Наследственность

Отец А.В. (здесь и далее А.В. – Анатолий Васильевич Луначарский. – С. Д.) – Александр Иванович Антонов, сын лесника, был простым человеком. Своими усилиями добился положения члена Окружного суда. Был очень одаренным, особенно артистически одаренным человеком – его игру сравнивали с игрой Мочалова. По характеру был мягким человеком. Политически – либерал. Лицом и по типу одаренности А.В. очень похож на отца. Умер Антонов 48 лет от каменной болезни, после неудачной операции.

Мать А.В. – Александра Яковлевна – была замужем за Василием Луначарским, который был старше ее на 17 лет – замкнутый, малообщительный человек, неповоротливый, толстый. Мать была не удовлетворена браком с ним и сошлась с Антоновым.

По воспоминаниям А.В., она приехала к Луначарскому и поставила перед ним вопрос – или она покончит с собой, или он должен согласиться с тем, что она будет жить с Антоновым, а дети будут носить имя Луначарского. Луначарский согласился на последнее и уехал, предоставив ей свободу действий. По характеру Александра Яковлевна была очень властной, деспотичной женщиной, «дикая помещица», истеричка. Очень одаренная, культурная, читающая. Несколько раз в жизни покушалась на самоубийство. Но прожила лет до 68. Есть предположение, что покончила жизнь самоубийством, но официально об этом ничего не известно.

От брака с Луначарским у нее было 3 детей – Михаил, Яков и Платон. От брака с Антоновым – Анатолий и Николай.

Михаил – холодный красавец, обладал прекрасным голосом. Карьерист, типичный крупный чиновник. Служил чиновником особых поручений при каком-то министерстве. У него имеется сын Иван. Умер от разрыва сердца

Яков – адвокат, добродушный по нраву, типичный обыватель, бесхарактерный. Умер от разрыва сердца.

Платон – блестящий по способностям. Огненно-рыжий. Других сведений А.А. не имеет.

Николай – большой индивидуалист. Замкнутый, но остроумный, с украинским юмором. Очень одаренный, умный. Не имел направления в жизни, пока не сошелся со своей женой, которая, по словам А.А. (здесь и далее А.А. – Анна Александровна Луначарская, первая жена наркома. – С. Д.), сделала из него человека. Не было большой волевой направленности, но и особой мягкости не было. Умер от сыпного тифа. У него один сын – Николай.

Сын А.В. – Анатолий 23 лет – очень одаренный, одаренность идет по линии лингвистической, шутя овладевает языками, и главным образом по линии литературной – пишет романы, стихи. Не учась рисовать – дал прекрасные рисунки к своему роману в стиле гротеска – шаржа. Благодаря равносторонней одаренности все дается легко. Но обладает довольно большой работоспособностью. Физически хорошо развит, занимается спортом, танцами. По характеру добр, отзывчив, доверчив. Уже сейчас очень широко образован, эрудирован. /Наследственность сына по линии матери – см. схему наследственности Богданова/.

К истории развития

В 1901 г. был выслан, причем предложили выбрать Вятку или Вологду для ожидания окончательного приговора. А.В. выбрал Вологду, т. к. там была большая колония ссыльных и жил его большой друг А.А.Богданов. Окончательным приговором был выслан в Кадников. Не удержался и без разрешения начальства приехал в Вологду, где жила А.А., с которой только что поженились, на вокзале его арестовали. Несколько времени просидел под арестом, причем по настоянию А.А. высшее начальство разрешило его на день приводить к А.А., а затем его выслали в Тотьму.

В 1904 г. выехал в Киев. Из Киева по вызову Вл. Ильича (Ленина. – С. Д.) (через Богданова?) уехал в Париж.

1-й ребенок А.В. и А.А. умер в Тотьме (А.А. болела брюшным тифом), второй на Капри от детской холеры в течение 5 дней. Был неправильно поставлен диагноз, и его не удалось спасти. В тот период отношения между А.В. и его женой были безоблачны, они жили очень счастливо. И смерть ребенка потрясла их. А.А. особенно тяжело переживала смерть ребенка, хотела умереть. Но А.В. говорил, что еще не все сделано им в жизни, что без нее он жить не сможет. Но если умрет и второй ребенок, который родится, то он сам умрет вместе с А.А.

На почве смерти второго ребенка у А.В. испортились отношения с Горьким, с которым перед этим была исключительная дружба, не проходило дня, чтобы не встречались по нескольку раз. Разрыв А.В. принял совершенно спокойно. Эта черта – легкого отхода от людей – была свойственна А.В. в течение всей его жизни. Она проявлялась как в личных, так и в общественных отношениях.

Например, при расхождении с Богдановым, с которым всю жизнь был очень дружен, – легко отошел от него и перестал о нем думать.

Единственно, когда очень тяжело переживал отход от близких, – это расхождение с А.А. и уход от сына. После ухода в другую семью жил все время двойственной жизнью, мучительно переживая разлуку. Особенно страдал оттого, что не мог свободно общаться с сыном.

В 1922 г. было 2 сердечных припадка.

У А.В. была исключительная способность переключаться. Когда делал одно что-либо – сильно увлекался, но попав в другую остановку – легко переключался. Когда владела одна страсть – увлекался так, что мог не замечать окружающего, даже близких. Но придя, например, с бурного заседания, на котором решались крупные политические вопросы, мог сесть писать поэму.

Волевая направленность была довольно определенная. Легко направлял свою волю туда, куда хотел, и тогда бывал очень упорен. Очень требовательно относился к самому себе. Рисовал себе образ идеального человека – и старался претворять его в жизнь. Был честен, когда давал обещания, старался их выполнять.

Конфликты с партией переживал очень тяжело. К партии относился исключительно преданно, с огромным удовлетворением отдавал ей свои силы.

Спортом не занимался никогда, но был очень ловок, подвижен, умел ловко делать некоторые вещи, например пеленать ребенка, ухаживать за больными.

Была исключительная работоспособность и успешность. Был упорен в преодолении трудностей в работе. Очень легко переключался с одного вида работы на другую. Творчески жил, творчески работал – во все вносил элемент творчества. От легкости творчества иногда бывали дефекты. Очень не любил переделывать свою работу, исправлять ее. Писал исключительно быстро.

Перед отъездом из Калуги под влиянием тяжелых отношений с В.К.Г. (Вера Константиновна Гончарова, актриса, жена Д.Д. Гончарова, в которую Луначарский был страстно влюблен. – С. Д.) решил умереть – принял большую дозу сульфонала, его едва спасли. /Вообще страдал бессонницей/. После этого уехал в Вологду к А.А.Б. (А.А. Богданову. – С. Д.), где у него развилось сильное малокровие. Познакомился по фотографии с А.А.

На Полотняном Заводе у семейства Гончаровых. На снимке Д.Д. Гончаров, В.К. Гончарова, А.В. Луначарский (крайний справа) и другие. 1901 г. (РИА «Новости»)

Жена Анатолия Васильевича – А.А. Луначарская. (РГАСПИ)

Заранее решил, что женится на ней. Очень просто встретились. Быстро начали разговаривать. Написал стихи в честь встречи и в дальнейшем о всей жизни. Проговорили день и ночь, и через этот промежуток предложил пожениться. Был очень нежен, безгранично предан. Никто не умел так ловко, бережливо ухаживать во время болезни. А.В. настаивал на венчании, чтобы обеспечить хорошее отношение окружающих к А.А. Сделали установку, что любовь – это работа, труд, творчество, и взялись доказать, что несмотря на то, что все были против женитьбы (А.А. Богданов, мать А.В.), что они будут счастливы и выполнили это. После ссор, неприятных моментов или даже во время этих ссор писал много сказок, стихов, юмористических рассказов. Обывательских ссор никогда не было. Был очень ласков, уступчив. Помогал хозяйничать – ходил на базар. Всегда хвалил кушанья А.А. Писал в тот период под псевдонимом Анютин. Было много споров в области теоретической. Взаимная работа друг над другом дала очень много А.В. Личная жизнь играла очень большую роль. Творили, подводили итоги. Это был богатый творческий период. Отношение А.В. к расхождению с А.А. – никогда не мог себе простить ухода от семьи.

Женитьба на А.А. была большим поворотным пунктом. А.В. перешел к строго семейной жизни. Раз решив строить личную жизнь, он это выполнял. С этим периодом совпадает блестящий момент расцвета творчества. Много писал стихов, сказок, рассказов, политических статей, много спорили о Канте и Гегеле. Всякая неприятность разрешалась бурно, но не болотным испарением, а бурей.

А.В. был бесконечно добрый человек. «Был добр потому, что не мог быть другим». Был добр и по отношению к жулику, и к благородному человеку. Отказать в чем-либо кому-нибудь было очень трудно. Не требовал никакой благодарности. «Был страшно солнечным: когда входил в комнату – становилось светлее». В начале молодости носил бархатные куртки.

* * *

В борьбе с мышами не признавали ни мышеловок, ни котов, т. к. А.В. страшно ценил все живое и не убивал никаких зверьков.

В Тотьме перечитали очень много. Просто и естественно давал много другим – давал с большим удовольствием. Был очень щедр – светил как солнце, которому безразлично, что оно освещает. Очень любил рассказывать, например, в музеи любил ходить с большим количеством народа, чтобы объяснять. Мог, например, читать лекции так долго, пока народ засыпал от переутомления. Страдал бессонницами – вначале принимал много снотворного. Впоследствии засыпал, когда А.А. клала ему на голову руку. Засыпал тогда немедленно.

Никогда не хотел доставить неприятность, интриговать. Сам доставлял иногда неприятность, но совершенно несознательно. Не желал создавать конфликта, иногда мог выключать людей, доставляя этим неприятность, это было отсутствием мужества, которое впоследствии также создавало массу неприятностей.

* * *

Любовь к природе была как к картинам, как к искусству, эстетическая. Как дальтонист воспринимал ее несколько неверно. К человеку относился так, как будто рисовал на нем картину. Рассматривал себя всегда как воспитателя, – не мог не заряжать человека своим прекрасным началом. Но не было предварительной схемы, заранее обдуманного намерения. Не умел воздействовать, в трудных случаях подчинялся. Подчиняясь, не нарушал своего внутреннего стержня, а как бы давал защитную реакцию, но своего «я» не трогал. Всю жизнь шел своим последовательным путем. С Р. (здесь и далее Н.А. Розенель, вторая жена наркома. – С. Д.) – это «срыв» – не то, что он мечтал, – идти «дорогой мудрости». Всегда был человеком несовременным, был как бы человеком будущего. Всегда жил двойственной жизнью.

* * *

В доме родительском /в Киеве/ при встрече с матерью был этикет – и А.В. подчинялся этому этикету – он целовал руку матери и т. д. Мать была очень неприятного нрава. Жила окруженная приживалками. Во время переезда в Париж мать умоляла оставаться, желая избежать неприятности. А.В. передал окончательное решение А.А. По поводу денег – поручал А.А., иначе его обманывали, он очень верил людям. Под конец жизни отношения с матерью резко изменились благодаря тому, что скверно относилась к А.А.

В Вологде или Тотьме написали вместе с А.А. драму «Демон».

Читал стихи изумительно, страшно любил сцену, драматургию. Очень рано начал интересоваться сценой, хотел быть актером, но это не удавалось ему из-за близорукости. Любил разыгрывать импровизации. А.В. сам рисовал эскизы для маскарадных костюмов. Ему нравилось, когда за А.А. ухаживали, ему это льстило. Переставал замечать человека, если он дурно отзывался к А.А.

Если бы не льстили и можно было бы постоянным правильным мнением разрушить иллюзию, он ушел бы от Р. (Н.А. Розенель. – С. Д.).

Ход реакции у А.В. таков: А.В. восхищен – затем после неприятных разговоров – возмущался. Но в то же время в него закрадывалось сомнение. И в этот момент надо было углубить сомнение, чтобы он окончательно освободился от своей иллюзии. У А.В. было рыцарское отношение к женщине. Считал, что нужно делать все открыто. Льстивые люди за глаза говорили одно, а в глаза другое. А.В. была свойственна вспыльчивость, во время которой он мог забывать, что говорит, при всей своей блестящей памяти. «Я этого не говорил», – утверждал А.В. после таких моментов.

Делит биографию на 3 периода: дореволюционный, во время революции и после ухода из семьи.

Всегда был среди детей, очень любил их. Участвовал в играх, придумывал, сочинял, рассказывал сказки, был вождем забав. Часто рассказывал сказки и отдельно сыну и всем детям. Как-то привез детям кукольный театр. Вообще был мало способен мастерить, но сам смастерил декорации к кукольному театру. Разыгрывал целые импровизации, причем дети всегда были довольны. Ему совершенно был несвойственен педантизм. Рождество праздновал как праздник веселья, сам надевал бороду, вывернутую шубу, одаривал всех детей подарками. Праздник имел определенную программу. Давал идеи для игр. Рассказывал сказки, которые давали идеи, например, ребята назначали себя командирами ветра, солнца, воды. А.В. вкладывал много увлечения в игры с детьми.

К сыну относился с большим вниманием, как к взрослому, с большой дружбой, прививал широкие понятия, иногда без особого педагогического подхода. В простой форме передавал Пушкина, Гулливера и др. Рисовали вместе героев сказок, лепил из снега героев своих сказок. Никогда не подавлял ребенка своей талантливостью. Воспитывал большую любовь к солнцу.

А.А. Луначарская с сыном Анатолием в эмиграции. (РГАСПИ)

А.А. Луначарский среди молодых рабочих, приехавших на экскурсию в музей «Остафьево». (РИА «Новости»)

Бывали детские проказы – А.В. сосал сосульки ледяные и давал сыну, просил не говорить матери. «А ты ей не говори», – нравилось иметь тайны вместе с сыном.

Умел включаться в любую психику, даже детскую.

Были в доме горячие споры, весело протекавшие из-за остроумия А.В. Любил ходить в горы один или вдвоем с А.А.

В 1919 г. А.А., вернувшись из-за границы, застала его исхудавшим, появилось что-то новое – была усталость, но вместе с тем было большое возбуждение, вдохновение. Иногда спускался в детский мирок, но это было все реже и реже. С сыном были отношения снисходительные, баловал его. Возился с ним очень много, позволяя ему делать что угодно, бегать в кабинете по столу. Сын называл себя «пролетарским принцем». А.В. не возражал. Был очень предан коллективу. Был очень изобретателен и умно талантлив. Во время болезни сына накупил птиц и выпускал их в комнату, рассказывал взаимоотношение этих птиц. Но уже не мог много бывать с сыном, а сын потребовал ответа на вопрос, кого А.В. больше любит – его или революцию? А.В. вначале ответил, что революцию, но после приступа отчаяния сына сказал, что одинаково любит обоих. Во время игр – чувствовалась некоторая грустная нота, появилась ироническая улыбка, как бы снисходил к детям.

