можно сделать в этом месте, не исчерпывается могильниками и обелиском. Совершенно неожиданно перед исследователем возникают инженерные машины, валившие и хоронившие зараженный лес! По злой иронии судьбы, могильщики сами пали жертвой общего врага и на долгие годы остались на месте своей последней работы. Лезть в кабины и усаживаться на них не рекомендуется – железо куда медленнее земли расстается с радиацией.

Еще один интересный объект в лесу – научный полигон площадью ровно один гектар. Его огородили бетонными плитами, вкопанными на метр в землю и обнесенными сеткой-рабицей. Ученых интересовал вопрос развития изолированной экосистемы в условиях повышенного излучения. Эксперименты проводились специалистами украинских и американских институтов.

От шоссе Чернобыль – ЧАЭС в районе Копачей сюда ведет заросшая травой бетонка. Городок обнесен высоким забором со смотровыми вышками по периметру. Систему охраны дополняли проволочное заграждение, контрольно-следовая полоса и дорожка для патрулей: все как на самой настоящей государственной границе.

В лесу неподалеку скрываются остатки системы ПВО: брошенные ракетные тягачи, подземные пусковые установки. Сразу видно, что оборудование снимали и эвакуировали в большой спешке – все хаотично разбросано, как при пожаре.

Внутри городка радиоразведчиков царят хаос и запустение. Его покинули в 1986 году, законсервировав оборудование «до лучших времен». Через год стало ясно, что эти времена наступят лишь через несколько веков, поэтому все ценное вывезли и отправили в Комсомольск-на-Амуре, на аналогичную станцию. Осталась лишь гордость советского «шпионостроения»: две знаменитые решетки радара, что видны за многие километры от объекта.

Они и сейчас находятся в таком состоянии, как будто только что смонтированы. Грандиозные металлические фермы надежно удерживают всю конструкцию, и на них сложно найти очаги коррозии. Невольно вспоминаются ржавеющие балки саркофага и рассыпающиеся в прах припятские многоэтажки. Да, неудивительно, что строительство этого сверхсекретного объекта обошлось СССР в два раза дороже, чем соседняя атомная станция.

Совершенно другое впечатление производят жилые и рабочие здания Чернобыля-2. Они потихоньку поглощаются живой природой: на крышах и у подъездов растут деревья, разрушая камень и кирпич.

Еще один объект города, словно пришедший к нам из фантастических фильмов о пришельцах, – станция зондирования ионосферы, выполненная в виде гигантского круга с неприметным зданием посередине. По периметру, полускрытым деревьями и кустарником, расположились хромированные вышки-антенны, похожие на венчики большущего миксера. Кажется, они вот-вот зашевелятся, защелкают и укажут точку приземления какой-нибудь летающей тарелке. Уже наступает время покинуть городок, а ты все смотришь, и смотришь, и вертишь головой в ожидании невероятного события.

К чему эти надежды, оно уже наступило. Вы только что побывали в самом секретном уголке Советского Союза и нанесли его на свою карту совершенных путешествий!

Тем временем в Припяти разворачивается настоящий шабаш. Сотни бывших жителей города и примкнувших к ним любопытствующих гуляют по городу, раскладывают на сочной весенней травке выпивку с закуской, загорают и чуть ли не купаются. Некоторые особо одаренные личности демонстрируют свою молодецкую удаль и крушат все, что попадается на глаза: входные двери, остатки мебели в зданиях, стекла и оконные рамы.

Неограниченная свобода и наличие при себе карты Припяти позволяют осмотреть интересные объекты, обычно обходимые однодневными экскурсиями. Это, в первую очередь, пожарная часть, откуда выехал наряд Кибенка на тушение пожара. Рядом, в здании милиции, можно почитать уголовные и административные дела советских времен. Восточная часть города богата детскими садами, школами, магазинами и многоэтажками, откуда открываются панорамные виды на город и ЧАЭС. При осмотре необходимо соблюдать осторожность и помнить о необходимости покинуть город до наступления темноты.

«А зачем сюда ехать, если этот город не связан с Зоной отчуждения?» – спросите вы. «Там, за воротами КПП и колючей проволокой Припяти, осталось прошлое ядерного благополучия. Здесь, в современном городе атомщиков, живет настоящее, – будет ответ. – К тому же это единственный способ спокойно подъехать к станции, минуя все кордоны». И в один из прекрасных дней довоенного прошлого я привычно собрался в дорогу.

Те, кто едет в Зону лишь для залихватского снимка «я на фоне того самого 4-го блока ЧАЭС», чтобы с его помощью клеить потом восхищенных девиц, разочарованно зевнут. Мне было интересно взглянуть на жизнь самого молодого города Украины, тесно связанного с утраченной Припятью, и попробовать хотя бы несколько часов побыть в шкуре обыкновенного ее обитателя, для которого посещение ЧАЭС – не повод для героического репортажа в соцсетях, а самый обыкновенный рабочий день. Именно такой и выбирался для вылазки в Славутич.

Городок действительно очень молод. Решение о его строительстве было принято Политбюро ЦК КПСС 13 августа 1986 года, когда окончательно стало ясно, что Припять уже не возродить к жизни. На уцелевших блоках ЧАЭС кипели работы по дезактивации и подготовке к пуску, а бывшим припятчанам и новым работникам-специалистам по борьбе с радиацией надо было где-то жить. Вся процедура согласований, от выбора места и проектирования до начала строительства, прошла в неслыханно короткие для СССР сроки по принципу «можем, если сильно захотим».

Выбор пал на площадку у поселка Неданчичи Черниговской области, однако из-за слабости местных грунтов ее пришлось перенести в приднепровские леса у небольшой станции Нерафа, что в 12 км от первоначального варианта. Место хоть и не совсем удачное с точки зрения радиационной безопасности, зато в удобных 50 км к востоку от ЧАЭС, в 20 км от границы Зоны отчуждения и каких-то 50 минутах езды до Чернигова на электричке. Маховик строительства закрутился на полную мощь, и от начала планировочных работ, датированных 4 января 1987 года, до первого выданного ордера на готовую квартиру прошло всего 14 неполных месяцев.

Власти задумали новый дом для атомщиков еще краше прежнего, чтобы он всем своим видом показал нерушимость дружбы братских народов.

Строили действительно всем миром. Каждый квартал закрепили за отдельной союзной республикой, старавшейся уже в проекте выразить свою индивидуальность. Разноцветные ГСК (жилые градостроительные комплексы) окружили общий центр, и каждый из них мог похвастаться широкой сетью «объектов соцкультбыта», по модной тогда терминологии.

Славутич рассчитали для проживания 20 000 человек с возможностью расширения до 30 000, но этого не понадобилось. Поначалу город казался пришельцем из запретного буржуазного мира, подсмотренного в первых фильмах эпохи домашнего видео. Свободно продававшаяся пепси-кола в магазинах соседствовала с невиданными «шайтан-машинами» в образе банкоматов. Площади между ГСК напичкали торговыми и общественно-культурными центрами, банками и спортивными комплексами. Появился и свой яхт-клуб. В новопостроенный Дворец культуры переехала легендарная припятская дискотека «Эдисон-2» и даже успела провести несколько вечеринок, правда, не особо радостных.

Очень скоро Славутич превратился в самый модный город Украины. Сюда стремились попасть многие, и население росло быстрыми темпами. Новоселов не смущали ни повышенный фон в окрестных лесах, ни туманные перспективы работы в городе, ориентированном всего на одно предприятие. После объявления о закрытии ЧАЭС энтузиазм резко угас, и жители Славутича стали уезжать в поисках лучшей жизни. Однако, убедившись, что это процесс растянется на десятилетия, а кругом ситуация еще хуже, многие вернулись обратно.

Ныне здесь проживает 25 000 человек, из которых на станции работает менее восьмой части. Остальные, по уверениям местных пессимистов, глушат спиртное, бьют друг другу морды и мечтают куда-нибудь уехать из этого проклятого места. Оптимисты резонно указывают на относительно высокие зарплаты, красоту города и хорошие возможности для бизнеса в связи со статусом свободной экономической зоны. Разобраться, где тут правда, а где домысел, и было целью моего полудневного визита в город неудавшегося будущего.

Это не совсем обычное предприятие началось лет 15 тому назад, ранним утром на железнодорожном вокзале украинского Чернигова. Поезд из Москвы удобно подкатил к этому красивому зданию в 4 ч. 54 мин. Да-да, такое было еще возможно. На выбор имелось два варианта попадания в заветный атомоград: автобусом или пригородной электричкой. Конечный пункт один: транспортный узел Славутича, построенный по принципу «два в одном» (то есть объединенные ж/д вокзал и автостанция).

Черниговская автостанция тоже находится прямо у вокзала, что весьма удобно. Несмотря на ранний час, первый автобус на Славутич практически полон – это все те же работники станции, вынужденные добираться на перекладных. Пока праздношатающиеся сталкеры обозревают заоконные красоты, занятые люди досыпают этот отрезок пути.

Прогулку по утреннему городу атомщиков пришлось отложить на попозже. С семи часов утра в здании местного вокзала всегда наблюдается оживление, а платформа заполняется людьми. Это работники ЧАЭС ждут единственный рейсовый транспорт на станцию – прямую электричку отправлением в 7 ч. 24 мин. Она бесплатная, и пассажиров никто не проверял на предмет принадлежности к ЧАЭС. Следовательно, любой желающий мог сесть в нее и абсолютно спокойно доехать до станции.

Рельсовые пути проходят по своеобразному «аппендиксу» – это территория Беларуси, что вклинивается в украинское Полесье. Для исключения ежедневных пограничных формальностей рейс сделали безостановочным. Время в пути коротается в созерцаниях сначала просторов днепровской поймы, а потом и самого великого Днепра с птицами, изредка долетающими до середины его.

Речную гладь сразу меняет белорусская территория, переходящая в Полесский радиационно-экологический заповедник, закрытый для проживания. Его легко идентифицировать по брошенным хатам у заросших дорог, разбитым вдрызг полустанкам и ржавому тепловозу с двумя вагонами, словно забытому на полдороге пьяным машинистом.

Если поселок и станция Иолча, что за пределами ПГРЭЗ, вполне населены, то села Колыбань, Залесье, Вельмов и станция Посудово навечно погрузились в тяжелый радиационный сон. Отсюда до ЧАЭС по прямой менее 20 километров, и самый тяжелый «северный след» безнадежно загрязнил местные почвы. Фон и поныне не опускается ниже 50–150 мкР/ч, что в несколько раз выше нормы.

Ближе ко второй половине часового путешествия начались владения украинской Зоны отчуждения. Поначалу она выглядит как обычные малороссийские просторы, и только пустые глазницы редких небольших строений выдают заброшенность этих мест.

Электропоезд со свистом пронесся мимо нежилого поселка Зимовище, в котором уже много лет никто не зимует. Но мало ли глухих мест в державе нашей, забытых и властями, и всяк живущим в округе народом, представленным подчас лишь десятком древних полуслепых старух? Необычность этих – в срубленных березах на немалых площадях – как будто батька Махно по ним прошелся и порубал гигантской саблей.

За несколько километров до станции назначения слева по ходу движения можно увидеть белое полуразбитое здание с красноречивой надписью: Wellcome to hell! («Добро пожаловать в ад!»)

Пассажиры, однако, не проявили беспокойства при виде угрожающего приветствия. Они мирно переговаривались, читали газеты и травили анекдоты. Если б не странный пейзаж за окном, можно было бы подумать, что это жители подмосковных городков едут в столицу на работу, тем более что характерный украинский говор зачастую одинаков там и тут (в такую рань «коренные ма-асквичи» обычно спят).

Последние километры пути пролегали по необычайно красивой пойме реки Припять. Утренний туман уже поднялся над водой, природа торжественно замерла в предвкушении еще одного теплого безветренного дня. Но никому до ее красот не было дела, кроме «засланного казачка», прорвавшегося к станции без должных на то прав.

Фотографировать и снимать на видео удалось только из тамбура, поскольку вид чужака и так вызвал кривые взгляды завсегдатаев электрички, а лишние разбирательства со службой безопасности ЧАЭС нам ни к чему.

Наконец, эта любопытная поездка подошла к своему логическому завершению. Поезд причалил к единственной платформе, наглухо закрытой перегородками от внешнего мира. Улизнуть отсюда и побродить в округе невозможно: единственный выход преграждают турникеты и мощная военизированная охрана режимного объекта. Все пассажиры дружно надели на шею бейджи-пропуска и исчезли во чреве станции, соединенной с платформой.

К счастью, охрана обычно не выходит к поездам и не проверяет ошивающихся рядом граждан на предмет целей визита. Та же электричка уходила обратно в Славутич в 8 ч. 40 мин. В течение этой 20-минутной остановки можно было поснимать объекты ЧАЭС на камеру, благо помешать некому.

