Только что отзвенел последний школьный звонок. Нам, 17-летним выпускницам 1983 года, казалось, что вся жизнь впереди и все непременно будет хорошо.

— На «Дзержинку» пойдем? Ну ёлы-палы! Девчонки! — не унималась Лера, уговаривая нас с Женей хотя бы в субботний вечер сходить куда-нибудь на дискотеку.

— Я больше хочу во Дворец железнодорожников, там дискотека веселее, — заартачилась я.

— А мне все равно, только от «Дзержинки» добираться легче, — подала голос Женя, ковырявшаяся в сумке в поисках ключей.

— Ладно, уговорили. Сейчас — по домам, наводить марафет. Встречаемся в семь у моего подъезда, — скомандовала я.

Мы разбежались по разным подъездам одного дома, где жили всю свою сознательную жизнь. Это была ведомственная пятиэтажка, населенная семьями обычных строителей и расположенная в западной части Минска, тогда — на самой его окраине. Прямо за нашей школой простирались поля и остатки леса. Еще была жива деревня Тивали, в которой жили несколько наших одноклассников. На угловой горке, соединяющей улицу Притыцкого с проспектом Пушкина, где сейчас разместились кинотеатр «Аврора» и гостиница «Орбита», возвышались огромные буквы «Слава КПСС», по которым мы, школьники, лазили, ничего не боясь и проверяя их на прочность. Теперь в этом районе ходит метро, а город разросся на многие-многие километры в сторону Гродно. Бывая в Кунцевщине, Сухарево и Каменной горке, я уже и сама с трудом могу поверить, что когда-то на месте выросших там современных домов мы гоняли на лыжах по лесу и катались на коньках по замерзшему озеру.

Встретившись вечером, Лера, я и Женя оглядели друг друга и, удовлетворенные собственной неотразимостью, двинули в сторону проспекта Ленина. Билеты, на наше счастье, в кассе еще были. В бодром состоянии духа — мол, все кавалеры наши — мы побежали прихорашиваться. Внизу, около зеркал, встретили еще трех знакомых девчонок, в том числе и Тамарку из нашего же класса. Вообще-то, она всегда и всюду неизменно появлялась в сопровождении Валеры, своего парня. Но того совсем недавно призвали в армию, и Томка скучала дома, лишь иногда выбираясь с нами на дискотеку. Вот такой огромной кучей мы и направились в танцевальный зал.

Надо сказать, что хотя Дворец культуры имени Ф. Дзержинского построили еще в послевоенные годы, но было в нем нечто притягательное и для современной молодежи: не то расположение в центре города, не то особая, уютная обстановка. Танцевальный зал каждый выходной набивался битком. Среди завсегдатаев, конечно, были и мы, поэтому многих там уже знали.

Как только прозвучали первые аккорды, наша компания дружно рванула в центр и заняла почти половину зала. Местные называли нас «группой захвата», а нам было весело. Мы, что называется, отрывались.

Заканчивался очередной танец, когда я, подхватив Женьку под руку, поволокла ее «припудрить носик», так как заиграла медленная музыка. Лера же осталась с другими девчонками подпирать стены.

Вернувшись, мы с удивлением обнаружили, что наша подруга танцует под композицию группы «Секрет Сервис» с молодым и довольно интересным парнем в военной форме. Когда музыка закончилась, он галантно подвел Леру к нам и через секунду представил еще одного солдатика срочной службы, своего друга. Парней звали Дмитрий и Павел. Уж не знаю, чем им обоим так приглянулась наша Лерочка, но именно с ней они протанцевали весь вечер. По очереди.

Как это всегда и бывает, развлекательная программа быстро подошла к концу. Одевшись и распрощавшись со всеми, мы с Женей вдвоем отправились домой. Не спеша подошли к дому, но там ждал сюрприз: Лера стояла возле своего подъезда в сопровождении сразу двух кавалеров, не зная, видимо, как от них отделаться. Она обрадовалась нашему появлению и с мольбой смотрела, молчаливо прося о помощи. Мы снова поздоровались, и тут подошла Люба, старшая сестра Жени. Она забрала свою «младшенькую» домой: мол, поздно, детям спать пора. Так я одна осталась выручать Леру. Дурацкое положение, ничего не скажешь. Солдатики опаздывали, им давно нужно было быть в военной части, но ни один, ни другой не хотел уступать. Мы немного потоптались, как дурни, около Леркиного подъезда, и я, чтобы не молчать, стала приставать с вопросами:

— Где вы служите?

— Наша часть находится в минском аэропорту, — ответил Павел.

— Так это ж далеко, вы наверняка опаздываете, вам попадет, — ехидничала я.

— Конечно. Если заметят, — усмехнулся Дмитрий.

— А что, могут не заметить?

— Если нас прикроют, начальники не заметят, — продолжал улыбаться Дмитрий, почему-то пристально рассматривая меня.

— Странная военная часть, — ситуация раздражала меня все больше и больше. Потоптавшись пару секунд и решив не мучиться, я оставила-таки Леру разбираться с ее кавалерами самостоятельно: в конце концов, сама виновата, надо было давно уже определиться!

— Просто такая специфика, — как-то невпопад сказал Павел.

— Ладно, ребята, я пойду домой. До свидания, — попрощалась я и, поймав недоуменный взгляд подруги, побежала к своему подъезду. Дмитрий мне что-то прокричал, но что — я уже не расслышала. Конечно, мне было любопытно, как события будут развиваться дальше, поэтому я не стала подниматься на свой этаж, а воспользовалась традиционной темнотой в подъезде: пристроилась у окна и увидела, что Леру пошел провожать Дмитрий. Павел же остался ждать друга на улице. Удовлетворив свое любопытство, я спокойно отправилась спать.

Стояла осень. Женя с Лерой учились в вузах, а я мыла пробирки на кафедре микробиологии Медицинского института. Для поступления в БГУ мне не хватило каких-то несчастных полбалла, а попросту говоря, я пролетела и собиралась в следующем году попробовать свои силы еще раз. Мои будни тянулись, как резина, изо дня в день — одно и то же. Как-то вечером, когда я сидела у телевизора, в дверь позвонили.

— К тебе Лера, — позвала меня мама.

Я поднялась с кресла и пошла в прихожую. На пороге стояла подруга и блаженно улыбалась.

— Привет, вид у тебя загадочный, что-то случилось? — спросила я.

— Случилось. В общем-то, — Лера заговорщически показала на мою комнату.

— Ну, не тяни кота за хвост, — закрывая дверь, потребовала я. — Говори, в чем дело.

— Павел звонил.

— И?

— Павел звонил, — повторила Лера.

— Павел… Этот тот, что поменьше?

— Да.

— Ты не перепутала случайно? Там темно было, — засмеялась я.

— Хватит издеваться, я не знаю, что делать, — лицо подруги не оставляло сомнений, что она действительно озабочена решением проблемы.

— А номер телефона ты кому давала? — я решила внести ясность. — Обоим, что ли?

— В том-то и дело, что телефон я дала Павлу еще на «Дзержинке».

— Так вот почему он так спокойно предоставил Диме возможность тебя провожать: мол, я первый. Да, молодец. Ну, а что Дмитрий?

— Ничего! У него, оказывается, был просто спортивный интерес: главное — Павлу не уступить. Я это сразу поняла. А вот Паша — тот, по-моему, действительно…

— Что действительно?

— Ну, в общем, я ему понравилась, — опустив глазки, застенчиво произнесла Лера. — И он мне тоже.

— Вот это да. Просто совет да любовь. Главное — не забывай, что тебе только семнадцать.

— Слушай, Кир, мне не до смеха. Как с Димой быть?

— Он что, тебе звонил или что-то предлагал?

— Нет.

— Так чего ты переживаешь? Встречайся с Павлом. Они сами разберутся.

Лера вздохнула и нехотя согласилась со мной. Я же вообще не понимала, чего это она так распереживалась. Подруга ушла, и разговор забылся. Однако через несколько дней Лера снова явилась с новостями.

— Ну, кто звонил на этот раз? — не дав ей опомниться, начала я.

— Ой, ну кто? Павел, конечно. Скоро выходные. Должны дать увольнительную.

— Я за тебя рада, будешь гулять по городу с солдатиком, покормишь несчастного, — похихикала я.

— Тебе кое-кто привет передавал.

— Хм… Это кто же?

— Дима!

— С какой такой стати? Ему что, компания нужна в увольнении? Так бы и сказал, а не юлил.

— Мое дело передать. Сказал, что, если ты не дашь ему свой номер телефона, он вымрет, как динозавр.

Я задумалась. Что это за окольный путь такой: бегает за одной, провожает ее, а телефон нужен мой. Но Лерке все-таки удалось меня уговорить. Обсудив все детали, я решила, что от меня не убудет, если я дам Диме номер. Пусть звонит. В конце концов, я могу поговорить с ним по телефону, а вот встречаться — это как захочу, по настроению. Вот только какой номер дать? Домашнего телефона у меня не было, и я назвала свой рабочий — один почти на всю кафедру. Назвала, но ждать звонка не собиралась и практически сразу забыла об этом.

Спустя некоторое время, в разгар рабочего дня, я, как всегда, мыла свои пробирки и слушала байки старшей лаборантки Марии Савельевны. Неожиданно дверь комнаты отворилась, и громкий голос Валентины, нашего местного комсомольского вожака, произнес:

— Кира, тебя к телефону.

Отложив пробирки и вытерев руки, я стала соображать, кто это может быть, потому что напрочь успела забыть о том, что передавала номер. Я подошла к аппарату и тут же поняла, что поговорить спокойно не получится: несколько пар ушей готовились услышать все, что я скажу.

— Кира, — на том конце провода прозвучал томный, обволакивающий своим обаянием голос Дмитрия.

— Здравствуйте, — тихо промямлила я.

— Мы на «ты», если ты не против, — мягко промурлыкал Дима. — Кира, не обижайся, что так получилось. Я все объясню, но лучше при встрече. Просто у нас с Павлом был определенный «джентльменский» договор. Давай встретимся. Мы в субботу в увольнении на целый день. Вчетвером погуляем, где-нибудь посидим.

— Ничего не понимаю. Вы… Ты в мою сторону даже не… — начала я, но вовремя вспомнила, что меня слушают. — Я не знаю. Как-то все странно, неожиданно. Я подумаю и передам через Леру, ладно?

— Ага, — очень мягко и удовлетворенно снова промурлыкал Дима, решив, видимо, что я уже согласилась. — Так значит, я беру увольнение?

— Ну бери, — неопределенно сказала я. — Ладно, пока. Я не могу долго говорить, это рабочий телефон.

— Пока. Я очень надеюсь на встречу с тобой, Кир. До субботы, — закончил разговор Дима.

Три дня, остававшихся до выходных, я пыталась вспомнить, как он выглядит, прокручивала в памяти детали того вечера в надежде вспомнить хоть что-то, говорившее о Димином интересе ко мне, и пыталась отыскать ответы на свои вопросы в поведении Павла. Но ничего так и не надумала. Зато теперь Дима просто не выходил из головы: было в его голосе что-то завораживающее и, увы, очень привлекательное для меня.

Когда наступила суббота, мои сомнения потихоньку улеглись. Правда, возникла проблема: в этот день меня уже пригласил на свидание другой парень. Однако под нажимом Леркиных аргументов я ему все-таки отказала и отправилась на встречу с Димой и Павлом.

Мы встретились на Немиге и решили пойти в кафе «Ласточка»: там можно было вкусно поесть, составив компанию голодным солдатикам, и, наконец, познакомиться с ними поближе.

Расположившись в одной из уютных кабинок, я и Лера заказали по бокалу вина и салатику, а ребята — еще и по горячему. Потихоньку обстановка разрядилась, молодые люди травили анекдоты, рассказывали о своей службе, веселили нас как могли. Но самым удивительным было другое: Дима действительно смотрел только на меня и делал все, чтобы завоевать мою симпатию. Общаться с ним оказалось легко — стоило начать говорить о чем-то, как он тут же подхватывал тему, шутил и каламбурил. Создавалось впечатление, будто мы знакомы уже очень давно.

К концу вечера я окончательно расслабилась и почувствовала себя совершенно свободно. Лера с Павлом весело щебетали о чем-то своем, танцевали и даже иногда старались уединиться. Но время неумолимо: нашим солдатам нужно было возвращаться на службу. Желания попадать на гауптвахту еще раз не возникало (в день нашего знакомства их все-таки поймали и наказали). Поэтому мы нехотя направились к выходу. Парни уже не успевали проводить нас домой, и мы расстались сразу, как только вышли из «Ласточки».

Был дивный осенний вечер. Стоял октябрь, но природа не спешила огорчать нас дождями и ветрами, традиционными для этой поры в Белоруссии. Листва почти покинула свои насиженные места на деревьях и кустарниках, но та, что еще осталась, украшала городской пейзаж.

Я очень люблю такие безветренные вечера — возможно, потому что они крайне редко бывают. Вообще-то, белорусский вариант осени и зимы мне не нравится: в это время года неуютно, дискомфортно, приходится надевать на себя огромное количество одежды. Про зонтики же в занятых сумками руках и говорить не приходится. Серые, без солнца, да к тому же короткие дни — ну как они могут нравиться? Видимо, для того чтобы изменить мое мнение, в этом году осень, что называется, удалась. Яркое солнышко, теплый воздух и палитра городской листвы все-таки заставили меня согласиться с Пушкиным в оценке этой поры года.

Но не только погода поднимала настроение. Было и еще кое-что. По дороге домой Лера не унималась, приставая ко мне с вопросами. Я же находилась в прострации: растерянность, обуревавшая меня в начале встречи с Димой, сменилась каким-то непонятным чувством тоски и… желанием увидеть его снова.

Надо сказать, что к своим 17 годам недостатка в кавалерах я не испытывала и уже имела опыт общения с противоположным полом, но какой-то… одноразовый, что ли. Желания увидеть парня снова как можно скорее никогда не возникало. Я не скучала и с удовольствием почти всякий выходной бегала на свиданки с разными кавалерами. А тут… Я заскучала по Дмитрию, как только рассталась с ним. Настроение было великолепным: я совершенно точно знала, что нравлюсь Диме. Не Лера, а я. Говорят, что мужчины и женщины заселились на Землю с разных планет, поэтому им так трудно понять друг друга. Мое знакомство с Димой — тому подтверждение! Хотя теперь-то какая разница, кого он там провожал, главное — сегодня он весь вечер был со мной, а Лера просто сидела рядом. Между прочим, с другим парнем.

Как мы узнали, Павлу и Дмитрию оставалось служить чуть более полугода: Паша должен был демобилизоваться весной, а Дима — летом. Они оба оказались в рядах нашей славной армии уже после окончания учебных заведений. Точнее, Диму призвали после третьего курса московского института. Что там случилось и почему его так спешно сорвали с учебы и «остригли» — держалось в тайне, завесу над которой я смогла приоткрыть только некоторое время спустя.

Мы встречались практически каждый раз, когда нашим солдатикам давали увольнительные, — иногда вчетвером, иногда парами. Я даже познакомила Диму со своими родителями. Он летел ко мне, ловя любой подходящий момент, частенько сбегая в самоволки. Так прошла зима, наступила долгожданная весна, а вместе с ней — и ощущение неизбежных перемен.

Март — предвестник тепла и долгожданного лета. Роман Леры с Павлом шел к счастливому логическому разрешению — даже разговоры о свадьбе начались. А Дима не звонил уже третью неделю. Я ждала звонка каждую минуту. Каждый сигнал телефона, совсем недавно наконец-то появившегося в нашем доме, вызывал бешеное биение сердца. Извелась так, что уже не получалось скрывать это от окружающих. Женя с Лерой успокаивали как могли, каждый раз выдвигая всевозможные версии для оправдания такого поведения Дмитрия. Оставался единственный шанс узнать, в чем дело, — выяснить у Павла. Конечно, подруга постоянно спрашивала о Диме, но парень твердил, что не хочет об этом говорить: мол, Кира с Димой сами разберутся.

Не оставалось ничего другого, кроме как подумать, что Дима вот так вдруг оборвал наши отношения, без объяснений пропав из моей жизни. Я почти ничего не ела, замкнулась в себе, никого не хотела видеть и, тем более, ни с кем разговаривать. Я пыталась хоть как-то справиться с той обжигающей, сумасшедшей болью внутри, от которой темнело в глазах и от которой, увы, еще никто на свете не придумал лекарства. Я таяла, как свечка, похудела и, казалось, потихоньку сходила с ума.

— Кирюш, я очень люблю тебя, а не Светлану. Тебя, понимаешь? С первой встречи, — в голосе Димы сквозило столько боли и чувств, что не поверить ему было практически невозможно. — Но то, что я скажу сейчас, тебе не понравится.

— Господи, что еще? — я почти рыдала. — Говори же наконец! Ты меня сегодня замучил уже своими загадками.

Собравшись с духом, Дима сообщил:

— Светлана в Минске, приехала попрощаться со мной: они с Кириллом уезжают в Италию. Надолго — возможно, навсегда.

— Что?! — мои ноги стали ватными. Дима вовремя подхватил меня под руку и попросил:

— Ну не нервничай ты так…

Чуть помолчав, добавил:

— Она уедет завтра, но напоследок хочет… встретиться с тобой.

Дима затушил сигарету, и мы вернулись в комнату.

— Чем больше ты говоришь, тем больше мне хочется сказать «прощай»! — я уже не могла скрывать свои эмоции. Мысль о том, что все эти дни он встречался со Светланой, проводил с ней время и еще Бог знает что делал, буравила мозг и обжигала сердце.

Ожидая откровенного рассказа, я, конечно, понимала, что услышу много неприятного, даже допускала в мыслях, что узнаю про соперницу. Но одно дело — допускать, и совсем другое — убедиться в ее наличии. К тому же она, оказывается, «хочет меня видеть»!

— Я-то ей зачем?

— Светлана хочет с тобой познакомиться и посмотреть на девушку, которую я люблю. Извини, Кирюш, но я рассказал ей и о тебе, и о том, что у меня серьезные намерения. Прошу — согласись на встречу. Уверяю, что не дам тебя в обиду. Потом она уедет и уже больше никогда не будет беспокоить нас.

— То есть Светлана планирует передать мне тебя, как переходящий вымпел победителя соревнований?!

Повисла пауза.

— Когда она возвращается в Москву? — чуть успокоившись, выдавила я сквозь зубы.

— Завтра. Ну пожалуйста, Кира… Может, сейчас назначим встречу на вечер? — Дима пытался определить, выдержу ли я сегодня еще одно испытание. — Позвоню ей в гостиницу и договорюсь.

Мы вышли на улицу, чтобы проветриться и без лишних ушей окончательно решить, как поступить.

— Который час? — спросила я.

— Половина седьмого, мы еще все успеем, — поторопил меня Дима. Я же никак не была готова к такому повороту событий, да и боялась встречи с «московской львицей». Мы вышли на площадь Притыцкого, где, как назло, ровным рядком стояли телефонные будки.

— Нужно решить все и сразу, Кирюш! И тебе, и мне, и ей — всем станет легче, — атаковал Дима.

— Ладно, звони, только встретимся где-нибудь в центре: я не хочу, чтобы нас видели в этом районе, — мертвым голосом произнесла я.

Дима вошел в кабинку и набрал номер. Через секунду я услышала, как он спокойным, ровным голосом заговорил:

— Светлана, привет. Ты как, готова? Давай встретимся около почтамта в семь. Где находится? Да напротив твоей гостиницы. Мы сейчас приедем. Ага, давай. До встречи.

— Запомни, что я иду на это только ради того, чтобы раз и навсегда забыть о существовании этой женщины и о твоем прошлом! Я пока не знаю, что ждет нас с тобой, но абсолютно уверена, что больше не хочу слышать ни о твоих бывших «просто подругах», ни о ком-либо еще из того периода твоей жизни! Ты меня понимаешь?! — к моему горлу будто подкатился булыжник.

И в таком состоянии надо держать лицо перед какой-то там Светланой! До меня стало доходить: сейчас Дима будет в компании сразу двух девушек. Эта дамочка наверняка готова, а я-то — с мокрыми глазами, красным носом, вся развалившаяся на куски. Вот молодец! Нет, я не пойду на эту встречу! Что хотят, то пусть и делают. Но Дима уже не хотел ничего слышать о моих протестах.

Мы поймали такси и через десять минут были у почтамта. Дима остался ждать Светлану у входа, я же, чтобы привести себя в порядок, зашла внутрь и пристроилась у столика, где какой-то мужчина заполнял бланк телеграммы.

Закончив колдовать над нехитрым макияжем, я посмотрела в окно: Дима оживленно разговаривал с невысокой симпатичной блондинкой. Мелкая дрожь в очередной раз охватила меня от пяток до макушки. Но на этот раз я не стала поддаваться эмоциям и, глубоко вздохнув, направилась к выходу. На подкашивающихся ногах я подошла «бодрым» шагом к Диме со Светланой и надменным голосом поздоровалась:

— Добрый вечер!

— Здравствуйте, Кира! — девушка повернулась и пристально, очень внимательно, будто желая в одну секунду понять всю мою сущность, посмотрела на меня своими голубыми раскосыми глазами, глазами настоящей красавицы блондинки.