* * *

Отдыхал за чтением и писанием стихов, любил бродить по парку, заложив руки за спину и чуть улыбаясь. Люди его обожали. Со всеми были прекрасные отношения. Давал меткие характеристики в стихах всем окружающим. Очень любил животных – кошек и собак. Давал им характерные определения.

* * *

Характерно в последний период изменился. Росла нота мрачности. Очень тяжело переживал уход из семьи. Первое время сын не разговаривал с отцом, что А.В. переживал очень тяжело, плакал. Потом примирились. Встречались тайно. Когда был наедине, было очень весело, но как только появлялась Р. (Н.А. Розенель. – С. Д.), А.В. замыкался, становился более сухим и чужим. При встрече старались избегать личных разговоров. А.В. делал сыну целые доклады о международном положении. Когда хотел уехать с сыном на Урал – Р. устроила грандиозный скандал, и они не поехали. Часто приезжал ночью на машине за сыном и ехали кататься на Воробьевы горы. Сын вначале считал, что у отца слабая воля. Хотелось произнести обличительную речь, но боялся за его сердце, и казалось, что он закрыл свой мир /любовь к Р./ броней от всего окружающего. Прочитав философские работы отца, написал ему письмо, где упрекал в том, что А.В. такой большой человек позволяет, чтобы ему мешали ничтожные люди.

А.В. Луначарский: от войны и революции к повседневной работе наркома

А.В. очень живо реагировал на это письмо. Плакали оба. В последний период приходил в первую семью очень мрачным и лишь постепенно расцветал. Во время отъезда в Париж вел большую переписку с сыном, очень нежную, дружескую. Сын думал, что время разлуки со второй семьей близится. Бывал очень часто в доме. Вообще казалось, что снова сближается с первой семьей и скоро порвет нелепую связь со второй семьей, об этом А.В. намекал в письме к сыну.

После потери глаза пришел грустный. Был очень бледный, мертвенно-бледный, и тут сын почувствовал, что А.В. отказался от мысли вернуться к ним, так как не было уже физических сил. Появилось нечто старческое – окружил себя собаками. Конспиративно во время болезни устраивал встречи с сыном. Пропала веселость, общительность, – во время обеда сидел один со своими мыслями, молчал, и казалось, что никто не должен мыслить, так подавлял собой окружающих. Полная противоположность тому, что было раньше.

Психологически последний период был очень темным. Первые периоды были светлые – подавлял в себе все плохое. Но в последнее время все плохое как бы проявилось. Внешне в молодости был франтом. Затем был очень прост, ходил даже в стареньком костюме. А с Р. стал франтом, ходил в модных костюмах.

Анатолий Васильевич в хорошем настроении.

1929–1930 гг.

А.В. Луначарский за работой в своей квартире в Денежном переулке.

11 сентября 1929 г. (РИА «Новости»)

Иногда бывали такие моменты, когда могла схватить какую-нибудь мысль, и он задумывался, застывал, не видя ничего окружающего. Острил мрачно.

Всегда заполнял собой все, но в последнее время заполняя, подавлял всех.

* * *

Когда писал последнее время, то видел зрительные образы тех великих людей, о которых он думал писать. Особенно эти образы возникали во время бессонницы, образы как бы наступали на него. Страдал ужасными бессонницами. Очень любил не только свои произведения, но с радостью воспринимал хорошие вещи других людей.

Была широкая философская мысль, не выносил плоскости математических формул.

Говорил, что каждый должен учиться, что мы знаем лишь немного и будем знать еще больше. Любил привести всю сумму знаний науки, для того чтобы продемонстрировать, как мало мы знаем. Сам знал очень много и недилетантски. В быту был очень беспорядочен, в кабинете был страшный беспорядок. Во второй семье был маленький кабинетик, в котором не позволял никому убирать, поэтому был страшный хаос.

В эмоциональном мире и в интеллектуальных знаниях был исключительный порядок.

Вынимал любые сведения, как из хорошей картотеки.

Мыслил не на бумаге, а очень непринужденно.

Действительность умел облачать в пышные, красивые одежды. В абстрактных разговорах мог разоблачать действительность, но в личных украшал.

Мог обманываться в людях – одевал их в красивые одежды и часто давал неверные образы. Разговаривая с человеком, мог сказать, что тот говорил очень интересно, в то время как собеседник только слушал А.В., а сам не произнес ни слова. Не помнил своего рассыпанного богатства, не было авторской памяти. Так, мог не замечать, когда повторяли его же остроты, выдавая за свои. Наряду с мудростью детская наивность, но был хитер и ловок в дискуссии, в политическом был насторожен, бдителен. Было желание сделать лучше людей, чем они есть.

Мог рисовать образ, совершенно не соответствующий действительности. Жизнь воспринимал несколько иллюзорно. Когда бывала попытка разрушить эти иллюзии – сердился. Был очень привязчив, легко вытеснял в подсознание свои тяжелые переживания. Была работоспособность изумительная.

В последнее время было ощущение нарастающей катастрофы. В связи с этим мог вытеснять и большие привязанности.

Жил очень богатой психической жизнью. Всегда воевал сам с собой. Воевал с желанием второй молодости и со своим прошлым. Тяжело отражались политические неудачи. Вообще вспыльчивым не был, лишь изредка бывали вспышки вспыльчивости.

Последний период можно отметить как период разрушения. Одно время сыну казалось, что у А.В. слабая воля. Это не совсем так. Воля была направлена на работу. А.В. был мягкий, но сильный человек.

В последнее время появилась боязнь скандалов. Боялся встречаться с сыном, когда был болен, чтобы не переживать тяжелых сцен. Как будто не хватило воли для личной жизни, тогда он разукрашивал ее болтовней. Например, мог говорить о том, что вся двойственность его жизни кончится, когда подрастет дочь Р., и она тогда выйдет замуж за сына А.В. и будет полное примирение.

В отношении к смерти – умирать не хотелось. Чувствовал себя в расцвете интеллектуальных сил и вместе с тем хорошо ощущал свое физическое бессилие. В последнее время было очень много замыслов. Рассеивался, слишком много говорил и мало писал. Хотел окончить жизнь мудро. Думал, что в последний период это стало наиболее возможно. Как будто А.В. ждал, когда угомонится его страстность, жадность к жизни, чтобы спокойно отдаться философской мысли. К красоте относился исключительно. Для него красота была чем-то единым, которое находило свое преломление в различных классовых направлениях. Сам А.В. был очень многогранен в понимании красоты. Его даже называли эклектиком потому, что ему нравился и Мейерхольд, и Художественный театр. В поэзии очень ценил Маяковского и Багрицкого. Вообще в поэзии ценил ритм. Считал поэзию музыкой со смыслом.

Любимые цвета А.В. – золотой и голубой. Очень любил все яркое, выделяющееся, острое, но не в цветах, в выборе цветов был скромен – серое, синее.

Бесконечная доброта являлась как бы самозащитой

Особенности физиологические /возрастные/ и социальные /власть/ сыграли свою роль в его последнем периоде.

Никогда не ревновал. Ревновал после расхождения. После 1923 г. чувство ревности было более развито.

Для человека будущего в первую очередь признавал красоту, даже с искусственным оформлением. Человек должен быть богатым, ярким, красивым внутренне, но внешняя красота была необходимым условием. К убогому была жалость. Больше всего на свете не любил серости, убогости. Мог, например, написать записку о том, чтобы какой-то бывшей княгине выдали ее бриллианты, т. к. хотел доставить удовольствие, радость.

Была известная замкнутость, которая связана с травмами, полученными в молодости, когда не сразу признали. Об этом помнил.

Ощущал хорошо свою значимость. Выражалось в том, что лишь избирательно говорил о своих интимных переживаниях окружающим. Вообще относился к человеку как к абстракции. Говорил, что он не такой простой, как кажется, что он хитрый и все видит. Но он все же видел меньше, чем он думал. Наблюдательность была литературная, а не практическая. Он мог очень легко очаровываться человеком, даже если тот был очень непривлекателен, а затем очень быстро в нем разочаровываться /пример с Блюменталь-Тамариным/. (Имеется в виду В.В. Блюменталь-Тамарин, известный актер, который сначала сотрудничал с белыми во время работы в Харькове в 1919 г., потом при содействии Луначарского получил звание заслуженного артиста РСФСР и ушел из Театра Корша, создав Московский передвижной театр. Видимо, нарком почему-то разочаровался в актере, которого он долгое время поддерживал. Но самое удивительное, что это упоминание в 1935 г. в негативном смысле актера А.А. Луначарской оказалось пророческим: во время войны в ноябре 1941 г. Блюменталь-Тамарин начал сотрудничество с фашистами, став диктором и артистом в Кёнигсберге и Берлине. Убит в мае 1945 г. при невыясненных обстоятельствах. В 2024 г. прокуратура отменила его реабилитацию как человеку, «перешедшему на сторону врага». – С. Д.)

Писал хорошо драмы, стихи. Мыслил символами.

В А.В. не было ничего русского – не было ни лени, ни размагниченности. Было много западного.

Очень любил движение. Был очень динамичен, не мог долго сидеть, очень легко вставал, переходил с места на место.

Был очень покладистый характер.

Очень любил внешнюю обстановку банкетов, праздников. Становился центром внимания, был остроумен, любил играть словами.

Последние годы благодаря Р. вел очень нерегулярный образ жизни, часто пил, поздно ложился что было большой нагрузкой на сердце.

В парижской жизни можно отметить 2 периода: первый в 1904 г. очень радостный, бодрый. А.В. был «шпагой Ленина», по словам Лепешинского. (П.Н. Лепешинский – профессиональный революционер, большевик с 1903 г., позднее директор Исторического музея и Музея революции. – С. Д.) Заражал бодростью окружающих. Жили как два артиста. «Пролетарка и поэт» – так называл А.В. себя и А.А.

Жили очень дружно. Любил рассказывать А.А., что он прочитал ее мысли. Часто ложились на полу перед камином и мечтали.

Второй период /1908–1917/ жили труднее. Было мало денег. А.В. много помогал А.А. в хозяйстве. Был так рассеян, что мог покупать конину вместо мяса. Очень ухаживал за сыном. Был нежный, добрый. Никогда не было тщеславия. Принимал лесть, потому что был очень доверчив. Когда писал какую-нибудь вещь, то восхищался: «Ах, какую гениальную вещь я написал». Но потом он относился к ней довольно безразлично. Очень сердился, запальчиво, когда ему указывали на недостатки. Очень не любил переделывать.

Очень любил детей, и дети его любили.

В домашней обстановке был скромным, непритязательным.

В тот период ощущал нарастание событий. Мечтал о работе в России, думал о том, что ему предназначено судьбой сыграть большую роль.

Сновидения у А.В. были очень яркие, образные, рассказывал о них. В снах наряду с реальной обстановкой всегда преобладала символичность. Это было вообще направление его художественного творчества.

В рисунках была академичность, они получались не очень удачные. Скульптура удавалась лучше, например, хорошо лепил из снега героев своих произведений.

Последний период работал очень много. Вообще работал минимум 17 ч. в сутки. Как будто старался доказать партии, что он отдает все силы партии. Делал большое количество докладов, лекций, много писал. Большой травмой были для него все неприятные выходки Р. и последующий разбор некоторых дел в ЦКК, на что неоднократно жаловался А.В. (история с бриллиантами, с остановкой поезда и т. д.).

Говорил, исключительно влияя на массу эмоционально, достигая сердца массы.

Главным публицистическим произведением замечательного русского писателя В.Г. Короленко 1917–1921 гг., а пожалуй, и всей его жизни являются «Письма к Луначарскому». Не говоря уже об их многогранном, порой провидческом содержании, насыщенном страстными размышлениями на темы революции, много вопросов вызывает сама история создания писем и взаимоотношений их автора со своим адресатом Луначарским и «крестным отцом» этой «переписки» – Лениным. Воссоздание этой многогранной истории позволит не только по-новому взглянуть на фигуры участников переписки Короленко, но и затронуть ряд проблем более общего плана. А начать следует с того, как были связаны имена Ленина и Короленко до весны 1920 г., когда история «Писем к Луначарскому» начала свое конкретное развитие.

Вступление Ленина в политическую деятельность происходило в Поволжье в годы, названные Горьким для Нижнего Новгорода «временем Короленко». Молодой гимназист и студент не мог не испытывать некоторой тяги к одному из кумиров демократической молодежи конца 80-х – начала 90-х гг., автору «Сна Макара» и очерков «В голодный год». И хотя вскоре эта тяга должна была остыть с ростом критического отношения юного Владимира Ульянова к народничеству, он надолго сохранил в себе уважение к одному из самых популярных писателей России рубежа XIX–XX веков.

Жизнь полна удивительных совпадений и встреч в судьбах многих людей. Одно из таких совпадений имело место в конце XIX века, когда незадолго до своего отъезда в Шушенское к сосланному туда Владимиру Ульянову с именитым писателем познакомилась Надежда Крупская. Она готовила тогда в Петербурге к поступлению в гимназию двенадцатилетнюю дочь Короленко Софью, приходя в дом писателя. В 1926 г. Н.К. Крупская сообщала в письме к воспитанникам детской колонии имени Короленко: «…Я знала немного Владимира Галактионовича и лично. В 1898 г. – перед ссылкой я была учительницей и готовила в школу дочку В.Г. – Соню. Она была очень славной девочкой и страшно любила отца». Совершенно естественно, что Надежда Константиновна не могла не рассказать о своем знакомстве мужу. В том же письме 1926 г. Крупская признавалась: «В.Г. Короленко – один из любимых моих писателей. Из каждой строчки его сочинений видна его большая любовь к людям…»

Впервые сам Ленин упомянул о Короленко в 1899 г. в своей книге «Развитие капитализма в России». Высказываясь о невозможности превращения «массы неимущих» кустарей в «самостоятельных хозяев», он сослался на показательный образ «единичного героя самодеятельности» Дужкина из «Павловских очерков» писателя, в которых была ярко изображена безысходность попыток задавленных жизнью кустарей разбогатеть и пробиться в люди[73]. Несомненно, Ленин был знаком не только с «Павловскими очерками», но и другими произведениями писателя, которые он высоко ценил. Об этом может свидетельствовать хотя бы тот факт, что, поддерживая в начале 1904 г. инициативу создания библиотеки и архива ЦК РСДРП в Женеве, Ленин составил список авторов отдела художественной литературы, куда наряду с Пушкиным, Толстым и другими писателями-классиками включил Короленко[74].