Ближе к отходу электропоезд заполнился людьми, отработавшими ночную смену. Я тоже сделал вид смертельно уставшего человека и весь обратился в слух. Очень интересно было послушать «мнение изнутри» о делах на станции, выражаемое за ее пределами обычно безбоязненно, в полный голос и с жесткими оценками.

Мужики – работники ЧАЭС в вагоне трепались об аварии (о чем же еще?), и один из них пугал другого разборкой трубы 4-го блока: «Дунет на вашу сторожку ветерок, и привет здоровью». К счастью, его экспертный прогноз не оправдался.

При отъезде от платформы хорошо виден недостроенный 5-й блок ЧАЭС, окруженный строительными кранами. Снимать уже было можно в открытую, поскольку следующей остановкой значится Славутич, находящийся вне Зоны, да и ненужные вопросы люди, отработавшие ночь, задают куда реже.

В принципе, по приезде на ж/д станцию ничто не мешало сразу же уехать отсюда в Чернигов или Киев, благо автобусы услужливо стояли на терминале. Но покинуть город с такой уникальной судьбой без его осмотра было крайне странно, благо тишина и спокойствие очень располагали к неспешной ходьбе и осмыслению впечатлений от утренней вылазки «в ад».

Славутич очень удобен для пешеходных прогулок. Его размеры примерно 2 на 2 километра, что означает полчаса от ж/д станции до противоположного конца.

Прямо у «железки» расположен крытый рынок, где у бабуль можно купить грибочки и ягодки, не прошедшие проверку на содержание радионуклидов. Где они собирались – в окрестных лесах, относительно чистых (фон до 50 мкР/ч), или в районе белорусской Иолчи, – одному богу вестимо. Разумеется, сами продавцы начисто отрицают наличие радиации, которое они проверяют наметанным глазом на месте сбора.

Улица Курчатова, берущая начало от вокзала, сопровождается тенистой аллеей. Почти в самом ее начале внимание привлекает памятник юноше, сажающему росток дуба. Почему он делает это в абсолютно голом виде, выяснить не удалось. Улица зажата с двух сторон: Киевским кварталом с одной стороны и Ереванско-Бакинско-Тбилисским с другой. Устройство и архитектура их совершенно различны и тем интересны. Аллея упирается противоположным концом в центральную площадь города и памятник героям Чернобыля.

На площади доминирует здание мэрии, украшенное гербом Славутича. В нижней части герба та самая «звезда Полынь», давшая начало городу. Она выполнена о восьми концах, по количеству республик, принявших участие в строительстве.

Далее площадь переходит в городской стадион «Каскад» и сквер Святого Валентина с интересным памятником посередине. Небольшие монументы нетрадиционной архитектуры – визитная карточка атомограда, и найти их можно в самых неожиданных местах. Дальнейший путь пролегает вдоль Молодежного бульвара и проспекта Дружбы Народов между прибалтийскими кварталами (Таллинским, Рижским и Вильнюсским) и российскими (Московским, Ленинградским и Белгородским).

Весьма символично, что почти сразу после возведения в 1989 году все республики, принимавшие участие в строительстве, взяли курс на независимость. Фактически Славутич стал последним в истории материальным воплощение той самой дружбы народов, бесславно окончившейся годом-двумя спустя.

Молодежность бульвара подчеркивали многочисленные школьники и мамаши с колясками. Кроме них в полдень на улицах почти никого не было видно. Атмосфера вокруг напоминала приснопамятные андроповские времена, когда шляться по улице без дела в рабочее время означало возможные неприятности с органами правопорядка.

Город очень молод – его средний возраст едва дотягивал тогда до 30 лет. Надписи на асфальте, посвященные вечной теме «Саша + Таня = любовь», красноречиво это подчеркивали.

В самом городе здоровью молодых ничего не угрожает – радиационный фон не превышает 15 мкР/ч, чего не скажешь о лесе, что стеной возвышается сразу за окружной улицей имени Героев Днепра, куда направлялись физкультурники на пробежку. Не чужд оказался Славутич и политике: доброхоты намалевали на асфальте актуальные тогда лозунги о «Ющенко, продавшемся Америке» и прочих насущных домашних проблемах.

Обратный путь через «российские» кварталы запомнился еще одной оригинальной скульптурной композицией в виде голых юношей на Невской улице и Информационным представительством ЧАЭС в Славутиче на Святковском проезде. Вход в здание свободный, а в общем зале можно ознакомиться с информационным стендом и фотографиями 4-го блока. Фойе встретило нежданного посетителя развешанными повсюду картинами, доисторическим банкоматом из той самой, еще советской, партии и опечатанным кабинетом директора.

Приговоренные к жизни обитатели Славутича очень открыты для общения и с удовольствием рассказывают о своей «чернобыльской истории». Люди среднего и старшего возраста прошли через все круги «ядерного ада», и хоть прошло уже много лет, тема аварии по-прежнему номер один в разговорах и спорах местных долгожителей. Ведь среди них немало бывших припятчан и их потомков. Чернобыльские раны еще не скоро затянутся в сердцах очевидцев, и их воспоминания – те же самые письма, зачастую передаваемые из уст в уста, чтобы никогда не перекочевать на бумагу.

Редко, очень редко, но магия иногда все же свершается. В Славутич приезжает журналистка Людмила Богун и берет интервью у живых пока еще свидетелей далеких событий. У дозиметристов, работников станции, руководителей припятских городских служб. Каждый из них рассказывает историю тех событий под своим углом, с мельчайшими подробностями. Врезавшимися в их память навсегда, словно отпечаток каленым железом на коже. Устные письма эти публикуются на канале «УрбанНаследие», и часть перешла в мою книгу. Все, что могу сделать для вас, настоящих героев Чернобыля, – донести ваш голос и отпечатать его в словах.

Чтобы знали и помнили.

Невероятно, но самая пострадавшая страна от аварии на ЧАЭС редко упоминается в юбилейных репортажах и исторических обзорах. Корреспонденты ТВ-каналов не спешат снять атмосферную сцену посреди покинутого белорусского села, а авторы киносценариев, как правило, не выходят за строго заданные локации, целиком сосредоточенные в украинской части Зоны отчуждения.

Когда создатели сериала НВО «Чернобыль» сделали одним из главных героев физика-ядерщика из Минска Ульяну Хомюк, а потом вложили в уста Валерия Легасова беспокойство за Гомель, который было нужно отселять, это смотрелось как вторжение чернобыльских инопланетян. Для мировой аудитории, да и для многих наших соотечественников, стало открытием, что радиоактивные осадки выпали куда-то еще, кроме Припяти, Рыжего леса и еще нескольких украинских топонимов, чьи названия более-менее на слуху.

Огромные пространства на юге и востоке Белорусской ССР стремительно опустели…

С этой территорией надо было что-то делать.

Десятки тысяч гектаров зараженной почвы, сотни отселенных деревень, оставшихся без присмотра, и мародеры, мародеры кругом…

Гомельская область Белорусской ССР приняла на себя самый тяжелый удар чернобыльской стихии – на ее просторы выпало до 70% всех радиоактивных осадков. Хаос и беспорядок отселения сменились тотальным расхищением всего того, что осталось брошенным, невывезенным.

Строительные материалы и целые дома, одежда, металл, утварь, ковры и прочие материальные ценности растекались ручьями по окрестным рынкам, толкучкам, комиссионкам и просто дачным участкам. Грибники предлагали свежие опята и подосиновики с цезиевой начинкой, клятвенно уверяя, что «немае той радиации». Охотники привозили туши расплодившихся в отсутствие человека лесных кабанов, чья печень буквально расползалась на части от съеденных на мхе радионуклидов. Рыбаки, собиратели даров леса, любители шашлыков на берегу речки – все они разносили незримую заразу на сотни километров вокруг.

Неповоротливый механизм государственного регулирования зашевелился в 1988 году, когда был учрежден Полесский экологический заповедник. Этого оказалось явно недостаточно. Через 7 лет приказом от 5 августа 1995 года МЧС Беларуси было утверждено Положение о государственном Полесском радиационно-экологическом заповеднике (ПГРЭЗ), установившее границы Зоны отчуждения и ограничившее нахождение там людей и транспорта по примеру украинского аналога.

Территория его покрытия неоднократно расширялась и в настоящий момент охватывает 216 тысяч гектаров на юге Гомельской области плюс спецлесхоз в зараженном Ветковском районе, к востоку от Гомеля.

Периметр заповедника ограничен с юга белорусско-украинской государственной границей, на западе проходит вдоль шоссе Наровля – Александровка, с севера отсекает отселенные деревни Хойникского района, не доходя 10–12 км до города, а на востоке прочерчен вдоль второстепенной дороги Брагин – Савичи – Пирки – Иолча, уходя по берегу реки Брагинки к украинской границе.

Цели создания декларировались благие. Среди общих положений выделялись охрана территорий, защита лесов от пожаров и фитоболезней, контроль радиационной обстановки, разные научные исследования, реабилитация загрязненных территорий. И самое главное – предотвращение разноса зараженных предметов за охраняемую территорию. Простыми словами – браконьерства и мародерства.

Как ни удивительно, но вся программа, предписанная правительством Полесскому заповеднику, худо-бедно выполняется. Администрация создала несколько лесничеств, занимающихся охраной лесов от пожаров и браконьеров, защитой от насекомых-вредителей и прочими богоугодными делами. Эти бесстрашные люди количеством менее 700 человек заболачивают, задерняют и засаживают лесами бывшие сельхозугодья. Так уменьшается пылевое воздействие радиации на человека.

Они же проводят постоянный мониторинг местности на радиационный фон и содержание нуклидов в почве. Оборудование для этого прислали из МАГАТЭ. Коллеги-ученые из Украины могли только мечтать о таких условиях работы на своей части Зоны. Их-то постоянно сокращало и всячески выживало начальство, не заинтересованное в альтернативном мнении о своих сомнительных проделках типа организации охоты на диких животных для влиятельных персон или производства стройматериалов из дармового зараженного леса.

За два десятилетия человеческого невмешательства природа в пойме реки Припять обрела почти первозданный вид. На этой уникальной территории обитают медведи, рыси, зубры и прочие редкие хищники, десятки видов птиц и растений, занесенных в Красную книгу. Помимо своих основных обязанностей работники заповедника разводят племенных рысаков на продажу и заготавливают древесину. Разумеется, вся продукция проходит жесткий радиационный контроль, а деятельность ведется на относительно чистых участках, площадью примерно около трети всего ПГРЭЗ, и не касается так называемой «зоны глубокой радиационной консервации». Так называется район, прилегающий к государственной границе, где загрязнение почвы достигает 1500 кюри на 1 км², а фон – 100–500 мкР/ч, что значительно выше, чем на самой ЧАЭС и в Припяти. Некоторые его поселки (например, Чемков) навечно захоронены в земле, и найти их можно лишь по небольшим буграм и усиленному щелканью дозиметра.

Долгие годы, если не десятилетия, легально попасть в Полесский радиозаповедник официально было намного сложнее, чем в украинскую Зону отчуждения. Честно говоря, простому сталкеру практически невозможно. Гостиниц в местных городках, где можно заночевать, почти не существовало, а групповые экскурсии правилами не предусматривались. Положение усугублялось тем, что хитрые белорусские власти объявили часть заповедника погранзоной со всеми вытекающими неудобствами в виде обязательных пропусков и служивых в зеленых фуражках, что так и норовят задержать супостата, напомнив ему о своей низкой зарплате.

Помимо сил охраны администрации и погранвойск патрулирование территории осуществляет местная милиция. Одним словом, «охотников в погонах» тут очень много, и все они жаждут крови нелегала. Так что не стоит открывать собой скорбный список попавшихся, ведь еще никто не отменял положений закона Беларуси о режиме загрязненных территорий. Они прямо запрещают несанкционированный въезд, проживание, сбор любых материалов и природных даров, а самое главное – их вывоз. Все только с разрешения и только для научных целей, иначе никак.

На практике незаконное нахождение оценивается властями в 10–30 «базовых величин» (аналог нашего МРОТ), то есть на сумму 420–1260 местных рублей (примерно 11 000–33 000 рублей российских на 2025 год), с обязательной конфискацией транспорта. Если у нарушителя обнаружат «чернобыльские сувениры», штраф легко может превратиться в отбуксировку до местного КПЗ и дальнейшие туманные перспективы грустного белорусского правосудия, вплоть до уголовных. К тому же особо интересных объектов, достойных таких жертв, в белорусской Зоне нет. Все, чем она может похвастаться, – это красивейшей природой, победившей брошенные деревушки.

Выбирайте легальные пути! Они сейчас совершенно просты и лишены особых бюрократических препон. С 2018 года разрешены групповые и индивидуальные экскурсии в Зону отчуждения, и их организацией занимается несколько аккредитованных турфирм. Получение заветных пропусков и транспорт они берут на себя.

Если же хочется пойти по более сложному (и более интересному) пути, можно получить пропуск самому, а транспорт и гида взять непосредственно у администрации заповедника.