— Приятно познакомиться, меня зовут Светлана.

Она протянула мне правую руку, на безымянном пальце которой красовалось дорогущее обручальное кольцо с огромным бриллиантом. «Значит, действительно вышла замуж!» — пронеслось в моей наивной голове.

— Приятно познакомиться, — дежурная фраза получилась колючей. Я поняла, что держать лицо в таких ситуациях — дело непростое, но затем собралась с духом и изобразила улыбку:

— Ну что, где-нибудь посидим?

— Кирочка, вы же хозяйка, минчанка, может, подскажете, где у вас тут самое уютное кафе? — противным елейным голоском проворковала дамочка.

— Знаете, Светлана, у меня нет времени расхаживать по увеселительным заведениям. Я в них бываю, но не так часто, чтобы знать «САМЫЕ уютные места»! Вот здесь, за углом, есть небольшое кафе, но устроит ли оно вас, москвичку? — не осталась я в долгу.

— А у вас красивый город: чистый, с большими проспектами, — начала расхваливать Минск Светлана.

— Вы уже успели его рассмотреть или не первый раз в Минске? — попыталась прозондировать почву я.

— Немножко погуляла, побывала в парке Челюскинцев, в Ботаническом саду, вчера даже на экскурсию в Хатынь попала, — в ее голосе слышались отчетливые нотки ехидства.

Так вы приехали в Белоруссию, чтобы познакомиться с нашими достопримечательностями? — парировала я и добавила: — В этом году еще метро откроют, первую линию. Приезжайте — покатаетесь.

Дима только шумно вздохнул, видимо, предоставляя нам возможность перед серьезным разговором выплюнуть скопившийся яд.

Мы вошли в кафе и расположились за столиком. Бедный Дима посмотрел на меня, взглядом умоляя не накалять обстановку:

— Кирюш, она обязательно приехала бы, чтобы покататься в метро, тем более вырытом на болотах. Это очень интересно, но я уже говорил, что Светлана уезжает со своим мужем в Италию.

— Наше метро не на болотах, — обиделась я за любимый город, но решила не менять тему разговора и, потягивая кофе, обратилась к Светлане:

— Не жаль уезжать из своей страны? Ведь в Италии не будет близких, родных, друзей… Или любимый муж заменит всех и сразу?

— С милым рай и в шалаше, а жена должна быть там, где ее муж, не так ли? — Светлана сказала это таким грустным, полным тоски голосом, что на минуту мне даже расхотелось изводить ее своим ёрничеством.

— Что же вы сейчас не рядом? Или все-таки бывают исключения? — обида и боль лились из меня непрерывным потоком.

Наступила тишина. Дима посмотрел на меня печальным взглядом:

— Кирюш, почему ты злишься? Мы со Светланой только друзья, ведь так? — повернув голову к ней, Дима ждал подтверждения.

— Да-да, конечно, просто очень близкие друзья и доверяющие друг другу, поэтому сейчас трудно расставаться, — в голосе девушки я уловила нотки волнения, но, похоже, она умела справляться со своими чувствами, поэтому уже через секунду совершенно ровным тоном продолжила: — Ничего такого, Кира. Будьте спокойны. В Минске у моего отца были дела, вот я и увязалась за ним, чтобы попрощаться с Димой. А когда узнала о вас, то заодно — и с вами познакомиться. Замужество — еще не повод расставаться с друзьями детства по-свински, не прощаясь, не правда ли?

— Так вы здесь с отцом? — от услышанного мне почему-то на секунду стало легче.

— Папа сегодня улетел: срочно вызвали в Москву, а я завтра поеду поездом, — ответила Светлана.

Мы перевели разговор на другую тему и далее обсуждали только достопримечательности Белоруссии.

Через некоторое время Дима вышел на улицу покурить, и мы остались наедине.

— Знаете, Кира, — обратилась ко мне московская гостья, — вы можете не беспокоиться: Дима — хороший человек и друг, вы будет с ним счастливы. У меня тоже все замечательно: мой муж меня очень любит, и вообще…

— Я ничего и не думаю, просто не каждый день встречаюсь с бывшими подругами своего мужчины. Вот и все. Если честно, я бы не поехала, оказавшись на вашем месте, просто написала бы письмо, — ответила я, допивая заказанный сок.

— А вот я приехала — и чтобы вы ничего не подумали, и чтобы не испортить жизнь Диме, попросила его организовать встречу с вами.

— Удовлетворены?

— Да, вполне… А вы? Впрочем, вот и Дима идет. Ну что, пойдем уже?

Дима не спеша подошел к нам и тихим голосом сказал:

— Девчонки, у меня не так много времени осталось. В восемь нужно быть на месте.

— Ничего, мы девушки самостоятельные: я дорогу домой знаю — доберусь, а Светлане здесь вообще рядом, так что поезжай в часть спокойно, — рассудила я.

Но Дима неожиданно занервничал:

— Кирюш, а ты точно доберешься?

— Конечно, я же не маленький ребенок, — посмотрев на Диму, я вдруг отчетливо поняла, что он хочет остаться с ней вдвоем, но вслух произнесла: — Можешь Светлану проводить, если хочешь.

Постаравшись держать себя как можно безразличнее, я изобразила улыбку во весь рот и, дойдя до пешеходного перехода, попрощалась:

— Что ж, Светлана, было приятно познакомиться. Всего хорошего.

Дима поцеловал меня в щеку и на прощание сказал:

— Я позвоню сегодня. Обязательно.

Перейдя дорогу и сев в троллейбус, я поехала домой. Все произошедшее казалось мне теперь дурным сном. Голова гудела, а на глаза навернулись слезы. В голове стучало: «Идиотка!»

Дима звонил целый вечер, но по моей просьбе мама отвечала, что я сплю. Потом — что ушла в магазин, потом еще что-то. К телефону я так и не подошла! Ни в тот вечер, ни назавтра, ни через неделю.

Как-то утром, выходя на работу, я обнаружила под дверью букетик тюльпанов. Сомнений не было: их принес, вырвавшись в самоволку, Дима! Цветы подняли мне настроение, и весь день я провела в хорошем расположении духа. Но вечером пришли Лера и Женька.

Открыв дверь, я остолбенела от вида девчонок:

— Что случилось? На вас лица нет.

— У Тамары беда, — еле вымолвила заплаканная Женя.

— Валеру должны вот-вот привезти. В цинковом гробу, — сквозь рыдания подтвердила Лера мои страшные догадки.

Мы хорошо знали Валеру Жуковского — парень жил в соседнем дворе, был старше нас на три года и дружил с Томой с ее пятого класса. Все вокруг понимали: они любят друг друга, а когда Валера вернется — обязательно поженятся. Но жизнь распорядилась иначе.

То, что случилось с Валерой, происходило тогда довольно часто. Чуть ли не каждую неделю с улицы — то ближе, то дальше — доносились звуки похоронного марша. Все как по команде сбегались к месту трагедии, чтобы проводить в последний путь совсем молоденьких мальчишек — бывших одноклассников, соседей, друзей. Их привозили из Афганистана, где в самом разгаре были военные действия и ребята выполняли интернациональный долг. Проклятая война, покалечившая или вовсе отнявшая столько жизней!

Немного успокоившись, я наконец-то начала соображать:

— Хоронить когда будут?

— Завтра. Везли двое суток, к тому же, говорят, он погиб еще неделю назад, — сквозь слезы сообщила Женя.

— А вы как узнали и почему Томка нам ничего не сказала?

— Я встретила возле магазина соседку Валеры, — произнесла Лера. — Надо Томке позвонить, поддержать ее. Представляете, в каком она сейчас состоянии?!

— Конечно, надо, — в один голос согласились мы.

— Не только позвонить. Идти нужно. Но сначала возьмем себя в руки, приведем в порядок лица и успокоимся, иначе помощи от нас никакой не будет, — трезво рассудила Женя.

— Сейчас валерьянки принесу, — я вскочила с кресла и побежала в кухню. Выпив лекарство, мы немного успокоились, а потом приняли решение больше не плакать и изо всех сил держать себя в руках, хотя бы перед Тамарой и матерью Валеры.

Страшное время! Уже стало традицией в таких случаях собираться возле подъезда, где жил погибший. Вот и сейчас небольшими группками около дома стояли люди — и дети, и взрослые. Мы подошли ближе и остановились. Со смертью хорошо знакомого человека мы столкнулись впервые, поэтому не знали, как правильно вести себя, что говорить и о чем лучше помолчать. Но надо было действовать, и Лера, как самая смелая и решительная, скомандовала:

— В общем, так, девчонки: держаться, не плакать! И пока ни о чем у Тамары не спрашивать, все потом. Пока спросим у родственников, может, помощь какая нужна. Пошли.

Мы молча вошли в подъезд, где почти на каждом этаже курили мужчины, а женщины в темных одеждах переходили из квартиры в квартиру с кастрюлями и мисками — видимо, готовили поминальный стол. Дверь квартиры оказалась приоткрыта. Стараясь не шуметь, мы вошли внутрь и сразу же увидели мать Валеры, одетую в черную блузку и такую же юбку. Женщина, еще молодая, ей было чуть за сорок, постарела сразу лет на десять, так что ее трудно стало узнать.

— Здравствуйте, Любовь Терентьевна, — почти шепотом произнесли мы. Она посмотрела на нас совершенно мертвыми глазами, как-то сквозь нас, и так же тихо ответила:

— Здравствуйте, девочки, проходите. Томочка в спальне, к ней идите.

Мы прошли в комнату Валерки, где в окружении каких-то женщин сидела Тамара, поздоровались со всеми и подошли к подруге. Тома, едва взглянув на нас, разрыдалась с новой силой. Было понятно, что она плачет беспрерывно уже очень давно и нужно как-то ее успокоить, но вместо этого мы сами как по команде расплакались, хотя и собирались держать себя в руках.

Спустя какое-то время я прервала тихие рыдания, прошептав:

— Как это случилось, известно?

— Застрелили ночью, когда он был в карауле. Пуля попала в голову. Хочется верить, что умер сразу, не мучился, — сквозь слезы начала рассказывать женщина, сидящая около Тамары. — А потом, утром, говорят, душманы, моджахеды афганские, под командованием какого-то Исмаил-хана — будь он проклят! — зарезали почти всех наших мальчиков. Сегодня в Белоруссию доставили пятнадцать цинковых гробов, а вообще в Союз — больше пятидесяти.

— А когда домой привезут? — спросила Женя.

— Скоро, — отозвалась Тамара.

Действительно, через минут десять началось активное движение, и в квартиру внесли закрытый цинковый гроб. Любови Терентьевне, как и многим другим женщинам, стало плохо, потом кто-то бегал с каплями, кто-то вызывал скорую, а кто-то просто плакал.

Через некоторое время, немного успокоившись, возле гроба сели родители и сестры Валеры, Тамара и ее мама. Мы же пошли на кухню, чтобы помочь готовящим стол женщинам. Народу собралось еще больше — столько, что похороны стали напоминать правительственные. Во главе с директором пришли учителя и старшеклассники нашей школы, бывшие Валерины одноклассники и молодежь, жившая неподалеку; приехали коллеги родителей Валеры и, конечно же, многочисленные родственники. В итоге из-за количества людей по двору невозможно было пройти. Повсюду яркими пятнами алели, желтели, зеленели цветы и венки. Казалось, что горем охвачен весь Минск.

На кладбище, как всегда на похоронах погибших «афганцев», выступил представитель районного военкомата. Похороны получились пышными и, несомненно, затронули сердца всех без исключения. Даже подростки с гитарами, которые каждый вечер оккупировали лестничные площадки многоэтажек и распевали там песни «Машины времени», приумолкли и после случившегося почти две недели не появлялись на глаза. Горе действительно тронуло многих, но главное — могло произойти с каждым парнем, чей возраст приближался к восемнадцати годам…

Наступил май — самый красивый и яркий месяц года, время обновлений и надежд. Все кругом потихонечку стало оживать. Солнышко, такое редкое и долгожданное, радовало все чаще, согревая и освещая не только Землю, но и наши души, и от этого тепла и света улучшалось настроение и хотелось жить.

После демобилизации Павел поселился у Лерки. Его родители должны были приехать из Молдавии, чтобы познакомиться с отцом и матерью будущей невестки. Свадьбу назначили только на август, а пока жили гражданским браком.

Женя, окруженная несметным количеством кавалеров, никак не могла определиться с выбором и повсюду таскала меня за собой. Я сопротивлялась, так как серьезно готовилась к поступлению в университет. Кроме того, после всего случившегося с Димой не хотелось развлекаться и вообще куда-либо выходить из дому. Дима звонил и настаивал на встречах, но я, вспоминая Светлану, активно сопротивлялась и ссылалась на занятость.

Очередным субботним вечером Женя зашла ко мне и предложила сходить на дискотеку:

— Что ты сидишь дома, как монашка? Ты что, дала Диме обет верности?

— Нет, конечно. Просто не хочется.

— Ну ради меня, Кир. Развлечемся, отдохнем, — уговаривала Женя. — Мне больше пойти не с кем. Лера с Павлом теперь повсюду вдвоем ходят, с ними я буду третьей лишней. Томочка пока не хочет никого видеть — сама понимаешь, ей не до дискотек. Остаешься только ты.

— Ладно, давай, — сдалась я. — Куда пойдем?

— Ура! — обрадовалась Женя и, подхватив сумочку, бросила на прощание: — В шесть тридцать жду у подъезда.

На этот раз мы направились во Дворец культуры железнодорожников, где в полуподвальном помещении работало небольшое и очень уютное кафе. В зале царил полумрак, делавший обстановку таинственной и даже интимной. Здесь можно было оторваться по полной, что, собственно, мы и собирались сделать.

Заняв места у маленького столика, рассчитанного на двоих, мы заказали по бокалу коктейля и стали ожидать начала развлекательной программы.

— Сейчас буду балдеть до потери пульса, гори все гаром, — Женя определенно была настроена на прорыв.

— Только, чур, не напиваться до полусмерти и к мужчинам не приставать, — серьезным тоном предупредила я подругу и добавила: — И окна не бить.

Женя справедливо хотела что-то мне возразить, но тут в зал вошла целая группа красивых высоких мужчин в военной форме. По нашивкам на рукавах мы поняли, что это курсанты минского Высшего инженерного зенитно-ракетного училища — ВИЗРУ. Молодые люди разместились за соседним столиком, шумно обсуждая что-то свое. Естественно, внимание дам, пришедших сюда без кавалеров, отныне всецело было приковано к этой группе. И наше тоже. Мы стали прислушиваться к тому, о чем они говорят, смотреть, куда они глядят… И вдруг я совершенно точно поняла, что среди многоголосья отчетливо слышу хорошо знакомый баритон. Но чей?

Спустя некоторое время развлекательная программа наконец-таки началась, и мы, воодушевленные выпитым коктейлем и большим количеством потенциальных кавалеров, пошли танцевать. Звучали песни наших любимых итальянцев — очень энергичные, заводные, придающие какой-то особый заряд. К нам присоединились еще несколько девушек, а затем еще и еще. Когда начался медленный танец, мы, уже по традиции, пошли в дамскую комнату, чтобы поправить растрепавшиеся прически и подкрасить губки.

На обратном пути меня ждал сюрприз: в коридорчике, соединявшем зал и фойе, стоял Игорь — мой старый знакомый, курсант того самого ВИЗРУ. Мы познакомились, когда он учился на третьем курсе, потом встретились пару раз и разошлись — что-то не срослось, не сошлось. И вот, здрасьте пожалуйста: Игорь смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Так вот чей голос я слышала! — подходя к нему, сказала я. — Привет!

— Привет, Кира, очень рад тебя видеть, — Игорь улыбнулся и представил нам своего друга, стоявшего рядом и внимательно рассматривавшего нас с Женей: — Это Александр, мой однокурсник и товарищ, для вас просто Саша. А это Кира и…

— Женя, — подсказала я.

— Какие красивые девушки, — произнес Александр, продолжавший все так же внимательно вглядываться в наши лица. Повернувшись к своему другу, он спросил: — Что же ты молчал, что знаком с такими очаровательными созданиями?

— Я не видел вас в зале, — стал оправдываться Игорь, глядя на нас. — А где ваш столик?

— Вы сидите рядом с нами, — рассмеялась я.

— Да вы что?! — искренне удивился Игорь. — Так ты, значит, видела нас и не подошла?

— Нет, не видела. Правда, мне показалось, что слышу знакомый голос, но вот чей — понять не смогла.

— Девочки, это же здорово! Давайте вместе проведем вечер, а то нас так много, аж десять человек, а девушек красивых мало, — схитрил Саша.

— Так уж и мало, вон — целый зал! Хотя мы не против, к тому же сидим рядом с вами, — согласилась Женя.

С первыми звуками «Феличиты» мы снова отправились танцевать. Настолько весело на дискотеках не было еще никогда! Вот что значит окружение из десятерых кавалеров! Мы купались в мужском внимании, слушали бесконечные комплименты и соизволяли давать свое разрешение потанцевать с нами под медленные композиции. Голова кружилась от удовольствия, а потому мы и не заметили, как танцевальная программа закончилась.

Увы, домой мы поехали без кавалеров, так как ВИЗРУ располагалось на пятнадцатом километре от столицы, а от ребят требовалось вернуться в училище вовремя. Но главное — Женя очень понравилась Саше, это было заметно, да и он ей тоже.

В первых числах июня Минск особенно красив: даже запыленные и загазованные улицы столицы становятся неотразимыми красавицами. В платье из ярких цветов на фоне буйной зелени город похож на юную девушку, которая держит в руках свечи из распустившихся каштанов и готовится впервые выйти в свет. Солнышко, ласковое и щедрое, проникает своими волшебными лучиками сквозь молодую листву и греет душу всем, даже самым урбанизированным жителям мегаполиса, придавая силы, залечивая раны, даря радость, надежду и любовь. И если человек еще не совсем заледенел душою в погоне за материальными благами, он обязательно заметит эту красоту, бьющую фонтаном буквально отовсюду.

Часа два мы гуляли по парку. Я и Дима. Он пришел ко мне утром, без звонка, не предупредив. В той самой, уже короткой и тесной ему, штатской одежде — демобилизовался и решил нагрянуть ко мне сюрпризом. Я, конечно, знала, что это должно скоро произойти, но что вот так: «Здрасьте! Это я, уже гражданский человек!» — не ожидала. Дима свалился мне на голову и стал повторять как заведенный, что хочет быть со мной и намеревается остаться в Минске. Я сдалась и простила. Наконец. Хотя от неприятного «послевкусия» так до конца и не избавилась.

Мы отправились в парк, чтобы все обдумать и поговорить. Димку переполняла радость свободы, он дурачился, даже залез на фонарный столб и, замеченный милиционером, чуть не загремел в опорный пункт. Я же мучительно искала выход из сложившейся ситуации. Дело в том, что домой, вернее, к своей матери, Дима ехать не хотел: ему нужно было разобраться со своим образованием и подумать, как поступить в наш Политехнический институт.

Мы побывали на колесе обозрения, покатались на «Супер-8» и нагулялись вволю, когда стрелки часов показали 21:00.

— Посидим на скамеечке, устала, — взмолилась я. — Ноги натерла.

— Давай, — как-то тихо и очень уж серьезно произнес Дима. — Тем более, я хотел с тобой поговорить.

— О чем? — насторожилась я.

— Кирюш, понимаешь… Я не знаю, с чего начать. В общем, не смогу я без тебя, мне необходимо видеть тебя, знать, что ты… Я хочу, чтобы ты стала моей женой!

В эту минуту мне показалось, что замолчали все: и музыка, звучавшая весь день не переставая, и дети, кричавшие и просившие что-то у родителей на соседней лавочке, и я — потому что не знала, что сказать.

— Что ты молчишь? Скажи что-нибудь, — прошептал Дима.

— Ты сошел с ума, — одними губами произнесла я и попросила: — Пойдем отсюда.

— Куда? — вопрос прозвучал совершенно резонно. — Я ведь пока не покупал билеты, — Дима улыбнулся и, глядя куда-то в землю, добавил: — Да и вообще, пора твоим родителям понять, что я их будущий зять.

— Ладно. Так уж и быть, — «сжалилась» я. — Пойдем ко мне. Сестра уехала отдыхать, будешь пока спать в ее комнате. А там посмотрим, — решительно проговорив это, я потянула его к телефонной будке. Набрав домашний номер, объяснила маме ситуацию. Слава Богу, что у меня такие понятливые родители, которые после некоторого раздумья все-таки согласились приютить Диму — правда, только на две недели, пока не вернется Галка.

— Ну что, домой? — я была совершенно счастлива от того, что Дима хотя бы эти две недельки, но постоянно будет рядом.

— А звучит-то как приятно: у нас теперь общий дом, а ты — моя! Ура!

Я улыбнулась, а вслух произнесла:

— Временно, Дима, временно.

Как и планировалось, он расположился в Галкиной комнате. Мама зорко блюла мою девичью невинность, поэтому если я и заходила к Диме, то совсем ненадолго: у родителей тут же возникала необходимость срочно взять что-нибудь в комнате или сказать мне что-то чрезвычайно важное. Чтобы не волновать родителей, и так совершивших настоящий подвиг, мы с Димой договорились играть по неписаным правилам.