Владимир Галактионович Короленко еще в начале XX века стал признанным мастером прозы и непререкаемым «нравственным авторитетом»

Но, пожалуй, самое любопытное в отношениях молодого революционера к писателю заключено в одной исторической загадке, которую нам, видимо, вряд ли удастся с достоверностью разгадать. Касается она происхождения псевдонима, выбранного для себя Владимиром Ильичем. В 1940 г., отвечая на вопросы, поставленные Институтом Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК ВКП(б), его брат Д.И. Ульянов писал: «На второй Ваш запрос о происхождении псевдонима Ленин должен сказать, что с Владимиром Ильичем я лично об этом никогда не говорил, но имею основание предполагать, что этот псевдоним происходит от названия реки Лена, так прекрасно описанной Короленко». Следует ли из этого, что В.И. Ульянов взял себе псевдоним под впечатлением от сибирских рассказов Короленко, где река Лена нашла одно из первых ярких воплощений в художественной литературе? Может быть, и так… Ведь факты не противоречат этой версии. Сибирские рассказы Короленко «Мороз», «Последний луч», «Государевы ямщики», действие которых происходит на Лене, были впервые опубликованы в январе и феврале 1901 г. в журнале «Русское богатство». А первая подпись новым псевдонимом появилась у Ленина в мае того же года под одним из писем и в декабре под статьей. Известно также, что в 1901 г., как и в более ранние годы, Владимир Ильич постоянно читал «Русское богатство».

В 1907 г. в «Проекте речи по аграрному вопросу во второй Государственной думе», упомянув о сборнике статистических материалов, обработанных неким С.А. Короленко, Ленин предостерег против смешения этого «реакционного чиновника» с «прогрессивным писателем» В.Г. Короленко[75]. Впоследствии подобная оценка творчества и деятельности Короленко неоднократно повторялась большевиками.

В.И. Ленин в своем кабинете в Кремле. 28 ноября 1921 г.

В отношении Ленина к Короленко до Октябрьской революции, по-видимому, в единстве находилось и признание Лениным яркого художественного таланта писателя и восприятие его как демократа, отдающего свои силы народному благу. Ситуация во многом изменилась после Октября, когда политические интересы пришедших к власти большевиков стали почти всеобъемлющими, не оставляя вне своего охвата ни одну зону общественной жизни, в том числе область литературы и печати. Эти интересы диктовали теперь размежевание со вчерашними союзниками, не «доросшими» до понимания «закономерностей» социалистической революции и прямо высказывавшими свое несогласие с ее методами.

В.Г. Короленко. 1900-е гг.

Короленко постоянно интересовался фигурой Ленина и внимательно следил за его действиями, но вот что интересно: в дневнике писателя за 1917–1921 гг. (не считая его статей и писем) вождь большевиков упоминался всего лишь в 12 записях за три с половиной года: с 26 октября 1917 г., фактически на следующий день после Октябрьского переворота, до 18 марта 1921 г., при описании Кронштадтского восстания. Конечно, это не так уж и много, тем более что в некоторых местах Ленин упоминался писателем всего лишь вскользь и не всегда в отрицательном духе. 29 ноября 1917 г., например, Короленко встал фактически на защиту Ленина, когда осудил призыв видного эсера В.М. Чернова вернуться к террору против узурпаторов власти, то есть, как писал Короленко, «к убийствам из-за угла… Трудно проявить более попугайский автоматизм и отсутствие чувства действительности! Сделать из Лениных и Троцких мучеников пролетариата, оправдать заугольным насилием открытые насилия красногвардейцев… Идея! А ведь – чего доброго»[76].

Короленко внимательно следил за прессой, и он не мог не откликнуться на ставшую ему известной из печати телеграмму Ленина в Харьков от 29 декабря 1917 г. командующему по борьбе с контрреволюцией на юге России В.А. Антонову-Овсеенко, в которой приветствовалась его деятельность против антисоветских вооруженных формирований[77]. И именно в дневниковой записи от 12 января 1918 г. Короленко дал самую резкую из всех нам известных характеристик Ленина: «Ленин прислал одобрение харьковской политики. Тоже дурачок, несмотря на все схемы. Между прочим – несколько дней назад в него стреляли какие-то идиоты. Убили секретаря. Ленин остался невредим, и, конечно, – в ореоле мученика. Вслед за этим пришло известие, по-видимому, вполне достоверное: в Петропавловской крепости убиты Шингарев и Кокошкин только потому, что они кадеты… Подлое кровавое обезьянство французского террора… Низкое науськивание на буржуазию, в котором повинны не одни большевики, приносит свои плоды…»[78]

Да, определение «дурачок» звучит из уст Короленко грубым и эмоциональным, но не забудем, что эти слова писатель записал в дневнике для себя и именно после получения известия о жестокой расправе над видными кадетами в Петрограде. А если сравнить это определение с тем, как ругал Ленин Короленко в письме к Горькому осенью 1919 г., то оно выглядит вообще корректным. Тем более что писатель фактически осудил то самое покушение на Ленина, которое произошло 1 января 1918 г., когда был обстрелян автомобиль, в котором вождь большевиков возвращался с митинга, посвященного проводам на фронт первого сводного отряда Красной армии. Оппозиционная печать отнеслась тогда к этому событию с некоторой иронией, полагая, что оно было инспирировано большевиками, чтобы «подогреть настроения перед разгоном Учредительного собрания»[79]. Короленко тоже косвенно напомнил об этом, когда писал об «ореоле мученика».

Убийство видных кадетов и деятелей Временного правительства А.И. Шингарева и Ф.Ф. Кокошкина потрясло тогда в России многих как один из первых фактов раскручивания маховика репрессий. Это не мог не отметить и Короленко, который сделал 15 января 1918 г. еще одну запись: «Из Питера получено известие (с оказией) и, кроме того, напечатано в харьковской «Земле и воле». В лазарет ворвались «неизвестные» и убили ночью Шингарева и Кокошкина. Два чистых и умных человека, очень много сделавших для русской свободы… Ленин приказом требует разыскать убийц… Конечно, приказ дается не для исполнения…»[80] Короленко здесь совершенно справедливо сомневался, что большевики будут искать убийц и накажут их хоть каким-либо образом. Так и получилось…

В следующий раз Короленко упомянул о Ленине в дневнике 6 февраля 1918 г., когда он критиковал взятый большевиками курс на подавление свободы слова и закрытие оппозиционных газет: «…Слова «свобода слова и совести» нечто такое, чего одни добивались, другие преследовали при прежнем строе… Теперь правительство другое, конечно, но предмет, который, по простодушному мировоззрению таких простецов, помогает Ленину творить историю, остался тот же. Царское правительство искореняло свободу слова. Ленин ничем не хуже царского правительства. Очевидно, и ему нельзя терпеть такого беспорядка!»[81]

3 мая 1918 г. Короленко, прочитав в газете «Раннее утро» (1918. 15 (28) апреля) описание выступления Ленина в Московском совете 23 апреля 1918 г., довольно точно передал слова, сказанные там вождем большевиков: «Только на днях в своей последней речи Ленин с грустью заметил:

– Наша власть не железо. Наша власть кисель, а на киселе социализма не построишь»[82].

3 мая 1920 г. Короленко оставил очень интересную запись в своем дневнике, откликнувшись на смерть К.А. Тимирязева, который поддерживал в последний период своей жизни большевиков и Ленина. Для нас крайне важно отметить ту объективность, с которой писатель высказался о знакомом ему по учебе в Петровской академии в Москве Тимирязеве, несмотря на его сотрудничество с новой властью: «Умер еще Тимирязев (Кл. Арк.). В «Известиях Всеукр. Центр. Исп. Комитета» от 30 апр. 1920 г. …напечатано известие об этом. Умер 28 апреля член Моск[овского] совета проф. Климент Арк. Тимирязев, перед смертью сказал своему врачу: «Я всегда старался служить человечеству и рад, что и в эту серьезную минуту вижу перед собой представителей той партии, которая действит[ельно] служит человечеству. Я верю и убежден, что большевики работают для счастия народа и ведут его к счастию. Передайте Ленину мое восхищение его гениальным разрешением мировых вопросов в теории и на деле… Я преклоняюсь перед ним и хочу, чтобы все это знали…»

Тимирязев был мой профессор. Это человек замечательно искренний и прямой. Предполагать в нем страх или задние мысли невозможно. Невозможно также предполагать тут фальсификацию. Он те же мнения заявлял и в печати. Но очевидно, что в нем произошел довольно крутой перелом, не вяжущийся с общим представлением об его личности… Теперь я не могу примирить этого образа настоящего «интеллигента» с преклонением перед большевизмом, с его подавлением роли интеллигенции и свободы… Знаю во всяком случае, что до конца Тимирязев остался честным»[83].

Таковы дневниковые записи о Ленине, которые Короленко сделал до своей встречи с Луначарским. Можно констатировать, что, критикуя часто Ленина, Короленко не переходил все-таки грань «корректности» и объективности и не делал против вождя пролетариата личных выпадов. А Ленин, напротив, перешел осенью 1919 г. эту самую грань, когда заговорил даже о возможном аресте писателя…

Резкая критика советской власти Короленко, проявившаяся в целом ряде статей, была хорошо известна Ленину. Об этом могут свидетельствовать воспоминания В.Д. Бонч-Бруевича. «С наступлением Октябрьской революции, – писал он, – мне пришлось неоднократно получать официальные сведения, как Управляющему делами Совета Народных Комиссаров, о том, что В.Г. Короленко весьма неодобрительно относится к деятельности представителей советской власти, считает совершенно ненужным и зловредным решительную борьбу диктатуры пролетариата с эксплуататорскими классами, называя ее «излишней жестокостью». Он доказывал, что мирная эволюция в лоне республиканской конституции скорее достигнет желанной цели, чем решительная, беспощадная, нередко кровавая борьба классов, которая, по его мнению, только напрасно озлобляет народ. С присущей ему откровенностью и бесстрашием Владимир Галактионович это свое мнение, шедшее вразрез с указаниями директивных органов партии и правительства, открыто высказывал всюду и везде, как в письмах, так и устно при разговорах и на собраниях… Все сведения об этих фактах были известны Владимиру Ильичу».

Воспоминания Бонч-Бруевича выявляют очень важный штрих к пониманию того портрета Короленко, который складывался в восприятии большевистских вождей. Состоял он в весьма приблизительном знании ими позиции и взглядов писателя. Иначе откуда бы взялись эти несуразные обвинения его в пропаганде «мирной эволюции в лоне республиканской конституции» и наивное желание, чтобы мнение писателя сливалось «с указаниями директивных органов»? Такое стремление видеть в Короленко оторванного от жизни мечтателя, идеалиста и проповедника закрывало глаза на разумные, идущие от его опыта и знания народной среды, открыто высказываемые критические суждения в адрес коммунистов. Критика им наиболее «кричащих» провалов и несуразностей в политике пролетарского государства, особенно на местах, воспринималась как полное отрицание новой власти, причем в расчет вообще не бралось отношение писателя ко всем противостоящим большевикам силам.

Многое в этой близорукости объяснялось господствовавшей в те годы упрощенной схемой «классового», дальтонического по своему характеру видения действительности – «кто не с нами, тот против нас», многое исходило из простого отсутствия на сей счет должной, исчерпывающей информации, не пропущенной сквозь сито заинтересованных ведомств.

Жалобы Короленко доносились до Москвы прежде всего через председателя Совнаркома Украины X.Г. Раковского и председателя ЦИК Украины Г.И. Петровского, к которым он неоднократно обращался с письмами и телеграммами, а также члена коллегии ВЧК, председателя Всеукраинской ЧК М.И. Лациса (Я.Ф. Судрабса), к которому стекались все данные о деятельности местных чекистских органов. В течение 1918–1920 гг. Ленин встречался с каждым из указанных лиц, постоянно получал от них доклады и сообщения. Периодически знакомился он с секретными информационными сводками ВЧК, содержавшими обширный фактический материал. Не имея под рукой всех этих документов, мы можем лишь представлять себе, в каком преимущественно осуждающем духе доходили до Ленина сведения о настроениях Короленко, что, естественно, накладывало свой отпечаток на восприятие им послереволюционного облика писателя.

Однако события нередко подтверждали правоту опасений и предупреждений Короленко, особенно относительно беззаконий в деятельности ВЧК, хотя это, в сущности, не меняло отношения властей к самому писателю. Уже в июле 1918 г. В.Д. Бонч-Бруевич обращал внимание Ленина на ежедневно поступающие в Совнарком жалобы «о неурядицах, воровстве и проч.» в ВЧК, которые передавались в Наркомат юстиции РСФСР. Позднее Я.X. Петерс писал, что, хотя в то время в аппарат ВЧК «входили самые лучшие и преданные делу товарищи», там «было много грязного элемента, который старался примазываться к органам ВЧК… но ВЧК гнала их и, если они попадались, скрывая свое прошлое, расправлялась с ними беспощадно».

Вскрывались факты о преступных действиях органов ВЧК и непосредственно на Украине. 4 июня 1919 г. В.И. Ленин писал в записке М.И. Лацису: «Каменев говорит – и заявляет, что несколько виднейших чекистов подтверждают, – что на Украине Чека принесли тьму зла, будучи созданы слишком рано и впустив в себя массу примазавшихся.

Надо построже проверить состав, – надеюсь, Дзержинский отсюда Вам в этом поможет. Надо подтянуть во что бы то ни стало чекистов и выгнать примазавшихся.

При удобной оказии сообщите мне подробнее о чистке состава Чека на Украине, об итогах работы»[84].

В ответном письме Лацис сообщил о значительном количестве лиц, «примазавшихся» к ЧК на Украине, в частности, изгнанных из Московской ЧК малоспособных и малонадежных работников. «Сейчас мы, – писал Лацис, – порешили принимать только коммунистов (большевиков)… Я пошел на очень большие уступки, чтобы улучшить состав чрезвычайных комиссий и избавиться от постоянных нареканий и погромов: упразднил уездчека и выбросил мелкую спекуляцию. Еще с первого дня мною запрещено забирать при арестах что-либо, кроме вещественных доказательств… Сейчас послана инспекционная комиссия по всем губерниям в числе 6 человек специалистов по всем отраслям. Как видите, делаем, что можем»[85].