Для оформления нужно прибыть в офис ПГРЭЗ и обсудить с ее сотрудниками план поездки, получить полезные советы по составлению заявки. Люди в Хойниках работают вменяемые и с удовольствием поделятся информацией.

Обращаться нужно заблаговременно, желательно за 2 недели до планируемой даты.

Пропуска выписываются на основании паспорта, исключительно совершеннолетним. То есть объяснение «мне уже через месяц исполнится 18 лет» никак не прокатит.

«Да нет у меня желания оформлять эти дурацкие пропуска! – воскликнет в отчаянии простой сталкер. – Что же делать?! Нелегальничать?!»

Отчего ж. Есть один день в году, когда все формальности опускаются и заехать на территорию ПГРЭЗ может любой желающий. Это весенний праздник Радоница, когда посещают могилы усопших родственников.

Один, всего один день в году вы можете наплевать на все бюрократические формальности и спокойно поездить по территории отчуждения. В этот солнечный (или пасмурный) день вас не будут ловить бдительные белорусские пограничники с суровыми и почти неподкупными ментами. Пустынная обычно Зона наполнится посетителями из числа бывших жителей покинутых деревень и их родственников, а на полузаброшенных кладбищах появятся свежие цветы.

Эту поездку нельзя заказать в туристических агентствах или у администрации заповедника. Официально ее вообще не должно быть. Въезд в отселенные районы на Радоницу предусмотрен для посещения теми, у кого тут похоронены родственники. Но к счастью, ограничения никем не проверяются (да это и невозможно), и фактически сия дата – неофициальный «день полуоткрытых дверей Полесского радиационно-экологического заповедника».

Минимум, необходимый для посещения, включает автотранспорт на белорусских номерах, паспорт и заранее заготовленную легенду («еду в Дроньки, там тетка родная похоронена. Что-что? Нет, в первый раз, вся родня ее преставилась, и ухаживать теперь за могилкой окромя меня некому»). Конечно, для гарантированного въезда очень желательны хоть какие-то документальные подтверждения, что корни ведут сюда. Если же ничего нет – все зависит от ваших актерских способностей и дара убеждения (злые языки поговаривают, что денежные знаки многократно их усиливают, но мы слухам, конечно же, не верим). Снимающую аппаратуру лучше убрать с глаз подальше, не вызывая нехороших ассоциаций с журналистами, а то и, прости господи, блогерами. Ну и прочей праздношатающейся туристической братией.

Кладбищенские объяснения имеют под собой основу: древний славянский праздник посвящен поминовению предков, посещению погостов и выбору будущих невест. Все невесты уже давно разъехались по белорусским городам и весям, поэтому девятый день, следующий за Пасхой, здесь посвящают исключительно уходу за могилами.

В Беларуси Радоница объявлена выходным днем, в 2026 году она выпадает на 21 апреля, в 2027-м – на 11 мая, в 2028-м – на 25 апреля, в 2029-м – на 17 апреля, а в 2030-м, если доживем, – на 7 мая. Праздничные даты не фиксированные, а зависят от церковного календаря.

Река Припять разделила территорию ПГРЭЗ на западную и восточную части, никак не соединенные между собой дорогами.

Путь в западную часть начинается из городка Наровля и проходит последовательно через жилую деревню Конотоп (граница ПГРЭЗ) и отселенные Тешков, Дерновичи, Вепры, Рожава, Довляды и Белая Сорока, что на самой границе с Украиной.

КПП находится возле Тешкова (15 км от Наровли), и радиационный фон здесь составляет до 50 мкР/ч, что не так много, учитывая печальную славу районного центра как одного из наиболее пострадавшего от радиационного загрязнения.

Однако всего через 13 км, у Дерновичей, дозиметр начинает фиксировать значения в 100–200 мкР/ч. Некогда крупный поселок Довляды эти показания увеличивает местами до 250 мкР/ч, а пустынная и хорошо сохранившаяся Белая Сорока, что всего в 15 км от ЧАЭС по прямой дороге, ставит на этом маршруте печальный рекорд – до 300 мкР/ч в поселке и 400 мкР/ч на мхах в прилегающем лесу.

Однако этот маршрут пролег немного в стороне от главного направления чернобыльского облака, накрывшего Гомельскую область, поэтому самые загрязненные места находятся на противоположном берегу Припяти. Сталкеры не ищут легких путей, поэтому следуют туда, откуда дует радиоактивный ветер.

Въезжают в восточную часть обычно через КПП «Бабчин», и до села Дроньки маршрут совпадает с официальным экскурсионным. Там же, в Дроньках, на местном кладбище собираются настоящие родственники, для кого и организован этот день. Не стоит им мешать.

Народ приводит в порядок могилы, подходит к своим бывшим домам, заходит в них со слезами на глазах. Многие достают припасенную водочку-закусь и поминают… кого? Может, почивших родителей, а может и почившую свою доаварийную жизнь, что похоронена навечно в гробах-хатах с развороченными крышами. Неподалеку дежурят машины милиции и пожарных. Дозиметр тем временем фиксирует 100–200 мкР/ч и торопит «сталкеров под прикрытием» еще дальше, к украинской границе.

Дорога, ведущая на юг от Дронек, через 10 км у деревни Красноселье раздваивается. Как в сказке про Иванушку-сталкера: «Пойдешь прямо – в Припяти утонешь, налево – в Борщевку попадешь». В этом поселке хорошая дорога заканчивается и начинается проселочная до конечных Масан. Уже на возвышенностях около Красноселья в бинокль или оптический визор фотоаппарата хорошо видно ЧАЭС, до которой остается 25 км.

Борщевка – еще одно село, богатое на интересные находки для любителей «чернобыльских альбомов». Редкие мародеры достигали этой зоны глубокой радиационной консервации, и на столах покоятся семейные фотоальбомы, в хатах встречается домашняя утварь, а некоторые из них выглядят так, словно хозяева уехали на полгодика к родственникам и забыли запереть дверь. Валяющиеся газеты до сих пор трубят об «искоренении пьянства и алкоголизма» и «перестройке всего советского общества». Перед зданиями конторы и клуба стоит памятник Неизвестному солдату, окруженный с трех сторон деревьями.

Взглянуть еще раз на знакомую до боли красно-белую трубу 4-го блока можно уже в Масанах. Вернее, когда-то было можно, до постройки новой «Арки» и усложнения приграничной обстановки.

Уже несколько лет здесь хозяйничают пограничники и прочие военные, на всей протяженности белорусско-украинской границы. Укрепления с обеих сторон, распаханная контрольно-следовая полоса с востока на запад.

Это ближайшая к ЧАЭС точка, и местность тут более всего загрязнена нуклидами – до 470 кюри на квадратный километр по цезию (1 кюри уже считается радиационно опасным). В некоторых местах дозиметр начинает выдавать ударные значения до 1000 мкР/ч, однако на местной станции постоянно дежурят сотрудники дозиметрического контроля. Граница между двумя государствами проходит прямо по околице – отсюда до ЧАЭС всего 14 км.

Есть неподалеку от Масан небольшое село Чемков, вставшее на пути «северного следа» в 12 км от атомной станции и погибшее в неравном бою. Как и украинские Копачи, его целиком зарыли в землю, и лишь уровень радиации в несколько миллирентген выдает захоронения. У Масан судьба сложилась иначе – статус белорусского радиационного форпоста обязал построить кирпичные дома для сотрудников, установить дизель-генератор и даже солнечные батареи. Не беспокойтесь о вахтовиках – в районе домов уровень падает до 100 мкР/ч. Цезиевые осадки выпадали пятнами, и для строительства выбирали самые чистые места.

Как и положено форпосту, у него есть собственная наблюдательная вышка, откуда атомная станция видна как на ладони. Правда, до ЧАЭС все равно не дойти из-за системы водных каналов, наглухо перекрывающих все подходные пути на 15–20 км вокруг.

Доехав до Дронек, можно вернуться уже накатанным путем до Бабчина, а можно свернуть налево и воспользоваться дорогой в единственную до недавнего времени жилую деревню в ПГРЭЗ под названием Тульговичи. Для этого надо проехать 10 км до Кожушков, еще 4 км до перекрестка в отселенных и разграбленных дочиста Ломачах, а оттуда прямо еще 7 км непосредственно до Тульговичей.

Эту деревню – бывший колхозный центр – Полесский заповедник захватил во время своего расширения в 1993 году. После аварии уровень загрязнения был довольно высоким, и сельчане начали потихоньку покидать свои жилища. Главной причиной стали мясо и молоко, браковавшиеся на 90% Санэпиднадзором. В 1991 году наблюдался массовый исход, после которого в поселке осталось лишь несколько жилых домов.

Как это часто встречается в Зоне, уехавшие подальше от радиации давно ушли в мир иной, а оставшиеся по-прежнему ели свои зараженные грибы, пили цезиевое молочко и помирать не торопились.

Отсюда до Хойников расстояние приличное, поэтому пустое жилье переселенцев из других республик не заинтересовало. Жизнь в поселке теплилась лишь на его окраине, а в центре редких посетителей встречало правление давно не существующего колхоза с победными графиками надоев 1986 года и отлично сохранившиеся дома – рай для «фотографов Апокалипсиса».

Старинные печки различной кладки, прялки, деревянные кружки и прочие потенциальные экспонаты какого-нибудь уездного краеведческого музея до сих пор спокойно валяются под ногами, светя всеми своими микрорентгенами. Трогать их не рекомендуется, особенно металлические предметы, хорошо набирающие радиацию. Такое неразграбленное богатство легко объясняется недоступностью деревни, от которой до шоссе Мозырь – Хойники идет разбитая в хлам дорога, зачастую непроезжая для легковых машин.

Сухие цифры статистики говорили, что в Тульговичах на 2013 год жило 3 человека в 3 дворах. К 2021 году остался последний житель. В 2022 году село уснуло навечно, как и все его соседи. На его мертвых улицах фон приходит почти в норму – до 50 мкР/ч.

Счастливые обладатели полного привода могут совершить лихой ралли-рейд до жилой деревни Борисовщины и далее на Хойники, а остальным лучше не испытывать судьбу-злодейку и вернуться на перекресток в Ломачах. Тульговичи же предоставят на прощание шанс воспользоваться последней на сегодня геодезической вышкой и обозреть заповедные просторы, описанные знаменитым уроженцем села Глинище Хойникского района Иваном Мележем в своей трилогии «Полесские хроники».

Давным-давно, в глубоком детстве начала 80-х, отстаивая очередь в кинотеатре на фильм по одноименному роману «Люди на болоте», мог ли я предположить, что спустя четверть века увижу эти глухие края сверху, стоя с дозиметром в руках?

Ломачи посоревнуются с Тульговичами и отсалютуют вам не менее фантастическим видом с крутого берега, что высоко вознесся над припятскими водами. Время возвращаться в цивилизацию, и непонятно, где вы себя будете чувствовать лучше.

Главный враг для любопытного посетители в белорусской части Зоны – вовсе не радиация, чей уровень за два последних десятилетия упал в несколько раз. Скорее, быстрая деградация человеческого наследия в виде дорог, состояния построек и зданий, сохранности артефактов советского периода. Все, что вы прочитали выше, может измениться в любой момент. Где-то окончательно исчезнет или зарастет дорога и появится шлагбаум, какие-то участки местности будут заболочены, некоторые деревеньки утратят содержимое. Радиационный фон тоже совершенно не статичен.

Скорее всего, это уже произошло где-то на отрезках нашей вылазки, и это значит, что она тоже становится уходящей историей. Самые актуальные сведения на сегодняшний день вам может поведать только бывалый рейнджер из местной охраны – тот, который обязан выпнуть вон незваного гостя, приехавшего не на свой праздник.

Но кто сказал, что авантюры должны быть заранее подготовлены и просчитаны до мелочей?

Нет никакого преувеличения в названии. Как ни грустно, но геополитические реалии на сегодняшний день таковы, что все предыдущие маршруты, поездки, впечатления и локации, описанные в этой книге, скорее виртуальны для подавляющей массы любителей чернобыльской темы. Часть Зоны отчуждения наглухо перекрыта, а нелегальные и полулегальные методы попадания в ПГРЭЗ используют буквально единицы самых отчаянных и подготовленных сорвиголов.

К счастью, с 2018 года местные белорусские власти наконец-таки решились на организацию групповых экскурсий по Зоне отчуждения. И даже разработали 6 маршрутов по самым разным отселенным деревушкам и объектам Полесского заповедника. Со временем от «великолепной шестерки» осталось максимум два – то ли организаторы сами испугались своей смелости, то ли условия диктуют сложные приграничные реалии. Тем не менее любой желающий из любой страны мира может набрать в интернет-поисковике «экскурсия в ПГРЭЗ» и обратиться в одну из турфирм, работающих с администрацией заповедника, чтобы забронировать себе поездку на день. Вполне комфортабельную, если вообще можно вести речь о комфорте в Зоне отчуждения.