Две недели пролетели незаметно, за это время мы подали документы: он — в Белорусский политехнический институт, а я — в Белорусский государственный университет. Потом Дима уехал к родителям. Меня же, начиная с момента расставания на перроне вокзала, по капельке стала съедать тоска.

— Не представляю, как сдать эту дурацкую сессию: шесть экзаменов, три зачета! — почти уже четверть часа ныла Лера, не желая садиться за учебники.

Как всегда, мы собрались у нее, чтобы, потягивая коктейли, послушать откопанные невесть где ее братом последние записи Риккардо Фольи, обсуждая последние новости и, конечно же, кавалеров.

Мне показалось, что подруги не понимают своего счастья:

— Я бы вот с удовольствием сдавала сейчас сессию, зачеты. Эх, девчонки, какие вы счастливые — студентки! А я какой-то вечный абитуриент!

— Да ладно, Кира, поступишь: ты же готовилась. Справишься, — поддержала меня Женя.

Однако все заметили, что сегодня она была какая-то грустная и неразговорчивая.

— И потом, есть у людей ситуации и посложнее, — задумчиво продолжила подруга. — Во всяком случае, по сравнению с учебой и… вообще.

Мы с Лерой как по команде обернулись и уставились на Женю, произнеся в один голос:

— Ты что имеешь в виду?

— Ничего, — всполошилась Женя. — Ничего страшного. Правда!

Она опустила глаза, видимо, догадавшись, что выдала себя.

— Ты, конечно, можешь ничего не говорить, но ведь мы же твои самые близкие подруги. Вдруг сможем чем-то помочь? — Лера решила пойти на хитрость и любым способом выведать у Жени причину ее плохого настроения.

— Ты что, с Сашкой поссорилась? — не утерпела я.

— Нет, с Сашей все в порядке. Это не моя тайна, девочки. Я сама не знаю, чем помочь…

— Ну не крути ты, говори, ведь знаешь, что не скажем никому, — надавила Лера.

— У сестры неприятности, у Любы.

— Господи, она что, заболела?! — воскликнула я.

— Хуже.

— Ничего хуже не бывает, — расслабилась я.

— Бывает.

— Опять на работе неприятности? Я недавно Любку видела на автобусной остановке. Мне она показалась какой-то странной: всегда спокойная, очень корректная, а тут нагрубила посторонней тетке. Та приставала к ней с каким-то вопросом и, похоже, достала. Люба и послала ее далеко и без хлеба.

Воцарилось молчание. Мы все ждали, что Женя расскажет нам причину бед, но она не торопилась, решая, наверное, говорить ли нам правду.

— Я пойду, девочки, ладно? Не обижайтесь на меня, пожалуйста, — выдавила она и засобиралась.

— Вот блин! Ладно, Женька, только не жди теперь, что мы с тобой будем откровенничать. Секретничать так секретничать, — обиделась Лера.

Я решила вмешаться в разговор, грозивший превратиться в ссору:

— Ну что ты давишь на нее? Она же тебе сказала, что это секрет сестры! Женя, не обижайся на нас, мы только добра хотим — и тебе, и Любе. Когда захочешь, сама расскажешь. Успокойся сначала: на тебе лица нет, как будто кто-то умер!

— Тьфу ты, ёлы-палы! — выругалась Лера.

Женя взяла свою сумочку, направилась к двери и вдруг остановилась, расплакавшись на пороге:

— Вы ведь никому не скажете, правда?

— Конечно, — хором выдохнули мы.

— Вот ты, Кира, говоришь, будто кто-то умер, а это почти правда, — прошептала Женя, вытирая слезы.

— Господи, что же могло произойти? — недоумевала я, на что Лера только молча пожала плечами.

Люба была старше нас на три года — высокая блондинка с правильной и грациозной осанкой, голубыми глазами и великолепнейшей длинной косой, традиционной в Женькиной семье, но все равно диковинной даже по тем временам. Девушка всегда выглядела стильно и ухоженно и неизменно привлекала внимание окружающих. Она воспитывалась в спартанских условиях: в строгости, в семье, где свято соблюдались принципы высокой морали и нравственности, а также в школе, где всем не переставая вдалбливали в голову сначала постулаты пионерии и комсомола, а потом — коммунистические идеалы светлого будущего. Конечно, Люба пользовалась успехом у мужчин, но серьезных романов пока не случалось.

Женькина сестра училась на четвертом курсе БГУ. В прошлом году ее, как и всех студентов, закончивших третий курс по педагогической специальности, отправили летом на практику в пионерский лагерь — воспитывать подростков, вырвавшихся из-под родительской опеки.

Лагерь находился недалеко от Минска, километрах в тридцати, в очень красивом и живописном месте на берегу Ислочи. Новенькие, только что построенные, стационарные корпуса со всеми удобствами располагали к отдыху не только детей, но и взрослых. Почти месяц на свежем воздухе, в замкнутом коллективе и пространстве неизбежно сплотил педагогов и сделал их практически одной семьей.

Как там случилось на самом деле — неизвестно, но влюбилась наша Любочка в физрука, двадцативосьмилетнего прапорщика из соседней военной части. Он проводил таким образом свой отпуск вдалеке не только от службы, но и от жены с ребенком, о чем Люба, конечно же, тогда не знала. Медленно, но верно развился у них летне-лагерный роман.

Обычно такие романтические отношения не выдерживают испытания привычной повседневной действительностью и даже если продолжаются после отпуска-каникул-практики, то очень недолго. Но верить в это никому и никак не хочется, поэтому все, с кем такое происходит, свято уверены: у них-то все непременно будет не так, как у других. Именно их чувство — настоящее, большое и вечное.

Увы! Некоторое время физрук Николай действительно звонил девушке, они встречались в Минске, а потом открылось, что он женат и что… Люба беременна! Женя узнала об этом только вчера, но что предпринять и как помочь сестре — представления не имела.

В середине восьмидесятых «секса у нас в стране не было» — так нам твердили СМИ, школьные учителя и родители. Поэтому большинство советских девушек попросту не знали, как предохраняться, чтобы потом «не было мучительно больно». О том же, чтобы спросить у мамы, речь даже не шла: «До свадьбы — ни-ни!»

Неопытные девочки попадали в страшные ситуации. Рожать нельзя — родители сживут со свету упреками: «Что же люди скажут?», «В подоле принесла». Аборт сделать — целая трагедия. Врачи в поликлинике смотрят волком, могут потребовать разрешение родителей, справки, к этому еще — сроки беременности, анализы и вот это вот все. Анонимных услуг тогда не оказывали — во всяком случае, простым смертным. Кроме всего прочего, сама процедура была безумно болезненной и травмирующей, так как делалась практически наживую. После нее у юных созданий мог выработаться стойкий пожизненный иммунитет к мужчинам как таковым. В общем, попасть в такую ситуацию — и врагу не пожелаешь, а тут родная сестра близкой подруги!

Ситуацию осложняло еще одно обстоятельство: выяснилось, что срок беременности уже почти пять месяцев. И как Любина мама ничего не заметила!? Нужно было срочно что-то предпринимать.

О родах говорить не приходилось: Николай, как только узнал о беременности, бесследно исчез, а у Любы его координат не оказалось. Несколько дней мы искали медиков, кто смог бы помочь бедной девушке, в кругу своих знакомых. И нашли: бывшая одноклассница моей сестры Галки работала в гинекологии одной из городских больниц. Мы назначили ей встречу и рассказали все как на духу, скрыв, правда, имя главной героини событий. Наша спасительница дала нам слово никому ни о чем не рассказывать и пообещала принести какое-то волшебное снадобье, вызывающее преждевременные роды. Господи, мы даже не понимали тогда, что идем на преступление и совершаем убийство. Нам, идиоткам стоеросовым, в голову не приходило, что это живой ребенок! В нашем представлении картина была такой: раз не родился, то еще не человек, а так — абстрактный зародыш! Ведь нам никто, нигде и ни о чем таком не рассказывал. Все, что связано с сексом, находилось под негласным запретом, считалось постыдным и непристойным для настоящих комсомолок. Мы даже придумали, куда девать то, что «родится», — решили, что «зародыша» можно закопать в кустах около близлежащей деревни. Вспоминая сейчас об этом, я содрогаюсь от ужаса: какая дремучесть! Но, видимо, Господу Богу было угодно, чтобы мы не стали грешницами и преступницами, и он все устроил без нас — сказалось Любино стрессовое состояние. Через день после того, как нам пообещали принести снадобье, у нее произошел выкидыш, вернее, уже преждевременные роды. Любу забрали на скорой в больницу, мальчик родился мертвым…

Когда-то у Леонида Филатова я прочитала такие строки: «Хоть нами зачастую правит бес, но и его курируют с небес!»

— Кира! Тебя к телефону, — позвала мама.

— Кто там? — мне очень не хотелось вставать с любимого дивана. Я усиленно готовилась к вступительным экзаменам и только что удобно расположилась, чтобы повторить очередную тему на французском языке.

— По-моему, межгород, иди быстрее.

Я вскочила как ошпаренная, вмиг сообразив, с кем буду говорить.

— Кирюш, привет! — как всегда, Дима сказал это с придыханием, завораживая и обволакивая меня своим томным голосом.

— Приветик! Ты где? Как дела? — выпалила я на одном дыхании.

— Я в Москве пока. Собираюсь к тебе. Ты как, не против?

— Когда ты приедешь?

— Завтра. Поезд приходит в Минск рано утром, в 7:30. Если я заявлюсь к тебе в районе восьми, спать не будешь?

— Попробую.

— Но я только повидаться: в этот же день переберусь в общагу, БПИ дает. На месяц. Кирюш, у меня только три минуты. Люблю очень, скучаю очень. А ты?

— Я тоже.

— Тогда до встречи. Целую.

Я положила трубку и, радостная, стала думать, как лучше встретить Диму.

Ночь прошла без сна, а под утро, по закону подлости, я, естественно, уснула. Мои все уже разбежались, поэтому на требовательный звонок открыть дверь было попросту некому. Услыхав сквозь дрему сверлившую мозг трель, которая раздавалась откуда-то издалека, я вскочила с постели, вмиг стряхнула с себя путы Морфея и подлетела к двери, крича на ходу: «Кто там?»

— А говорила, спать не будешь! — услышала я, ковыряясь в замке. Сердце заколотилось со скоростью отбойного молотка. На пороге стоял Димка с огромной сумкой в руках — уставший, но счастливый.

— Привет! — проговорила я, лихорадочно пытаясь одной рукой пригладить вздыбившиеся после сна волосы, а другой — запахнуть халатик.

— Приветики! Ты одна? — спросил Дима.

На мой кивок он, едва перешагнув через порог и раздевшись, набросился на меня, будто все еще не верил в реальность происходящего, подхватил на руки и понес в комнату.

— Боже, как же я соскучился! Не знал, как дождаться момента, когда снова увижу тебя, — с этими словами Дима опустил меня на кровать и стал снимать с меня то немногое, что еще оставалось на моем трепетавшем теле.

— Димочка, милый, я тоже очень соскучилась, но не надо, ты понимаешь, я пока не готова, не могу сейчас. Ну пожалуйста…

Дима не слушал:

— Я столько ждал этого момента, чуть с ума не сошел. Кирюш… Ведь мы все равно поженимся, я уже и матери с отцом о тебе рассказал.

Я, как могла, пыталась освободиться, но постепенно мое сопротивление сошло на нет: в руках этого мужчины мне было тепло и уютно, а главное — совсем не страшно.

Вступительные экзамены прошли успешно — и я, и Дима стали студентами. Правда, я решила продолжать работать, поэтому поступила сразу на заочное отделение.

Тем временем приближалась дата свадьбы Леры и Павла. Мы с подругами решили устроить девичник — собраться чисто женским коллективом, как когда-то, чтобы отметить прощание любимой Лерки с девичьим прошлым и превращение ее в «замужнюю матрону».

Мы сидели в кафе Дворца железнодорожников и потягивали коктейли, по ходу обсуждая свадебный наряд. Платье Лере прислали откуда-то из Прибалтики, а модную шляпку с вуалью привезла будущая свекровь — получилось, на наш взгляд, что-то фантастическое! Накануне вечером невеста примерила все это — и мы единогласно сочли ее неотразимой красавицей!

— А представь, — заметила Тамарочка (наконец-то наша подружка стала оживать после печальных событий), — если б ты напялила на себя то, что висит в салоне!

Красочная картинка предстала в воображении каждой из нас, и мы дружно расхохотались.

1985-й — это год, когда мы, простые жители великой страны под названием СССР, реально ощутили на себе грядущие и свалившиеся на нас перемены. Началась медленная, но верная трансформация всего: развал страны, перестройка экономики и предприятий, разрушение советских устоев с гарантированной работой, бесплатными медициной и образованием. Медленно так, но уверенно. А еще государство в том году проводило безалкогольную кампанию. И если молодожены собирались сыграть не «комсомольскую», а обычную свадьбу с соблюдением всех славянских традиций, то спиртное покупали по талонам загса, причем в сильно ограниченном количестве.

Наступило время, когда о качественных советских продуктах уже можно было слагать настоящие легенды. На прилавках появлялись (и то иногда) одинокие синие трупики куриц — с головами и лапами; периодически в магазинах «выбрасывали» черную говядину, коричневую свинину и некоторые другие «деликатесы», при одном только взгляде на которые аппетит исчезал без следа.

В Минске работал один-единственный свадебный салон. Там одиноко висели одно, ну максимум два свадебных платья совершенно жуткого вида и фасона и такие же мужские костюмы. О хорошей обуви можно было только мечтать. И эту, как сказали бы теперь, «эксклюзивность» и «гламурность» продавали только по талонам загса! Абсолютно все более-менее приличное приходилось «доставать», что родственники нашей невесты успешно и сделали. И еще семьям молодых следовало позаботиться об угощении для гостей, что в те времена приравнивалось к подвигу.

Слава Богу, за три месяца подготовки родные Лерки и Павла все вопросы благополучно решили. Нам же надо было приготовить свои наряды, а мне — еще и сценарий выкупа невесты, украшения для машин и развлекательную программу: на меня возложили почетную функцию свидетельницы невесты, а в те времена это практически приравнивалось к ведущей свадьбы.

— Короче, дорогая, — обратилась я к Лере, — раз ты у нас такая умница-красавица, можешь передать своему Павлику: пока он нас не озолотит, тебя не получит. Я так просто свою подругу не отдам!

— Представляю себе, что вы там устроите! Бедный мой Пашенька! — запричитала Лерка.

— Не переживай, я проконтролирую, чтоб они не переусердствовали, — успокоила ее Тамара. — Ты думаешь, почему они такие агрессивные? Все из-за того, что ты первая из всех нас замуж выходишь.

— А гулять где будем, в кафе? В каком? Гостей много? — забросала я невесту вопросами.

— Да. В каком-то. Я пока точно не знаю, — Лера подмигнула мне и рассмеялась: — Но уж, конечно, не в квартире, как раньше, с танцами у соседей.

— Ой, а помните, как мы малыми бегали на звук музыки туда, где играли ансамбли на свадьбах? Как было здорово тогда! Весь район собирался потанцевать. И каждый выходной где-нибудь поблизости образовывалась общая дискотека, — окунула нас в воспоминания Женя и продолжила: — Я еще несколько лет назад видела в Минске такую свадьбу у сестры двоюродной. Представляете, человек сто собралось в трехкомнатной квартире. Столы стояли в каждой комнате — не пройти. Танцевали на улице: вокально-инструментальный ансамбль расставил аппаратуру на козырьке подъезда. Все плясали, весело было. А я, девочки, тоже не засижусь…

— С этого места поподробнее, — медленно повернув голову к Жене, произнесла я. — Кажется, ты что-то хочешь нам сказать?

— Ну да, — голос Женьки прозвучал совершенно спокойно, будто бы она говорила об очередном походе в гастроном. — Мы с Сашей тоже собираемся подавать документы в загс. Только сначала надо с родителями познакомиться.

Мы все переглянулись и молча уставились на подругу.

— Что вы на меня так смотрите? В октябре съездим к его родителям… И там будет видно.

Взглянув на наши взволнованные лица, Женя предупредила:

— Девочки, только не трепитесь пока. Я вам первым сказала.

— Не поняла, что значит «первым»? А родителям? — удивилась Лера.

— Родители догадываются. Сашка собирается официально предложение делать.

Я решила успокоить подругу:

— Ладно тебе, Женя. Никому не скажем, ты же знаешь.

Но она вернула разговор в первоначальное русло и сменила тему:

— Ай, ладно, сегодня речь не обо мне, а о Лере. Давайте ее пропивать, а меня еще успеете.

Мы нехотя согласились со справедливым замечанием, подняли бокалы за Леру с Павлом и ни о ком больше не вспоминали, делая вид, что нас ничего, кроме их свадьбы, не интересует. Танцевали, флиртовали с незнакомыми парнями, но к окончанию развлекательной программы все-таки загрустили. Становилось как-то не по себе: одна из самых лучших подруг выходит замуж. Несмотря на то, что после свадьбы Лера пока никуда не уезжала и оставалась жить в родительской квартире, в глубине души мы тревожились: среди нас она действительно стала первой.

Свадьба прошла весело и без проблем, даже традиционной драки никто не устроил. Я справилась с ролью тамады на отлично, к тому же рядом все время находился Дима. После праздника уже никто не сомневался, что мы тоже поженимся. Теперь это был только вопрос времени.

Дни потянулись резиной, снова пришла осень, а с ней — совершенно новая жизнь. Дима поселился в общежитии и в первых числах сентября уехал со своей студенческой группой на картошку в колхоз. Я же ходила на работу и сильно скучала по нему. К тому же что-то произошло со здоровьем: вялость, беспричинная усталость и дикая тоска стали ежедневными моими компаньонами. Я не понимала, в чем дело, пока не подошло время обычных женских неприятностей. Время-то подошло, а вот неприятностей все не было и не было…

— Ёлы-палы! Да тебе к гинекологу пулей лететь нужно, чего ты тянешь? — возмутилась Лера, когда я поделилась с ней своей проблемой.

— Ты думаешь, это… — пролепетала я.

— Конечно! И думать нечего. Вялость, усталость и их нет — что тут думать? — продолжала подруга.

В моих глазах потемнело:

— Только этого не хватало! И что теперь делать? Как Диме сказать? Или не говорить…

— Как это — не говорить?! Ты что, думаешь, рассосется, что ли? — негодовала подруга. — Немедленно телеграфируй ему!

— Он сам должен завтра звонить. Мы договаривались. Только я не знаю, как он отреагирует. И боюсь. Господи, а родители? Они же меня с лица земли сотрут! — зарыдала я, переставая вообще что-либо соображать.

— Прекрати немедленно реветь, да и нельзя тебе. Лучше подумай, как сказать Дмитрию: он-то виноват в первую очередь. Слушай, Кирка, а как это у вас вышло? Вы что, совсем первобытные? Ты помнишь, что мы только что пережили с Любкой? И на тебе — ты туда же!!!

Посмотрев на мой жалкий вид, Лера вдруг спохватилась:

— Ой! Прости. Все-все, успокойся. Скажешь Диме, и вы вместе что-нибудь придумаете. Может, он тебе предложение сделает — и ничего предпринимать не придется.

— Ты соображаешь, что говоришь!? Он только что поступил учиться, я тоже. На что жить? У меня не твои родители, готовые помочь. Мои, если узнают, со свету сживут, скажут: «В подоле принесла». Папа еще ничего, а мама не выдержит точно. Все равно надо что-то делать, — я реально представила всю картину, и слезы снова потекли ручьем.

Лера принесла чай с лимоном, напоила меня и вызвала Женю, рассказав ей вкратце обо всем по телефону. Та прилетела через пять минут и запричитала:

— Кирка, не переживай, для тебя главное — успокоиться. Все будет хорошо. Поженитесь, да и все. Вы же любите друг друга.

— Легко говорить, а родители? — вздохнула Лера.

— Да ладно, они же не одни такие. Другие как-то переживают, — трезво рассудила Женя. — Ты успокаивайся, тебе теперь нельзя расстраиваться.

— Я знаю, — согласно кивнула я.

Еще немного посидев с подругами, я окончательно пришла в себя и отправилась домой. Все мое семейство было дома: мама, как всегда, ковырялась на кухне, папа в своей излюбленной позе, лежа на полу, смотрел программу «Время», Галка щебетала по телефону. Когда я увидела такую семейную идиллию, сердце снова сковала боль…

На следующий день я отпросилась с работы и пошла в поликлинику. В голове метрономом стучало: «А если спросят про мужа?» Просидев около часа в очереди, я переступила порог страшного кабинета. В нос ударил запах хлорки, да и старые, ободранные стулья не прибавили оптимизма. Кабинет разделяла на две части белая тканевая ширма, за которой копошилась акушерка.

— Садитесь. Что случилось? — не поднимая головы и продолжая что-то писать в карточке предыдущего пациента, спросила врач — старая рыжеволосая пышногрудая еврейка с очками а-ля пенсне на носу.