К сожалению, как показали дальнейшие события, делалось далеко не все, да и дело заключалось часто отнюдь не в «примазавшихся» к ЧК, а лежало гораздо глубже…

К сентябрю 1919 г. относится самая резкая критика Лениным Короленко в его письме от 15 сентября 1919 г. Горькому, протестовавшему против массовых арестов буржуазных интеллигентов. Предыстория этого письма состояла в том, что летом и в начале осени 1919 г., в один из наиболее критических моментов в истории Гражданской войны, когда, по словам Ленина, «Юденич стоял в нескольких верстах от Петрограда, а Деникин от Орла», органами ВЧК было раскрыто несколько заговоров с целью поддержки наступления «белогвардейцев».

В июне 1919 г. на фортах «Красная Горка» и «Серая Лошадь» вспыхнул контрреволюционный мятеж с целью захвата Кронштадтского укрепленного района. В период ликвидации мятежа в Петрограде в буржуазных кварталах были произведены обыски и аресты среди деятелей правых партий, представителей интеллигенции и членов их семей. Многие арестовывались в качестве заложников (официально одобренное использование заложников из «классово чуждой среды» практиковалось начиная с лета 1918 г.) и препровождались в концентрационные лагеря. И хотя 19 июля 1919 г. объединенное заседание Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б), заслушав вопрос «О концентрационных лагерях», постановило «в быстрейший срок разгрузить лагери, в первую очередь от петербуржцев», часть арестованных в июне продолжала находиться в заключении еще долгое время.

В середине сентября в Москве были ликвидированы контрреволюционная организация «Национальный центр», объединявшая представителей кадетов, правых эсеров, меньшевиков и связанная с ней военная группа «Добровольческой армии Московского района», готовившая на конец сентября военное выступление. По этому делу были также произведены многочисленные аресты, в том числе предупредительного свойства. Против всех этих и других арестов и протестовал Горький, написав письмо Ленину. В своем ответе Ленин, признав, что «в общем мера ареста кадетской (и околокадетской) публики была необходима и правильна», писал: «Невероятно сердитые слова говорите Вы по какому поводу? По поводу того, что несколько десятков (или хотя бы даже сотен) кадетских и околокадетских господчиков посидят несколько дней в тюрьме для предупреждения заговоров вроде сдачи Красной Горки, заговоров, грозящих гибелью десяткам тысяч рабочих и крестьян.

Какое бедствие, подумаешь! Какая несправедливость! Несколько дней или хотя бы даже недель тюрьмы интеллигентам для предупреждения избиения десятков тысяч рабочих и крестьян!..

«Интеллектуальные силы» народа смешивать с «силами» буржуазных интеллигентов неправильно. За образец их возьму Короленко: я недавно прочел его, писанную в августе 1917 г., брошюру «Война, отечество и человечество». Короленко ведь лучший из «околокадетских», почти меньшевик. А какая гнусная, подлая, мерзкая защита империалистской войны, прикрытая слащавыми фразами! Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками! Для таких господ 10 000 000 убитых на империалистской войне – дело, заслуживающее поддержки (делами, при слащавых фразах «против» войны), а гибель сотен тысяч в справедливой гражданской войне против помещиков и капиталистов вызывает ахи, охи, вздохи, истерики.

Нет. Таким «талантам» не грех посидеть недельки в тюрьме, если это надо сделать для предупреждения заговоров (вроде Красной Горки) и гибели десятков тысяч. А мы эти заговоры кадетов и «околокадетов» открыли. И мы знаем, что околокадетские профессора дают сплошь да рядом заговорщикам помощь. Это факт.

А.М. Горький. 1919 г.

Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г…» Далее Ленин тем не менее признал: «Что касается Ваших настроений, то «понимать» я их понимаю (раз Вы заговорили о том, пойму ли я Вac)». Он призвал Горького не «тратить себя на хныканье сгнивших интеллигентов», вырваться из их «обстановки»[86].

В письме Ленина Горькому в сжатом виде сконцентрирован весь безысходный, неразрешимый драматизм Гражданской войны. С одной стороны, помня, в какой судьбоносный момент для большевиков это писалось, осознавая, что террор в той или иной мере был свойствен всем участникам Гражданской войны, нельзя не понять, откуда взялась эта иезуитская логика суровых защитных мер, предпринимавшихся тогда большевиками для удержания своей шаткой власти. Эта логика приводила к следующим жестоким и спорным выводам, сформулированным Лениным: «Нет, революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться от смертной казни. Не было ни одной революции и эпохи гражданской войны, в которых не было бы расстрелов»; «История показала, что без революционного насилия невозможно достигнуть победы. Без революционного насилия, направленного на прямых врагов рабочих и крестьян, невозможно сломить сопротивление этих эксплуататоров… Революционное насилие не может не проявляться и по отношению к шатким, невыдержанным элементам самой трудящейся массы»[87].

С другой стороны, нельзя не понять и тех, кто открыто протестовал против массовых арестов, а тем более расстрелов невинных, но «классово чуждых» людей, хотя бы это вызывалось «предупреждением» новых заговоров. И можно ли было вообще удержаться в каких-либо разумных границах этих страшных предупредительных мер в обстановке классового негодования и мщения? Вот и на этот раз Ленин вынужден был признать в самом начале своего письма к Горькому относительно проведенных арестов: «…Для нас ясно, что и тут ошибки были». Еще 11 сентября 1919 г. на заседании Политбюро РКП(б) Ф.Э. Дзержинскому, Н.И. Бухарину и Л.Б. Каменеву было предложено пересмотреть дела арестованных. И уже 18 сентября Ленин писал М.Ф. Андреевой: «Меры к освобождению приняты»[88].

Получается, что протесты людей, «плененных буржуазными предрассудками», выявляли действительные ошибки и хотя бы на несколько оборотов сдерживали раскручивание беспощадного маховика революционного террора. Оправданно ли было тогда такое нагнетание обвинений в их адрес, переходящее в откровенную брань, а также противопоставление якобы ничего не значащих реальных страданий всего лишь «сотен» интеллигентов возможной гибели «десятков тысяч рабочих и крестьян»?

Интересно, что вопрос об оправданности той или иной степени красного террора не раз возникал в переписке и беседах Ленина с Горьким, который будто бы не находил ответа на вопрос вождя: «Какою мерою измерите вы количество необходимых и лишних ударов в драке?» И Горького не слишком-то шокировала установка вождя большевиков: «Сегодня гладить по головке никого нельзя – руку откусят, и надобно бить по головам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми». Правда, по свидетельству Троцкого, Ленину часто не удавалось проводить в жизнь безжалостный террор: «…Ленин был мрачно настроен: «Русский человек добр», «русский человек рохля, тютя», «у нас каша, а не диктатура». О том же самом вспоминала и Н.К. Крупская: «Ильич всегда, что называется, «закручивал», боясь излишней мягкости масс и своей собственной»[89].

Конечно, намек в письме к Горькому о том, что и Короленко неплохо было бы провести «недельки в тюрьме», был все-таки блефом большевистского вождя, прекрасно понимавшего, каким авторитетом обладает писатель и что может последовать за его арестом. Его могли бы «упечь» в ЧК какие-нибудь местные, чересчур рьяные деятели из большевистской среды, но и они побаивались связываться с неистовым писателем-правдолюбцем. Короленко в итоге миновала чаша самому стать жертвой красного террора, хотя он этого не боялся и как-то даже заявил о готовности испытать это на собственной шкуре.

В августе 1920 г. эта тема всплыла во время встречи Короленко с американским корреспондентом Г. Альсбергом и американской подданной русского происхождения Эммой Гольдман, которые получили от писателя два письма к Луначарскому с правом их опубликования. Гости прекрасно запомнили Короленко «с седой бородой и шевелюрой, в подпоясанной крестьянской рубахе», безостановочно ругавшего большевиков за их дерзость «провозглашать мировую революцию» в условиях, когда «коммунистическая Чека имеет еще право и расстрелять меня». Присутствовавшая на встрече свояченица писателя П.С. Ивановская на вопрос, почему Короленко не арестуют, «несмотря на его частые выступления против власти», ответила: «Ленин очень умный человек. Он знал, где у него козырные карты – Петр Кропоткин, Вера Фигнер, Владимир Короленко, – с этими именами надо было считаться. Ленин понимал, что пока можно указывать на них, остающихся на свободе, удастся успешно опровергать обвинение в том, что при его диктатуре пользуются лишь ружьем и кляпом. И весь мир проглотил эту приманку и молчал, пока распинали истинных идеалистов»[90].

Попутно отметим, что Ленину вообще было свойственно разжигать репрессивный пыл своих подчиненных именно в критические для советской власти периоды, как это было и осенью 1919 г. Через месяц после письма к Горькому с упоминанием Короленко Ленин оставил в письме к Троцкому от 22 октября 1919 г. вот такой призыв, который иначе, как иезуитским, и не назовешь: «Покончить с Юденичем (именно покончить – добить) нам дьявольски важно. Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича». Немаловажно, что в собрании сочинений Ленина (т. 51, с. 68) слов, выделенных курсивом, вообще не было опубликовано, они увидели свет только в 1996 г.[91]

Подчеркнем, что есть немало высказываний Ленина подобного рода: то ли не замеченных исследователями ранее, то ли подкорректированных при публикациях, а то ли вообще преданных забвению. Приведем лишь некоторые из них, чтобы понять, как в самые разные периоды Ленин отстаивал непримиримость в борьбе с врагами советской власти.

9 августа 1918 г.: «Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов… навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п.».

10 августа 1918 г.: «Проект декрета – в каждой хлебной волости 25–30 заложников из богачей, отвечающих жизнью за сбор и ссыпку всех излишков».

11 августа 1918 г.: «Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению… Образец надо дать. 1) Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц… Отнять у них весь хлеб… Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков».

22 августа 1918 г.: «Временно советую назначить своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты».

8 июня 1919 г.: «Надо усилить взятие заложников с буржуазии и с семей офицеров – ввиду учащения измен. Сговоритесь с Дзержинским».

9 июля 1919 г.: «…Наиболее близкие к Советской власти мелкобуржуазные демократы… особенно любят возмущаться «варварским», по их мнению, приемом брать заложников. Пусть себе возмущаются, но войны без этого вести нельзя, и при обострении опасности употребление этого средства необходимо, во всех смыслах, расширять и учащать».

Апрель 1920 г.: «Можно и должно мобилизовать московское население поголовно и на руках вытащить из лесов достаточное количество дров… к станциям железных дорог и узкоколеек. Если не будут приняты героические меры, я лично буду проводить в Совете Обороны и в Цека не только аресты всех ответственных лиц, но и расстрелы»[92].

Обращение Ленина к статье Короленко «Война, отечество и человечество» в самые напряженные для советской власти месяцы 1919 г. свидетельствовало о его пристальном интересе к писателю. Предыстория этого обращения состояла в том, что в июне 1919 г. В.Д. Бонч-Бруевич дал Ленину для ознакомления «Книжную летопись», включавшую в себя списки всех книг, вышедших за 1917–1919 гг. Ленин в тот же день проглядел летопись, отметив все заинтересовавшие его книги (около одного процента общего числа). Среди ленинских пометок шесть имели отношение к произведениям Короленко. Энергичными подчеркиваниями и знаками «нота бене» на полях по два раза были отмечены брошюры писателя «Падение царской власти» и «Война, отечество и человечество», а также сборник «Нужна ли война?» со статьями В.Г. Короленко, П.А. Кропоткина, Г.В. Плеханова и Б. Шоу. Вскоре Ленин и получил брошюру «Война, отечество и человечество». В это же время он выразил желание иметь в своей библиотеке собрания сочинений классиков, в том числе и Короленко. Согласно оплаченному счету им было получено собрание сочинений писателя стоимостью 50 рублей.

Статья «Война, отечество и человечество» отнюдь не сводилась к «защите империалистской войны». Делая такое заключение, Ленин имел в виду неприятие писателем пропагандировавшихся большевиками идей поражения России в империалистической войне и перерастания ее в войну гражданскую, которые сегодня с учетом пережитого страной уже не могут восприниматься без серьезных сомнений. Статья Короленко была проникнута глубокой верой писателя в торжество идей великого общечеловеческого объединения, которое достигается не обезличиванием отдельных народов, а сохранением всего красочного многообразия их особенностей. Писатель считал, что любые революционные преобразования в стране должны опираться на патриотические чувства и не противоречить национальным интересам. В обратном случае они обречены на провал и вызовут новые жертвы. «Мысль моей статьи… – писал он А.Г. Горнфельду в августе 1917 г., – царь пал потому, что не сумел объединить всех для защиты отечества. Отечество до сих пор – широчайшее из объединений людей. Революция этого не поняла и тоже из-за этого может погибнуть». Эти слова, думается, не утеряли своей злободневности до сегодняшнего времени.

А теперь обратимся к тому, как были связаны имена Короленко и Луначарского до их первой встречи в Полтаве в июне 1920 г. Не забудем, что история творится людьми и при особом взгляде она не может не представать перед нами как бесконечный и безграничный поток пересечений жизненных путей миллионов людей, пересечений, которые своим причудливым рисунком оживляют ткань исторического полотна. Впервые жизнь скрестила имена Короленко и Луначарского в 1903 г., когда почти тридцатилетний социал-демократ, делающий свои первые шаги на литературном поприще, находясь в вологодской ссылке, написал большую статью «Чему учит В.Г. Короленко», приуроченную к 25-летию литературной деятельности одного из наиболее популярных писателей того времени и опубликованную в 9-м номере журнала «Образование» за тот же год. Статья, выдержанная в возвышенном романтическом духе, с проблесками махистского мировосприятия автора и наполненная обильными цитатами из произведений Короленко, была пронизана упоением и восторгом Луначарского по поводу творчества «даровитого писателя», «любимая тема» которого – «порыв человеческой души к высокому, могучему, прекрасному…». Вот хотя бы один образчик восхищения автора героем своей статьи: «И если В.Г. Короленко, как эллин, любуется гармонией природы и, изображая ее, учит любить нас вселенную и наш прекрасный шар земной, и всю жизнь в ее элементарной прелести, то он, как романтик, восторгается часто с болью, со слезами на глазах, трагической красотой человеческих порываний, и тем самым учит любить человека, любить жизнь в ее духовной красоте. Постараемся же теперь с благодарным вниманием послушать учителя жизни и оценить на нескольких примерах силу его благотворного учения»[93].