Спонтанно «сгонять на этих выходных» не получится. Получение всех разрешений занимает время, около недели, да и сами деятели от сурового белорусского туризма не слишком оперативны. Ответы на запросы могут занимать долгие часы, а в выходные дни и вовсе царит интернет-тишина. Для россиян, особенно из крупных городов, избалованных оперативным круглосуточным сервисом, это непривычно, но надо быть готовыми. Для оформления заявки достаточно фотографии разворота российского паспорта и согласия приехать в свободные даты. Как правило, это выходные дни через 2–3 недели от запроса.

Туры обычно начинаются в Минске, там же и заканчиваются. Мне было интересно взглянуть на знакомые места и людей, возжелавших поменять свой обычный выходной и уютный диванчик с сериалами на исследование заброшенных домов и подозрительный треск дозиметра.

Что влечет их в дорогу на нескольких видах транспорта, в утренний недосып через 40 лет после аварии? Ведь многие из тех, кто будет в экскурсионном автобусе, ее не застали и не имеют даже детских смутных воспоминаний о временах белорусского исхода. Когда в спешке грузились машины, бросалось нажитое поколениями имущество, со слезами заколачивались ставни и расстреливалась домашняя скотина. Как смогут они пережить один день наедине с чужой памятью?

Мой поезд уехал в направлении Минска, навстречу всем ответам.

Мы все собрались поздно вечером у эскалатора на минском ж/д вокзале – такие разные, но с одной целью. Точнее, я бы очень хотел, чтобы с одной целью. Но нет, у двух хихикающих девиц со следами неформальности в образе она явно другая, пока непонятная. Подходили люди разных возрастов и гражданств, трое из Китая.

Группы, набранные разными туроператорами, в итоге едут вместе, так что без разницы, где вы заказывали поездку. Ночной поезд до станции Калинковичи, полусонное пятичасовое утро. Всех рассаживают в два пассажирских вэна, прямиком до КПП Полесского радиозаповедника. Фон я начинаю фиксировать уже в пути, на автозаправке, где всем дают время выпить кофе, перекусить и сделать все необходимые дела. Пока что норма, 17 мкР/ч, но дальше он будет только расти.

В трех километрах от Хойников вправо уходит небольшая дорога к селу Стреличево.

Началось. Сразу после аварии его признали непригодным для проживания и объявили эвакуацию. Больше половины жителей разъехались кто куда (многие осели в соседнем райцентре), но остальные наотрез отказались покидать свои хаты. Опустевшие дома быстро заняли беженцы из Средней Азии, и власти решили оставить все как есть. Из-за близости к Хойникам у людей есть какая-никакая работа, поэтому жизнь здесь не угасла, как в близлежащих Мокишах и Пальмире.

Встречаются даже двух- и трехэтажные дома, частично заселенные, а фоновый уровень на улицах не превышает 30–40 мкР/ч. На первый взгляд, обычная белорусская деревня, но почему столько печали в глазах ребятишек, почему некоторые из жителей при виде фотокамеры у незнакомого человека поспешно отворачиваются и пытаются спрятаться в своих домах? Кажется, что какая-то невидимая рука с топором занесена над Стреличево и все ждут, когда же она опустится. Завоют сирены, забегают по улицам, как много лет назад, солдаты в респираторах и заставят людей вновь покинуть насиженное место и искать приют в других краях, и будет это длиться вечно…

Дорога вновь уходит на юг, где через 7 км, перед отселенным Бабчиным, нас встречает КПП Бабчинского лесничества. Это уже территория ПГРЭЗ; охранники в камуфляжах фиксируют весь въезжающий транспорт в журнале вместе с именами водителя и пассажиров. Делается это не из безделья – не дай бог, кто-то заблудится, застрянет или заглохнет на разбитых заросших дорогах заповедника. Дозиметры, наоборот, воспринимаются как обычная вещь типа смартфона.

Фон у КПП обычно составляет 40–50 мкР/ч, что для вахтовиков, работающих в Бабчине, абсолютно нормально. Однако охрана и прочий обслуживающий персонал ездит сюда на работу каждый день из Стреличево и Хойников. С работой в районе очень туго, а тут всегда платят зарплату и надбавку за вредность.

Всех визитеров пересаживают в большой автобус, предназначенный только для поездок внутри Зоны. В Бабчине для ученых, пожарных и работников лесничества построен небольшой поселок со всей необходимой инфраструктурой в виде гостиницы, столовой, мастерских и даже музея. Тут же расположен ПУСО – пункт санобработки, где на выезде из заповедника моют машины. В сухую погоду эта процедура желательна, поскольку пыль резко повышает загрязненность транспорта, а зимой и во время дождей пункт простаивает.

В научных лабораториях проводятся исследования почв, растений и животных на содержание радионуклидов.

Но всего этого туристам не показывают. Их сразу везут в музей. Он интересен своими чучелами животных, выставкой приборов дозконтроля, фотографиями заповедника и коллекцией предметов старины, собранной в покинутых деревнях. Вход в него бесплатный. Наш гид, добродушный усатый лесничий, рассказывает о степени загрязнения у большой карты, сыплет историческими фактами и вообще развлекает гостей как может, благо публика собралась в основном благодарная.

Меня же очень привлекают черно-белые фотографии с мирной «довоенной» жизнью Полесья и ликвидаторами, пришедшими буквально несколькими месяцами позже. Как же быстро можно поломать обычный ход вещей, достаточно лишь небольшого взрыва много километров отсюда или парочки безумных политиков…

Поскольку деревушка Бабчин находилась близко к жилым районам, из ее домов вынесли абсолютно все. Делали это не только жители соседних деревень, но и работники заповедника, совершенно официально, для обустройства своих объектов. Жизнь в Зоне лишена патетики, и если для заезжих фотографов это место символизирует трагедию, то для аборигенов соседняя деревушка – лишь источник дармовых дров, стройматериалов и полезных в хозяйстве мелочей.

Учитывая тяжелую жизнь и безразличие властей, язык не повернется осуждать их и произносить гневные обличительные речи. Мы с вами отснимем сотню удачных кадров, повесим «чернобыльский скальп» на доску своих достижений и вернемся в благополучный мир ноутбуков и ночных клубов по выходным. Эти люди останутся здесь жить и выживать, несмотря ни на что.

Отношение к радиации на территории ПГРЭЗ одновременно и очень серьезное, и совершенно спокойное. В полях и у дорог часто попадаются красно-белые щиты и металлические перекладины со знакомыми табличками радиационной опасности. Но на вопрос «А что будет, если дозиметрист найдет пятно с фоном, допустим, 1 Р/ч?» работник заповедника пожимает плечами – да ничего не будет. Никто не приедет закапывать зараженное и огораживать тоже. Мало ли небольших пятен на такой огромной территории.

Наш путь лежит к бывшему селу Дроньки, что находится на перекрестке заповедных дорог в 17 км к югу от Бабчина. Дорога, как по заказу, вьется по вытянутому пятну повышенного загрязнения, от 15 до 45 кюри на км².

Примерно на полпути мы выходим, и мне выпадает честь открыть ворота на КПП «Майдан». Он означает собой границу 30-километровой зоны отчуждения, прочерченную начальственным циркулем еще в далеком 86-м. В ее пределах запрещена всякая хозяйственная деятельность. Рядом возвышается высоченная вышка, с которой в хорошую погоду в бинокль виден ангар чернобыльского НБК (на самом деле расстояние по прямой около 35 км). Официально на вышку забираться нельзя, но охранники – живые люди, и возможность у индивидуальных посетителей для торга имеется.

Виды на окрестности открываются оттуда восхитительные. Они изрядно подтоплены и засажены кустарниками. Еще до войны – не этой, атомной, а настоящей, Великой Отечественной – Полесье славилось своими непроходимыми болотами и топями. Не зря немецкое командование разработало свой «Блицкриг» ударами с севера и юга, в обход района.

Позже, в годы увлечения мелиорацией, юг Белоруссии осушили, расчертив его водоотводными каналами. В последние 30 лет работники ПГРЭЗ в содружестве с местными бобрами наставили плотин и подтопили большую часть торфяников, исключив возможность радиоактивных пожаров. Вообще, политика руководства заповедника – один из немногих примеров умного управления человека окружающей средой, и она отплатила сторицей возвращением в свое естественное состояние.

Теперь ПГРЭЗ – крупнейшая территория в Европе, сохранившаяся в том виде, в каком ее застал бы одинокий путник лет сто или двести назад. Пусть под его ногами лежала бы утоптанная грунтовка, а не проросший травой асфальт, и возле уха не щелкал противно дозиметр, погружение во времени можно считать практически полным.

Еще не показалось первое село, а Зона уже демонстрирует, кто тут хозяин. Лесная дорога перегорожена упавшим исполинским деревом, и объехать его нет никакой возможности. На этом наша поездка окончена, благодарим за внимание, всем назад.

Так было бы при поездке «дикарем» или нелегалом. У официалов есть свои преимущества, и проводник вызывает спасательную бригаду с электропилами. Я тем временем фиксирую фон. Если на дороге он вполне низок – около 50 мкР/ч, то в траве на обочинах подскакивает ровно в два раза, как и положено в таких районах.

В ожидании помощи понемногу выясняется, кто за чем сюда приехал. Те самые хихикающие девицы оказывается снимают «фильм». Они подговаривают кого-то из группы и берут интервью якобы у местного жителя, рассказывающего о паранормальных явлениях после взрыва. Дерево, разумеется, тоже рухнуло неслучайно.

Я сразу вспоминаю «космонавтов», одетых в белые марлевые костюмы, из припятских эскурсионных групп. Прошли годы, и их сменили клоуны. Не то чтобы все должны ходить по струнке со скорбными лицами, но им здесь явно не место. Количество вакансий на поездку строго ограничено, а желающих с каждым годом все больше, и пусть это будут люди, для которых словосочетание «Зона отчуждения» что-то значит. Для съемок ерунды о паранормальщине вовсе не нужно ездить именно сюда, ведь в любой деревне можно без труда отыскать пару заброшенных изб, не так ли?

Тем временем приезжают серьезные ребята на раритетной пожарной машине, вызывающей искренний восторг у китайцев, и расчищают дорогу. Путь свободен, мы снова погружаемся в дебри радиозаповедника, все ближе и ближе к зоне глубокой консервации. О постъядерной реальности напоминают лишь бетонные коробчонки автобусных остановок вдоль дороги и большущий камень на обочине при подъезде к Дронькам.

В русских сказках на таких писали: «Направо пойдешь – коня потеряешь, налево – с Кощеем сразишься». Современный вариант выбора не оставляет: «Д. Дроньки. Проживало 232 чел. Отселена в 1986 году». Нечего уже терять, не на что надеяться, а враг-супостат в виде фона 100–110 мкР/ч прячется везде, и мечом-кладенцом его не одолеть.

Небольшие домишки числом около трех десятков раскиданы вдоль дороги и прячутся за поросшим лесом. Тотальному разграблению они подвергнуться не успели, и внутри еще можно увидеть следы прежних хозяев. То валяется на полу стеклянная бутылка из-под кефира – та самая, с крышечкой из цветной фольги, а то на прибитом гвозде повиснет драный пиджак – старый и ветшающий, как само Полесье. Местное кладбище весьма ухожено благодаря посещениям на Радоницу. Нас приглашают осмотреть местную начальную школу, неплохо сохранившуюся с мая 1986 года.

Все, что связано с детьми, и особенно трагическое, всегда вызывает самые сильные эмоции. Поэтому небольшое деревянное строение, рассчитанное на парочку классов и каморку для «учительской» останется одним из главных ваших впечатлений, если не от всей Беларуси, то от этой поездки точно.

Ряды парт, как из советского детства, множество детских тетрадок с аккуратными почерками, навсегда утерянными с приходом эры печати по кнопкам электронных устройств. Да и записи учителей заставляют задуматься о забытом искусстве каллиграфии, как о примете предыдущей высокоразвитой цивилизации.

Только варвары из современности, разложившие на партах неуместные противогазы для эффектных фоточек, заставляют вернуться в сегодняшний день и полюбопытствовать – где же парочка наших клоунесс, чем заняты? Все как и ожидалось: они ходят с таинственными лицами и вымучивают «паранормальный контент». Пора двигаться дальше, в село Погонное.

Мы потеряли слишком много времени на дороге, заваленной деревом, и потому следующая точка станет финальной в поездке и самой интересной. Ведь Погонное – не обычная деревушка, коих разбросано много по окрестным лесам. До аварии оно считалось самым крупным и передовым в районе, своеобразной витриной развитого полесского социализма. Свой Дворец культуры с кинозалом, просторная двухэтажная школа, детский сад, полный набор сервисных служб того времени. При желании здесь можно провести хоть целый день, неспешно погружаясь в нехитрый советский быт обычного гражданина из Белорусской ССР. Давайте проживем его вместе.