— П-п-понимаете, у меня почему-то нет месячных, — заикаясь, не ответила, а отчего-то прохрипела я.

— Вы что, простужены? — оторвавшись от писанины, спросила врач, и ее взгляд вмиг стал очень внимательным. За очками я рассмотрела умные, мудрые и теплые глаза. «Все-таки хорошо, что она еврейка. Говорят, они очень хорошие врачи. Может, даст таблеточку — и весь этот кошмар кончится разом», — подумала я и, вдруг успокоившись, выговорила вслух совершенно нормальным голосом:

— Я? Нет-нет, я здорова. Ну, почти. Наверное.

Врач отложила чужие бумаги, открыла мою карточку и, изучив содержимое, снова обратилась ко мне:

— Так говорите, нет менструации? Сколько дней задержка?

— Ч-ч-четвертый день, — снова стала заикаться я.

— А цикл постоянный?

— Н-ну да.

— Так. Вам восемнадцать лет. Вы замужем?

Боже! Как стыдно! Краска прилила к моему лицу.

— Половой жизнью живете? — громко переспросила вернувшаяся из-за ширмы акушерка.

Я сидела красная, как бурак, и не знала, признаваться ли в своем грехе. Но доктор поторопила:

— Так замужем или нет?

— Официально пока нет. Но… Мужчина есть, и мы собираемся скоро расписаться, — последние слова я выпалила на одном дыхании, для пущей уверенности.

— Раздевайтесь, идите за ширму и ложитесь в кресло.

Прошлепав босиком туда, куда показала медсестра, я стала раздеваться…

Когда экзекуция была закончена, доктор дала мне несколько бумажек и успокоила:

— С вами все в порядке. Это могут быть нервы или еще не установившийся цикл после начала половой жизни — такое бывает. Или воспалительный процесс. Вот посмотрим ваши анализы и тогда сделаем выводы. Придете ко мне через три дня.

В душе зародилась надежда — может, все еще обойдется? Три дня показались мне вечностью: бессонные ночи, черные мысли и страх смотреть матери в глаза. Но вот наконец наступил долгожданный момент, когда я снова оказалась в знакомом кабинете.

Присев на стульчик, я назвала свою фамилию. Акушерка долго копалась в ворохе бумаг, потом достала из пачки несколько штук и протянула врачу. Та начала внимательно их изучать, приговаривая:

— Так, посмотрим, посмотрим…

Я нервно следила за выражением ее лица, пытаясь прочитать на нем свой приговор. Однако через секунду врач, взглянув на меня, жалкую и дрожащую, улыбнулась:

— С вами все в порядке. Это нервы и гормональная перестройка организма. Такое бывает с началом половой жизни, — сказала она, протягивая рецепт. — Попьете витамины, затем вот эти таблеточки — и все будет еще лучше. Не переживайте.

От этой пожилой женщины действительно исходило какое-то спокойствие. Поблагодарив, я, совершенно счастливая, покинула поликлинику и пулей полетела домой. Диме о своих проблемах решила ничего не говорить: он ведь мужчина, может и не понять. Жизнь понеслась по прежнему руслу, а через неделю мои вопросы отпали сами собой. И я твердо решила отныне не экспериментировать со своим здоровьем.

Когда мы встретились в очередной раз, Женя сообщила, что Сашка попросил ее руки и сердца у родителей и те уже дали свое согласие на свадьбу. У Александра срочного решения требовал семейный вопрос: парень учился на последнем курсе, впереди маячили далекие военные гарнизоны, а туда лучше сразу явиться с женой. Поэтому молодые отправили телеграмму и стали ждать приезда Сашиных родителей. Женька нервничала: почему-то она была совершенно уверена, что не понравится будущим родственникам.

Чтобы поддержать подругу, в один из вечеров я, Женя, Лера и Тамара отправились с ней выпить по чашечке кофе в любимом кафе. По дороге Женя вдруг увела вперед Тамару и стала активно шептать той на ухо что-то, видимо, очень важное. Лера же, периодически страдавшая нехваткой деликатности, не выдержала такой таинственности и раздраженно, громко, чтобы девчонки услышали, сказала:

— Девушки-красавицы, а мы вам не мешаем?

— Ой, извините нас, — Женька обернулась и, осознав свою ошибку, стала извиняться: — Я просто кое-что хотела у Томочки выяснить. Это никакие не секреты.

— Если не секреты, зачем же тогда вперед убегать? Могли бы и без нас пошептаться. Потом как-нибудь, — шипела Лера.

— Да ладно вам. Забудем. Мы уже пришли, — попыталась сгладить ситуацию я.

В кафе мы заказали по кофе, но Лерка с ее характером никак не хотела униматься, исподлобья поглядывая на подруг:

— Так когда должны приехать родичи твоего кавалера?

— Через неделю-две, наверное, — ответила Женя и, перехватив взгляд Леры, попросила: — Хватит тебе уже. Ничего мы с Томой от вас не скрывали. Просто я не знала, как вы к этому отнесетесь, вот и решила сначала спросить наедине.

Мы все вопросительно уставились на нашего пинкертона.

— Ладно, — сдалась наконец Женя. — Чтобы вы не обижались, скажу: я решила обратиться к гадалке и выяснить, надо ли мне выходить замуж за Сашку.

Я и Лера как по команде вытаращили глаза.

— Да. Что вы так смотрите? Я не хотела говорить. Меня мучают сомнения, и я боюсь. Вот и решила. А у Томочки есть какая-то женщина на примете. Вот! — выпалила Евгения.

Глаза Леры заблестели. Было видно, что она в одну секунду простила «отступниц» и уже готова засыпать их вопросами. Но тут вмешалась я:

— Ты это серьезно? Ты веришь в бабкины сказки? Думаешь, она может тебе правду сказать?

— Все это чушь собачья на постном масле. Фи! — затараторила Лерка, однако на лице ее в это время явственно читались любопытство и сомнение. Уверяя скорее себя, чем подругу, в «ерундовости» всяких там гаданий, она, тем не менее, сгорала от любопытства и даже не собиралась этого скрывать.

— Но матери Валерки сказала же. Все, как видите, сбылось, — вмешалась в спор Тамара. — Перед тем как Валера в армию ушел, его мама обращалась к этой гадалке, и та предупредила: сыну нельзя идти служить — не вернется…

— Какой кошмар! — выдохнула Лера, а Томочка опустила глаза, вмиг наполнившиеся слезами.

Я постаралась как можно быстрее сменить тему разговора:

— Жень, а если она тебе скажет, что вам с Сашкой не надо жениться, ты что, все расстроишь?

— Не знаю, — честно ответила подруга.

— Ладно, твое дело. Но, по-моему, это ерунда какая-то, — не выдержала я. — Хотя… Кто знает, а вдруг это действительно работает…

Дима никак не мог понять, что со мной произошло, но я даже гулять с ним идти не хотела. По его хмурому лицу было видно: огорчен, растерян, расстроен. Когда я видела его таким, сомнения уходили все дальше и дальше.

Дима чаще стал заговаривать о свадьбе. Но разговора с родителями не получилось: мама, папа, да и тетки с дядьками единым фронтом выступили против нашего брака! Я никак не ожидала такого противостояния, ведь они привечали Димку в доме, угощали, он даже жил у нас две недели!

— Это не то, — объясняла мама. — Для семейной жизни этот человек не годится, он ненадежен.

— Где его родители? Почему не приехали, как люди, и не познакомились с будущими сватами? — возмущался отец.

Конечно, они по-своему были правы. Я, как могла, обрисовывала Диме ситуацию, утаивая большую часть родительских слов, но он догадывался, вернее, чувствовал больше, чем мне хотелось бы.

В один из вечеров, возвращаясь из кино, мы снова вернулись к теме свадьбы.

— Знаешь, Кирюш, ничего не изменится, даже если пройдет еще год или два. Ни отец, ни мать не смогут приехать. Им бы самим со своим браком разобраться. Любят они друг друга, а жить вместе не могут. Как говорит мать, она не смогла простить предательства. Разошлись, все потеряли: квартиру шикарную разменяли, машину, дачу продали… А теперь она слегла совсем. И денег у меня на пиршество не будет, и родственников моих на свадьбе тоже не будет… Если только брат из Риги приедет. Так что решай сама, выбор за тобой, — Дима замолчал и опустил голову.

— Дим, а ты действительно меня любишь?

— Глупыш мой, неужели ты думаешь, что я бы оставил больную мать одну в этом маленьком городке, если б мог хоть день прожить без тебя? — он обнял меня еще крепче и через секунду подхватил на руки. — Пусть все знают, что я всю жизнь буду носить тебя на руках.

Мы шли так по проспекту, прохожие оборачивались и улыбались, а девушки искренне завидовали мне. Большего счастья и придумать было трудно. Волна блаженства захлестнула мое сердце, и я совершенно отчетливо поняла: я выйду за него замуж. Пусть и вопреки всем. Я люблю этого человека.

Бракосочетание Жени и Александра прошло весело и душевно. Однако в отношениях новоиспеченных свекрови и невестки определенно прослеживался холодок. Конечно, Женька надеялась, что со временем сможет растопить образовавшийся лед своим вниманием и любовью к сыну этой женщины. Поэтому, подбадриваемая близкими и подругами, старалась не придавать проблеме большого значения. Так же, как и Лера, она стала замужней дамой, женой без пяти минут офицера. Наши встречи постепенно становились не такими частыми, как раньше. Меня это огорчало, но, с другой стороны, я ведь тоже спустя два месяца буду замужем, и меня тоже вместо девичьих посиделок ждут борщи и котлеты. Отказываться от многолетней дружбы никто из нас не собирался. Просто жизнь делала очередной шаг вперед.

Благодаря подругам я уже знала, где купить, вернее, достать дефицитные вещи, поэтому еще за месяц до свадьбы и мой, и Димин наряды были готовы. Родители по блату доставали продукты и спиртное, сестра занималась арендой ресторана. В общем, работа кипела. Одно огорчало — полное отсутствие участия семьи Димы. Тогда я еще не понимала до конца, что на самом деле творилось в душе моего мужчины, оказавшегося волею судьбы практически на иждивении будущих родственников…

Чем ближе подходила дата нашего бракосочетания, тем больше Дима беспокоился о том, сможет ли хотя бы брат приехать и поддержать его в такой важный момент жизни. Он старался не подавать вида, и мы не говорили на эту тему. Я полностью была поглощена подготовкой. А Димка взял и отрастил бороду — по-видимому, для пущей важности. Я очень злилась, пока не поняла, что в такой «одежке» ему будет попросту спокойнее предстать перед моими многочисленными родственниками. Борода стала своеобразным защитным «скафандром», придававшим Диме солидность и уверенность.

Традиционно декабрь не радовал хорошей погодой. Не было ни снега, ни морозов, а потому прохожим и автомобилям ничего другого не оставалось, как месить на дорогах грязную жижу. На небе — сером, неприветливом — лишь изредка появлялись одинокие солнечные лучи. Я нервничала, а погода только усугубляла мое состояние.

Наконец долгожданный день наступил. Видимо, небеса услышали наши стенания: ночью подморозило, а пушистый снежок продолжил сыпаться аж до обеда — и улицы преобразились, став девственно чистыми и нарядными.

Проснувшись, я стряхнула с себя остатки переживаний и потянулась. Не успела выйти из комнаты, как мама позвала меня к телефону. Я мигом очутилась у аппарата.

— Доброе утро, почти жена. Ты уже проснулась?

— Приветик! Ты звонишь, чтобы задать самый глупый вопрос на свете? — промурлыкала я.

— Нет, звоню, чтобы еще раз спросить, не передумала ли ты выходить за меня замуж?

— Нет, не передумала, — совершенно серьезно ответила я.

— Тогда вставай, приводи себя в порядок. Я уже на вокзале, встречаю брата. Через часик будем у тебя.

— Жду, почти муж.

Положив трубку, я вдруг заметила, что мама тихонечко стояла у двери и, не скрываясь, слушала весь разговор.

— Что? — уставилась на нее я.

Мама не стала ничего объяснять и, задумчиво глядя куда-то в сторону, произнесла:

— Не знаю, может быть, вы и вправду будете счастливы…

Да, она все еще сомневалась. Ну и пусть.

Через полчаса работа по наведению моего макияжа-маникюра-педикюра кипела во всю ивановскую: прибежали Томочка и Лерка, подключилась Галка. Девчонки суетились и непрестанно давали советы: какую лучше сделать прическу, какие тени выбрать, какой букет взять в загс. Саму же меня это не волновало. Вот о чем я действительно переживала, так это о Димке. Вдруг брат его отговорит жениться? Всякие там наряды-букеты — ерунда. Любая женщина в свадебном наряде — красавица. А я что, хуже других?

Пока меня одевали-наряжали-прихорашивали, время неумолимо подошло к заветной отметке 12:00. Девчонки разбежались по домам — «рисовать последние штрихи к своим портретам».

В дверь позвонили. На пороге стояли двое: Дима и Георгий. Обаятельная улыбка гостя сразила наповал и маму с сестрой, и даже моего отца. Однако мне взгляд будущего родственника не понравился. Я не могла найти этому объяснение — просто не понравился и все.

После общих ритуальных дифирамбов, легкого завтрака и вежливых разговоров о погоде все стали собираться: Димка надел костюм, я — свадебный наряд. Остаться наедине у нас так и не получилось. Пришли Павел с Лерой, Женя с Сашкой и еще целая куча народу, по плану участвовавшего в выкупе и приглашенного в загс. А мне так хотелось побыть с Димой вдвоем еще до начала! Я стала искать его, методично обходя «хоромы», но в комнатах так и не получилось обнаружить ни Диму, ни Георгия. Оставалось одно-единственное место, где они могли спрятаться: лестничная площадка, на которой традиционно кучковались местные курильщики.

Входная дверь оказалась приоткрытой, и я тихонечко подкралась, а потом услышала приглушенные голоса:

— …Я люблю ее. И потом, что мне делать в Ясногорске или Солигорске? — оправдывался Дима.

— А я и не говорю об этом захолустье. Мог бы остаться в Москве, восстановиться и продолжить учебу, — наступал Георгий.

— У меня там нет никого. Да и жить негде.

— А как же Светлана? Или у вас все закончилось? Она ждала тебя из армии, насколько я знаю от матери.

— Все закончилось. И давно. Она даже замуж выйти успела.

— Да? Не знал. Ну а чего ты ждешь от этого брака? Ты же видишь, это совсем не наш уровень. Неужели ты думаешь, что будешь счастлив с этой девочкой? И вообще…

— Думаю, мы будем счастливы, — перебил Дима.

— Ладно, не буду тебя переубеждать, — со вздохом произнес Георгий. — Хочешь — женись. Если, конечно, не жалко двадцать пять процентов от зарплаты на алименты ребенку.

— Думаю, не придется. Давай заканчивать. Пойдем, а то Кира будет волноваться.

— M-да, конечно, «Кира будет волноваться», — съехидничал Георгий, придавив голосом слово «конечно» и протяжно произнеся цитату брата. — Ладно, давай.

Я, как ошпаренная, отпрыгнула от двери и пулей влетела в ванную. Смятенье чувств, смятенье мыслей. Сердце колотилось со скоростью света: «Может быть, пока не поздно, взять да все отменить?»

— Кира, все готово. Где ты? — послышался голос Галки. — Кто-нибудь невесту видел?

— Она, по-моему, в ванной, — ответила Женя. — Сейчас посмотрю.

В дверь постучали.

— Кира, ты в ванной?

Не понимая, что делаю, я громко, отчетливо, так, чтобы услышала не только Женя, проговорила:

— Свадьбы не будет! Я передумала выходить замуж.

— Ты что там, с ума сошла? Кира, немедленно открой! — потребовала подруга.

— Нет, Женя, можешь всем сказать, что все отменяется.

— Кирочка, миленькая, так нельзя. Что случилось? Открой мне, пожалуйста. Давай поговорим.

Я отодвинула задвижку, и Женя, белая как полотно, с выпученными глазами, полными ужаса, втиснулась в едва отворенную дверь.

— Что с тобой? Ты на нервной почве совсем ополоумела? Кто-нибудь говорил с тобой?

— Ничего. Никто со мной не разговаривал. Просто я передумала.

— Неправда. Я тебя знаю. Сойти с ума за те две минуты, пока я выпустила тебя из виду, ты не могла. Успокойся сначала и объясни, в чем дело. Давай все по порядку. Хотя нет, выпей сначала валерьяночки, — с этими словами Женька достала с полки пузырек и накапала мне лекарство. Потом наполнила стаканчик водой из-под крана:

— Давай, пей.

С сомнением взглянув на «угощение», я решительно проглотила все, что предложила мне Женя.

— А теперь я слушаю. Что случилось? — настаивала подруга.

Еле сдерживая подкатывавшие к горлу слезы, дрожащим голосом я сбивчиво пересказала только что подслушанный разговор.

— Фу! Ну ты и дура! Ты за кого замуж собралась: за Диму или за его брата?!

— За Диму, — шмыгая носом, ответила я.

— Вот и не сходи с ума! Он любит тебя — это главное. Брат вообще живет черт знает где, ну и пусть себе живет. Он Диме не указ: ведь не сумел же отговорить его. Значит, парень действительно хочет жениться, — не давая мне опомниться, подвела черту Женя. — Дай я посмотрю, не испортила ли ты макияж.

Я повернулась к ней и поправила прическу перед зеркалом.

— Так, я сейчас выйду первой и скажу всем, что ты готова и просто нервничаешь. Мол, перед выходом наводила последний марафет. А ты через секунду — за мной. Хорошо?

— Ладно, — все еще сомневаясь, согласилась я.

Мы сделали все так, как сказала Женя. И лишь только я показалась в дверном проеме, как сразу натолкнулась на взгляд Георгия и перехватила его, решив стоически смотреть до тех пор, пока он сам не отведет глаза. Он улыбнулся и произнес:

— Какая у нас красивая невеста!

— Все-все, не смотрите. Кира, иди в свою комнату. Нечего мужчинам разглядывать наш товар, они его еще не выкупили, — затараторила Женя и впихнула меня в комнату. Следом за ней влетели Томочка, Лерка и Галка.

Ритуал выкупа повторился почти в точности, как у Женьки с Сашей, разве что имена поменялись да родители вставили свои пять копеек в сценарий. В целом же ничего особенного: «У вас есть товар, а у нас — купец», «Расскажи стишок, а то невесту не отдадим», «Заплати за ручку-ножку-шляпку невесты» и всякая прочая ерунда неслись из-за двери, за которой стояли Димка с Павлом, пересчитывавшие целую кипу советских рублей-единичек.

Мне уже порядком надоело сидеть одной в комнате, пока меня там продают по частям, когда Димка, не выдержав этого женского издевательства и дурацкой «расчлененки», ворвался в комнату.

Ворваться-то ворвался, а вот что делать дальше, вероятно, не знал: увидев меня, он остолбенел, покраснел и онемел, вытаращив глаза. Вся мужская часть «купцов» вломилась следом и со скоростью ракеты протаранила жениха, практически толкнув его к моим ногам. Димка качнулся и свалился на правое колено, как по заказу, только и успев быстренько поднять кверху белые розы. Я улыбнулась и тихо прошептала ему:

— На коленях передо мной ты никогда еще не стоял… Без ускорения под зад…

Под взорами собравшихся гостей Дима ничего не успел ответить, надо было соответствовать ситуации. Он протянул мне цветы и, глотая воздух, заявил:

— Теперь ты от меня никуда не денешься.

— А я и не собираюсь никуда от тебя сбегать, — улыбнулась я и повернулась к гостям, но, перехватив очередной взгляд Георгия, добавила: — Пока что.

Под общий гул и хохот Дима пропустил мои последние слова мимо ушей.

Толпа зевак перегородила весь двор и путь к машинам: кто-то специально, чтобы им по народной традиции «заплатили» за дорогу, а кто-то из чистого любопытства. Преодолев все препятствия и рассевшись наконец по машинам, мы отправились в загс.

Процедура росписи повторилась настолько в точности, как у Жени с Александром и Леры с Павлом, что даже не вызвала у меня волнения. Перевязанная ленточкой женщина с большой прической-завивкой отчеканила текст о «ячейке общества» и «в горе и в радости», после чего в специальной комнатке все распили принесенное шампанское и сфотографировались на память. Автографы, оставленные в книге записей гражданского состояния, да свидетельство о браке — вот и все, что спустя несколько минут напоминало о важном событии в нашей жизни.

Потом в течение почти двух часов, как и положено в таких случаях, мы катались по городу, возлагая цветы к городским памятникам, в частности — к буквально только что открывшейся стеле «Минск — город-герой». Главное же веселье происходило в ресторане «Радуга», расположенном в одной из башен «ворот Минска» на вокзале. Бесконечные тосты и вставания новобрачных, беспрерывное нахождение под прицелом пристальных взглядов доконали и меня, и моего молодого мужа. К концу вечера уже не хотелось ничего, кроме одного — д-о-м-о-й!