Выделив в творчестве Короленко главную для себя идею, которая, видимо, сливалась в сознании автора с задачами партии пролетариата, – «гармонии, возвращения на истинный путь можно ждать только впереди», Луначарский завершил статью выводом: «Порыв вперед – вот естественный результат и победоносный ответ на коренной парадокс человеческого бытия. Наряду с другими поэтами, постигшими и ярко выразившими и «парадокс», и ответ на него, высоко даровитый В.Г. Короленко всегда останется одним из наших вождей!»[94]

Отметим для себя слова «учитель жизни», «всегда останется одним из наших вождей» и перенесемся на 13 лет вперед, чтобы убедиться, что и в 1916 г. Луначарский, без сомнений, подписался бы под этими же словами. 26 августа 1916 г. в письме к Р. Роллану он уверял, что после смерти Толстого именно Короленко является «воплощением совести русской литературы»[95]. Более того, в беседе с тем же Р. Ролланом через месяц после Февральской революции, обсуждая вопрос о возможном президенте Российской республики, Луначарский вообще заявил, что, если бы пришлось устанавливать такое президентство, он выбрал бы на этот пост Короленко[96].

Пожалуй, более лестной оценки, да еще от социал-демократа, получить Короленко было просто невозможно. К тому же это высказывание будущего наркома просвещения свидетельствовало о колоссальном авторитете в стране писателя, имя которого действительно называлось, и не раз, при обсуждении потенциальных выборов президента России после того, когда Учредительное собрание утвердит окончательно республиканский строй в стране. И кто мог предположить, что уже через несколько месяцев между Короленко и Луначарским вспыхнет публичный и отнюдь не спокойно-академический спор.

В.И. Ленин, А.В. Луначарский, А.Н. Поморский. Петроград. 1917 г.

Фотография с выставки «Товарищ Наркомпрос»

17 ноября 1917 г. в «Известиях ЦИК и Петроградского Совета» появилась одна из первых статей лишь недавно вступившего в должность наркома просвещения, озаглавленная «Сретение». В ней автор с пафосом приветствовал заявление старого писателя Иеронима Ясинского, имевшего до революции не очень-то высокую репутацию и весьма незначительную популярность, о его стремлении служить революционной власти. «У него были ошибки, он бывал в чужих нам лагерях, и все-таки честь ему, старому литератору, который, как древний Симеон, берет на руки новорожденную свободу и поет ей песни, глотая искренние слезы и повторяя великое «ныне отпущаеши», – писал Анатолий Васильевич и обращался со словами осуждения к тем представителям интеллигенции («А вы, безукоризненные, вы, народники, вы, марксисты, стыдно вам»), которые «не пришли на пир пролетариата» и отвернулись от народа в «тяжкий час риска и недоконченной победы».

На этот серьезный укор и откликнулся В.Г. Короленко в статье «Торжество победителей (Открытое письмо Луначарскому)», опубликованной в «Русских ведомостях» 3 декабря 1917 г. и перепечатанной рядом газет. Он язвительно высмеял восторг Луначарского по поводу стихов Ясинского на «новоселье» новой власти и отметил, что с подобными «стишками» к ней явилась не «первая ласточка» русской литературы, а «вползла… старая рептилия, привыкшая извиваться перед всякой восходящей силой, хотя бы и грубой, и также готовая ужалить ее в пяту в момент падения». «Горькие уходят, приходят Ясинские… – писал Короленко, имея в виду отношение в тот период к Октябрю будущего «великого пролетарского писателя». – И я поздравляю Вас, бывший писатель, а ныне министр-комиссар, гражданин Луначарский, с этой символической заменой». Обвинив новую власть в подавлении «свободы русской мысли, русского слова и русской воли», Владимир Галактионович заявил, что вся русская независимая литература, «без различия партий, оттенков и направлений, не с вами, а против вас».

Для нас интересно, как в этой статье Короленко бичует «доверчивого и восторженного» Луначарского, который, услышав «приветственные стихи» Ясинского, «очень их одобряет. Стихи, по его словам, «полны стальных отблесков, они мускулисты, свежи, задорны и (даже) крылаты». Они говорят о том, что «самый близкий к сверхчеловеку тип создается в России, это – «большевик». (Тут у Луначарского звучат какие-то ницшеанские, полуфашистские нотки. – С.Д.) «Нет, гражданин Луначарский, не обольщайтесь! – продолжал Короленко. – К вам на «Сретение» пришла не русская литература, а только Иероним Иеронимович Ясинский, и его появление не радостно, а зловеще… И зловеще не только потому, что он «бывал в чужих лагерях», что он писал «Тараканьи бунты» и печатал такие романы о русском освободительном движении, на которые с благословения тогдашней цензуры поднималось только его, воистину беззастенчивое, перо… Но, гражданин Луначарский, берегитесь: ноша слишком грузна для ваших слабых плеч. Присмотритесь хорошенько: может быть, это – вовсе не заблудшая овечка свободы, а животное совсем другого рода, хотя и в овечьей шкуре.

Мне напоминают, что вы, гражданин Луначарский, когда были еще только критиком, а не министром, написали статью о том, «чему учит писатель Короленко». Это дает мне некоторую надежду, что вы захотите и теперь выслушать под сладкое пение г. Ясинского то, что имеет сказать на новоселье большевистскому министру другой старый писатель, тоже, может быть, грешный и тоже стоящий недалеко от окончательных итогов жизни…»[97]

Далее Короленко очень отчетливо встал на защиту русской литературы, которая никогда не терпела в своих рядах «перебежчиков и двурушников»: «Итак, гражданин Луначарский, вам не следует обольщаться. С именинным стишком в Зимний дворец явилась к вам не русская литература. Она переживала много унижений и много падений, но в среднем она до сих пор рептилией не была. Даже вожделения капитала она умела обращать на пользу служению свободе… Не капитал подчинил дух русской литературы, а она подчинила себе стихийную силу капитала. Теперь она не идет к вам.

Теперь это приходится повторить и по вашему адресу. Вы задавили на время свободу, но вы не победили ее. Это – не победа, пока мысль народа, его литература вся против вас. Ваше торжество зловеще и страшно. В минуту этого торжества даже ваше сердце, гражданин Луначарский, поскольку вы тоже были русским писателем, дрогнуло от тоски, ужаса и отвращения перед тем, что сделано. В минуту этого торжества от вас поспешил отмежеваться Горький, и, быть может, еще знаменательнее, что именно в эту минуту приходит Иероним Ясинский…»[98]

Писатель в заключение прямо намекнул на то, какие испытания ждут тех, кто не поддержал большевиков, но, несмотря на это, он еще и еще раз отмежевался от победителей: «Конечно, может быть, нам, не приготовившим виршей для вашего именинного пира, предстоят еще тяжелые дни, когда придется вспоминать даже об египетском пленении царизма… Что ж, русским писателям не привыкать! Мы готовы… Но знайте, гражданин комиссар, что настоящая русская литература по приказу направлений не меняет. Со времен Радищевых и Белинских она служит только правде. А в этом великом русском слове «правда»… сочетались два нераздельно близких понятия… истина и справедливость»[99].

В таком же духе на статью Луначарского откликнулся в «Несвое-временных мыслях» и Горький, поддержавший Короленко. «В среду лиц, якобы «выражающих волю революционного пролетариата», – писал он, – введено множество разного рода мошенников, бывших холопов охранного отделения и авантюристов; лирически настроенный, но бестолковый А.В. Луначарский навязывает пролетариату в качестве поэта Ясинского, писателя скверной репутации. Это значит пачкать знамена рабочего класса, развращать пролетариат».

Любопытно, что 5 декабря 1917 г., рассуждая в своем дневнике о некоторых представителях российской интеллигенции, не имеющих «устойчивой, крепкой» веры и изменяющих истине, Короленко назвал «самой типичной» в этом смысле «модернистскую» фигуру «большевистского министра Луначарского. Он сам закричал от ужаса после московского большевистского погромного подвига… Он даже вышел из состава правительства. Но это тоже было бесскелетно. Вернулся опять и пожимает руку перебежчика Ясинского и… вкушает с ним «идоложертвенное мясо» без дальнейших оглядок в сторону проснувшейся на мгновение совести…»[100]

Оценивая резкое отрицание Короленко советской власти в декабре 1917 г., следует помнить, что это был период, когда многим представителям русской интеллигенции, придерживавшимся позиций выжидания или противодействия новому «режиму» путем демонстративного «саботажа», казалось, будто власть большевиков родилась только благодаря заговору, перевороту и что, не имея под собой твердой почвы, она обречена на неминуемый крах. Однако время шло, а «историческая ошибка» продолжалась, и это не могло не вызывать изменений в расхожих оценках. Скорое перерастание борьбы в Гражданскую войну и прямую интервенцию, калейдоскопическая череда дальнейших событий вызвали еще большие подвижки в умонастроениях тех, кто, как Горький или Короленко, выступал сначала с позиций почти безоговорочного осуждения власти большевиков. «Я был уверен, что «народ» сметет большевиков вместе со всей иной социалистической интеллигенцией, а главное – вместе с организованными рабочими», – вспоминал позже Горький о своих настроениях 1917–1918 гг.

Для уяснения взглядов Короленко послеоктябрьской поры немаловажно учитывать особенности его вхождения в литературу и творческого пути, в котором политические мотивы всегда играли существенную роль. Отойдя от прямого революционного подвижничества, писатель тем не менее долгие годы числился в качестве неблагонадежного под негласным полицейским надзором. И он не сложил с себя призвания служить нуждам народа, неоднократно доказывая это своим пером. Такая позиция позволяла Короленко занимать свое особое место в борьбе общественных сил и выделяться даже из группы «Русского богатства», в которую он входил долгие годы. Это своеобразие политической ориентации писателя с новой силой дало о себе знать после Октября.

В отличие от многих народников, Короленко не испытывал какой-либо враждебности по отношению к марксизму, хотя и резко полемизировал со многими его положениями. Еще в 1898 г. он писал, что это «явление, во всяком случае, живое и интересное. Несомненно, что они (марксисты. – С.Д.) вносят свежую струю даже своими увлечениями и уж, во всяком случае, заставляют многое, многое пересмотреть заново». Не принимая марксизм прежде всего как «городское» мировоззрение, пригодное для разрешения лишь «городских» вопросов, отрицая руководящую роль рабочего класса в прогрессивном движении жизни, Короленко вместе с тем не одобрял тех способов борьбы с марксизмом, которые практиковались в народнической среде. Одно время он считал марксистов своими союзниками по основному для него вопросу о «человеке» и «человечности».

Все это не могло не находить поддержки и симпатии к Короленко у большевиков. Отмечая его шестидесятилетие, «Рабочая правда» поместила 21 июля 1913 г. статью, в которой указывалось, что «В.Г. Короленко стоит в стороне от рабочего движения… Но он сам несомненно демократ, всякий шаг народа на пути к демократии всегда найдет в нем сочувствие и поддержку… Мы чтим в нем и чуткого, будящего художника, и писателя-гражданина, писателя-демократа». Со своей стороны, Короленко не раз до октября 1917 г. с уважением высказывался о большевиках, подчеркивая их «последовательность», «твердость», жизненность выдвинутых ими программных задач. В августе 1917 г. в «Открытом письме В.Л. Бурцеву», защищая большевиков от нападок буржуазной печати, он обвинил последнего в том, что тот, сделавшись отголоском «непроверенной клеветы против честных людей», открывает «простор эпидемии клеветничества».

В это время писатель воочию наблюдал, как из-за очевидных провалов и бездействия Временного правительства, неразрешенности многих проблем, которые вывели народ на улицы в феврале 1917 г., постепенно закипала вода общественной жизни в России, грозя новыми потрясениями. «Чего я жду? – признавался он в письме к М.Ф. Никелевой 22 августа 1917 г. – Трудно сказать что-нибудь о ближайшем будущем: туманная туча закрывает дали. Как всегда, я верю в жизнь, но думаю, что вблизи времена тяжелые и трудные. Надо их как-нибудь пережить. А там опять наладится, и что бы ни наступило, все-таки это уже будет новое. Той установившейся, прочной гнусности, которая называется теперь старым режимом, уже не будет»[101].

Драматизм истории привел писателя к конфликту с захватившими власть большевиками именно по тому вопросу о «человечности», в котором ранее он видел свою близость к марксистам. Но даже в самые первые месяцы после Октябрьских событий, когда Короленко проявлял наиболее сильное неприятие новой власти, он не опустился, как это сделали многие, до призывов ее насильственного свержения. Наоборот, уже тогда он видел пагубность каких-либо новых попыток силой разрубать спутанный вековыми противоречиями гордиев узел российской истории.

Выступление Короленко в «Русских ведомостях» не осталось без ответа. В том же месяце (22–23 декабря) «Правда» поместила статью «Советское правительство и Вл. Короленко», подписанную псевдонимом Интеллигент из народа, под которым скрывался литератор И.С. Книжник-Ветров. В ней автор, признав, что «Короленко – величайший писатель России из живых в текущий момент», оспаривал все его выпады в сторону большевиков. Статья заканчивалась обращением к писателю, что «все упреки, которые Вы делаете Советскому правительству… лишены основания… Народ нуждается в вашей помощи, так как знает, что вы не из тех, кто лишь любит на словах «в богато убранной палате потолковать о бедном брате…» Ознакомившись позднее с этой статьей, писатель заметил: «Тон вполне приличный и по существу. Думаю ответить». Однако своего намерения не исполнил.

В конце того же декабря 1917 г. «Правда» напечатала и стихотворение Д. Бедного «Горькая правда» с характерным посвящением: «Посвящается всем отшатнувшимся от народа писателям, М. Горькому и В. Короленко особливо». Завершали стихотворение резкие строки:

Родной народ, любя писателей своих,Как ГОРЬКО ими ты обманут!

Включился в полемику и уязвленный Ясинский, опубликовавший статью «Золото… но американское. Мой ответ В.Г. Короленко». Конечно, не забыл о выпаде в свой адрес и Луначарский. Горькому он ответил письмом, в котором упрекал его за то, что тот занял неверную позицию по отношению и к советской власти, и к нему, Луначарскому, с которым в прошлом был связан дружбой. Для ответа Короленко нарком использовал отмечавшийся летом 1918 г. 65-летний юбилей писателя: одновременно в журнале «Пламя» (№ 5) и «Петроградской правде» (11 августа) появилась его статья «Владимир Галактионович Короленко».