«Утром ты отвел младшего ребенка в детсад. Или это сделал твой старший сын. Тогда дети взрослели рано, и ученик третьего класса вполне справлялся со „взрослыми обязанностями“. Сестренку приняла нянечка и завела ее в игровую, где нашлось место и для черного пианино», – оно живо до сих пор и может извлекать искаженные звуки, очень подходящие искаженной реальности, где дозиметр показывает 120 мкР/ч у входа. Журналы «Дошкольное воспитание» за 1985 год прекрасно сохранились, как и советские газеты тех времен – удивительный факт, учитывая, что они лежат уже 40 лет в сырости, внутри здания с выбитыми окнами и протекающей крышей. Например, «Знамя юности» за 21 марта 1986 года бодро рапортует о строительстве Минской атомной электростанции, причем с опережением всех сроков. Чернобыльская совсем рядом, но белорусам как воздух нужна своя, чтоб быть не хуже и не зависеть от украинских соседей…

Детская кроватка, сквозь которую проросло дерево, станет еще одним символом потерянного детства, но тебе пора уходить, ведь рабочий час начинается в деревне очень рано. Допустим, ты бухгалтер в местном поссовете (сейчас это модно называть «мэрией»). Очень удобно, ведь супруга трудится в Доме культуры, а он стоит прямо на той же поселковой площади, наверняка имени Ленина. По вечерам приезжает киномеханик из Хойников и показывает последние отечественные киноленты, все сплошь о производстве и перевыполнении плана, но иногда попадаются и западные кинокомедии, обычно с Ришаром и Депардье. Тогда народу набивается битком, а если пленка посреди сеанса рвется, труженики села свистят и кричат «Сапожник!»

Через много лет на стене ДК намалюют огромный знак радиационной опасности, к вящему удовольствию китайских туристов, которые будут глазеть на ваш разрушенный быт объективами камер и треском дозиметра, указывающего на пятикратное превышение нормы.

Догнивают последние кресла кинотеатра, в которых вы смотрели на неуклюжего французского комика и смеялись до слез. Пьер Ришар обычно играл неудачника, но и по сей день живет в своем парижском домике с бразильской моделью, а где теперь вы, знает лишь ветер в соснах бывшего Погонного.

Поселковый совет встречает строгими глазами дедушки Ленина с плаката и картой земель совхоза «Победа социализма». Им теперь явно не хватает нанесенных значений загрязнения цезием. Если Дронькам немного повезло и они очистились до 15 кюри, то Погонное так и застряло на промежутке от 15 до 45. От ваших бухгалтерских и прочих расчетных дел остался лишь остов пишущей машинки, плакаты про XXVII съезд КПСС да пара перевернутых канцелярских столов. Впрочем, ничто не может помешать законному обеду – хоть ядерная война начнись, а тарелка борща строго по расписанию.

Ты выходишь из рабочего кабинета и идешь на обед домой. Но в Погонном была и другая опция – настоящая рабочая столовая, она намного ближе, буквально в ста метрах. Туда стекались работники, приехавшие из соседних сел. Качественная вытяжка на кухне, которая переживет многие строения в Погонном и Дроньках. Оригинальная вывеска, над которой не властны времена и дожди, и настоящие алюминиевые ложки. Те, которыми мы все скребли в советских пионерлагерях о дно железной миски, требуя добавки. Ты степенно проходишь в общий зал, берешь на раздаче первое, второе с пюре и душистый компот с изюмом. Главное – побольше хлеба, без него и еда не еда в наших широтах.

У входа в столовую фон повышается до 127 мкР/ч, пока что рекорд в нашем селе. Совсем рядом двухэтажный жилой дом, где первый этаж занимают почта и родильное отделение. Ты мог зайти после вкусного обеда и отправить телеграмму родственникам в Киеве: «Привет поздравляю днем рождения обещаем приехать праздники».

– А почему тексты телеграмм написаны очень странно, без предлогов? – удивляются экскурсанты, выросшие в эпоху безлимитных телеграм-переписок. Помещение так хорошо сохранилось, что можно почитать сообщения из середины 80-х годов прошлого века.

– Потому что за каждое слово нужно было платить. Поэтому тексты писались без предлогов, – отвечаю я на правах очевидца, отправлявшего реальные телеграммы с почтамта, мысленно добавляя: «А еще без прилагательных и слов-паразитов, только суть».

После обычного рабочего дня ты возвращаешься в родную избу, что через дорогу от детсадика. Мимо школы проходишь спокойно, ведь никто не забирает детей после уроков. Даже первоклашки ходят самостоятельно, и не только в соседние дома, а и в Дроньки, что примерно в пяти километрах отсюда. Для современного поколения, выросшего на альтернативном молоке, звучит как фантастика и начало фильма ужасов, но наш третьеклассник, уже забравший сестру из садика, другой жизни и не знает.

Все встречаются на родной кухоньке, за ужином, а по черно-белому телевизору «Горизонт» уже идет концерт по заявкам телезрителей. Поет популярная Эдита Пьеха, а до поп-музыки новой волны, группы «Мираж» и Юры Шатунова, остается около года. Пацан идет делать уроки, дочка возится с куклой, привезенной из минского магазина «Детский мир», а ты заворачиваешь остатки самодельной колбасы в газету «Советская Россия» за 15 апреля 1986 года. Впереди вся жизнь, и никуда не хочется уезжать из родной хаты в родном Погонном…

Умом понимаешь, что ничем страшным такой уровень радиации не грозит, слишком мало время воздействия и экспоненциальная доза, но когда твой дозиметр начинает усиленно трещать, срабатывает инстинкт самосохранения, и он сильнее нас. Именно на этот эффект и рассчитывали создатели сериала НВО «Чернобыль», когда вводили его звуковым фоном на кадры с работой ликвидаторов.

Та самая смотровая, куда ведут все сталкерские пути нынешнего Полесья, дает отличный вид на всю округу. Правда, залезть на нее нелегко, и некоторые женщины от самой интересной части путешествия отказываются. Наверху ждет бинокль, в который можно увидеть знаменитую Арку 4-го блока, накрывшую старый саркофаг. До нее по прямой примерно 25 км. Я так ждал этой встречи, единственной возможности еще взглянуть на Чернобыльскую станцию. Той, что посвятил долгие месяцы поездок, сбора информации, написания книг и статей, интервью, встреч и лекций для заинтересованных читателей.

Объект «Укрытие-2» укрыл в себе объект «Укрытие» – такова сорокалетняя плата человечества за небрежные игры с разрушительной силой расщепления атома. И счета будут выставляться еще многим поколениям будущих жителей Полесья.

Твой обычный день, а с ней и рабочая неделя, закончены. Дети уже вовсю спят, ведь у них отбой строго с началом программы «Время» по телику, в 21:00. Жена тоже видит десятые сны, но в эту душную ночь тебе почему-то плохо спится. Хорошо, что завтра суббота, впереди выходные, а там и майские праздники на носу.

Ты идешь к холодильнику «ЗиЛ» – старому, пузатому, доставшемуся от отца, – чтобы выпить холодный самодельный квас. На обратном пути открываешь окно с южной стороны, чтобы хоть немного стало свежее. Где-то далеко, со стороны ЧАЭС, небо почему-то подсвечивается неестественным столбиком света, словно кто-то направил снизу огромный прожектор. Странно, никогда такого не было. В понедельник надо будет рассказать мужикам на работе. Еще слегка пахнет свежестью, как накануне грозы, но небо вроде чистое, в звездах. А пока – спать, ведь завтра столько приятных дел в выходной день, 26 апреля 1986 года…

Если вы не законченная бездушная скотина, увиденное сегодня вас впечатлит. И все последующие 25 километров по тряской дороге до Хойников вы будете молча переживать, оставаясь мыслями своими там, за бесконечными столбами с колючей проволокой, сопровождающими границу 30-километровой зоны. Впереди замелькают вполне жилые Стреличево и Езапов, но может быть, впервые в жизни станет чуть-чуть жалко, что уезжаешь из покинутого и заброшенного «вчера» к уютному современному «сегодня». Автобус подкатит к кафе для финального оплаченного ужина, а душа опять метнется обратно, на высокую вышку в Погонное, чтобы еще хоть немножко побыть наедине с Памятью.

Да, именно так. Память и свежий полесский ветер сквозь колючую проволоку.

Зона обезлюдела, затаилась, погрузилась в тысячелетний радиационный сон…

Но радионуклиды невозможно остановить заборами с колючей проволокой, милицейскими нарядами и грозными распоряжениями правительства. На огромных пространствах нынешней Беларуси, подвергшейся бомбардировке «северного следа», по-прежнему жили люди. Они каждый день дышали пылью, содержащей активные частицы, ели грибы и ягоды, собранные в местных лесах, пили молоко и воду с цезиевой начинкой.

По данным «Чернобыльского форума», «Врачей против ядерной войны» и прочих международных организаций, после аварии в республике зафиксирован резкий подъем уровня онкологических и сердечно-сосудистых заболеваний, врожденных уродств и синдрома Дауна у детей, болезней щитовидной железы и лейкемии у жителей отселенных районов.

Почвы в Гомельской области загрязнены до сих пор. Лидирует городской поселок Брагин с его 5–15 кюри/км². Статус «чистой зоны», когда эти значения станут менее 1 кюри/км², он получит лишь к концу этого века.

Тогда же полностью очистятся Ветка, Хойники, Наровля и Чечерск. Областному центру Гомель повезло больше, и мы дожили до его «чистых» времен, обещанных учеными к 2023 году.

Раз уж мы здесь, самое время отправиться в путь и взглянуть на обычную жизнь в необычных радиационных условиях. К тому же совсем необязательно проникать в зоны отчуждения, чтобы увидеть отселенные деревни – их достаточно много и за условной чертой запретов.

Эту поездку можно начать в разных местах и проехать в разных направлениях. Самый простой путь – сесть на поезд и оказаться утром на вокзале в Гомеле или Калинковичах, откуда легко добраться до Хойников. Так получилось, что я проехал этим маршрутом дважды, с разницей в 15 лет. И получил самые разные впечатления от боли утраты и крушения надежд до успокоения и понимания, что все в итоге будет хорошо.

Воспоминания, воспоминания… Всего-то два дня, а кажется прошел сквозь лихие года, когда перестройка сперва накрыла Хойники своей неразберихой, потом ухнул чернобыльский реактор и щедро сыпанул отравы на колхозные поля. Затем пришли пьяные вдрызг солдаты и милиция, выгоняя обезумевший от горя народ из своих хат, а уж дальше и развал государства, и развал всего и вся, и хмурые мужики со своими «а пошло все на…». Все это пронеслось, промелькнуло перед глазами, и невозможно уже разобрать, что было главным – оценивающий взгляд последнего жителя поселка, предлагающего «свойские грибочки» заезжему гостю с фотокамерой, или скорбный памятник брошенным деревням в Брагине.

Распрощавшись с экскурсионной группой в Хойниках, я поехал устраиваться на ночлег. Как же все поменялось за эти 15 лет! Тогда я приехал сюда тоже к вечеру, автобусом из Калинковичей, и это означало ночлег в жуткой, но единственной местной «гостинице», не имевшей названия и больше похожей на коровник. Сейчас же, после капремонта, на ее месте работает вполне пристойная «Журавинка», где есть даже чистое белье, свой санузел и непродавленный матрас. XXI век, хоть и с опозданием, но пришел в радиационную столицу Гомельщины.

Город разделен на две части – центральную и новые жилые районы, соединенные единственной дорогой. Впервые он упомянут в летописях XVI века как местечко Брагинского графства Великого княжества Литовского. Нет уже давно в помине тут графьев и князей, одни пролетарии, впрочем, ничем не отличающиеся от любых иных в провинциальных городках бывшего СССР. И это тоже шаг в будущее. Я прекрасно помню другие Хойники, где полупьяные мужики шатались по улицам, одетые во все серо-коричнево-черное, а чаще всего в камуфляжную форму. Безысходность – вот то верное слово, коим можно было описать атмосферу 15-тысячного городка конца первого десятилетия текущего века.

Сейчас же все изменилось, и я долго подбирал определение, на что же это похоже. Точно – воинская часть. Все старое, но вычищенное и аккуратно побеленное. Мало автомобилей, да и людей на улицах тоже. Видимо, все заняты делом и работают. Какой контраст с вечно гуляющей и заседающей по кофейням Москвой.

Общее у нас сегодня одно – радиационный фон. За те же 15 лет он упал в Хойниках почти вдвое, как и повсюду в округе, приблизившись к стандартным 25–35 мкР/ч. Такие значения, при желании, можно найти в любом российском городе. Это означает, что нормальная жизнь вернулась в умирающий город значительно раньше, чем это предполагалось наукой.

Я же вернулся сюда по одному очень важному делу, непосредственно связанному с историей чернобыльской катастрофы. И теперь иду по улице Мира, к своей цели, мимо корпусов районной больницы.