Когда дорогие гости потихонечку стали расходиться, мы оставили родителям заботы о размещении иногородних на ночлег и отправились домой на такси в сопровождении Георгия и Галки. Я носилась по комнатам в свадебном платье, без фаты и обуви, не зная и не понимая, что должна делать дальше: уходила невестой, а вернулась — женой. Однако усталость сказалась, и молодая чета просто улеглась спать. Какая там первая брачная ночь! Спали мертвецким сном до самого утра, не слыша вообще ничего, что происходило за дверями нашей комнаты.

Жизнь потекла привычной струйкой, состоящей из мелких песчинок рутинной обыденности. Потихонечку мои привыкли к присутствию в доме нового члена семьи, и все вроде бы было нормально.

Дима учился в институте и, как староста группы, пропадал там днем и ночью. Я работала и тоже училась, еле совмещая работу с учебой, тем более что приходилось читать запоем огромное количество литературы. Даже перечень названий произведений могли запомнить не все — не говоря уже о том, чтобы прочитать сами романы и повести и удержать в памяти их сюжеты. К тому же очень скоро после свадьбы я поняла, что жду ребенка.

Дмитрий не был готов к ежедневному быту семейной жизни. Как выяснилось, ему совсем не хотелось заниматься домашними делами вроде уборки комнаты, да и ублажением моих «беременных капризов» — тоже. А вот отметить с одногруппниками чей-нибудь день рождения или попить пивка в компании друзей — совсем наоборот. Я успокаивала себя тем, что муж не успел как следует «нагуляться на свободе после армии» и потому ведет себя так. Но мама и папа, на глазах которых разворачивалась наша семейная жизнь, не поддерживали эту точку зрения — а ведь, как известно, капля камень точит.

Еще я стала замечать, что мой любимый Димка все чаще и чаще начал возвращаться домой поздно. И не совсем трезвым. Вечерние ожидания потихоньку превращались для меня в каторгу, которую усугубляли мои же родные. И родители, и Галка вместо моральной поддержки и попыток хоть как-то успокоить меня, беременную, давили на психику, непременно отмечая поздние приходы моего мужа, а также его жестокость и «кобелиность». Совсем не такой я представляла себе семейную жизнь с любимым.

Будни способны превратить самые красивые отношения в нечто приевшееся. Каждый мой день был похож на вчерашний: учеба, работа, бытовые дела и… ежевечернее ожидание Димы. Мне стало совсем худо: сказывался токсикоз, мутило по утрам и вечерам — жизнь превратилась в сущий ад. Девчонки старались поддержать морально, но встречались теперь мы очень редко.

Женя собиралась в дорогу, к месту постоянной службы Сашки, активно закупая мебель и хозяйственные вещички. Преодолевая препоны тотального дефицита, она постоянно кому-то звонила и о чем-то договаривалась — короче, ей было не до меня.

Томочка отдалялась от нас, замужних, подыскав себе более подходящую компанию в лице незамужних однокурсниц. Я радовалась за нее, ведь после гибели Валерки всем казалось, что и она уйдет следом.

И только Лера с Павлом скакали козами по дискотекам и вечеринкам. Подруга категорически не разделяла наше с Женькой желание рожать, считая, что детей заводить еще очень рано и надо пожить для себя. Павел во всем ее поддерживал. Они жили настоящей студенческой беззаботной жизнью, не особенно утруждая себя проблемами быта, поскольку свалили их на плечи родителей Леры, в квартире которых обосновались.

Очень скоро Женя и Саша уехали на постоянное место службы, в гарнизон, где им предоставили собственное жилье — двухкомнатную квартиру в доме по соседству с родителями Александра. Женьке предстояло построить новую жизнь на новом месте — с новыми и совершенно чужими ей людьми. На вокзале, провожая молодую семью, мы договорились, что будем регулярно переписываться и по возможности созваниваться. Однако все понимали: это будет абсолютно другое общение…

В моей жизни все как-то быстро изменилось и сомкнулось кольцом вокруг собственной «коммунальной» семьи: два хозяина и три хозяйки в тридцати пяти квадратных метрах хрущевки с проходным залом и четырехметровой кухней. Мы жили одним большим семейством, где ни у меня, ни у моего мужа не было шансов осознать, что у нас теперь уже отдельная семья, которая должна строить собственную жизнь самостоятельно. Прописную истину «Каждая новая семья должна жить отдельно» и тогда никто не отменял. Но у нас с Димкой на съемную квартиру попросту не было средств. Никаких. Мы сидели на шее у моих родителей.

Со временем Дима все чаще и чаще застревал в общаге у своих однокурсников. Видимо, ему не очень хотелось возвращаться в «коммуну», да еще к беременной жене, которая большей частью плохо себя чувствовала. Я же злилась на него за невнимательность и одинокие вечера, рыдала, обижалась. В голову лезли самые дикие и недопустимые мысли. В наших отношениях стала расти трещина.

Утро понедельника 28 апреля 1986 года было для меня обычным и ничего не предвещавшим, пока я не добралась до собственного рабочего места в Расчетном центре Госснаба БССР, куда не так давно устроилась оператором ЭВМ. Зайдя в кабинет, я сразу заметила странное: коллеги шептались и были чем-то не на шутку испуганы. Я стала расспрашивать.

— А ты еще не слышала? Ты же беременная! — вытаращила на меня глаза Валя, одна из коллег.

За несколько лет, прошедших после наших свадеб, Лерка с Павлом так пока и не обзавелись детьми. Они вели вполне себе праздный образ жизни, по-прежнему частенько пропадали в ресторанах и кафешках, а еще… У каждого из них уже была своя отдельная личная жизнь…

У нашей Лерки даже появились поклонники, к которым она сбегала с работы, приходя домой только за полночь. Павел не отставал: он не раз попадал на деньги то в боулинге, то в казино, причем нередко не один, а вместе с моим мужем. В итоге я вынуждена была брать кровно заработанные нелегким трудом деньги у родителей (и так, по большому счету, содержавших мою семью), чтобы вызволить из кабалы двух, как мне казалось, уже взрослых мужчин. Да-да, мой Димка активно спивался, но я совсем не знала, что с этим делать, будучи большей частью занятой ребенком и учебой.

За это время я наконец познакомилась с матерью Димы. Когда нашему сыну исполнилось девять месяцев, вставшая на ноги после инсульта женщина приехала сама, чтобы увидеть своего сына, внука и меня. Она сразу показалась мне человеком с какими-то странными разговорами и манерами. Свекровь пыталась объяснить мне, какая замечательная у ее гениального отпрыска генетическая наследственность и что такого мужа надо ценить по достоинству, — но не находила нужных слов не только для меня, но и для собственного сына. Все три дня ее пребывания в нашем доме я почему-то не могла избавиться от чувства, что, глядя на меня, свекровь видела кого-то другого. Суровая же реальность в моем лице причиняла ей только боль. В общем, родительское благословение на мой брак с Димой с обеих сторон оказалось с горчинкой.

Построить нормальную семью у нас так и не получилось. Дима бросил институт: вконец рассорился с кем-то из преподавателей и забрал документы. И снова на третьем курсе, как когда-то в Москве.

Мой отец пристроил зятя на железную дорогу — обычным дорожным рабочим. А кем еще-то без образования и опыта? До появления бизнесов и прочих новых возможностей для заработка на рубеже развала СССР и создания нового государства было еще очень далеко. Поэтому Диме ничего другого не оставалось. Но работать физически представитель «белой кости», каковым он себя мнил, не хотел. Да и не мог: не давали покоя его ущемленное самолюбие и вдребезги разбившиеся мечты стать как минимум главой крупного предприятия или, на худой конец, большой партийной шишкой. Частенько представитель некогда золотой молодежи в отчаянии говорил: «Я гегемон» или «Это гегемону не по карману».

Парень со светлой головой и хорошими способностями, поступивший и отучившийся по три курса в двух институтах — Москвы и Минска, — утонул в собственном высокомерии и в итоге остался со школьным аттестатом, не имея на руках корочки даже ПТУ! Надежды на светлое будущее для него разрушились вместе с развалом страны и родительской семьи. Дима не мог найти себе применения, что для его мужского честолюбия и гордости оказалось непосильным испытанием.

Теперь рядом со мной находился совершенно чужой человек, незнакомец. Мой муж никого не хотел слушать, кроме собственного брата. А что тот мог посоветовать, мне было известно еще со дня свадьбы. Я ревновала и плакала каждый день, но как могла скрывала происходящее от своей семьи. В свои двадцать с небольшим я ровным счетом не понимала, что с этим делать: не видела выхода из ситуации и чувствовала себя совершенно бессильной перед обстоятельствами, в которых жила не первый год. Я все еще дышала, хотя порой мне казалось, что воздух вокруг неожиданно заканчивается и я задыхаюсь. Потом кто-то открывал клапан, и я снова существовала — растоптанная, униженная, в моральной изоляции, без малейшей поддержки со стороны. От родных я слышала только одно: «Тебе говорили», «Он не создан для семьи», «Разводись, вырастим ребенка и без него».

Теперь я думаю, что в более зрелом возрасте я бы все это уже не вынесла: мне просто не хватило бы сил. Говорят, надо терпеть, пока не достигнешь дна, — чтобы оттолкнуться и взлететь. И я терпела.

Вопреки всему, мне удалось закончить университет и получить диплом БГУ им. Ленина. В это время я работала заведующей библиотекой одного из институтов Академии наук, который занимался изучением фольклора и этнографии. В коллективе были интересные и интеллигентные люди, общение с которыми согревало мою душу. А еще я растила любимого сына.

По стране семимильными шагами шествовала перестройка. Социально-экономические реформы били наотмашь по жизни простых людей, населявших когда-то огромную и, казалось бы, абсолютно несокрушимую страну под названием Союз Советских Социалистических Республик.

Тотальный дефицит задушил торговлю. Ни еду, ни одежду, вообще ничего простому человеку купить было невозможно. Магазинные прилавки смотрели на входящих покупателей совершенно пустыми глазницами, будто вместе с ними удивлялись всему происходящему. Чтобы хоть чем-то занять торговые места, продавцы расставляли на витринах трехлитровые банки с соками и консервы, чередуя их с искусственными цветами. Когда изредка что-то кроме этого где-то «выбрасывали», люди буквально давились в очередях. Даже совсем не подходящие по размеру и не нужные никому в семье вещи старались «вырвать», чтобы потом перепродать и выручить деньги. Про еду и говорить не приходилось: на многие продукты ввели специальные карточки-талоны. Их выдавало домоуправление — из строгого расчета на каждого члена семьи. И это было только начало жуткого и голодного времени девяностых. Времени озлобленности и разочарований. Времени длиннющих очередей и обмана. Времени «купи-продай-обменяй-достань-укради».

Однажды одна из моих знакомых подсказала идею, как можно одеть ребенка и еще немножко заработать. Предложение оказалось примитивно простым и спекулятивным: ночью занять очередь у детского магазина «Буратино» (находившегося неподалеку от нашего дома) — на случай, если что-то «выбросят», а купив дефицит, перепродать покупку около другого магазина — но подороже. Так мы и делали. Иногда мне удавалось немного заработать, а иногда — просто купить более-менее подходящую одежку для своего ребенка. Стыдно было всегда! Стоять около магазина и перепродавать товар таким же людям, как сама, казалось сплошным кошмаром, но что делать-то? Другого выхода не нашлось.

Димка ничего в дом не приносил: он что пропивал, а что прогуливал… Когда я думала о том, за кого же все-таки выскочила замуж, у меня чернела душа. А что же теперь? Меня ведь действительно предупреждали.

В это время многие знакомые стали открывать кооперативы — частные предприятия, которые чаще всего занимались торговлей диковинными тогда товарами наподобие «Сникерсов» и «Марсов» либо подпольно производили в подвалах самопальную одежду и продавали ее втридорога с наклеенными фирменными лейблами. И получалось хорошо зарабатывать! Это был первый, самый-самый первый, опыт работы негосударственных, то есть частных, предприятий в стране — огромной Стране Советов, которая строила коммунизм, и до его окончательной победы оставалось совсем чуть-чуть, как нам говорили по телику.

Для нас, обычных людей, выросших за железным занавесом и подготовленных для жизни при социализме-коммунизме, для нас, кому государство уверенно обещало бесплатное жилье и гарантированную зарплату, для нас, совершенно не приученных и не умеющих зарабатывать деньги, все происходившее казалось невероятным! Иногда у меня возникало чувство, будто я еще не проснулась и вижу какой-то фантастический сон. Люди пребывали в растерянности: многие теряли работу, потому что госпредприятия закрывались, а где найти себе применение и, главное, как это сделать — нас не учили! Судьба выбросила наше поколение в капитализм, исковерканный не подготовленными к нему и пока еще неумелыми умами.

Дима тоже тогда решил открыть собственный кооператив, проконсультировавшись с братом. Латвия, в которой тот жил, отделилась от СССР, и в стране уже пару лет как активно развивалось совершенно незнакомое для советских людей явление — частная коммерция. Однако сам заниматься организационной работой Дима не торопился — давал поручения то мне, то Павлу. Разрываясь между ребенком, своей работой, непростым ведением хозяйства (без всяких там стиралок-автоматов и прочих современных чудес техники), я умудрялась находить время для сбора справок, ходила на консультации, стояла в очередях в исполкомах. Нас мурыжили, все что-то проверяли, выясняли, но в итоге кооператив под названием «Лайма» успешно зарегистрировали. Его директором, конечно же, стал Дима, а бухгалтером — Лера. Вид деятельности — знакомство одиноких сердец. Ни много ни мало.

Я и Павел превратились в обычных сотрудников «подай-принеси» по случаю. Приходившие на абонентский ящик письма Дима нес домой, я их сортировала, а потом анкеты отправлялись на обработку ЭВМ в Ригу. Иногда писем было очень много — и все почему-то из мест не столь отдаленных. Видимо, больше всего одиноких сердец, жаждавших семейного счастья, скапливалось в те непростые времена именно там. По понятным причинам женщины знакомиться с таким контингентом не хотели — возникали проблемы. Но получать доходы, пусть и не очень большие, Димке это не мешало. Он воспрянул духом, распрямил спину, стал увереннее смотреть в будущее. Но выпивать так и не перестал, теперь уже убегая из дома под новым, но успевшим мне опостылеть предлогом «по делам».

В августе 1991 года я смогла отвезти своего пятилетнего Матвея на оздоровление в санаторий, находившийся рядышком с Минском. Бесспорно, оставлять молодого, к тому же не очень ответственного мужа одного на такой длительный период — опасно. Я это хорошо понимала, но здоровье ребенка было для меня значительно важнее.

Матвею там очень понравилось. Стараясь не думать о последствиях Чернобыльской катастрофы, мы с удовольствием отдыхали на природе, бродили по хорошо просматриваемому на несколько десятков метров сосновому бору, собирали еще оставшуюся местами чернику и купались в прозрачной воде местной речушки, из которой рыбаки умудрялись вылавливать даже форель.

Именно тогда, в санатории, у меня появились первые после замужества поклонники, то и дело норовившие пригласить меня в какое-либо уединенное место. Но все это вызывало у меня только улыбку, потому что изменять мужу я тогда не могла и не хотела совсем. Димка приезжал к нам только по воскресеньям, и то всего на пару часиков, объясняя это «кучей неотложных дел». Я старалась не думать о плохом и все еще доверяла ему. Причем здесь, вдалеке от дома, без давления родителей и сестры, делать это было значительно проще.

Наш отдых подходил к концу, когда я, выходя из своего номера, случайно услышала разговор соседей, долетевшие обрывки которого показались мне полнейшим бредом: «Горбачева «сбросили»«, «Горбачев сидит где-то запертый», «В стране — переворот!» Я не поверила ушам и решила включить свое маленькое портативное радио, чтобы опровергнуть или подтвердить эту утку. Пока сын резвился на природе, около меня собралась целая толпа отдыхающих — чтобы послушать новости. Вот из них-то мы и узнали про ГКЧП, Форос, Бориса Ельцина и про то, что в стране произошел Августовский путч, а на улицах Москвы — танки… Несколько дней не только нас, отдыхавших в сосновом бору вдали от города, но и всю огромную нашу страну будоражило ожидание ответов на вопросы: что теперь будет? кто будет руководить страной? что станет с Советским Союзом? Было страшно и непонятно, как жить дальше… Один страх.

Но через пару дней все эти политические перипетии, происходившие в далекой Москве и еще более далеком Крыму, померкли в тени моих личных переживаний. В очередное воскресенье, накануне окончания смены, к нам в санаторий неожиданно приехал Павел, растерянный и не на шутку встревоженный внезапной командировкой своей жены. Он вполне серьезно подозревал, что Валерия уехала вовсе не по работе…

По стечению обстоятельств Дима в эти дни тоже был в отъезде — у брата в Риге. Я знала об этом, а потому совершенно не беспокоилась. Если бы не подозрения Павла. Когда мы с сыном уже приехали домой, вернулись и Лера из командировки, и Димка от брата. В один и тот же день.

— У вас что, крыша поехала? У обоих сразу? — возмутился Димка в ответ на мои вопросы. — Хочешь, позвони брату и спроси. Я ездил к нему по делам, при чем здесь вообще Лера?!

— Я не хочу говорить с Георгием: заранее знаю, что он мне скажет. Брат всегда был и будет на твоей стороне, всегда прикроет тебя, что бы ни случилось. Если тебе нужна Лера, уходи, — рыдала я, глядя в глаза мужа, и все более и более отчетливо понимала, что Павел оказался прав в своих подозрениях.

Боль в душе была такой силы, что становилось трудно дышать. Кроме того, я хорошо знала, что родители за стенкой все слышат, а это значит, что мне предстоит еще одно объяснение, так как накануне они настаивали:

— Разводись! Он кобель и всегда был таким. Тебе говорили. Дима не муж тебе и не отец ребенку: думает только о себе. Разве у вас семья? А Матвея вырастим сами.

Скандалы повторялись все чаще и чаще, я совсем перестала доверять мужу. Такая совместная жизнь никого из нас уже не устраивала, но что делать — Диме уходить было некуда. Совсем.

Матвей практически не видел отца: для ребенка тот превратился в приходившего по вечерам дядю, по большей части пьяного. Приходившего, чтобы переночевать, а потом снова уйти «по делам». Так прошел еще один год.

Дима стал жаловаться на здоровье, его беспокоил желудок, но менять что-то в своих привычках и образе жизни муж наотрез отказывался. Иногда ему становилось настолько плохо, что я порывалась вызвать скорую, однако Дима всегда протестовал и ни в какую не соглашался лечиться, продолжая глотать пиво по два-три литра в день!

Устав от одиночества и ежедневных душевных мук, не находя поддержки абсолютно ни у кого из родных и понимая, что долго так больше не выдержу, в один прекрасный день я все-таки собралась с духом и подала документы на развод.

На сообщение о том, что я отнесла документы в суд и теперь нам надо ждать вызова на заседание о разводе, Дима не отреагировал никак. Видимо, принял мои слова за шутку, потому что спокойно продолжал вести свой привычный, отдельный от нас с сыном, образ жизни, по-прежнему пропадая неведомо где и приходя домой только на ночь.

Конец мая — моя любимая пора года. Желтые головки одуванчиков, будто капельки солнца, рассыпанные по ярко-зеленым клумбам, украшали городские пейзажи, дополняя своей красотой только-только готовящиеся распуститься ароматные гроздья сирени. Мать-природа скрашивала как могла поселившийся в моей душе мрак… За это время я сильно похудела и почти превратилась в робота. Казалось, что сил больше нет ни на кого и ни на что. Однако наступало утро, и я, как заведенная, отводила сына в садик и машинально тянулась на работу.

Полученные по почте извещения на развод я положила на видное место, но они так и пролежали нетронутыми и, скорее всего, не прочитанными Димой. Его почти никогда не было дома, мы не общались.

В тот день на работе, как всегда, весь отдел в обеденный перерыв собрался вокруг стола, чтобы отведать очередной странный блин, который испекла и назвала почему-то пирогом наша заведующая отделом. Все весело щебетали, расхваливая на разные лады это чудо кулинарии и соблюдая своеобразный ритуал — поддерживая снисходительное отношение руководительницы к своим подчиненным. Девчонки втихаря похихикивали, но никто не отказывался от угощения: жевали, запивая чайком и нагло льстя начальнице. Все активно нарезали бутерброды и травили анекдоты, когда раздался звонок кабинетного телефона. Одна из сотрудниц сняла трубку и позвала меня.

В комнате стоял многоголосый хохот, поэтому я не сразу расслышала доносившийся издалека рассерженный голос моей сестры, которая осталась за няньку с приболевшим Матвеем. Все еще смеясь от души над какой-то шуткой коллеги, я никак не могла понять, что случилось.

— Ты меня слышишь или нет?! — орала Галка. — Они закрылись в комнате и даже Матвея не впускают! Малой ревет и просится в свою комнату, а я ничего не могу сделать! Приезжай немедленно, а то мама вышвырнет твоего мужа из квартиры вместе с этой тварью! Ты представляешь, что будет, если папа это увидит?! Он же поубивает всех!

До меня потихоньку стал доходить смысл сказанного сестрой.

— Лера с Димой в комнате? — все еще не веря в реальность происходившего, я постаралась переспросить как можно тише, чтобы никто из сотрудниц, стоявших буквально рядышком, не смог подслушать разговор.