Нужно отдать должное автору, что он, как и в 1903 г., нашел лестные слова о Короленко: «обладатель огромного литературного дарования», «на его произведениях лежит печать вечности», «он учит гуманности», «великодушное сердце», «голос чести и правды» и вновь – «благотворный учитель жизни». Но все эти эпитеты Луначарский обращал только на дореволюционное творчество и деятельность писателя. Что касается оценок его послереволюционных взглядов, то здесь зазвучали иные ноты, которые затем нарком просвещения развивал и дополнял во всех своих печатных обращениях к личности Короленко.

Выражая сожаление, что «во имя «справедливости» и прочих обывательски почтенных вещей, так невыразимо жалких под грозой войны и революции, зачитал против нас проповедь и Короленко», автор писал: «Но как неверен был его голос! Какая скучная канитель его письмо, в котором он торжественно объявляет меня «бывшим писателем, а теперь комиссаром» и с негодованием уездного пророка клеймит наш фанатизм… Какая все это мелочь, какая все это моральная дребедень по сравнению с мировыми событиями, их горечью и их славой!»[102].

В.И. Ленин и Н.К. Крупская выходят с заседания I Всероссийского съезда по просвещению. 28 августа 1918 г. (РИА «Новости»)

В статье в первую очередь бросается в глаза самоуверенность и безоговорочность, с которой автор клеймил «скучные филиппики Короленко», не видя в них ни малейшей крупицы правды. Такое отношение выглядит особенно странным на контрасте с прозвучавшими в статье уверениями, что Короленко – «учитель жизни». Невольно возникает вопрос: как же мог он так стремительно, за считаные месяцы, переродиться из духовного «вождя и учителя», каждое слово которого воспринималось с вниманием и восторгом, в слабодушного «уездного пророка», выразителя никчемных «обывательских» представлений? И не ставит ли подобная «словесная диалектика» под сомнение искренность дореволюционных оценок творчества писателя? Получается, что все, чему он учил, – гуманность, честь, великодушие, духовная красота, порыв к прекрасному – скоропостижно скончалось сразу же после совершения пролетарской революции.

К сожалению, именно такая удивительная логика водила пером Луначарского, рассуждавшего об омертвелости старых нравственных устоев в эпоху революции, которую «любить могли только железные сердца, не знающие жалости, когда дело идет о решительной борьбе со злом». В его образах и эпитетах через край переливалось безграничное упоение революционной бурей, сметавшей все на своем пути. «Все, кого Революция Труда низвергла, – шипели и готовили месть… – писал нарком. – Все сентиментальные, влюбленные в право, женственные, обожатели красивого – отошли в благородном негодовании. Оно смешно. Что такое ваша любовь, по сравнению с плодотворной грозой революционной ненависти, которая с грохотом, железной рукой, распахивает ворота нового мира? Что такое ваша «красивенькая красота» по сравнению с бурной, стихийной красотою творимой жизни?»[103]

Короленко, с его «мягким сердцем, растерянностью перед беспорядком, исключительностью и жестокостью революции», должен был, по призыву Луначарского, «остаться в стороне», ведь «людям чистой любви нельзя идти в ногу с людьми, одержимыми духом истории…». И только потом, когда победит мировая революция («Собирается всемирный конгресс Советов Труда. Россия, истерзанная борьбой, но победившая, всеми чтимая, заключает новые договоры с свободными сестрами»), победители обратятся к писателю: «Отец наш, милый апостол жалости, правды, любви… Вот теперь – наступает весна красоты, и любви, и правды: твори, отец, учи. Грозное время, когда ты, мягкосердный, невольно растерялся – прошло. Потоп схлынул. Вот, голубь с масляничною ветвью, иди сажать розы на обновленной земле»[104].

В этих рассуждениях наркома – главный нерв его полемики с писателем. Если, с точки зрения первого, революционная гроза и свойственное ей насилие отменяли законы «жалости, правды, любви», которые войдут в свои права лишь после всеобщей победы «свободы и братства», то, по мнению второго, именно в дни революционной схватки никто не должен был забывать о вечных человеческих ценностях.

Теперь с высоты «птичьего полета» сегодняшнего дня над ушедшими в прошлое годами мы все отчетливее видим, какой колоссальный ущерб нанесло делу строительства нового общества забвение выстраданных человечеством, казалось бы, простых, но столь насущных нравственных норм, когда мораль была превращена не просто в служанку, а в безропотную «ключницу» политики, открывающую с помощью одних и тех же затертых ключей «классового подхода», «интересов пролетариата», «революционной необходимости» двери к оправданию любых потерь, трагедий и жертв. Конечно, истоки этой драмы кроются в глубине конкретно-исторических, психологических и прочих особенностей эпохи революционного переворота, сложившихся закономерно и неотвратимо, но мы не должны забывать и о той неблаговидной роли, которую играли красноречивые пропагандисты низвержения морали в пучину революционной стихии, особенно если они занимали столь высокие посты. Одновременно нам следует по-новому оценивать сегодня и тех, кто, несмотря на постоянные грозные обвинения со стороны, не боясь примесей утопизма и романтизма в своих взглядах, продолжал даже в самые суровые времена напоминать о незыблемости красоты, любви и добра как основ человеческой жизни.

Короленко познакомился со статьей Луначарского в 1918 г., о чем он говорил ему в 1920 г., но отвечать на нее не стал.

Резкая критика писателем В.Г. Короленко большевиков с самого начала их прихода к власти, о которой прекрасно знал Ленин, подтолкнула вождя большевиков стать инициатором встречи А.В. Луначарского с писателем, жившим в Полтаве. Получается, что именно Ленин выступил «крестным отцом» писем Короленко к наркому просвещения. По воспоминаниям В.Д. Бонч-Бруевича, между ним и Лениным состоялся следующий разговор о Короленко, который имел место, по-видимому, весной 1920 г.

«Не понимает он задачи нашей революции, – говорил Владимир Ильич. – Вот они все так: называют себя революционерами, социалистами, да еще народными, а что нужно для народа даже и не представляют. Они готовы оставить и помещика, и фабриканта, и попа – всех на старых своих местах, лишь бы была возможность поболтать о тех или иных свободах в какой угодно говорильне. А осуществить революцию на деле – на это у них не хватает пороха и никогда не хватит. Мало надежды, что Короленко поймет, что сейчас делается в России, а впрочем, надо попытаться рассказать ему все поподробней. Надо – просить А.В. Луначарского вступить с ним в переписку: ему удобнее всего, как Комиссару народного просвещения и к тому же писателю. Пусть попытается, как он это отлично умеет, все поподробней рассказать Владимиру Галактионовичу – по крайней мере пусть он знает мотивы всего, что совершается. Может быть, перестанет осуждать и поможет нам в деле утверждения советского строя на местах».

В.И. Ленин и А.В. Луначарский обходят строй почетного караула, направляясь к месту закладки памятника «Освобожденный труд» на Пречистенской набережной. 1 мая 1920 г. (РИА «Новости»)

При первом же свидании с Анатолием Васильевичем Владимир Ильич рассказал ему о возмущениях В.Г. Короленко и распорядился все сведения из Полтавы о выступлениях Короленко пересылать лично А.В. Луначарскому[105].

Как видим, Ленин первоначально поставил перед Луначарским задачу сосредоточить у себя всю информацию по поводу «выступлений» Короленко и вступить с ним в переписку, придавая этому делу важное значение и не теряя надежды на сближение писателя с советской властью. Однако вскоре представилась возможность встречи наркома с Короленко, что, естественно, сулило большие результаты.

Как свидетельствуют документы, разговор между Лениным и Луначарским по поводу его поездки к Короленко мог состояться в первых числах мая 1920 г., когда ЦК одобрил командировку наркома на Юго-Западный фронт, а именно 1 мая, во время совместного участия Ленина и Луначарского в закладке памятника К. Марксу на Театральной площади и памятника «Освобожденный труд» на Пречистенской набережной около храма Христа Спасителя.

В.И. Ленин и А.В. Луначарский на закладке памятника Карлу Марксу на площади Свердлова. Фрагмент фотографии. Москва. 1 мая 1920 г.

Фотограф П.А. Оцуп. (РИА «Новости»)

Как бы то ни было, 9 мая 1920 г., находясь уже в Харькове и собираясь посетить штаб 14-й армии, Первую конную армию, Николаев, Херсон и Одессу, нарком писал своей жене А.А. Луначарской: «Меня направляют сейчас в Полтаву, где я имею поручение, помимо антипольской агитации, в которой крайне нуждаются, так как Украина смущена, раскрыта и полна всякими так называемыми бандами, то есть не понявшими своих идей анархистами и патриотами, но также и переговорить самым серьезным образом с В.Г. Короленко»[106].

Луначарский приехал в Полтаву 12 мая 1920 г., но не смог в ней задержаться и ограничился посланным к Короленко письмом, в котором сожалел о несостоявшейся встрече. «Мне очень жаль, – записал тогда же в дневнике Короленко, – что не пришлось с ним повидаться. Любопытно, и это был случай выяснить себе многое и м<ежду> прочим выяснить также свою точку зрения перед одним из теперешнего центра. У меня складывается в голове проект письма, с которым хочу к ним обратиться. Пожалуй, лучше всего обратиться именно к нему. Можно будет писать, как к литератору»[107].

Получается, что появившееся у Короленко желание написать Луначарскому письмо (пока лишь одно) с открытым прояснением своих взглядов перед «ними», вождями Советской республики, совпало с аналогичной задачей, поставленной Лениным перед Луначарским. Вскоре после этого писатель приступил к написанию так и не законченного пространного письма к наркому, которое затем перерастет в целый цикл писем к Луначарскому. Это очень важное для нашего повествования письмо, впервые опубликованное автором настоящей книги по оригиналу, хранящемуся в Отделе рукописей РГБ (ОР РГБ. Ф.135/I. К. 18. Д. 1070. Л. 1–2) в журнале «Волга» (1991. № 1. С. 134–135), свидетельствует о том, что еще до своей встречи с наркомом Короленко решил обратиться к большевикам с подробным разъяснением своих взглядов, а также проясняет мотивы такого обращения. Процитируем это письмо, чтобы понять замысел писателя и его основные тревоги.

«Дорогой Анатолий Васильевич, – писал Короленко. – Я тоже сожалел о том, что нам не пришлось повидаться во время Вашего молниеносного пролета через Полтаву. Хотелось потолковать о многом. Статью Вашу обо мне после моего нападения я, конечно, читал и охотно признаю, что ответ был проникнут дружественным чувством. Но Вы мне дружески предоставляете «сеять розы», а у меня всю жизнь, с самого начала моей карьеры было стремление одними розами не ограничиваться, а кроме того вмешиваться так или иначе в жизнь. Вы, большевики, прекратили не для одного меня это искушение так радикально, что теперь мнения инакомыслящих не слышите. Над всей Россией слышно только мнение одной партии. Это, конечно, от того, что вы намерены перестроить все общество на скорую руку, без разномыслий, и, значит, без разговоров. А там дадите когда-нибудь и свободу мысли и слова, только после того, как все уже будет сделано. Только бы теперь Вам не мешали. Но, – что станете делать! Не у меня одного есть эта потребность вмешательства мысли и слова, и ее подавление производит впечатление тяжкого лишения. Раз мне уже пришлось писать моему приятелю Раковскому следующее: я никогда ни для каких властей не составлял докладных записок. Всегда, где мог, говорил с властями гласно. Теперь делать нечего, приходится писать докладные записки, когда людей расстреливают без суда на улицах. Он, спасибо ему, в некоторых особенно ярких случаях эти мои докладные записки принимал во внимание.

Теперь, когда в голову мне все более и более теснятся настойчивые гнетущие мысли о том, что мне представляется гибельно, я думал было обратиться с такой «докладной запиской» к В.И. Ленину. Но потом подумал, что будет проще написать Вам, в ответ на Ваше дружеское напоминание. Вы продолжаете, несмотря на ясно выраженное разногласие, относиться ко мне как критик к писателю, и мы можем обменяться этими мыслями как два литератора, а не как обыватель, пишущий непрошеные докладные записки обремененным государственными делами людям. Не взыщите поэтому, если это письмо будет длинновато».

Как видим, писатель подумывал об обращении и непосредственно к Ленину, но посчитал более удобным писать наркому, не обременяя самого вождя революции. Однако писатель, по-видимому, надеялся, что и в таком случае до Ленина так или иначе дойдет все высказанное в письмах. Любопытно, что в черновике незаконченного и неотправленного письма к наркому Короленко вычеркнул следующие слова, объясняющие его отказ писать прямо Ленину: «…Незачем отнимать у него время».

Далее в неотправленном письме Короленко опроверг тезис Луначарского, что в 1917–1918 гг. «трудно было рассмотреть настоящую сущность совершающихся событий» и что он остается «при том своем мнении». И уже в следующих словах он фактически признал «победу большевиков» над всеми врагами, но предупредил их, что это может быть «пиррова победа», и вот почему: «Большевики совершили гибельную ошибку. Правда, вы побеждаете всюду. Правда, ваша армия производит впечатление наиболее дисциплинированной, и, как ни мало ей еще доступны социалистические идеи, – эти идеи все-таки кое-где просвечивают в то время, как ваши противники ознаменовали свой проход погромами и резней мирного населения. (Я пока не говорю о новой волне, идущей с Польши. Об этом пока точно не знаю. Для меня достаточно, что это – внешнее нашествие.) Но вы упустили из виду одно огромное по важности обстоятельство. Искрестив всю Россию разными внутренними фронтами, вы, большевики, забыли один фронт, наиболее существенный и грозный.

Фронт этот – природа.

Знаю, что сказать это, сказать, что человек вечно борется и привык в течение многих тысячелетий побеждать природу, – значит сказать банальность. Но указать на то, что вы, большевики, с этой общепризнанной истиной не считаетесь и закрываете на нее глаза, – значит указать на поразительную и общепризнанную истину. Вы действуете так, как будто все дело только в людях. Устроить кое-что между собой, – и все. А что, пока вы боретесь и глушите друг друга, – природа, всегда как будто враждебная и всегда как будто настороженная, – освобождается от человеческой власти и начинает побеждать ее, – об этом вы не думаете. Вы рассуждаете так, как тот философ, который утверждал, что войну придумали воины, религию – жрецы, все для своей выгоды. Но это – великая ложь. А от лжи… гибнут правительства. От условной лжи рухнуло и самодержавие. И вы не хотите видеть, сколько условной лжи вы уже накопили сами».