Она принимала первый удар на себя. Сюда свозили пострадавших ликвидаторов, жителей причернобыльских сел и всех-всех, кто успел наглотаться радиационной пыли, съесть зараженных продуктов или просто присесть в неудачном месте. Население было напугано еще долгие годы и по каждому поводу бежало к врачам («что-то в боку стрельнуло – это не от радиации?», «прыщик вскочил на носу – это не опухоль?» и так далее). Больницу заваливали гуманитарной помощью из Европы, зачастую оказывающейся неликвидами или старьем с просроченными сроками реализации. Спасибо и на этом – по крайней мере, медицинское оборудование здесь гораздо лучше, чем во всех соседних райцентрах.

В 10 минутах ходьбы от больницы по улице Мира стоит здание управления Полесского радиационно-экологического заповедника. На сей раз прохожу мимо, но хорошо помню свой предыдущий визит. Из начальства на месте тогда оказался главный лесничий Максим Владимирович Кудин, гостеприимно рассказавший заезжему журналисту о своих владениях и истории родного города после аварии.

По его словам, работники ПГРЭЗ ежегодно проверяются в больнице на наличие радиации в организме, и превышений допустимых доз не было уже давно.

Исключения бывают лишь тогда, когда кто-нибудь хорошо отужинает мясом кабанов, подстреленных браконьерами в зоне глубокой консервации. Кабаны питаются мхами, аккумулирующими нуклиды, и потому наиболее опасны, в отличие от лосей, срывающих листья, кору и побеги с деревьев.

Сразу после аварии в Хойники нагрянули военные и стали поливать улицы дезактивационной жидкостью. В здании на центральной площади расположился белорусский штаб по ликвидации последствий аварии. Средний фон на линии Калинковичи – Хойники составлял 18 000 мкР/ч, о чем высшее партийное руководство информировал 28 апреля 1986 года директор Института ядерной физики Белоруссии профессор В. Нестеренко. Город планировали отселять, но потом передумали – слишком много хлопот. Многие его жители уехали сами, оставив свои квартиры переселенцам зоны отчуждения и эмигрантам из Средней Азии и Закавказья.

Почти все молоко и мясо, произведенное поначалу, браковалось и подлежало захоронению, но потом Санэпиднадзор изменил нормы, и продукция резко «улучшилась». Кстати, львиная его доля шла в Минск и другие города. В местные магазины же поставляется продукция, прошедшая жесткий радиационный контроль, – уровень грамотности населения в этом аспекте очень высок.

Дальнейшая прогулка по улице Мира и поворот налево, на узенькую Восточную улицу, выводят за пределы городской застройки к лесу и грунтовой дороге на отселенную деревушку Будовник, до которой всего 20 минут хода.

Типичный белорусский поселок, состоявший когда-то из одной улицы и нескольких десятков деревянных изб. Это и есть моя конечная цель, едва ли не главная нынешнего приезда в Беларусь.

Деревушку выселили в 1991 году, выдав жителям квартиры в Хойниках или небольшие денежные компенсации. Они – единственные, кто отказался уезжать, несмотря на все угрозы и увещевания. Ольга Федоровна вспоминала: «У вас тут 90 кюри на крыше, бабка, облысеешь!» – кричал мне солдатик с большим дозиметром и палкой. И что, облысела я? На, смотри!» С этими словами она сняла платок и распустила по спине густые волосы, сделавшие бы честь иной молодухе.

«Почти все соседи, что съехали в Хойники, спились и померли, – поддержал ее Юлий Иванович. – А мы тут с 1946-го живем и на тот свет не торопимся. Только придется скоро и нам в город перебираться – здоровье уже не то. И умрет тогда Будовник окончательно».

Гостеприимная пара накрыла тогда на стол разносолы, да все собственного приготовления. И вот тут я струсил, отказался от угощения, отнекиваясь, что вот только недавно отобедал. Хрустнул символически соленым огурчиком, да и все. Не прошел проверку на сопричастие. Оставил их за чертой, разделяющей НАС, живущих в нормальном мире, где не принято думать о чистоте продуктов на цезий и стронций, и ИХ, не ведающих, что творят, когда выкапывают картошку у себя на участке, попавшем под северный выброс 4-го реактора ЧАЭС.

И вот я снова здесь, через много лет, чтобы исправить ошибку. Признаюсь, до самого последнего момента, до последнего поворота на ту самую улицу я тешил себя надеждой, что они в добром здравии и по-прежнему живут в родном доме, наперекор всему. Умом понимал, что это нереально, но сердце отказывалось слушать. Ведь я же сам писал после той встречи о судьбе Будовника: «Бывшие жители, затосковавшие по своей деревне, хотели вернуться, но их дома уже разобрали мародеры. Некоторые из них сняли с фундамента и увезли на машинах в неизвестном направлении. Лишь дом единственной семьи да гнездо аиста на столбе поддерживают жизнь в Будовнике, но надолго ли? Пройдет совсем немного – и пополнит его название список погибших деревень на памятнике в Хойниках. Летопись чернобыльских потерь продолжается…»

Надежды оказались напрасными… Та самая изба, с трудом узнаваемая. Наглухо заколоченные ставни, крыша со следами масштабного пожара. Внутри ничего нет, совсем ничего. От соседнего сарая, откуда Ольга Федоровна доставала свои припасы, остался лишь каменный остов.

Сердце внезапно заныло. Жизнь ушла из Будовника, как и из Тульговичей, Залесья, десятков других деревень, переживших события 1986 года. А я так надеялся на это маленькое околочернобыльское чудо, так надеялся застать эту чудесную пару и закрыть свой долг перед ними. Надеюсь, они все же просто переехали, и кто-то им расскажет, что опять приезжал этот журналист из Москвы, как там его звать-то, очень интересовался их судьбой и написал об этом в книге.

Судьбой последних могикан из погибшего Будовника.

И вот почему я предупреждал, что Зона беспощадна к таким поселкам, почему вы можете приехать завтра на место, упомянутое кем-то (например, мною) совсем недавно, и разочарованно присвистнуть: «Да здесь все не так, как написано! Почти ничего не осталось!»

Я совсем не узнал остатки села, в котором побывал всего-то 15 лет тому назад. Оно исчезло, практически полностью. Только знакомая узкая дорожка обозначала бывшую улицу и лесополосы по краям ее, вместо домов. Ничего, даже фундаменты исчезли под натиском природы и распаханных рядом полей. Как ни старался я, продираясь в заросли, как ни изучал места, на которых совершенно точно еще на моей памяти стояли полуразрушенные кирпичные и деревянные коробки брошенных избенок, так ничего и не нашел. Не было и электрических столбов, на которых когда-то вили свои гнезда перелетные птицы. Остался лишь один заколоченный дом и моя память. Надо ли возвращаться сюда еще один раз, через 15 лет, я решу позже, по дороге в Брагин.

Маршрутка до Брагина везет пассажиров по вполне приличной дороге, проложенной заново после аварии на ЧАЭС. Если фон в Хойниках и на дорожном покрытии не превышает 30 мкР/ч, то в траве на обочинах он иногда в два раза выше. У шоссе как призраки выстроились пустые дома брошенных деревушек. Тот факт, что зона отселения находится в 1–8 км от трассы, никак не мешает атмосфере всеобщего запустения. Пальмира, Сокол, Рудаков, Щербины, Острогляды, Красная Гора – лишь редкие самоселы доживают свой век среди развалин, заросших деревьями. Чернобыль повсюду, он не закончился со строительством спасительной Арки, он здесь и сейчас каждую минуту, напоминает о себе пустыми глазницами домов.

Жизнь утекает отсюда, как и из Будовника, сама, без официального отчуждения и столбов с колючкой. Я уже плохо помню, где раньше видел людей, а где их уже не было. Только исчезли разговоры соседей по маршрутке – о радиации и болезнях, ею вызванных. Помню из давней поездки по этому же маршруту вздохи пожилой белоруски с костылем в руках: «Та кости совсем не держуть, врачиха в Хойниках сказала – от той радиации, чтоб ее…» Сейчас же все пассажиры сосредоточенно копаются в смартфонах.

И еще помню удивление и радость от увиденного тогда в Брагине. Этот небольшой городок-поселок разительно отличался от депрессивных Хойников. Красивая площадь, ухоженные газоны, по-европейски вылизанные улицы. И это несмотря на сумасшедший уровень загрязнения сразу после аварии, на угрозу отселения и десятки погибших деревень вокруг. Территория ПГРЭЗ подходит прямо к городским окраинам, напоминая о себе милицейскими патрулями и КПП со шлагбаумами на проселочных дорогах.

Говорят, тогда от выселения Брагин спас его глава, в короткие сроки превративший свой поселок в образцово-показательный – да так, что не решилось высокое начальство трогать «витрину восстановления пострадавших территорий». За это заплатили своим здоровьем горожане: радиационный фон в первые дни после аварии доходил до 30 000 мкР/ч! Сюда возили иностранных журналистов и высокие правительственные делегации, предварительно заменив все дороги и проведя дезактивационные работы. Несмотря на все усилия, сегодня город остается самым «грязным» в Беларуси – до 50–55 мкР/ч.

На центральной площади Брагина помимо обязательного танка скромно в уголке разместился монумент памяти уроженца города Василия Игнатенко – первого пожарного, поднявшегося на кровлю 4-го реактора. Молодой парень-здоровяк 25 лет от роду скончался в числе своих товарищей 13 мая 1986 года и похоронен в Москве на Митинском кладбище. В Брагинском историческом музее с сентября 2008 года работает экспозиция, посвященная Герою Украины. За бюстом Игнатенко, установленным на площади список десятков деревень Брагинского района, отселенных навсегда.

Пустуют и некоторые дома в самом Брагине. Один из них застыл прямо у городского автовокзала. Дорога до Иолчи мало отличается от увиденного на участке Хойники – Брагин. Все те же развороченные хаты вперемешку с обитаемыми, все те же разговоры о радиации среди пассажиров автобуса. Кажется, что нет больше другой темы у людей для беседы – как у москвичей о погоде и пробках.

Из Брагина мне теперь одна дорога – на северо-восток, в Гомель. Но я хорошо помню и две южные, до Иолчи и Комарина. Одна из них целиком проходит по границе ПГРЭЗ. Если Брагин находится на расстоянии 45 км от ЧАЭС, то ближе к концу южного маршрута это расстояние сокращается до 23.

Только чудо спасло Иолчу от попадания в зону отселения, как это произошло с соседними Лядами – радиоактивное облако прошло мимо. Автобусы обычно идут по той дороге, что чуть севернее, и доезжают до Комарина, но некоторые поворачивают к селам Савичи и Двор Савичи, что находятся прямо у границы заповедника, ничем не обозначенной и никем не охраняемой. Савичи оказались почти нежилыми, но брошенные дома на удивление хорошо сохранились. Дворы Савичей, наоборот, наполовину обитаемые, в основном самоселами. На улочках трудно было встретить трезвого человека; непонятно, что вообще держало людей в такой глухомани. Однако для дикого сталкера здесь настоящий рай: есть автобусное сообщение, лавка с продуктами и тупиковая дорога вглубь заповедника с брошенными деревнями Пучин, Жердное и Выгребная Слобода. Риск попасться патрулю минимален, а расстояние в 13 км удобно для однодневной вылазки.

Мой автобус тем временем, описав крюк и развезя селян по своим домам, возвратился на шоссе и доехал до станции Иолча, откуда до войны ходили электрички на Славутич – Чернигов. Не было никаких постов на условных границах двух стран, и пограничники с дозиметрами проверяли документы прямо в вагонах. Помнится, при мне вдруг резко щелкнул дозиметр: какой-то дедок вез из Иолчи мешок с луком. Погранец равнодушно пожал плечами и прошел дальше. «Чернобыль только начинается», – подумал я тогда, ожидая чьей-нибудь реакции, но ее не последовало. Подумаешь, трещит, обычное дело.

Сменилась эпоха. Сегодня этот самый юго-восточный отросток Беларуси превратился в тупик, где редки даже рейсовые автобусы, а любое незнакомое лицо резко привлекает внимание пограничников и грозит долгими расспросами о цели визита. Поэтому я не испытываю судьбу и еду из Брагина сразу в Гомель.

Этот полумиллионный промышленный центр, занявший берег реки Сож, считается третьим по загрязнению воздуха в Беларуси и относится к району периодического дозконтроля по цезию: до 3 кюри/км². Но ему сильно повезло в 1986-м, когда радиоактивные осадки выпали основной массой южнее и севернее, отложив необходимость крупномаштабной эвакуации. Трудно представить себе последствия отселения областного центра – возможно, сегодня он стал бы крупнейшим в мире брошенным городом. Беда прошла мимо, но недалеко: зона отселения начинается в 25 км северо-восточнее, у станции Ветка, и тянется почти до Могилевской области.

Центр города довольно приятен для прогулок и может похвастаться исторической застройкой, но дела чернобыльские зовут в Фестивальный парк, куда перевезен Свято-Михайловский храм – деревянная церковь с уникальной судьбой. Построенный в 1909 году в деревне Вылево Добрушского района в честь святого Архистратига Михаила, он более семидесяти лет служил сельским прихожанам. Однако в 1986 году Вылево стало частью Зоны отчуждения. Деревня опустела, а храм бросили в одиночестве среди зараженных земель.