— Я тебе десять минут кричу об этом! — Галка снова выругалась. — Эта мадам не хочет уходить ни в какую! Мама, когда пришла на обед, сразу стала просить ее уйти. Но та несла какую-то ахинею, мол, Дима ей деньги должен. И пока долг не отдаст, она никуда не уйдет. Приезжай и разбирайся с Леркой и со своим мужем сама! Тут у всех уже мозги кипят, а что делать — непонятно!

Я положила трубку и пулей выскочила в туалет. Сдерживать слезы уже не было сил. Вслед за мной в туалетную комнату ворвалась Лада. По тому, как изменилось мое лицо во время телефонного разговора, она поняла, что произошло что-то страшное, — и поспешила на помощь.

Лада работала в соседнем отделе, но на обед мы всегда ходили вместе и уже успели так сблизиться, что вполне могли доверять друг другу. Худенькая, красивая, на вид такая беззащитная, совсем еще молодая женщина уже успела нахлебаться житейских бед. Она растила сына одна, похоронив красавца мужа — офицера, погибшего в Афганистане, откуда он был родом. Они познакомились, когда парень учился в нашем военном училище, и поженились. Потом уехали в Кабул. А спустя год Лада потеряла мужа и вынужденно бежала под обстрелами из разрушенной страны к родителям в Минск — с маленьким ребенком на руках.

— Что?! Что случилось? — бросилась ко мне перепуганная Лада.

Взглянув в ее глаза, я поняла, что больше молчать не могу и надо выговориться, рассказать все, что происходит. Лада уже знала, что в моей семье не все хорошо и что мы разводимся. Я объяснила свою реакцию, а мудрая женщина посоветовала:

— Знаешь, тебе сейчас лучше домой не ходить, да и вообще надо вернуться как можно позже, чтобы успокоиться. С сыном посидит сестра, а тебе там появляться не стоит. Наделаешь еще беды.

Я согласилась с Ладой, потому что чувствовала одновременно и обиду, и разочарование, и гнев. И именно гнев превосходил все остальное. Впервые за годы замужества я испытала это чувство — и мне самой стало страшно. Если бы я сейчас увидела Лерку, я бы ее просто задушила, не говоря уже о Диме. Сесть в тюрьму из-за этих подонков, оставив ребенка сиротой?! Нет уж.

Весь остаток дня Лада не отходила от меня. Мы делали вид, что работаем, но на самом деле просто перебирали бумаги. А после работы отправились гулять по проспекту и, когда солнце закатилось за горизонт, пешком дошли до моего дома. Убедившись, что я успокоилась и не натворю ничего страшного, Лада наконец отпустила меня. По сей день я благодарна ей за это!

Вернувшись домой, я узнала, что разговор моего отца с Димой уже состоялся, и муж должен покинуть квартиру в течение двадцати четырех часов. Эту ночь я вместе с сыном снова провела в зале. Утром Дима собрал вещи и ушел. Навсегда. Ни на первое заседание суда, ни на второе он так и не явился. Нас развели без его присутствия, в дополнение впаяв Димке штраф за неуважение к суду. Через некоторое время я узнала, что он заболел: серьезно воспалилась поджелудочная. Чуть позже в Минск приехала его мать и забрала своего непутевого сына к себе, в российскую глубинку. Она даже внука не захотела увидеть, не позвонила и ни слова не сказала мне, будто молчанием обвиняя в случившемся.

Так, не успев толком-то и начаться, закончилась моя семейная жизнь. Если ее вообще можно было назвать семейной. Много лет после этих событий я мучительно искала ответы на вопросы: почему? неужели и вправду Димка никогда не любил меня? когда у нас что-то пошло не так? неужели скалы дурацкого советского быта в окружении моих родных и развал СССР в самом деле разбили наш красивый, но хрупкий семейный кораблик?

Но и это было еще не все. Женя приняла сторону Лерки, насочинявшей невесть чего и впарившей ей это как истину. И Женя поверила ее подлой лжи.

Бедная моя Женя. Она и в самом страшном сне не могла представить, что Лера — та самая, некогда нами любимая Лера — могла спокойно спать с мужем ближайшей подруги. Что Лера могла обманывать и меня, и Павла — и при этом нагло смотреть нам всем в глаза. Но Женя поверила. Поверила ей, не мне.

Я осталась одна, преданная всеми, кому доверяла и кого любила. С этого момента я больше не общалась ни с Лерой, ни с Женей, ни с Сашей, ни с Павлом — ни с кем из тех, кто составлял круг моего общения много-много лет подряд. За спиной — сожженные мосты и пустыня из пепла.

В голодные годы развала СССР, годы разрухи и страшнейшего дефицита, годы становления нового — и никому пока еще не понятного — будущего новой страны с новым названием «Беларусь» я осталась с сыном-первоклассником на руках. Без своего жилья и с абсолютно копеечной зарплатой одного из институтов Академии наук — всего десять долларов. Да-да, именно так. Но надо было как-то жить и растить сына.

Я впряглась в эту гонку на выживание, хватаясь за любую возможность заработать хоть какую-то копеечку, хоть чуть-чуть. Однако и тут чаще всего случался облом. Все предложения о работе почему-то обязательно подразумевали определенный объем талии и груди соискательницы. При разговоре по телефону мало кто даже спрашивал про образование и навыки. Я мыкалась, звонила, искала, но безрезультатно.

Денег не хватало ни на одежду, ни на обувь. Да что там, вопрос вообще вставал так: или заплатить за «коммуналку», или купить продукты ребенку. И было большой роскошью сделать и то и другое сразу, поэтому про бренды да тренды, моду, стиль и прочее мне, молодой девушке, думать не приходилось вообще — от слова «совсем». Я ходила в драных старых дерматиновых сапогах, которые зияли дырками над отклеившейся подошвой, пропускали воду и вынуждали меня надевать сначала старые клеенчатые пакеты а-ля носки, чтобы ноги не так сильно промокали в бесконечных лужах. Слава Богу, что мои мамочка и папочка тогда были рядом и помогали нам с сыном не помереть с голодухи, подбрасывая то немногое, чем могли поделиться с огорода и своего стола.

Спустя некоторое время на работе все-таки прознали про мой развод. И тут понеслось! Теперь мне кажется, что тогда в институте не осталось ни одного мужика, который хотя бы один раз не зашел ко мне в кабинет с предложением попить винца в его творческой мастерской или съездить к нему на дачу. Все они были творческими людьми — искусствоведами, художниками, скульпторами. А сколько яблок в их садах сгнило от того, что я не поехала их «собирать»!

Ситуацию осложняло еще и то, что я, возглавлявшая тогда библиотеку института, находилась в ней одна — и это само по себе развязывало горе-ухажерам не только языки, но и руки. Я так уставала от этих великовозрастных кавалеров, что иногда наворачивались слезы, а в голову лезла мысль: «Я что, похожа на доступную женщину? Или у меня на лбу написано: «Не проходите мимо»?»

Отказать мужику всегда надо уметь, особенно если он профессор, академик или вообще замдиректора института. И сделать это надо было так, чтобы не вылететь потом с работы. А у меня до этого и опыта-то общения с мужским полом такого возраста и статуса не имелось. Теперь смешно, а тогда реально порой ревела втихаря.

Как-то в библиотеку зашел Генка Никитин — аспирант нашей начальницы, который тоже поглядывал в мою сторону, но пока ни на что не решался. Парень был старше меня на восемь лет и, как говорила начальница, «глубоко и безнадежно женат», плюс двое маленьких детей. Он-то и столкнулся в дверях с двумя моими горе-посетителями — кандидатами в кавалеры. Я вытирала в очередной раз навернувшиеся слезы, и Генка, заметив это, спросил:

— Кто обидел?

— Мужики надоели! Как им отказывать? Я не умею. И никуда ни с кем не пойду! С уязвленным самолюбием наговорят черти чего директору института — и меня уволят. Что я буду тогда делать?

Генка расхохотался:

— А ты на двери библиотеки табличку повесь с графиком посещения для мужчин. Так они хоть по очереди приходить станут, а не табунами. Пошли чай-кофе пить. Тебя пред светлы очи начальство требует.

С Генкой мы подружились, а со временем у нас даже образовался теплый коллективчик из молодых сотрудников института. Частенько мы вместе пили чай, обсуждали новости и вообще поддерживали друг друга в трудные времена, которые, казалось, не закончатся никогда.

Курс доллара скакал, увеличиваясь иногда за сутки в два-три раза, за счет чего процветали валютчики. Продукты дорожали с космической скоростью, магазинные прилавки зияли пустотами. Денег хронически не хватало ни на что! Вот мы с Генкой и придумали «челночить», как поступали тогда многие. От безысходности.

Мне надо было сделать визу, оформить все документы и, самое главное, купить товар, который успешно продавался бы в Польше. На это тоже требовались деньги, которые с огромным трудом удавалось наскрести по всем карманам родных. Поездки давались непросто: мы мерзли в автобусах, стояли по несколько суток на границе и страшно боялись бандитов, грабивших целые автобусы. А еще мы ночевали в гостиницах Польши. Именно эта соседняя страна стала моей первой «заграницей».

Тогда так выкручивались многие, кто хотел выжить и накормить свои семьи. Однако я никак не могла отделаться от чувства унижения, преследовавшего меня каждый раз, когда надменные иностранцы, проходя по импровизированным торговым рядам, смотрели свысока, решая, купить ли товар…

Очередная весна входила в силу, стояли комфортные, теплые дни. Мой папа старался успеть подготовить к посадке картофеля садовый участок размером в добрых 18 соток, купленный в Колодищах еще десять лет назад. Там папа мечтал построить двухэтажный коттедж и делал это практически в одиночку. Он лелеял надежду, что когда-нибудь мы все переедем туда жить, будем наслаждаться природой и собственными овощами, выращенными на огороде.

Я же тихо, но люто ненавидела и этот участок, куда без собственной машины добираться было сущей пыткой, и огород, все время зараставший травой, и эти огурцы-помидоры-картошку, которые таскала на собственном горбу три километра до автобуса. И потом надо было еще умудриться влезть с ними в этот автобус, который все время набивался людьми под завязку. Вот так и ехали мы до города (если влезали) — с чьими-то локтями во рту, с тяжеленными сумками-мешками в руках и измученным ребенком рядом. Ужас, одним словом.

Но папа был счастлив и пытался как мог осчастливить нас. Дом стоял под крышей, со вставленными окнами и дверями, но ничего более сделать мы не могли: кредитные деньги закончились, продолжать строительство и внутреннее благоустройство было уже не за что. А вот огород родители возделывали старательно и ежегодно.

1999 год не стал исключением. Накануне выходных папа уехал на участок, чтобы разгрузить целый тракторный прицеп купленного специально под картофель навоза. Мама с сестрой должны были приехать туда же в субботу, чтобы начать посадку. Я в этот раз осталась вместе с сыном в квартире родителей, чтобы следить за бабушкой — маминой мамой, к этому времени уже плохо понимавшей, что вокруг нее происходит.

Мы тихо обедали, когда неожиданно в дверь позвонили. Я открыла и по лицам непонятно откуда взявшихся родственников — тети (маминой сестры) и мужа моей двоюродной сестры — поняла, что произошло что-то ужасное. Но что?! Они прошли в комнату молча и продолжили смотреть на меня сочувствующими взглядами. Я и смогла-то только выдавить из себя:

— Что случилось? — а чуть помолчав, догадалась: — Кто?

— Папа, Кирюша… Видимо, еще вчера вечером.

Я отказывалась верить в то, что они сказали. У меня приключился провал в сознании: вроде бы двигалась, но ничего не понимала. Зачем-то я пошла в ванную комнату и окунула голову под струю воды. Выйдя, вытерла волосы и села на диван, продолжая молчать. Сын испугался, стал тормошить меня, но я будто окаменела.

Я не могла поверить в то, что отца больше нет. В голове отстукивала как часы одна и та же фраза, сказанная им напоследок, когда в предыдущие выходные мы уезжали из Колодищ. Папа вспомнил мои слова в последнем споре о том, что дом лучше бы продать, и произнес: «Ладно, дочушка, делай что хочешь. Можешь продавать. Завещание написано, ты знаешь, где оно». Папа стоял на пороге дома, а мы с Матвеем уже отошли довольно далеко и в ответ лишь помахали ему рукой. Откуда отец мог знать? Почему он это сказал? Как он мог чувствовать, что это наша последняя встреча?

Ужаса придавало еще и то, что без малого год назад я сама, непонятно почему, заставила папу пойти в нотариальную контору, чтобы оформить это злосчастное завещание. Получается, что я тоже заранее что-то знала? Нет-нет, тогда я просто испугалась, что, выписавшись из родительской квартиры и прописавшись в общаге, лишаю наследства не только себя, но и сына. Получалось же, что и дом, и квартира достанутся тогда Галке — как старшей дочери, прописанной в квартире.

Я очнулась и первое, о чем спросила, так это откуда о смерти знает тетя и почему именно они вдвоем приехали сообщить мне эту страшную новость. Шок продолжился: оказалось, что каким-то чудом в этот день к нам на участок съехались мамины сестры со своими семьями — причем не договариваясь и почти в одно и то же время. И все вместе нашли папу мертвым.

Он, видимо, еще накануне почувствовал себя плохо из-за очень большой физической нагрузки, лег отдохнуть с включенным светом, да так больше и не проснулся. Сердечная недостаточность. Сердце остановилось во сне. Отца похоронили на кладбище в Колодищах, о чем он просил задолго до своей смерти. И тоже непонятно, как он мог тогда знать, что уйдет раньше всех.

Полгода или больше, не знаю, я плакала каждый день. Просто плакала и плакала. Это была первая смерть родного человека в моей жизни, и я чувствовала, что вместе с папой на тот свет ушел кусочек меня самой.

Мы с мамой и сестрой не понимали, как жить дальше и что делать с недостроенным домом, на который и документов-то толком не было. Море вопросов — и ни одного ответа. В семье остались одни женщины и мальчик-подросток. Мои мысли о защите кандидатской диссертации пришлось забыть: надо было выживать дальше, растить сына, смотреть за мамой, попавшей в больницу в предынфарктном состоянии, и престарелой бабушкой. Сестра не очень-то хотела заниматься этими вопросами. Жизнь превратилась в одну черную ночь.

Не помню, кто именно сказал мне когда-то, что тьма не бывает вечной, а самый темный час всегда наступает перед рассветом. Так и случилось: спустя какое-то время мне все-таки удалось продать земельный участок с тем самым недостроенным домом, откуда навсегда ушел от нас мой отец. Я выручила очень небольшую сумму. Однако с учетом того, что в те годы вообще никто ничего продать не мог (частные дома не пользовались спросом, а у людей не было денег), моя продажа походила на настоящее чудо. На работе один сотрудник, прознав о моей победе, даже назвал меня еврейкой — мол, только еврею удалось бы продать строение в таком виде и в такие времена.

Часть суммы я отдала сестре и маме, а остальные деньги практически «похоронила» в банковской ячейке, запретив себе прикасаться к ним даже под страхом смерти.

Однажды ко мне зашла соседка по общаге, работавшая в другом институте, сообщила, что планирует уехать к родителям в отпуск, и попросила меня подменить ее на подработке. Это была простая работа — уборка арендной квартиры, где жили сотрудники израильского посольства. Ни много ни мало. Платили за эту работу моей знакомой (кандидату наук, кстати) неплохо, причем в долларах. Конечно, я согласилась ее подменить на месяц. Деньги мне были очень нужны. Однако, прежде чем меня допустили к месту работы, пришлось пройти проверку и собеседование в самом посольстве. Я с этим справилась и начала работать. Квартира находилась в центре города — большая, трехкомнатная, уборки много.

Однажды в разгар этой самой уборки в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок и увидела незнакомого мужчину лет сорока. Дверь открывать не собиралась: я на работе, квартира посольства — не дай Бог что. Звонок повторился, незнакомец был очень настойчив. Наконец поняв, что я не собираюсь открывать, он громко и убедительно стал объяснять, что является реальным хозяином квартиры, пришел починить дверцу в кухонном гарнитуре и я должна впустить его. Я попросила связаться с посольством: пусть мне оттуда позвонят и скажут, что делать. Так и поступили.

Познакомились. Мужчину звали Никита, ему было сорок два года, офицер в отставке. Когда я закончила свою работу, а он — свою, новый знакомый предложил подвезти меня домой. По дороге мы немного поговорили, и я почувствовала, что он проявляет ко мне особый, мужской интерес. Когда мужчине нравится женщина, она всегда это чувствует каким-то особенным образом. Это чувство читается в глазах, жестах, интонациях, неуместных шутках, поступках — во всем, даже в воздухе. Я не стала исключением, но категорически не хотела принимать ухаживания нового кавалера, с которым познакомилась со шваброй в руках, драя чужие унитазы и одетая пока еще в траурные одежды. Настроение мое было далеким от романтического, к тому же я не хотела иметь отношений с женатыми мужчинами. Ничем хорошим, думала я, это не закончится.

Мы распрощались около общежития, и я пребывала в уверенности, что никогда больше не увижу Никиту. Но номер своего пейджера (это прародитель мобильников, устройство для получения сообщений) на всякий случай ему дала — пока планировала работать у израильтян.

Наступила осень, я почти забыла о Никите. И вот однажды получила от него короткое сообщение: «Кирочка, я очень хочу тебя видеть. Мы можем встретиться? Буду ждать тебя завтра около «Макдональдса» на Бангалор в 18:00».

«Вот же настойчивый какой», — подумала я и в первую секунду решила точно никуда с ним не ходить. Немного погодя все-таки передумала: раз я не могу ему написать или позвонить, чтобы отказаться, то схожу ненадолго — просто поговорить.

Никита был не в моем вкусе. Невысокого роста, с пузиком, говорил как-то уж слишком слащаво: «Кирочка», «мои доченьки», «твой сынишка». Я не привыкла слышать от мужчин уменьшительно-ласкательные слова и воспринимала это как заискивание и что-то искусственное, ненатуральное и даже противное.

В условленное время я приехала к «Макдональдсу» и, как только вышла из троллейбуса, увидела на стоянке машину Никиты и его самого с огромным букетом белых роз. Ох уж эти белые розы — цветы моей юности, цветы, которые дарил мне Дима много лет назад.

Никита, широко улыбаясь и глядя внимательно на меня, медленно двинулся навстречу, подарил букет и отвез в китайский ресторан. Ни в зале, ни в фойе, как ни странно, не было ни одного посетителя, а весь обслуживающий персонал оказался только в нашем распоряжении. Кавалер гулял на широкую ногу. Меня, нищую, это смущало: голову сверлила мысль о недоедавшем сыне и убогой общаге. Однако надо отдать должное Никите: его обходительность, галантность и огромное внимание к тому, что я рассказывала о себе, сделали свое дело — мое сердце стало медленно таять.

Мне было тридцать три, к этому возрасту я научилась понимать мужчин и четко отличать их интерес ко мне как к женщине от примитивного зова плоти. Формула проста как топор: «Если мужчина пристально интересуется жизнью дамы, ее проблемами, задает вопросы и, главное, внимательно слушает ответы, а не рассказывает весь вечер о себе любимом — значит, женщина действительно ему интересна». Именно так и вел себя Никита. К тому же он неустанно твердил, что готовится к разводу с женой.

Я оттаяла и со временем потихонечку стала думать о Никите иначе. Мы встречались почти каждый день: он то забирал меня с работы, то встречал нас с Матвеем с курсов английского языка, то просто заезжал в гости. Так прошло еще несколько месяцев.

Никита помог мне провести отдельный телефон прямо в комнату (о чудо!) — стало проще общаться. Потом оплатил ограду, которую мы установили на кладбище вокруг папиной могилы. Я никогда ни о чем его не просила — язык не поворачивался. Хотя четко понимала разницу между тем, как живут его дети, и тем, как вынужден жить мой сыночек, забытый не только родным отцом, но и бабушкой с дедушкой с той стороны. Это непременно портило мое настроение, я часто плакала: почему у других детей есть отцы, которые о них заботятся, а у моего сына — нет? Почему? От Димы по-прежнему не было слышно ни-че-го.

Простояв в исполкомовской очереди на жилье полновесных тринадцать лет, я в очередной раз явилась на ежегодную сверку. И мне наконец-то сообщили, что я имею право не только на жилищный кредит, но и на безвозмездную субсидию, которую выдавали только молодым семьям, коей я и являлась, хоть и без мужа. Аллилуйя! Также оказалось, что компания «МАПИД» строит дом в Малиновке, и в нем есть еще свободные квартиры. Моему счастью не было предела! Наконец-то у меня будет собственное жилье! Наконец-то!

Я быстренько заключила договор на долевое строительство, а потом бегала по городу, собирая различные справки для банка. И начала готовиться к переезду в свою квартиру. Денег, вырученных от продажи дома в Колодищах, хватило только на первый взнос, остальное частично должны были покрыть кредит и субсидия. «Как-нибудь, — думала я, — выплачу…»

С переездом я справилась благодаря «несостоявшимся кавалерам» — коллегам по институту. Мужчины, искренне желавшие помочь, с удовольствием откликнулись на мою просьбу, нашли грузовую машину, собрались в назначенный июньский день и очень оперативно перевезли наши скромные пожитки в новенькую квартирку. Сказать, что я была счастлива, — это не сказать ни-че-го. Меня охватила эйфория — вот он, конец всем моим мучениям и страданиям, — и вера в то, что дальше у нас с сыном все будет хорошо.