Одна из самых последних фотографий В.Г. Короленко. Полтава, 1921 г.

Фото Харлаба. (Полтавский мемориальный музей В.Г. Короленко)

Короленко в противовес мифам, что в России «мужик пьянствует, а не работает» (на самом деле главная «его особенность – труд, а не пьянство. Иначе вся Россия давно вымерла бы от голода») и что «буржуазия только и делала, что стригла купоны» (на самом деле она «организовала производство и этим в нашем отсталом отечестве совершала нужную, прямо необходимую работу»), утверждал, что вызвали большевики «все растущее не по дням, а по часам величайшее бедствие» именно тем, что они «преждевременным разрушением порвали преждевременно еще органически не созревший процесс, остановив таким образом процесс производства»[108].

Писатель так и не закончил свое первое письмо к Луначарскому в связи с тем, что 7 июня 1920 г. он все-таки встретился с наркомом, который вновь оказался в Полтаве, продолжая возложенную на него миссию отмобилизованного на Украину лично председателем Совета обороны. Нарком посетил Короленко в его доме, где, по собственным словам, «провел с ним несколько часов в чрезвычайно содержательной и глубокой беседе, из которой я убедился, что он вдумчиво выражал целый ряд несогласий, но в общем по-товарищески относился к руководящей партии»[109]. Откровенный разговор шел о самых больных вопросах, и в первую очередь о «революционном насилии». В 1928 г. в речи на собрании комсомольских писателей и поэтов Анатолий Васильевич, говоря о том, что «революция приучила нас к чрезвычайной безжалостности» («Иначе и быть не могло… Война заставляет сердца порасти довольно густой шерстью, и мы все за время военных забот потеряли гуманный облик»), вспоминал слова, которые ему говорил «старик Короленко» в Полтаве:

«Анатолий Васильевич, вы вот все говорите «вынуждены, вынуждены» – но вы вызвали целое море вражды, отгрызаетесь от целой стаи врагов и сами ожесточаетесь. У вас есть палачи, у вас есть люди, которые стали военными для того, чтобы рубить человеческое мясо так же просто, как рубят конину. Вы хотите внеклассового общества, общества коммунистического содружества, для вас человеческая личность должна была быть святее, чем для кого-нибудь другого, а вы ее топчете»[110].

Об итогах разговора нарком написал в 1923 г. следующее: «В результате нашей беседы им предложена была такая комбинация: он-де пришлет мне несколько писем, в которых откровенно изложит свою точку зрения на происходящие в России события. Я, с своей стороны, по получении писем, посоветуюсь с ЦК партии, удобно ли их печатать, причем за мною оставалось право ответить на них теми аргументами, которые я найду подходящими. Таким образом, письма должны были быть изданы, как письма Короленко ко мне с моими ответами». В двух других обращениях к этому же вопросу Луначарский еще раз подчеркнул, что в ходе встречи он не давал писателю твердого обещания ответить на его письма – «может быть, я отвечу на них»… и «может быть, мы решимся оба издать эту переписку»[111]. Видимо, уже тогда нарком понимал как сложность написания убедительных ответов на будущие письма Короленко, так и невозможность опубликования переписки на столь щекотливые темы.

«Отношения между мною и Владимиром Галактионовичем в течение всего моего пребывания в Полтаве были самыми сердечными», – вспоминал об атмосфере встречи Луначарский[112]. Близкие к этому чувства испытывал и Короленко. «Лично впечатление довольно приятное. Мы разговорились, и я сразу же выяснил, что если он считает себя правым в нашей полемике, то и я тоже стою на своем», – отметил он в дневнике 7 июня и продолжил, вспомнив прежние колебания Луначарского и сравнив его даже с Гамлетом: «Сам он вначале, уже и после нашей полемики, – гамлетизировал и колебался. То его приводили в ужас трещины на колокольне Ивана Великого и разрушение некоторых московских памятников, то некоторые расстрелы… Он даже выходил из Коммунистической партии, но потом опять вошел и теперь плывет по большевистскому течению»[113].

Как видим, характеристику Луначарскому, подверженному колебаниям и следованию «по течению», Короленко дал не очень лицеприятную. Позднее в своем первом письме к Луначарскому писатель, сетуя на неблагодарный жанр «докладных записок», к которому он вынужден вновь прибегнуть, писал: «Мне казалось, что с вами мне это будет легче. Впечатление от вашего посещения укрепило во мне это намерение, и я ждал времени, когда я сяду за стол, чтобы обменяться мнениями с товарищем писателем о болящих вопросах современности». Здесь же Короленко выразил наркому пожелание, «чтобы в вашем сердце зазвучали отголоски настроения, которое когда-то роднило нас в главных вопросах, когда мы оба считали, что движение к социализму должно опираться на лучшие стороны человеческой природы, предполагая мужество в прямой борьбе и человечность даже к противникам»[114].

Однако «преградой» между писателем и наркомом в тот же день лег «кошмарный эпизод» с очередными расстрелами. Вскоре после ухода Луначарского явились к Короленко с мольбами о помощи родственники бывшего купца 1-й гильдии, владельца мельницы в Полтаве Г.Я. Аронова и домовладельца, торговца С.М. Миркина, обвиненных в «систематической спекуляции мукой и талонами на помол» и приговоренных к расстрелу. Короленко поспешил вместе с родственниками арестованных и дочерью Софьей в театр, где должен был выступить на митинге Луначарский. Дальнейшие события писатель описал 7 июня в своем дневнике: «Я отправился в театр в надежде, что Луначарский поможет отстоять эти пять жизней… И Луначарский, и Иванов (начальник чрезвычайки) уверяли, что эти пятеро еще не расстреляны, и значит, может идти разговор об отмене приговора. Я успокоился и прослушал всю лекцию. Луначарский говорит хорошо и, по-видимому, убежденно… Вообще, тон Луначарского самоуверенный… По окончании митинга я уже почти оправился. Ко мне подошли с предложением сняться на эстраде вместе с Луначарским, Ивановым, Шуйским (председатель Полтавского губисполкома. – С.Д.) и другими. Воображаю, как коммунистические газеты использовали бы эту карточку. Я снялся бы с теми самыми лицами, которые так недавно расстреливали людей по административным приговорам. Я наотрез отказался.

Затем… я еще раз подошел к Луначарскому, а затем к Иванову, передал ходатайство рабочих об Аронове и просил, чтобы ради приезда Луначарского они отложили террористическую бессудную казнь… Если нужно – пусть судят… Иванов пробормотал что-то вроде обещания. Это человек с зловеще-бледным лицом, мутным взглядом и глухой речью. Луначарский подтвердил обещание ходатайствовать… А в это время все пятеро уже были расстреляны. Об этом я узнал на следующее утро, то есть сегодня, между прочим, из следующей записки Луначарского:

«Дорогой бесконечно уважаемый Владимир Галактионович, мне ужасно больно, что с заявлением мне опоздали. Я, конечно, сделал бы все, чтобы спасти этих людей уже ради вас, но им уже нельзя помочь. Приговор уже приведен в исполнение еще до моего приезда. Любящий вас Луначарский».

Я слышал не всю его речь, но после этого эпизода мне показалось, что в ней было слишком много угроз красным террором, и сам Луначарский стал производить не такое благоприятное впечатление, как у меня»[115]. Как выяснилось, постановление губчека о расстреле было принято еще 30 мая 1920 г. В числе пяти расстрелянных были кроме Аронова и Миркина И.С. Браун и Н.И. Дрибный. Мельница Аронова была национализирована по постановлению Украинского бюро ВСНХ от 14 июня 1920 г. наряду с 55 другими мельницами Украины, а вдова расстрелянного Ф.С. Аронова 8 июня того же года, то есть именно в день отъезда Луначарского из Полтавы, была приговорена к пяти годам концлагеря.

Этот же эпизод в театре нарком воспроизвел в 1923 г. в следующем виде: «У Короленко было нежнейшее сердце, и я не забуду, как сморщилось его милое старческое лицо и как по нему потекли слезы, когда вдруг он стал просить меня о каком-то заведомом спекулянте-мукомоле, к тому же уже расстрелянном накануне»[116]. Нарком пообещал писателю помочь, но вскоре узнал от присутствовавшего в театре при встрече с писателем председателя губернской ЧК Иванова, что «люди эти уже расстреляны. Факт произвел, конечно, на меня тяжелое впечатление…»[117].

О том, как прошла та памятная встреча с Луначарским и как подействовал инцидент с расстрелом на Короленко, написала в своей книге дочь писателя Софья: «Не успел Луначарский уйти от нас, как к отцу прибежали с плачем родственники двух арестованных ранее полтавских мукомолов, Аронова и Миркина, они получили сведения о том, что эти бывшие владельцы мельниц приговорены к расстрелу. Отец знал, что Луначарский собирался выступить на митинге в городском театре. Он решил отправиться на митинг, чтобы увидеть наркома и просить его о заступничестве перед Чрезвычайной Комиссией за приговоренных к смертной казни.

Ф.Э. Дзержинский

Когда отец обратился к Луначарскому, то от приступа резкой боли в груди и волнения не мог удержать слез. Луначарский был искренне взволнован состоянием отца и дал ему обещание, что Аронов и Миркин не будут казнены. Успокоенный, отец поспешил домой, где его ожидали родные приговоренных.

Ночью нарком уехал. Наутро отец узнал, что Аронов и Миркин расстреляны еще до приезда Луначарского. Это известие потрясло Короленко. 11 июня собрался консилиум врачей нашедший ухудшение в состоянии отца – резкое ослабление сердечной деятельности и расстройство нервной системы»[118]. Как видим, все эти примеры заступничества писателя за невинных и обездоленных очень плохо влияли на его здоровье, и не стоит удивляться, что жить «печальнику земли Русской», как можно смело назвать мятущегося и неугомонного писателя в последний период его жизни, оставалось всего полтора года!

Приехав в Харьков, Луначарский рассказал о произошедшем инциденте давно находившемуся там с «большой группой сотрудников ВЧК для укрепления тыла Юго-Западного фронта» Ф.Э. Дзержинскому. «Он очень взволновался и заявил, – сообщал затем нарком Ленину, – что это дело не может пройти так: либо, сказал он, Иванов действительно расстрелял людей зря, и в таком случае он должен быть сам отдан под суд, либо он расстрелял их за дело, и в таком случае бумажка продкома, попавшая в руки Короленко (она свидетельствовала о невиновности расстрелянных, так же как и заявление рабочих-мукомолов. – С. Д.), является, в свою очередь, преступной бумажкой. Он затребовал при мне все это дело телефонограммой к себе и обещал рассмотреть лично»[119].

Подчеркнем здесь, что и Дзержинский, и другие вожди большевиков, вплоть до самого Ленина, прекрасно знали о всевозможных перегибах в практике красного террора, они то и дело наказывали виновных, издавали грозные инструкции, расстреливали даже иногда провинившихся, вводили отмену смертной казни, но все опять повторялось. Главное заключалось в том, что именно вожди большевиков насаждали сверху теорию оправданности любого жесточайшего красного террора против врагов революции и это провоцировало все новые и новые эксцессы и преступления. Вот и на этот раз дело Аронова и Миркина было спущено, что называется, «на тормозах» и осталось без каких-либо последствий. Оно было направлено на заключение в Центральное управление Чрезвычайной комиссии Украины, которое, будучи, естественно, незаинтересованным в огласке каких-либо незаконных действий чекистов (с тех пор сложилась традиция рассмотрения жалоб теми ведомствами, на которые жалуются), не нашло оснований для отмены решения Полтавской губчека и постановило считать приговор правильным.

Встреча с Луначарским, омраченная новыми жертвами красного террора, не принесла писателю успокоения и не вызвала большую его лояльность по отношению к советской власти, как на это надеялся Ленин, а, наоборот, лишь усугубила его возбужденное, болезненное состояние, проявлявшееся в тяжелой одышке, приступах боли в груди, бессоннице. Позднее писатель отмечал, что его «нервная система находилась в постоянном угнетении: под гнетом постоянных казней и как будто ответственности за них. Началось это с приезда в Полтаву Луначарского и эпизода за этим последовавшего. Тогда я в первый раз, вместо разумной речи, расплакался. Я чувствовал, что ходатайствую за уже погребенных»[120].

Тягостное впечатление произвела на писателя речь Луначарского на митинге в театре. В «Письмах к Луначарскому» Короленко писал: «Мне горько думать, что и вы, Анатолий Васильевич, вместо призыва к отрезвлению, напоминания о справедливости, бережного отношения к человеческой жизни, которая стала… так дешева, – в своей речи высказали как будто солидарность с этими «административными расстрелами»[121]. Однако вскоре произошел еще один неприятный инцидент: в некоторых местных газетах появилось ложное сообщение, что вместе с Луначарским «во время его приезда в Полтаву» выступил на митинге и «тов. Короленко», а газета «Укроста», согласно дневнику писателя от 11 июня, поместила заметку, что после речи Луначарского к нему подошел Короленко и сказал следующее: «Я знал, что Советская власть сильна. Прослушав Вашу речь, я еще убедился в этом».

Писателю пришлось официально опровергать все эти известия и написать в «Укроста» специальное опровержение. В нем писатель просил сообщить читателям газеты, что он пришел на митинг только для того, чтобы «ходатайствовать перед властями о нескольких жизнях», и точно изложить его слова, сказанные Луначарскому, а не публике «по закрытии занавеса»: «Я прослушал всю его речь. Она проникнута уверенностью в силе. Но силе свойственна справедливость и великодушие, а не жестокость. Докажите же в этом случае, что Вы действительно чувствуете себя сильными; пусть Ваш приезд ознаменуется не актом мести, а актом милосердия»[122].

Однако газета побоялась опубликовать даже это небольшое опровержение, ограничившись сообщением в номере от 11 июня, что в слова Короленко, обращенные к Луначарскому, «вкралась неточность»: «Обращение В.Г. Короленко к т. Луначарскому носило частный характер и не касалось политических вопросов». Писатель по этому поводу оставил в дневнике 12 июня такую печальную запись: «Предпочли, значит, признаться в полнейшей выдумке всего разговора, чем сообщить о казни и моем ходатайстве. Почему нет смелости признаться в этом?.. По-видимому, они сознали, что в этом есть «ошибка»… Очевидно, казнь вызвана не действительным нарушением и злостной спекуляцией, а только очень неудачно примененным желанием навести грозу на буржуазию»[123].