В 2001 году было принято решение спасти заброшеннное строение и перенести его в Гомель. Работы вели курсанты института МЧС под руководством епископа Гомельского и Жлобинского Аристарха. Каждое бревно разбиралось с осторожностью, чтобы сохранить историческую ценность постройки. В 2003 году его зачем-то попытались поджечь, но пожар удалось вовремя потушить, и реставрация продолжилась. В 2005-м храм водрузили на новое место, и через год митрополит Филарет освятил его.

Сегодня Свято-Михайловский храм – действующий духовный центр. Его отличают классическая крестово-купольная архитектура, двухъярусная колокольня и деревянные стены. Пятиярусный иконостас, созданный мастерами Жировичского монастыря, и старинные надписи на бревнах, датированные 1909 годом, напоминают о прошлом. На небольшой территории нашлось место и для трогательного памятника с именами погибших пожарных и списком отселенных белорусских деревушек. Напоминание о стойкости и значении веры, перенесенной через десятилетия. И лучшее место, чтобы подвести итоги всех чернобыльских маршрутов, распрощавшись с многострадальной Беларусью. Страной, оставленной всем мировым сообществом один на один с невидимым могущественным врагом.

Совсем скоро закончится сороковой сезон самого печального и масштабного сериала в мире под названием «Чернобыль». И я встречаю этот юбилей на Митинском кладбище Москвы, перед памятником, у которого всегда множество цветов.

«А где здесь лежат чернобыльцы?» – на этот вопрос охранники привычно машут рукой в сторону церквушки – «Вон, пятьдесят метров пройдите».

Они лежат рядами, все 28 человек. Точнее, 27. Валерий Ходемчук так и остался в недрах 4-го энергоблока, ставшего естественной могилой. Здесь только его символическое надгробье. Инженер-наладчик Владимир Шашенок перезахоронен на Митинском кладбище в 1988 году, а до этого два года пролежал в Чистогаловке, неподалеку от ЧАЭС. Его здесь вообще не должно было быть, ведь инженер за пару лет до аварии уволился со станции и перевелся в Смоленск. Но судьба в виде распоряжения начальства на проведение эксперимента все равно привела его сначала в деаэраторную 4-го блока и в итоге сюда, на Аллею героев.

Мемориал весь обложен гранитными плитами. У каждого обелиска портрет, выдавленный в бронзе, на века.

Я знаю, что находится под ними. Тела сначала запаивали в непроницаемую пленку, затем клали в деревянный гроб. Потом и его запаивали в пленку, чтобы положить в другой гроб, цинковый. А вырытую могилу заливали бетоном, ведь под землей материя разрушается быстрее, чем распадаются эти проклятые изотопы.

Ветер сдувает с обелисков цветы. Я восстанавливаю порядок – эти люди заслужили, чтобы спустя сорок лет все было красиво. Сбеги они в ту ночь со своих постов, кто знает, что по итогу случилось бы с Европой.

Многие знания умножают печали. Я знаю о чернобыльской истории, как мне кажется, почти все и как мог рассказал на этих страницах. Но то лишь капля в море скорби, поверьте. Новые события, факты, воспоминания, открывающиеся архивы, документальные и художественные произведения пополняют бесконечный трагедийный сериал ежедневно.

Мы расстанемся с вами здесь, на Митинском кладбище, чтобы вновь собраться когда-нибудь – пока не знаю когда. Но знаю где. Надеюсь, перед тем самым зданием ДК «Энергетик», снова с Сашей Сиротой, Сергеем Мирным, Сергеем Паскевичем и прочими ангелами-хранителями Зоны, оставшимися ныне по ту сторону закрытых границ. У нас есть дело, настолько важное и длительное, что его невозможно завершить при нашей жизни. Потому и маршрут совпадает до последней точки: «Чернобыль, Припять, далее нигде…».

Главным и единственным лекарством от сей болезни являются знания о природе радиоактивности и степени ее опасности для всего живого. Этот враг хитер – он невидим, неслышим, не имеет запаха и вкуса. Но в то же время его сила и губительные свойства преувеличены и раздуты многочисленными слухами и средствами массовой информации. Басни о коровах с двумя головами и чернобыльских яблоках величиною с тыкву который год гуляют по желтой прессе и в разговорах, несмотря на все опровержения специалистов.

Более всего не хочется в этом разделе пускаться в многословные теоретические рассуждения, пересыпанные терминами из курса школьной физики. Однако придется сразу определиться с основными терминами и понятиями.

Что такое радиация? Это частицы и электромагнитные волны, испускаемые радиоактивным веществом. Они обладают огромной энергией, которой достаточно для воздействия на другие объекты, и живут до того момента, когда поглощаются чем-нибудь или кем-нибудь (в худшем варианте теми, кто читает эту книгу). Соответственно, радиоактивность – это процесс самого испускания (распада). Неустойчивые ядра некоторых атомов распадаются, излучая альфа- и бета-частицы, гамма-лучи и нейтроны.

Альфа-частицы, представляющие из себя атомы гелия, положительно заряжены, тяжелы и способны натворить немало бед, попадая внутрь организма.

Бета-частицы – это электроны, также вылетающие на огромной скорости и поражающие внутренние клетки живого организма. Это плохая новость. Хорошая состоит в том, что для защиты от альфа- и бета-частиц достаточно минимальной преграды: одежды, листка бумаги или тонкого слоя жидкости. В худшем варианте этой защитой может служить наша кожа, но лишь ценой радиационных ожогов. Водочно-самогонный слой в желудке, вопреки расхожему мнению, препятствием для такого излучения не является.

Гамма-лучи обладают большой проникающей силой, и поэтому очень опасны.

Нейтронное излучение наблюдается лишь вблизи работающих ядерных установок, поэтому нами рассматриваться не будет.

Помимо трех видов облучения существует еще и рентгеновское, очень похожее на гамма-излучение и отличающееся от него энергией фотонов.

Радиоактивность не возникает из ниоткуда. Ее создают источники радиоактивности. В чернобыльском случае первоначальным источником служила ядерная начинка реактора, а после взрыва разбросанные куски топлива и оборудования, ТВЭЛы, газы и испарения. Опустившись на землю в виде осадков, газы превратили в источники радиоактивности все, на что оседали – леса, траву, почву, реки, строения.

Радиоактивность нельзя ощутить, но можно измерить.

Ее мерой служит беккерель (Бк). 1 Бк соответствует одному распаду в секунду. Это значение очень малое, поэтому чаще используют единицу кюри (Ки). 1 Ки = 37 миллиардов Бк, и это уже весьма солидное значение для радиоактивности загрязненных территорий. Обычно оперируют отношением активности на единицу веса, объема или площади. При этом если указано, что активность на одном квадратном километре составляет 1 Ки, то это означает, что за секунду на этом участке происходит 37 миллиардов распадов и лучше наблюдать за этим процессом издалека.

При распадах атомов источник радиоактивности создает ионизирующее излучение. Его величина интересует всех и каждого, ибо она, именуемая экспозиционной дозой и часто измеряемая в рентгенах (Р), напрямую говорит о силе воздействия источника на все живое. 1 Р – очень большая доза, поэтому на практике чаще встречаются одна миллионная его часть (микрорентген, или мкР) или одна тысячная (миллирентген, мР). Излучение можно замерить бытовым дозиметром, который выдает мощность экспозиционной дозы в микрорентгенах за единицу времени, чаще всего 1 час (мкР/ч). Естественно, чем выше мощность источника, тем быстрее нужно от него отойти, желательно на максимально большое расстояние. Это связано с тем, что мощность воздействия источника на любой объект падает пропорционально времени и расстоянию от него. Таковы законы распространения активных частиц, и это большое благо для тех, у кого быстрые ноги или машина с мощным двигателем.

Чтобы оценить воздействие радиации на человека, называемое эквивалентной дозой, чаще пользуются внесистемной единицей бэр (биологический эквивалент рентгена), хотя официально предписано измерять ее в зивертах (Зв). 1 Зв = 100 Р, и это огромное значение. Бэры куда удобнее, поскольку 1 бэр = 1 Р. Дневная допустимая доза у ликвидаторов на ЧАЭС определялась в 0,3 бэра. Чтобы как-то связать радиоактивность, мощность излучения и расстояние до источника, можно привести пример: один точечный излучатель (например, кусочек породы) с активностью 1 кюри покажет на дозиметре при расстоянии 1 м экспозиционную дозу мощностью в 0,3 Р/ч, что ограничивает время нахождения возле него всего одним часом.

Если увеличить расстояние всего до 10 метров, мощность упадет сразу до 0,003 Р/ч, то есть в сто раз. Конечно же, сие не означает, что у источника следует разбить лагерь и устроиться на ночлег – это все равно больше средней нормы, определенной для нашей страны в 20–30 мкР/ч, и расстояние следует увеличить до безопасного. Вследствие этого часты ошибки, когда показания дозиметра в одной точке выдают за фон целой улицы или даже целого поселка. В зависимости от наличия источников радиации они могут сильно колебаться даже в пределах нескольких шагов.

В чернобыльском случае радиационное загрязнение более равномерно, поскольку обусловлено повсеместным присутствием выпавших радионуклидов (их еще называют изотопами).

Каждому, кому довелось побывать на школьном уроке химии, на глаза обязательно попадалась таблица Менделеева. В ней собрано более 200 элементов, каждый из которых имеет стабильные атомы и нестабильные (читай радиоактивные). Именно последние и именуются изотопами. Каждый изотоп стремится к распаду, как Советский Союз, и это стремление характеризуется периодом полураспада, то есть временем, за которое число ядер уменьшится вдвое. У «чернобыльского» йода-131 этот период занимает 8 дней, у цезия-137 33 года, у стронция-90 28 лет. Сократить или как-то повлиять на этот параметр никак нельзя. Полураспад означает, что вредное ионизирующее воздействие изотопа снизилось вдвое. Это совсем не значит, что йод-131 через следующие 8 дней окончательно распался и исчез. Следующий период полураспада снижает количество радиоактивных атомов еще в 2 раза, и так почти до бесконечности. Период полураспада разных радионуклидов разнится от долей секунды до скончания земных веков. Распадаясь, они образуют другие радиоактивные элементы. Например, уран-234 при распаде превращается в торий-230, тот в свою очередь – в радий-226 и затем в радон. Именно своими постоянными процессами распада в сопровождение ионизирующего излучения, то есть радиоактивностью, и опасны радионуклиды.

Конечно же, ошибочным будет предполагать, что радиоактивность – лишь продукт современных атомных технологий. Естественное облучение люди получали всегда от родной матушки-земли, красна солнышка, родного жилища и друг от друга. Мужья, живущие в счастливом браке, облучают своих благоверных аж на 0,3 бэра в год калием-40 и рубидием-87, содержащимися в тканях, и это не повод для развода – слишком малое значение. Основную дозу дает природный газ радон-40, попадающий в наши жилища из-под земли. Он тяжелее воздуха, поэтому первый этаж загрязнен им сильнее остальных. Простое проветривание снижает концентрацию радона в несколько раз до абсолютно ничтожного.

Свою лепту в облучение вносят стройматериалы жилищ – вместе с радоном они дают более трети всей прижизненной дозы. Сверху нас жжет космическая радиация, усиливающаяся по мере набора высоты. Пассажир самолета на высоте 11 000 метров ест свой завтрак при фоне 500 мкР/ч и может утешить себя лишь кратковременным пребыванием.

17% облучения мы получаем от пищи и наших тел, 20% – от радиоактивности в почве, 13% – от медицинских процедур, включая походы в рентгенкабинет. К слову, куда больший вклад, чем атомные станции, в загрязнение вносят химические и сталелитейные предприятия, которые никто и не думает закрывать. Они – источники техногенного облучения. В то время как на АЭС осуществляется строжайший контроль за радиационным фоном, вокруг нефтяных промыслов валяются отработанные трубы, измазанные солями тория-232 и радия-226. Угледобывающие предприятия также перемещают тысячи тонн «фонящей» породы, а потом сжигают ее в печах и на теплоцентралях, выбрасывая изотопы в атмосферу.

Итак, от радиации нам никак не спастись, надо воспринимать ее как данность. Однако следует разграничить внешнее и внутреннее воздействие источников.

Как уже писалось ранее, лишь гамма- и рентгеновское облучение способно проникать сквозь одежду и кожу, вызывая поражения внутренних органов. Но и внешнее воздействие никак нельзя списывать со счетов. «Загрязненный» человек при контакте с «чистым» может передать лишь малую часть радионуклидов, но никак не равную себе порцию. Обычно речь идет о рукопожатиях, совместном пользовании предметами быта, совместном проживании и т. д. Дальнейшие контакты разбавляют эти значения до безопасных.