Так начался совершенно новый период моей жизни — в новом, уже собственном, жилье и в новом, уже двадцать первом, веке.

Странно как-то получается. Или это времена были такими, или мы — какими-то неправильными. И хотелось бы похвастаться, приврать, но тебе расскажу правду. Ты же помнишь, что почти сразу после приезда в гарнизон я родила Машеньку. Все было хорошо до поры до времени. Мы тогда с тобой еще все общались.

Потом, спустя буквально несколько лет, Саша под действием родителей, живших в этом же городе, стал отдаляться не только от меня, но и от дочки. Терпела ради ребенка, но, когда поняла, что и она ему не нужна, впала в ступор. Как менять свою жизнь в такое тяжелое время? Срываться с работы, возвращаться домой, уже в другую страну? Одной — с малышкой на руках? Где жить? Тотальная же безработица была. Денег нигде не платили. Но однажды мое терпение ударилось о дно.

Знаешь, что он сделал? Маша заболела, температура держалась за тридцать девять. Дочка лежала несколько суток. В это время мы уже не жили с ним. Сашка пропадал у родителей. А в части, где я тоже служила прапорщиком, «добрые» люди рассказали, как он проводит время.

Когда Сашка окончательно решил уйти из дома, то забрал из квартиры практически все. Даже подушку вырвал из-под головы больного ребенка. Вот это и стало последней каплей для моего терпения. В одну секунду я приняла решение вернуться в Минск и подала документы на развод. Полгода решала вопросы развода, увольнения со службы и переезда. Помогли мама с сестрой. В Минске они занимались моими проблемами с продажей бабушкиной квартиры и покупкой новой — для меня с Машей.

Когда мы вернулись, Лера с Павлом тоже помогали с обустройством. Так что я никак не могла поверить в то, что подружка может сделать что-то подлое. В Минске я устроилась работать в военкомат. С Лерой и Павлом мы встречались часто, особенно по семейным праздникам. В семье еще не было своих детей, и они с радостью возились с Машкой.

Я уже тогда понимала, что у них не все гладко. Ты же знаешь, Лерка всегда привлекала внимание мужчин: и обаянием, и умением сказать нужное слово к месту, и некоторой свободой в поведении. Она манила к себе — и хорошо знала об этом.

В начале двухтысячных дядя Коля, ее отец, построил им отдельную квартиру в Сухарево. И семья стала жить отдельно. Лера могла гулять хоть всю ночь, непонятно где и с кем, а иногда хамила буквально ни с того ни с сего. Павел же вообще пропадал неделями. Периодически Лерка делилась со мной их семейными секретами. И не то чтобы жаловалась — просто рассказывала как о чем-то обыденном. У них это называлось свободными отношениями.

Так продолжалось, пока в конце девяностых Лера не забеременела. С появлением сына они оба как будто остепенились. Павел души не чаял в ребенке — что называется, дождался. И года два на них можно было просто любоваться и любоваться. Я искренне радовалась за друзей. Но потом словно плотину прорвало — и понеслось…

Маленького Ромку часто забирали бабушка с дедушкой, а родители «отдыхали». Это была уже не Лера, вернее — не наша с тобой Лера, с которой мы могли поделиться самым сокровенным и получить поддержку. Порой она вела себя как настоящая стерва: жестко, непредсказуемо.

Кстати, она до родов работала в банковской кассе и меня агитировала перейти к ней. Ее отделение располагалось в Колядичах — ехать долго, неудобно, зато зарплата выше и вообще условия работы комфортнее. И я решила согласиться. Вот так мы с ней стали еще и коллегами.

В канун третьего дня рождения их сына я, как обычно, получила декретные деньги подруги и вечером поехала передать их. Дверь открыл Павел.

— Привет. А Лера где? — удивилась я, что той нигде не было видно, а ребенок сидел один с игрушками на полу.

Павел ухмыльнулся:

— Не знаю, Женя, где она подевалась. Она еще днем куда-то улетела. А я вот кормлю сына, играю с ним.

— Может, случилось что-нибудь? Ты тете Вале с дядей Колей звонил?

— Откуда? Телефона же нет. Я с больным ребенком, выйти в автомат не могу. Вот и сижу, жду, — с серьезным видом сообщил Павел.

— Блин… Но надо все-таки обязательно позвонить на Притыцкого. Вдруг она у них задержалась.

— Да вроде не собиралась, — понуро и как-то безысходно произнес Павел.

— Ладно, я пошла тогда, а ты Ромку на полу не держи: простудится еще больше, — посоветовала я, стоя уже на лестничной площадке, и попрощалась.

Я была в полном недоумении, куда могла деваться Лера, и поспешила к телефонному автомату. У родителей ее действительно не оказалось, и я забеспокоилась еще сильнее. Но что делать? В конце концов, меня дома ждала собственная дочь. Спустя время выяснилось: Лера объявилась дома уже за полночь — не в самом трезвом состоянии, зато в прекрасном настроении. Хоть Павел и привык к выкрутасам жены за столько лет семейной жизни, но, думаю, что без скандала там точно не обошлось.

За время декрета Леры в банке многое изменилось. Сменился благоволивший к ней начальник, и место руководителя заняла строгая и продвинутая молодая женщина. Она поставила рабочий процесс на компьютерные рельсы, и Лерке пришлось в спешном порядке осваивать и сам компьютер, и заковыристые банковские программы. Конечно, ей это не нравилось. Больше всего раздражало то, что остальные сотрудники легко справляются с новыми технологиями, а ей, как школьнице, приходится учиться, а что-то вообще выполнять с чужой помощью. Леру, додекретную «звезду», такое положение дел сильно унижало.

К тому же за три года в коллективе появились молоденькие и хорошенькие девочки — явные конкурентки относительно мужской половины. Лера психовала и плохо скрывала свое раздражение. Однако уволиться не могла. Ты же знаешь, что в начале двухтысячных годов рынок труда оставлял желать лучшего: платили мало, да и принимали на работу женщин после тридцати пяти лет весьма неохотно — особенно тех, кто плохо справлялся с компьютерами. Периодически ее злость и раздражение выливались на всех. И я не была исключением, но старалась не реагировать, ведь она — моя подруга детства. Хотелось думать, что это с ней только под злую руку происходит.

Как-то в конце месяца навалилось много работы: статистика, отчеты и прочее. Рабочий день в банке подходил уже к концу, но мне еще предстояло закончить срочный отчет. У меня сильно разболелась голова, и я обратилась к одной из сотрудниц за таблеткой. Та в силу возраста уже имела некоторый опыт в таких делах. Взглянув на меня, она спросила:

— Евгения, а у вас давление не повышается, случайно? Что-то вы покраснели сильно. Давайте измерим.

Тонометр показал «электрическую розетку» — 220. На шум и переполох из своего кабинета вышла начальница и, оценив обстановку, поняла, что отчет останется незаконченным. Такого она не могла допустить:

— Валерия Николаевна, вам придется сегодня задержаться и закончить работу Евгении Васильевны.

— Я не могу! — аж вскрикнула Лерка. — Я не планировала сегодня задерживаться!

— Придется. У нас безвыходная ситуация, — безапелляционно парировала руководительница.

Лера аж посинела от злости и пошла к телефону, а на обратном пути бросила на меня испепеляющий взгляд:

— Вечно ты подводишь. Лечиться надо, если больная, а не на работу ходить и людей подставлять!

Это были слова «поддержки» от моей лучшей и самой близкой подруги — можно сказать, родственницы, крестной моей дочери.

Приехавшая скорая купировала приступ «горячим уколом», но все-таки забрала меня в больницу. Ситуация переросла в наш первый и долгий перерыв в общении. Я перевелась в другое отделение банка, расположенное в черте города, и уже не хотела видеться с Лерой.

Но однажды моя сестра, жившая с родителями в нашем общем доме, стала свидетельницей странного эпизода. Был поздний вечер, Люба шла после второй смены и возле Леркиного подъезда встала как вкопанная. Очень знакомый голос кричал и матерился. Не обращая ни на кого внимания, дядя Коля тянул за волосы из открывшейся двери пьяную Леру. Та орала матом на весь двор, проклиная всех и вся. От шока Люба остолбенела, а дядя Коля, протащив мимо свою нерадивую дочь, силой затолкал ее в стоявшую рядом машину. Куча зевак в окнах никого не смутила. Скорее всего, картина была уже привычной. Люба еще несколько минут приходила в себя от увиденного. Даже спустя время она с большим трудом смогла рассказать мне об этом, все еще с трудом веря тому, что видела своими глазами. Мне было очень жалко и саму Валерию, и Павла, и тем более — их подрастающего Ромку.

Вот так мы с Лерой и прекратили общаться. Нам стало не по пути. Однако спустя несколько лет, когда умер дядя Коля, мне позвонил Сережа, ее брат, и позвал на похороны. Я не смогла не проститься с хорошим человеком, которого знала самого детства и который сделал для меня много добра. Да что я тебе говорю? Сама знаешь: когда-то мы все были как одна семья.

В тот день я долго готовилась к встрече, настраивалась. И все прошло нормально. Только уже после поминок, когда все практически разошлись, Лера, принявшая лишнего, увидела у меня новую модель мобильника. Она вскипела от злости и выдвинула в адрес своего мужа претензию, что вот у нее-то такого до сих пор нет. Потом стала цепляться уже ко мне напрямую и повышать голос. Павел пытался ее успокоить, но все было бесполезно. Я решила, что пора уходить, и начала собираться, как вдруг ее убитая горем мать попросила меня остаться — как близкого семье человека. Заплаканная тетя Валя отослала к соседям крутившегося возле нас Ромку и, подойдя к нам вплотную, присела на диванчик. Громко вздохнув, будто выдохнув накопившееся за долгие годы, она тихо заговорила, глядя Лере в глаза:

— Я долго терпела твои выходки, дочка. Ради него, — почти прошептала она, имея в виду покойного дядю Колю. — Понимаю, что не время, но отца уже нет, теперь пусть смотрит на тебя с небес. А я терпеть больше не хочу и расскажу все.

— Это о чем же? — с ухмылкой и даже с некоторой издевкой в голосе огрызнулась Лера.

— Как ты появилась у нас, — спокойно ответила Валентина Петровна.

В комнате повисла тягучая тишина. Казалось, что одновременно онемели все.

— Хочешь рассказать, как ты меня рожала? Интересненько, — попыталась съязвить подруга.

— А я тебя не рожала, — почти прошептала тетя Валя.

Лера вмиг протрезвела и уставилась на мать так же, как и все, кто сидел в комнате.

— Видимо, гены никак и ничем поправить действительно невозможно. Яблочки от яблоньки далеко не падают, — тетя Валя замолчала на секунду, а потом продолжила рассказ дальше: — Хоть ты и росла в нашей семье, обогретая, одетая, накормленная, в любви и заботе, никогда не знала отказа и голода, но вот что теперь выдаешь… Ты стала полной копией своей матери.

— Мама, что ты несешь?! — закричала Лера.

Мы, оглушенные, совершенно не понимали, что происходит.

— Коля принес тебя к нам, когда тебе было три месяца от роду: хорошенькую, маленькую и очень на него похожую. И я приняла тебя как родную, — продолжила тетя Валя.

Лера попыталась что-то возразить, но натерпевшаяся женщина не слушала ее:

— Потом отец оформил документы, а я удочерила тебя — и ты стала моей дочкой. Таким же моим ребенком, как твой брат Сережа. Вы оба — мои дети. И были, и есть. Но то, как ты живешь сейчас и что делаешь с нами всеми…

Лера сидела белая как полотно. Все ждали объяснений.

— То есть вы мне не родные? — прошептала она, а Валентина Петровна продолжила:

— Ее звали Рита. Она была моложе нас, родом из деревни где-то под Ивано-Франковском. Приехала в Минск по вербовке. Тогда, в начале шестидесятых, в столицу приезжала молодежь и из деревень, и из других республик СССР — работать на стройки, на заводы. Это называлось «приехать по вербовке». И она так. Красивая, молодая — мужики цеплялись, как рыба на крючок. Ей и двадцати-то лет не было еще, — вздохнула тетя Валя.

Было видно, как тяжело даются ей эти воспоминания о том, о чем они с дядей Колей молчали столько лет! Никто из нас не проронил ни слова, одна только Лера периодически порывалась сказать что-то, но сама же себя и останавливала.

— Работали они вместе, вот и Коля тоже не устоял перед Ритой — случился роман. Когда она забеременела, даже уйти хотел к ней, но вовремя одумался, да и профком с партией помогли — тогда с этим было строго, — рассказывала Валентина Петровна. — Я же болела сильно. После первых родов у меня удалили одну почку, дали инвалидность, я чуть в себя пришла, плохо выглядела, не работала уже. А что мужику надо? Вы сами взрослые и уже все знаете и понимаете. Рожать мне больше не разрешали. Жили мы тогда в коммуналке. Коле пришлось выбирать между ней с тобою и мной с Сережкой. Он мучился, но все-таки остался с нами. А потом завел разговор о том, чтобы забрать к нам свое дите, родившееся на стороне. Для твоей мамаши ты была обузой — она и не собиралась останавливаться, продолжая свою разгульную жизнь. Через три месяца после родов пришла пора выходить на работу: тогда декретов таких, как сейчас, не было — три месяца и все. Ей оказалось не с кем оставлять тебя, Лера, и она под нажимом Коли сдалась, отдала тебя нам. Много сил батька приложил, чтобы оформить все официально: ее отказ, твое удочерение… Все получилось только благодаря одному родственнику, который занимал тогда высокий партийный пост. Он стал единственным, кто знал наш секрет.

Спустя два года мы переехали сюда, получив эту квартиру. Родственникам тоже сказали, что это я тебя родила: в Минске, ты знаешь, у нас никого из близких тогда не было, наши все жили далеко. Коля перешел на другую работу. Вот поэтому ни новые соседи, ни родственники даже не догадывались, да и не узнали бы никогда, что ты мне не родная… Если бы ты, Лера, не стала со временем такой же, как твоя мать-распутница.

Стояла глухая тишина. Огорошенные услышанным, мы не могли проронить ни слова. Молчание прервала Лера. Она тихо встала и, позвав с собой Павла, почти шепотом выдавила:

— Спасибо, что все рассказала, — потом, вытирая льющиеся слезы, уже чуть громче произнесла с нажимом на слове «мама»: — Больше тридцати лет, мама… Почти сорок… А я-то думаю…

Лера перевела дух и, собравшись с силами, поинтересовалась:

— Где она сейчас, ты знаешь? Что с ней?

— Не знаю и знать не хочу, — с обидой в голосе ответила пожилая женщина, явно рассчитывавшая услышать вовсе не эти слова в ответ на такое нелегкое признание.

Павел с Лерой, забрав Ромку от соседей, ушли, а тетя Валя не стала их останавливать. Я тоже ушла и всю дорогу обдумывала услышанное. Мы все росли вместе, знали семьи друг друга со времен нашего детского садика. И никто ни о чем даже не подозревал…

После этой встречи моя жизнь пошла своим чередом. Матвей успешно закончил вуз и начал работать. Наконец-то стало полегче с финансами. Казалось бы, живи да радуйся. Но судьба продолжила испытывать меня на прочность.

То, что когда-то казалось мне страшным сном, то, о чем говорили врачи еще после падения в злосчастном гараже много лет назад, настигло и поставило меня перед фактом. Сустав разрушился окончательно — я почти перестала ходить, а врач потребовал взять в руки трость. Теперь я вынуждена была идти по улице, превозмогая боль, как старуха. На меня оглядывались. Соседи недоумевали. Некоторые подшучивали: мол, перетанцевала где-то. Никому и в голову не могла прийти мысль о том, что у меня, молодой еще женщины чуть за сорок, может быть серьезная болячка.

Кануло в Лету все: работа, востребованность, необходимость ежедневно хорошо выглядеть. Но главное — общение. Вся вселенная сомкнулась и вместилась в четыре стены собственной, когда-то такой желанной, квартиры.

Говорят, время лечит, и я стала привыкать к своему положению, как-то приспосабливаться. Вот только рассказы «добрых» знакомых о том, как они отмечали Восьмое марта или Новый год в ресторане, как танцевали, как ездили куда-то на экскурсии, били в самое сердце-мишень. Однако я все-таки старалась держаться, не впадать в уныние — и Господь будто бы показал мне для сравнения, что моя ситуация исправима и не настолько безнадежная, как бывает у других.

Однажды знакомая обратилась ко мне за номером телефона женщины, у которой я иногда шила себе красивые платья и костюмы. К швее я не обращалась примерно год и потому решила сделать предварительный звонок. Набрав нужные цифры, я приготовилась к приятному разговору с давней знакомой, но ее ответ заставил насторожиться. С одной стороны, это была прежняя Леночка-швея, с другой — незнакомка с каким-то глухим, мертвым, странным голосом. У меня зашевелились подозрения, в груди заныла тревога, но, отмахнувшись от смутных предчувствий, я бодро поздоровалась:

— Леночка, здравствуйте, это Кира. Узнали?

— Да, — по-прежнему мертвым голосом ответили на том конце. — Узнала.

— Ч-что-то случилось?

Повисла пауза.

— Десять дней назад я похоронила дочку, — глухо прозвучало в трубке.

Я задохнулась: страшная новость, будто пуля, вместе с очередным глотком воздуха прошила сердце и парализовала речь, а из глаз сами собой полились слезы. Я знала дочку Лены практически с ее рождения. Это была очаровательная девчушка, пухленькая кареглазая красавица — просто куколка, прелестное дитя. Что могло случиться с этим ангелом за тот год, пока мы не виделись? Сквозь слезы я спросила:

— Как это произошло?

— Мы целый год лечились от саркомы, пережили две операции, но ничего не помогло…

— Я не знаю, что сказать, Леночка… Да и надо ли? — бормотала я.

— А что здесь скажешь? Все бесполезно. Самое страшное уже случилось. Я только все время думаю: «За что? Почему мы?…»

— Леночка… Милая…

Как найти слова утешения, если такого даже самому заклятому врагу не пожелаешь? Никому и никогда! Было слышно, как плачет убитая горем мать. Сквозь слезы и рыдания она поведала историю болезни пятилетней девочки: все те круги ада, сквозь которые пришлось пройти всей семье, прежде чем случилось то, от чего замирает душа. Нет, от этого душа впадает в кому! Мы плакали обе: одна — рассказывая, другая — слушая…

Весь остаток дня я провела в слезах и никак не могла прийти в себя от услышанного, думая о том, как в мире все устроено. Почему умирают маленькие дети? Почему одним людям всю жизнь на светофоре горит зеленый свет, а другим на каждом повороте — только красный. Но о чем бы ни размышляла, неизбежно приходила к одному и тому же выводу: нет на свете ничего страшнее и мучительнее смерти, особенно смерти своего ребенка! Можно справиться с любыми проблемами и болячками! Преодолимо все — кроме этого! Оказывается, нужно просто сравнить одно с другим. Абсолютно все познается в сравнении! Теперь я знала наверняка: я обязательно справлюсь со своими проблемами, а впереди — жизнь!

Спустя несколько месяцев операция действительно прошла успешно, хотя восстановление было длительным и очень непростым. В таких случаях самое тяжелое для психики — это собственная беспомощность. Иногда накатывало отчаяние, но я очень старалась. Сначала с костылями, потом с тростью, но в итоге я встала на ноги, а чуть позже даже позволяла себе небольшой каблучок.

Через полгода в Минск приехал Дмитрий — похудевший, больной, почти лысый и какой-то несчастный. С его слов, в России жизнь без нас с Матвеем у него так и не сложилась. Некоторое время назад он уже объявлялся, привозил нам с Матвеем какие-то деньги, купил сыну первый компьютер и первый в жизни мобильный телефон Nokia. И теперь захотел увидеться, все еще надеясь на возвращение в семью.

Дима оправдывался, рассказывал о том, как Лера тогда «сама ложилась под него», как соблазняла, хотела быть с ним и каялась, что «выбрала не того». Мой бывший муж жаловался, как тяжело в девяностые годы давались ему поиски работы в российской глубинке, говорил, что лучше меня нет и что он любит до сих пор только меня, и даже привез обручальное кольцо, все еще возлагая на него надежды. Но меня все это уже не интересовало.

Моя жизнь давно была другой: с другими людьми, в другом месте и с другими заботами. А Дима потихонечку спивался, теряя смысл существования. Особенно после моего категорического отказа. Когда-то, в самые тяжелые годы, он сделал свой выбор — и мне пришлось пережить измену мужа, предательство друзей, голод и нищету, унижение и оскорбление самых высоких чувств, растить его ребенка в одиночку, практически выживать. И что теперь? Нет уж, Боже упаси!

Дмитрий так и остался в России вместе со своей матерью, не женился и иногда звонил нам по Skype. Меня и сына такой вариант контакта теперь устраивал вполне.