Куда опаснее для человека внутреннее воздействие. Если радионуклиды попали внутрь через дыхательные органы или вместе с пищей, то ничто не помешает тяжелым альфа- и бета-частицам бомбардировать живые клетки со скоростью 20 000 км/сек. Они становятся причиной тяжелых поражений внутренних органов и раковых заболеваний. Самый опасный путь проникновения радионуклидов – воздушный, и от него следует беречься в первую очередь, применяя средства защиты.

Попав внутрь, радиоактивные цезий и калий распределяются по всему телу равномерно, стронций откладывается в костях, а йод – в щитовидной железе. Большой удачей для жителей причернобыльских районов следует признать свойство йода-131 и цезия-137 быстро выводиться из организма, а не накапливаться в нем. Периоды полураспада и полувыведения из тела человека различных элементов можно отобразить таблицей.

Вместе с водой и пищей, загрязненными нуклидами, человек получает еще одну весомую порцию облучения.

О том, как по возможности уберечь себя от нежелательных воздействий, можно узнать в разделе «Меры безопасности и правила поведения на территориях, пострадавших от радиации»

Но сами по себе нуклиды не передают радиацию как «болезнь», то есть их мишень не становится радиоактивной сама по себе и способна вывести их из организма (с потом, испражнениями или просто выпив водки). Влюбленные! Помните, что крепкий французский поцелуй на зараженных территориях – возможный путь передачи радионуклидов внутрь организма! О дальнейшем продолжении любовного сценария стыдливо умолчу…

Куда как выше степень облучения при стандартных медицинских процедурах. Это объясняется кратковременным, но мощным воздействием настоящего направленного источника рентгеновских лучей.

Поход к зубному и рентгеновский снимок дают сразу дозу в 3 бэра. Стандартная флюорография даже безопаснее – 0,36 бэра. Рентгеноскопия желудка, повсеместно замененная ныне введением зондов, облучала организм сразу 30 бэрами, и это очень много.

Напомню, что героические ликвидаторы, что лазили в завалах 4-го блока, набирали от 0,3 до 0,8 бэра в день. Простых больных спасает только то, что их значения локальные, в то время как в Чернобыле бэры набирал весь организм, и они куда тяжелее.

Замечу, что реакция на степень облучения у каждого человека своя, в зависимости от состояния здоровья и степени сопротивляемости организма.

Кто-то живет после набора 500 бэр у разрушенного реактора, кому-то хватает короткой поездки к родственникам в Гомельскую область.

Сама лучевая болезнь, вопреки слухам, лечится. Летальность наступает лишь при тяжелых степенях облучения или от сопутствующих ей онкологических заболеваний. Лучевая болезнь не заразная, ее нельзя «подхватить» от другого человека. При длительном воздействии достаточно больших доз может наступить хроническая лучевая болезнь, характерная исключительно для жителей загрязненных территорий. В любом случае это очень тяжелый недуг с печальными последствиями для здоровья.

Воздействие малых доз радиации до конца не изучено, поэтому принята беспороговая концепция, согласно которой любые дозы облучения, не связанные с естественным, вредны. Однако бытующие представления о прямой взаимосвязи «радиация – рак» сильно преувеличены. Куда рискованнее выкуривать в день пачку сигарет, чем ездить ежедневно на работу в Зону отчуждения.

«Черт, так как же защититься от пагубного воздействия?!» – воскликнет в отчаянии будущий сталкер.

Лучшая защита от облучения – это время, дистанция и преграда из вещества. В идеале время должно равняться всей жизни, проведенной в бомбоубежище, а расстояние до ЧАЭС – половине экватора. Но это выбор законченных радиофобов.

В реальной жизни следует ограничить свое пребывание в непосредственной близи от компактного источника излучения, по возможности соблюдать разумную дистанцию и носить плотную закрытую одежду. Если фон зашкаливает, а уйти нет возможности, то возведенная преграда из подручных материалов в разы ослабит «свечение», поглощая его. Для правильной оценки степени угрозы и оптимального выбора времени-дистанции-защиты необходим надежный и точный дозиметр, речь о которых пойдет ниже.

«Сегодня в городе температура составит 22–24 градуса, ветер восточный, радиоактивный фон в пределах нормы», – слышим мы иногда в новостях и успокаиваемся. Каковы значения нормального радиационного фона?

У каждого региона планеты он свой. Чем ближе к экватору, тем космическое излучение меньше, но с набором высоты оно резко усиливается. Присутствие в недрах некоторых видов ископаемых или радоновых вод дает солидную прибавку микрорентген в показаниях дозиметра. Во многих районах Европы, США и Японии нормальный среднестатистический фон колеблется от 5 до 10 мкР/ч. В городах, где много «фонящего» гранита и прочих стройматериалов, значения достигают 20–30 мкР/ч.

А вот жителям высокогорных городов типа Кито (Эквадор) или Лхаса (Тибет, Китай) приходится круглогодично испытывать излучение мощностью 110 мкР/ч, что также не сказывается пагубно на их здоровье. В иранском городе Рамсер, где нормальный естественный фон составляет свыше 200 мкР/ч, это никаким образом не отражается на местных жителях. То же самое можно сказать об индийском штате Керала с его песком, богатым ураном и торием. Для Москвы типичный фон на открытом воздухе составляет 8–13 мкР/ч, а в закрытых помещениях – до 25 мкР/ч.

Хороший дозиметр – это первое, о чем следует побеспокоиться перед самостоятельными посещениями загрязненных территорий. Более того, путешествия по Зоне без дозиметра во многом теряют свою специфику, поскольку интересны прежде всего особенностями жизни и социальными последствиями повышенного радиационного фона. «Какого?» – на этот вопрос и ответит ваш дозиметр.

Существует два типа таких приборов – бытовые и профессиональные. Последние, как и следует из названия, намного точнее, имеют широкие пределы значений и дополнительные возможности. Вот только стоят они в десятки раз дороже бытовых, а их «навороты» используются редко. Поэтому если вы не решили стать профессиональным дозиметристом или провести остаток жизни у саркофага, то лучше с ними не связываться.

Бытовые дозиметры обычно бывают прямопоказывающими, то есть демонстрирующими результат сразу после измерения у себя на дисплее. Непрямопоказывающие обычно выпускаются в виде брелоков и выдаются работникам радиационно-опасных производств в качестве индивидуального счетчика полученной дозы. Для считывания информации с них необходимо дорогостоящее оборудование.

Далее дозиметры различаются на пороговые и беспороговые.

Беспороговые куда полезнее своих пороговых собратьев, поскольку способны показать цифровые значения фона в довольно широких пределах. Другие же работают лишь по принципу «превысил – не превысил» и на насущные вопросы о степени опасности ответить не могут. Соответственно, беспороговые дозиметры раза в два дороже, а пороговые надежнее.

Итак, наш очевидный выбор – бытовой беспороговый прибор.

При его выборе следует учитывать сразу несколько параметров: типы регистрируемых излучений, время измерения, степень погрешности, тип счетчика, габариты, вес, морозоустойчивость, тип исполнения и, разумеется, цена.

Бытовые дозиметры не регистрируют альфа-излучение. В зависимости от модели, они улавливают или гамма-, или бета- и гамма-лучи.

Для чернобыльских поездок этого достаточно, поскольку альфа-излучения там почти нет.

Есть на рынке и электронные дозиметры, ставшие в последние годы очень популярными.

Описание. Современные устройства с цифровыми дисплеями, часто с функцией накопленной дозы, USB-зарядкой и расширенными настройками. Могут регистрировать гамма-, бета- и иногда рентгеновское излучение.

• Применение. Удобны для длительных экскурсий благодаря компактности, высокой чувствительности и возможности сохранения данных.

• Пример: BR-9C (Китай, доступен в России) – многофункциональный дозиметр с цветным экраном, поддержкой гамма-, бета- и рентгеновского излучения.

Время измерения обычно колеблется от 10 до 40 секунд. Разумеется, для активных передвижений более подойдет быстросчитывающий дозиметр, но это сильно удорожает покупку.

Степень погрешности очень важна для невысоких фонов. Например, легендарный полевой армейский дозиметр ДП-5 реагирует лишь на высокие значения, характерные для аварий или ядерной войны. Поэтому он был так популярен при ликвидационных работах на ЧАЭС. В «мирных» условиях он может показывать несусветные значения и вызвать настоящую панику у несведущих. Обычные бытовые дозиметры имеют степень погрешности около 15%, и это вполне допустимое значение.

Частенько при низких температурах прибор начинает немилосердно врать, причем в обе стороны. Если вы планируете использовать его круглый год на свежем радиоактивном воздухе, то лучше приобрести морозоустойчивый вариант, что примерно на 10% дороже обычного.

Многие дозиметры выпускаются в полезном пылевлагоустойчивом исполнении. Это исключительно полезное свойство для тех пользователей, которые собираются исследовать необъятные просторы зон отчуждения. Экономия здесь тоже вряд ли уместна.

Итак, что же выбрать? Каждый может найти свой вариант исходя из предполагаемой частоты использования, требований к быстродействию, габаритам и стоимости. Вряд ли стоит приобретать дорогущий прибор для разовой кратковременной поездки в Чернобыльскую зону. Для этого есть объявления на площадках типа «Авито», где вам с радостью сдадут в аренду дозиметр по цене от 500 руб. за один день.

Напротив, если поставлена задача многодневных полевых экспедиций с приближением к атомной станции, то лучше позаботиться о надежном быстродействующем дозиметре в соответствующем исполнении. Но в любом случае стоимость хорошего прибора не может быть менее ста долларов. В противном случае вы получите лишь бесполезную игрушку.

Если же не повезет и именно это место будет особенно «грязным», то возможны печальные последствия для вашего здоровья, причем никак увидеть или почувствовать это нельзя. Свойство человеческой природы таково, что на невидимую опасность мы вскоре перестаем реагировать. Дозиметр со временем включается все реже и реже, да это и понятно – невозможно каждую минуту останавливаться и замерять фон.

Необходимо отдавать себе отчет, что само нахождение здесь несет в себе определенную долю риска. Нужно решить для себя, насколько допустим или оправдан этот риск. Управлять автомобилем или переходить дорогу в неположенном месте – тоже рискованное мероприятие, и допускающие его садятся за руль или бросаются наперерез транспорту. Те же, кто более озабочен своей безопасностью, выбирают метро и пешеходные переходы. На какой срок ехать в Зону и что там делать, решает каждый для себя сам, есть только несколько общих правил, соблюдать которые желательно всем, дабы не превращать путешествие в рискованную авантюру.

Николай Щербак в своей книге «Чернобыль» подробно описал аварию и строительство саркофага в 1986–1987 годах. Один из руководителей ликвидационных работ Анатолий Калачев в «Моем Чернобыле» рассказывает о простых трудовых буднях ликвидаторов, всех технических сложностях и остроумных решениях, применявшихся на уникальном объекте. Тогдашний заместитель припятского исполкома Александр Эсаулов воссоздал свою «Летопись мертвого города», где поведал о лихорадочной работе местных властей по эвакуации и консервации Припяти с близлежащими деревнями. И над всеми этими документальными свидетельствами очевидцев и участников пронзительные строчки «Чернобыльской молитвы» Светланы Алексиевич, собравшей по крупицам крики отчаяния тысяч простых белорусов, потерявших дом, кров, своих родных и близких.

Радиоактивные будни деревни Бабчин, Республика Беларусь

Антенны ЗГРЛС «Чернобыль-2»

Больничная палата, поселок Погонное

Телеграмма из советского прошлого

Добро пожаловать в белорусскую зону отчуждения

Покинутый дом семьи Лещинок, последних жителей, поселок Будовник

Уровень максимального загрязнения, поселок Погонное, 2025 год

Агитация из 1984 года

Все, что осталось от детского садика, поселок Погонное

Грибы с повышенным радиоактивным фоном

Короткий отдых в разрушенной школе, поселок Погонное

Главный символ покинутого города – колесо обозрения в Припяти

Очередная зима в покинутом городе

Символ прошлого – труба 4-го блока ЧАЭС

«Железные ликвидаторы» на свалке в Рассохе

Мемориал ликвидаторам аварии на Чернобыльской АЭС, Митинское кладбище, Москва

Возвращение в советское детство. Припять

Вид на новую арку 4-го блока ЧАЭС из Беларуси

Запись академика Легасова, сериал НВО «Чернобыль».

Ответ Щербины Легасову после объяснения принципов работы РБМК, сериал НВО «Чернобыль».

Из Боевого устава пожарной службы.

Сериал «Чернобыль», НВО.

А. Ярошинская. Чернобыль. Совершенно секретно, 1992 г.

Разговор Легасова с Щербиной, сериал НВО «Чернобыль».

Размышления Валерия Легасова, эпилог сериала «Чернобыль», НВО.

Запись Валерия Легасова, сериал НВО «Чернобыль».

Текст представляет собой авторскую интерпретацию и критический комментарий к художественному произведению. Все оценочные суждения носят субъективный характер и не претендуют на установление фактов о деятельности или личных качествах упоминаемых лиц (Прим. ред.).

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине.

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».