Работать в частной фирме под руководством молодых ребят с принципиально непривычными для меня правилами и подходами было непросто, и я все чаще стала задумываться над сменой места работы. Менять шило на мыло не хотелось, да и возраст за сорок работодатели не приветствовали.

Я давно мечтала организовать свою фирму и работать на себя, но сначала не хватало денег, а потом — решимости. Наблюдая за тем, как мучаются родители выпускников школ, выбирая своим детям будущее место учебы, я — после долгих раздумий и всяких страшилок от близких — таки решилась создать собственное специальное агентство. Пройдя несколько лет назад этот путь с Матвеем, я хорошо знала, как все должно работать и в каких услугах люди действительно нуждаются. Многие знакомые меня отговаривали, мол, прогоришь. Но я хорошо помнила фразу своей бабушки: «Птица, которая всю жизнь прожила в клетке, полет других считает болезнью». Конечно, я мыслила трезво и отдавала себе отчет, что одного желания мало — нужны знания и деньги. Мне пришлось учиться всему понемногу: делопроизводству, налогообложению, бухгалтерии, кадровой работе, IТ-технологиям.

Мучаясь сомнениями, но имея огромное желание, я зарегистрировала компанию и открыла свой офис в одном из минских деловых центров, который располагался недалеко от дома. Проблемы сыпались одна за другой, иногда опускались руки, однако потихонечку я разруливала ситуации. Видимо, с Божьей помощью мне удавалось справляться со сложностями и, несмотря ни на что, двигаться вперед. Постепенно, с содействием бывших коллег по Академии, я нашла психологов, профориентологов, программистов. Позже наладила отношения с вузами и колледжами, создала сайт — и работа закипела.

Теперь с утра до вечера я пропадала в офисе, зато результат не заставил себя ждать: клиенты приходили растерянными, а уходили вполне удовлетворенными нашей работой. В течение нескольких лет агентство раскрутилось и уже было на слуху: о нас заговорили по ТВ, в интернете, написали в газетах. Я очень гордилась тем, что не струсила и все-таки пошла на риск вопреки разным пугалкам знакомых и друзей.

Мой Матвей женился на девочке из параллельного класса, с которой дружил со школьной скамьи, поэтому я хорошо и давно ее знала. Свадьбу сделали большую, соблюдая все правила и традиции: так захотели родители невесты, а я не противилась. Гуляли два дня, но после праздника я осознала, что мой сын теперь отрезанный ломоть, я же остаюсь совсем одна.

Оказывается, пережить сепарацию, как теперь говорят психологи, с единственным сыном, которого вырастила без поддержки, — непросто. Именно в эти дни я то и дело вспоминала слова своей свекрови: «То, что ты родила ребенка, — невелика заслуга. Все рожают. Его еще вырастить надо. А вот когда вырастишь, так отдашь в руки другой женщине. Запомни: сын — это мужчина для чужой женщины. Твоя задача — поставить его на ноги и отдать, а потом не мешать ему жить. Спросит, попросит — поможешь. А нет — так и сиди тихо». Столько лет прошло, а я и теперь помню свои горькие впечатления от встречи с Диминой мамой. Тогда ее слова показались мне несправедливыми, очень жесткими, и только теперь я поняла до конца всю глубину и справедливость сказанного ею.

Ночью после свадьбы сына, приведшего жить в наш дом свою молодую жену, я рыдала, точнее, выла в подушку несколько часов подряд. Чтобы дети ничего не слышали, закрыла наглухо все двери. Моя душа кричала от боли, выходившей вместе со слезами, и сопротивлялась принятию новой страницы моей жизни. Это был настоящий отходняк — и от усталости, и от обиды на судьбу, которая много лет хлестала меня наотмашь. Даже свадьбу мне пришлось организовывать со стороны жениха в абсолютном одиночестве. Снова одна и снова сама.

Димы не было: в это время он уже сильно болел. Зато из Риги приехал Георгий со своим младшим сыном. «Дежавю какое-то», — рефреном звучало в моей голове. Но я справилась, снова справилась, и все прошло хорошо. Вот только Георгию, как потом оказалось, на свадебном столе не хватило сала. Выросший в России и проведший большую часть жизни в Латвии, он искренне недоумевал, почему на белорусской свадьбе на стол не подали это национальное блюдо. Потом все вместе мы долго хохотали, объясняя иностранному гостю, что сало белорусы любят и едят в обычной будничной жизни, но на праздничный стол подают что-то более изысканное. Домой Георгий поехал с сувенирами — большим куском сала и коробкой фирменных белорусских конфет.

С невесткой Линой у меня сложились хорошие отношения, однако спустя несколько месяцев дети все-таки переехали в отдельную квартиру. Я полностью поддержала мудрое решение молодой семьи. Через пару лет у них родилась дочь — так я стала еще и бабушкой.

Наконец-то закончился опостылевший всему миру COVID-19, люди вздохнули с облегчением и стали более спокойно перемещаться по планете.

— Вам бы, Кира Михайловна, в санаторий съездить, получить лечение, поплавать в бассейне, курс массажа пройти, — посоветовал доктор.

— Надо подумать, — улыбнулась я и вправду задумалась: почему бы не разнообразить ежегодные поездки на далекие моря отдыхом в родной Беларуси? А то весь мир почти объехала, но ни в одном белорусском санатории так и не побывала. Решила — сделала. Купила путевку.

В разгар лета я благополучно прибыла на Нарочь — невероятно красивое и самое большое озеро Беларуси. Санаторий стоял на берегу. Кругом сосновый бор, чистый воздух, пение птиц и хвойные ароматы. Что еще нужно для души и тела?

Днем я наслаждалась природой и процедурами, а вечером шла в местное кафе, чтобы послушать живую музыку, плавно переходящую в дискотеку. Я давно уже не танцевала (этот вопрос был закрыт для меня навсегда), но окуналась в бурлящую атмосферу с большим удовольствием.

Познакомившись с женщиной с красивым именем Вера, приехавшей из Питера, я практически все свободное время проводила в ее компании. Вот и в кафе мы ходили тоже вдвоем. Брали там по бокальчику сухого, сыр, фрукты, слушали красивую музыку, смотрели на танцующих — в общем, отдыхали с удовольствием.

В один из таких вечеров, когда дискотека еще не началась, мой взгляд остановился на даме в белом костюме. Кого-то она мне сильно напоминала, но кого — я сразу не поняла, а потому просто переключила внимание на разговор со спутницей. Когда же зазвучали дискотечные ритмы, мы невольно стали смотреть на танцпол, где танцевала только эта женщина в белом. Одна. Она плавно двигалась, оголяя то одно плечико, то второе, то оба сразу, — казалось, манила к себе. Через минуту к ней присоединились какие-то подвыпившие мужчины, а потом — и другие танцующие.

Когда я посмотрела на незнакомку еще раз, то вдруг поймала себя на мысли, что узнаю и ее, и эти танцевальные движения. В душе что-то шевельнулось, а потом меня поочередно накрыли гнев, грусть и интерес. Да, это была она — Лера. Та самая Лера, заклятая подруга детства и юности. «Бывает же», — пронеслось в голове. Вера что-то сказала мне, и я отвлеклась от своих мыслей, решив так: подходить не стану, пусть все идет своим чередом.

Вера активно щебетала что-то мне на ухо, а спустя некоторое время к нам подсели двое мужичков — скорее всего, местных. Они изо всех сил старались нам понравиться: что-то рассказывали, угощали, приглашали танцевать. Вера согласилась, а я отказалась, поэтому несостоявшийся кавалер быстро потерял ко мне интерес и отправился приглашать дамочку, сидевшую за соседним столиком. Я осталась куковать одна. И вдруг откуда-то из-за спины раздался тихий и до боли знакомый с далекого детства голос:

— Кира, Кира Михайловна, это ты?

Я обернулась:

— Здравствуйте, — стараясь сохранять спокойствие, громко, перебивая музыку, поздоровалась я, а потом исправилась: — Здравствуй. Думала, не узнаешь. Видела твой сольный танец.

— Понравилось?

Я усмехнулась, но Лера сделала вид, что не заметила моего сарказма:

— Ты как здесь? Слушай, шикарно выглядишь, и фигуру сохранила, прямо красавица! Яркая такая. Я все смотрела-смотрела, но узнала не сразу.

— Спасибо, Лера, за комплименты, — сдержанно улыбнулась я. — Здесь — как все, купила путевку и приехала.

— А мы тут корпоратив проводим. Вон там, видишь, наш столик. Нас, банковских, тут много, — Лера кивнула в сторону своей большой компании.

— Ты тоже молодо выглядишь, все такая же сексуальная, — не без подтекста сделала я взаимный комплимент.

К этому моменту за столик вернулась Вера со своим кавалером, и разговаривать стало неудобно. Лера показала в сторону бара:

— Поговорим? Там потише будет.

— А надо? — спросила я и, не дожидаясь ответа, предложила: — Тогда давай на природе. Прогуляемся заодно.

Мы вышли на улицу. Сквозь крону высоких сосен пробивался белый свет полной луны. Было тихо, почти безветренно. И только звуки сверчков и небольших волн у берега озера слегка нарушали тишину летнего вечера. Мы шли по узким дорожкам, освещенным декоративными фонарями, наслаждались ароматом соснового леса и не решались начать разговор.

— Как ты живешь? Дима к тебе вернулся? — прервала молчание Лера.

— Значит, ты ничего не знаешь, — сделала вывод я. — Нет. Он, Лера, от меня не уходил, это я тогда «ушла» его, поэтому вернуться могла только сама. Если бы захотела. И, к слову, Димы уже нет на этом свете.

— В смысле? — опешила давняя подруга.

Немного помолчав, я продолжила:

— Все эти годы после нашего расставания Дима проживал в России, там и похоронен. Жить не хотел. Болел долго, пил сильно, лечиться отказывался, дымил, как паровоз. Вот и итог.

— Кошмар, — выдохнула Лера. — Никак не ожидала.

— Никто не ожидал. Разве такого кто-то ждет?

— Жалко. Очень. Такая светлая голова, умница. Красавец. И так рано…

— У каждого своя судьба, — подвела я итог рассуждениям Леры. — Ну а ты как жила и живешь? Рассказывай, раз уж беседуем.

— Как? Да, впрочем, хорошо. Живу одна, мы с Пашей развелись почти десять лет назад. Он, кстати, тоже уехал — к брату в Курск. Иногда приезжает к нам с Ромкой. Сын взрослый, работает оператором на киностудии. Ты, наверное, знаешь?

— Ничего не знаю, Лера. Не интересовалась, — отрезала я.

— Не злись, Кира. Я виновата перед тобой. Сильно. За это теперь надо просить у тебя прощения, — Лера остановилась и посмотрела мне в глаза: — Только простишь ли?

— Неожиданно — как минимум, — искренне удивилась я.

— За все свои грехи молодости я заплатила сполна, поверь. Чуть на тот свет не отправилась. Так что теперь вот веду праведный образ жизни, — с горькой улыбкой стала исповедоваться Лера.

— Глядя на твой танец сегодня, я бы так не подумала, — не смогла удержаться я.

— Это остаточные эффекты, — рассмеялась она, явно удовлетворенная моим завуалированным комплиментом.

— К Богу пришла? Стала верующей? — наседала я.

— Не то чтобы… Но иногда хожу в храм, прошу прощения и за то, что тогда от нечего делать, просто ради собственных женских амбиций, разбила твою семью, и за вранье — в общем, за все. Ведь Дима всегда любил только тебя, сам повторял мне это. Просто слабый характер имел, ведомый: помани — он и пойдет за бабой, как телок. А ты у нас всегда была слишком правильной, чересчур дисциплинированной, волевой, сильной. Вот ему и оказалось комфортнее со мной — слабой и женственной, — когда он мог расслабиться, выпить винца, сходить в кафе, пока ты ходила беременная с токсикозом, а потом малого растила и усердно училась.

— Лера, Бога ради, избавь меня от этих подробностей. Если тогда, в свои двадцать с небольшим, я чего-то еще не понимала, то теперь уж точно в моей голове все встало на свои места. Так что не трудись, не вороши былое.

— Окей, как хочешь.

— Как Ромка? Не женился еще? — я постаралась сменить тему.

— Нет, хотя взрослый совсем уже. Ушел на съемную квартиру, не хочет жить со мной.

— Это нормально, — успокоила я. — Теперь многие так делают. Другие времена — другая молодежь и другие возможности.

— Знаешь, я прошла огонь и воду, благополучно пережила онкологию и операцию. Работаю в банке заместителем начальника. Не пью уже лет десять, не курю и не сплю с чужими мужьями, — продолжила исповедоваться Лера, сделав акцент на последней фразе.

— Ты прямо как в храме. За секунду всю свою жизнь рассказала. Я рада, что теперь у тебя все хорошо, и искренне желаю тебе здоровья. У каждого из нас своя корзина добра и зла, и наполнялась она по-разному. Что перевесило, то и принесли к своему полувековому рубежу.

— А ты где работаешь, как сын? Может, уже бабушка? Матвей-то твой лет на десять моего Ромки старше.

— У меня свой бизнес, я теперь довольно известная личность в определенных кругах, — произнесла я и чуть не рассмеялась: настолько нескромно прозвучали мои же собственные слова. — И да, есть внуки. Матвей получил два высших образования, тоже бизнесмен, работает на себя. Все хорошо, слава Богу.

Я шла и думала о том, что после тех переломных событий в своей жизни много раз представляла себе эту встречу с Лерой, думала, что скажу ей, а теперь вот и говорить уже ничего не хочу. Перегорело.

— А что Женя? Ты с ней общаешься, дружите по-прежнему? — решилась спросить Лера.

— Я знаю, что вы с ней тоже перестали общаться. У Жени все хорошо. Она вышла замуж за прекрасного человека. Полковника, кстати, — улыбнулась я. — Военные ей судьбой предначертаны, видимо. Живет в «Маяке Минска». Ее Маша уехала к мужу в Германию, родила в Лейпциге малыша. Так что у Жени все в порядке.

— Вот как… Неожиданно. Никогда не думала, что у Женьки внук будет жить в Германии, — с ноткой зависти в голосе удивилась Лера. — А зять у нее немец?

— Да, он оттуда родом, — подтвердила я.

— Рада, что мы с тобой встретились и поговорили, мне это было необходимо, — призналась Лера. — Все-таки столько лет дружбы…

— Ага, — усмехнулась я. — Дружба вообще категория странная. Особенно между женщинами. Нет, она встречается, конечно. Но теперь я точно знаю, что живет такая дружба только до первого мужика, вставшего между подругами. И еще я знаю, что враги себе не изменяют и остаются врагами навсегда, а вот друзья — да, могут предать в любую минуту в угоду собственным интересам. К сожалению. Поэтому теперь у меня нет подруг. Есть только приятельницы.

Лера молчала.

— Только приятельницы, — еще раз повторила я, — с каждой из которых можно обсуждать лишь ограниченный перечень тем. Знаешь, хочу сказать тебе спасибо за качественный урок. Вы все стали хорошими учителями для меня: и ты, и Дима, и Павел, и даже Женька. А я оказалась хорошей ученицей. Все экзамены сдала, правда, не с первого раза. Моя зачетка теперь исписана от корочки до корочки.

— Кира, ну прости ты меня.

Мы молча шли по темной аллее, и каждая думала о своем. Паузу прервала Лера:

— Я многое передумала, пока лежала на больничных койках, и многое переосмыслила. Я хочу жить дальше и дождаться внуков, как и ты, и не хочу больше иметь врагов. Я у многих прошу прощения. Почти за полвека накуролесила. Мне важно знать, что и ты не сердишься. Я нашла твой аккаунт на «Одноклассниках» и даже хотела написать тебе, чтобы попросить о встрече, но пока так и не решилась. А судьба, видишь, предоставила возможность сама. Я прямо обалдела, когда увидела тебя здесь, глазам не поверила.

— Хорошо, что сейчас. Если бы раньше увиделись, даже не знаю, прибила бы тебя, наверное, — рассмеялась я. — Хотя я много лет очень старалась простить вас всех, в церкви свечки ставила. Но одно дело — стараться, а другое — то, что по-настоящему чувствуешь сердцем. Да что теперь говорить спустя десятки лет? Проехали, Лера, проехали. Знаешь, к какому выводу я пришла? Мы действительно стали поколением перемен: перестройка, Афган, распад Союза, Чернобыль, нищета, девальвации с деноминациями, какой-то недокапитализм вместо «почти построенного» коммунизма и, наконец, COVID, — разошлась я. — Мы многое пережили, точнее, кто-то пережил, а кто-то и нет. Кто-то остался человеком, а кто-то — нет. У всех сложилось по-разному. Мы все разные — и эти экзамены жизни прошли тоже по-разному. В общем, хорошо, что встретились сейчас и расставили все точки над i.

Мы с Лерой еще немного погуляли по территории санатория и через полчаса, пожелав напоследок друг другу счастья и здоровья, попрощались. Мне очень хотелось верить, что на сей раз — навсегда.

Я вернулась в номер с полным ощущением, что этот гештальт в моей жизни закрыт окончательно. Больше я не чувствовала к Лере никакой злобы или обиды, однако точно понимала, что встречаться с этой женщиной в будущем не хочу. Таких людей, как она, я отсекаю от себя и вычеркиваю из своей жизни напрочь, при этом искренне желая им всего доброго на пути, который никогда не должен пересекаться с моим.

Последние дни пребывания в санатории преподнесли мне еще один сюрприз. Уехали соседи, составлявшие мне компанию за столиком в ресторане, и за ужином на их местах я обнаружила двух импозантных мужчин. Поздоровавшись, вдруг поняла, что сегодня днем уже видела одного из них в актовом зале. Проходя мимо после обеда, я услышала доносившийся оттуда прекрасный мужской голос, который исполнял «Синюю вечность» Магомаева, — шла репетиция конкурса среди отдыхающих «Алло, мы ищем таланты!», запланированного на вечер.

Да, это был он: очень статный незнакомец, лет пятидесяти пяти — шестидесяти, высокий, плотный, хорошо сложенный, седоволосый, да еще с шикарным баритоном. Внутри меня что-то давно забытое и покрытое пылью времени напомнило о себе в этот момент. Конечно, я не удержалась и сделала совершенно справедливый комплимент исполнителю прекрасной песни. Волей-неволей познакомились, а после ужина Андрей с Сергеем (так звали наших новых знакомых) предложили нам с Верой прогуляться, чтобы показать им пляж соседнего санатория. Дорога была неблизкой, но погода располагала, и мы согласились.

По пути познакомились поближе и узнали, что мужчины — москвичи, а сюда приехали по работе. Андрей — бизнесмен и владелец предприятия, занимавшегося поставками какой-то ценной аппаратуры для нашей АЭС, а Сергей — его компаньон и топ-менеджер. В санатории они остановились только на три дня и очень хотели успеть осмотреть окрестности Нарочи, где оказались впервые. Роль гидов они предложили нам с Верой. Мы общались почти беспрерывно, чему сильно способствовал общий столик в ресторане санатория. За два выходных дня мы посмотрели Мядель, добрались до Аптекарского сада и покатались на лошадях в Наносах — культурная программа получилась очень насыщенной, благо, мужчины были с машиной.

В последний вечер нашего отдыха Андрей пригласил меня на прогулку. Я уже все поняла. Как-то сразу. Но пока ситуация меня только забавляла: мужской вопрос в собственной жизни я давно закрыла на крепкий замок. «Андрей слишком хорош, чтобы это стало реальностью. В сказки я давно не верю, а вокруг полно молоденьких да хорошеньких», — таковы были мои справедливые и адекватные мысли умудренной и немолодой женщины. Однако его настойчивой просьбе я уступила и дала свою визитку — правда, с абсолютной уверенностью, что никогда больше не увижу этого человека.

Мы шли и никак не могли насытиться ароматом соснового леса после летнего дождика, который только что закончился. Андрей что-то рассказывал, шутил, а я внимательно слушала и хохотала. Он тоже с удовольствием слушал мои рассказы о том, чем я занимаюсь. И чем дольше я говорила, тем больше у него округлялись глаза:

— Никогда бы не подумал, что женщина могла в начале десятых годов создать такой образовательный проект, еще и в интернете, когда Сеть только начинала свое развитие.

— Да я и сама не думала, — рассмеялась я и, чуть помедлив, добавила: — Но, видимо, пришло время передать бизнес в молодые руки.

— Кира, так вы хотите отойти от дел? — удивился Андрей.

— Устала, пора на покой. Я сделала все, что могла, теперь пусть молодежь работает, — объяснила я.

— Значит, судьба, — как-то некстати отреагировал он.

— Это вы о чем?

— Вы в Москве часто бываете? — вопросом на вопрос ответил мужчина.

— Нечасто, но бываю.

Андрей обрадовался:

— Отлично, тогда с меня прогулка по городу, посещение «Зарядья» и теплоходное путешествие по Москве-реке.

Я только улыбнулась и на всякий случай кивнула своему собеседнику.

На следующий день мы с Верой разъехались по домам, мужчины же отправились решать свои вопросы в Островец.