Полтавский мемориальный музей В.Г. Короленко, размещенный в доме, где жил В.Г. Короленко

Еще более резкую оценку того, что произошло, Короленко дал в своем письме к председателю СНК Украины Х.Г. Раковскому в те же дни, а конкретно 11 июня. Это сильное письмо дополняет будущие письма к Луначарскому, и, как отмечал его автор, оно было написано «с глубоким отчаянием в сердце», ибо в нем констатировался следующий вывод писателя: «То самое, что предшествовало прошлогодней эвакуации в Киеве и Харькове, но что в значительно меньшей степени было у нас, – теперь водворилось и в Полтаве: слепой, безоглядный красный террор, – признак растерянности, возрастающей жестокости, сопровождающей обыкновенно не сознание силы и прочности положения, а прямо скажу – страха». Далее писатель воспроизвел и свою поездку на митинг в Полтаве, дополнив канву событий важными фактами и уверенностью, что всю эту историю Раковскому уже пересказал сам нарком просвещения: «А.В. Луначарский вероятно рассказывал Вам, как я, больной и нервно расстроенный, приехал к нему на митинг, чтобы вымолить отмену казни пяти человек, в том числе мельников Аронова и Миркина. При этом я привез ходатайство рабочих и официальное заключение представителя компетентного по продовольствию учреждения, что в деятельности Аронова (Миркин только служащий) нет состава преступления. Рассказал Вам Луначарский и о том, чем это кончилось: они расстреляны еще накануне. Теперь родные ходатайствуют, чтобы им выдали тела для погребения на еврейском кладбище. Местные власти отказали. Кто представляет себе глубину религиозного чувства евреев и кто уважает чужие убеждения, тот поймет, какое это имеет значение и почему следует уважать этот «предрассудок». Вот почему я не отказался просить Вас обратить внимание на эту просьбу родных…»[124]

Как видим, Короленко приходилось заботиться даже о погребении жертв революции, и, что очень показательно, евреев, которые также страдали от красного террора, как и другие национальности, несмотря на то что в чрезвычайных органах евреев было действительно немало. Далее в том же и последующем (от 6 июля) письмах к Раковскому Короленко привел и еще несколько примеров нарастания красного террора: «неуравновешенность правосудия» большевиков, когда «размах маятника от казни к полной свободе через несколько дней слишком уж резок»; «казни за одни намерения» даже без какого-либо «приступа к осуществлению»; «бессудные казни», как «неизгладимый позор для нашего отечества и для самой революции»; вопиющий факт, что «в числе 5 расстрелянных с Ароновым был священник Полиевкин Радченко. Кроме того, несомненно арестован священник Богоугодного заведения… Герасим Тарасенко и сын… священник Николаевской церкви Гавриил Коваленко. Молва, встревожившая свыше меры, говорит даже о предстоящих расстрелах священников»; в ночь со 2 на 3 июля «12 человек уже расстреляны по решению ЧК. В том числе казнены: Лагурец и Пучко, по общему отзыву их знавших несовершеннолетние, и одна из девушек… гимназистка Пищалко… Прибавлять к этому нечего. Даже при царской власти стеснялись казнить детей, да еще «в административном порядке» без суда»[125].

Писатель сделал вывод, что «мрак уже надвинулся, а средств борьбы я не вижу», обвинив Раковского, что если раньше при его вмешательстве «удавалось кое-чего добиться», то теперь он все больше закрывает слух «перед призывами к умеренности и человечности». Получилось, что дни приезда в Полтаву Луначарского совпали со всплеском красного террора, разочарованием Короленко не только в наркоме просвещения, «бесхребетном» и показавшем себя неспособным что-либо решать, но и в «старом товарище» Раковском, следовавшем по волнам красного террора. И конечно, никакого успокоения писателя и его перехода на сторону большевиков, о чем ставил задачу перед Луначарским Ленин, не произошло и произойти не могло. Уж слишком кровавыми были новые эксперименты и поступки большевистской власти…

Потрясение нескольких дней дало себя скоро знать. Как отмечала дочь писателя, именно 11 июня (а ведь в этот день писатель и сочинял письма и вел дневник!) у Короленко собрался консилиум врачей, нашедший ухудшение его здоровья – резкое ослабление сердечной деятельности и расстройство нервной системы. Однако, преодолевая болезнь и слабость, писатель все же садится за стол, приступая к обещанным письмам. И уже 19 июня первое письмо было закончено и отправлено адресату. Затем с перерывами – 11 июля, 4 августа, 19 августа, в начале сентября, 22 сентября, в зависимости от приступов болезни и продолжавшихся «запоздалых или безуспешных ходатайств» за расстреливаемых почти что ежедневно, Короленко заканчивает все последующие письма, отсылает их в Москву и считает себя хоть немного «очистившим свою душу», несмотря на очевидность для него самого явных недостатков своих писем.

«Письма мои к Луначарскому уже закончены, хотя закончены наспех и кое-как, – писал Владимир Галактионович А.Г. Горнфельду 11 октября 1920 г. – Теперь опять как будто передышка, но возвращаться на тот же след неохота. И вышло это взгляд и нечто. Больше для собственной совести, чем для чего другого. Я передал их американскому корреспонденту (Г. Альсбергу, приезжавшему в Полтаву. – С.Д.), ничего не имею против оглашения другим способом. Луначарский говорил, что постарается их напечатать, но со времени их получения молчит. Оно и понятно. Это «взгляд и нечто», но все-таки отрицательные и довольно безнадежные. «Всякий народ заслуживает правительство, какое имеет». Мы заслужили то, которое имеем»[126].

Уже одна эта выдержка свидетельствует о том, что писатель отнюдь не собирался делать из своих писем тайны и искал любой путь к их оглашению как «открытых писем». Создается впечатление, что, почти не надеясь в глубине души на публикацию «безнадежных» писем с ответами Луначарского, он испытывал мало иллюзий относительно возможности такого результата, видя в молчании своего адресата еще одно доказательство «оторванности от жизни» и «боязни правды» со стороны того «правительства, какое имеем». Отсюда и рождалось стремление писателя дать письмам огласку, чтобы они не «провалились» в «пустоту» официального молчания.

Факты говорят о том, что уже в конце 1920 г. «Письма к Луначарскому», распространяясь в списках, были известны определенному, хотя и незначительному кругу лиц. Писатель сам посылал их своим друзьям и близким, не говоря уже о передаче их представителям печати. «Очень рад был получить Ваше письмо и узнать, что Вы ознакомились с моими письмами к Л… – сообщал Короленко своему постоянному адресату А.Г. Горнфельду всего лишь через три месяца после завершения эпистолярного цикла. – Писал, потому что не мог не написать кому-нибудь, хоть это, как я и говорю, не статьи, а докладные записки по начальству. Надо бы сжатее, энергичнее, сильнее»[127].

Хождение «Писем к Луначарскому» по рукам и желание писателя увидеть их напечатанными проливает свет на историю их публикации за границей, в Париже, уже после смерти Короленко, в 1922 г., – в 9-м томе «Современных записок» и отдельной брошюрой в издательстве «Задруга». Опубликованные письма сопровождались примечаниями уточняющего, разъяснительного характера, сделанными самим автором, судя по их содержанию, в конце 1920 – начале 1921 г. А это означает, что писатель готовил письма к печати. По всей видимости, он сам передал их в издательство «Задруга» в это время.

Приехав через четыре дня после встречи с Короленко в Москву, 11 июня 1920 г. Луначарский был принят Лениным и рассказал ему о своих впечатлениях от поездки на Украину и, естественно, о встрече с Короленко[128]. Рассказ, видимо, был интересен, хотя, вероятно, не без тенденциозных оценок. На следующий же день, выступая на II Всероссийском совещании ответственных организаторов по работе в деревне, Ленин упомянул о нем следующими словами: «Мы получаем сообщения от товарищей, которые приезжают из дальних мест, о том, что делается на окраинах. Я видел товарищей, приехавших из Сибири, тт. Луначарского и Рыкова, приехавших из Украины и Северного Кавказа. Про богатства этого края они говорят с неслыханным удивлением. На Украине кормят пшеницей свиней, на Северном Кавказе, продавая молоко, бабы молоком всполаскивают посуду»[129].

Нам неизвестно, обсуждали ли в ходе этой встречи Ленин и Луначарский вопрос о будущей переписке с Короленко, но важно, что разговор о нем тогда, безусловно, имел место.

Первое письмо из Полтавы Луначарский получил в начале июля 1920 г. и 7 июля переслал его Ленину. «Дорогой Владимир Ильич, – писал он. – Посылаю Вам первое письмо Короленко. По-видимому, за ним последуют более интересные». В этом письме речь шла главным образом о «бессудных» расстрелах и инциденте с Ароновым и Миркиным. Поэтому далее Луначарский давал Ленину «объяснения факта» ходатайства к нему писателя и сообщал о своем разговоре по этому поводу с Дзержинским. «Думаете ли Вы, что я должен сообщить об этом Короленко?» – завершил свое письмо к Ленину нарком[130]. Согласно пометке сверху над письмом Луначарского рукой Л.А. Фотиевой: «Запросить Луначарского об ответе Дзержинского», Ленин отнесся к письму Короленко со вниманием. Его нередко волновали тогда перегибы на местах, в том числе рьяных чекистов, но, как мы помним, все было спущено на тормозах, и за расстрелы в Полтаве невинных никто не пострадал.

26 июля к Ленину вновь обратился нарком: «Дорогой Владимир Ильич, Вы не вернули мне первое письмо Короленко, хотя я очень просил об этом. Если Вы его не потеряли, то я еще раз прошу Вас вернуть его мне. А теперь направляю Вам копию второго, копию из предосторожности, чтобы и это письмо не оказалось потерянным. Письмо, представляется мне, сравнительно мало интересно (речь в нем шла об общих предпосылках Октябрьского переворота. – С. Д.), но тем не менее заслуживающее того, чтобы Вы его прочитали». Сверху над письмом рукой Л.А. Фотиевой было записано: «В архив»[131].

Как явствует из этого письма, между 7 и 26 июля Ленин и Луначарский уже разговаривали о первом письме Короленко и, по всей вероятности, о предпринятом чекистами расследовании дела Аронова и Миркина. По-видимому, в ходе этого разговора обсуждался и поставленный наркомом вопрос о необходимости какого-либо сообщения писателю по данному делу. Не имея всех необходимых документов, мы можем лишь предположить, зная дальнейшие события, что тогда было принято решение (с вынесением этого вопроса в ЦК, Политбюро или нет – неизвестно; вспомним, как нарком говорил Короленко о необходимости посоветоваться с ЦК, «удобно» ли письма печатать) о нецелесообразности вступления Луначарского в переписку с писателем, а тем более ее опубликования. В ином случае, если бы Ленин, или ЦК, или Политбюро решили, что такая переписка нужна, Луначарский не смог бы оставить письмо без ответа. Резко критическое содержание уже первых двух писем показывало явную нежелательность официальной огласки «крамольных» посланий весьма авторитетного в стране писателя, хотя бы и в сопровождении ответов Луначарского.

Все иные объяснения причин того, что, в конце концов, по словам наркома, «переписки-то не было», дававшиеся Луначарским, не выглядят убедительными. «К сожалению, какие-то особенности почты или передачи писем мне вообще повели к тому, что я получил лишь первое (неясно, действительно ли оно было потеряно Лениным? – С. Д.), второе и четвертое письма, остальные до меня не дошли, – писал нарком в 1923 г. – Я два раза просил Короленко дослать мне не дошедшие до меня письма, но никакого ответа на это от него не получил. Затем последовала смерть писателя. Я вновь обратился к семье Короленко, прося дослать мне недополученные письма. Вновь никакого ответа, а затем – появление этих писем за границей и без всякого моего ответа на них»[132].

Эти же доводы, изрядно путаясь, нарком повторял еще несколько раз. Сомнение в них вызывает хотя бы то, что даже в случае утери части писем при желании за год, прошедший после их написания до смерти писателя, у Луначарского было несколько достаточно легких способов получения недостающего, хотя бы путем посылки в Полтаву своего представителя или через наркомпросовские связи с Украиной, не говоря уже о новой встрече с Короленко. Но главное заключается даже не в этом, а в том, что нарком точно получил все письма. Они были отправлены писателем не по почте, а с оказией и вручены секретарю Луначарского. 7 февраля 1921 г. Короленко писал С.Д. Протопопову, что, побывав в Полтаве, нарком пообещал «ответить мне и затем переписку эту напечатать. Но затем ни ответа, ни тем более напечатания не последовало. Моим знакомым он говорил, что писем еще не получил (он уезжал на месяц в Таганрог). Но теперь я знаю, что мои письма дошли все, но результат, по-видимому, тот же. Да я и не ожидал другого»[133].

Нарком проявлял полное молчание. Об этом писатель сообщал также в письме к А.Г. Горнфельду от 11 октября 1920 г. и в письме к тому же С.Д. Протопопову от 14 июня 1921 г.: «Он обещал мне ответить… но вместо этого не откликнулся ни словечком, как будто вовсе их (письма. – С. Д.) не получил. Я понимаю хорошо, почему это»[134]. То же самое писатель отмечал и в письмах к Горькому: 28 мая 1921 г. Короленко предрекал, что его «Письмам к Луначарскому» «едва ли суждено увидеть свет при моей жизни»[135], а 27 июля 1921 г. упомянул, что от Луначарского на свои письма «не получил ответа и даже простого извещения о получении»[136]. Какие уж тут обращения к писателю, да еще «два раза»? Согласно версии Луначарского, получается, что писатель, а потом и его родные состояли будто бы в каком-то «злом» заговоре, игнорируя все настойчивые обращения и просьбы наркома. В их ли интересах было это делать? Не вызывает сомнения, что перед нами простые отговорки наркома, не желавшего вступать в невыгодную для себя и не одобренную сверху переписку.

Факт остается фактом: на свои откровенные обращения к правительству с целью возбуждения его внимания к очевидным провалам пролетарской власти Короленко так и не получил никакого ответа. И не нужно фантазировать, чтобы понять, какое удручающее впечатление это должно было на него произвести. Молчание Москвы неизбежно воспринималось писателем и как неуважение к нему лично, к его взглядам и волнениям, и как боязнь открытого спора по самым «болящим» вопросам жизни молодой республики. Позже подобным же образом молчание вынуждены были оценивать читатели писем, изданных за границей…

В 1921 г. Короленко еще надеялся, что большевики сделают тот шаг навстречу разуму, честному признанию своих ошибок, к которому писатель давно их призывал. И он был все-таки сделан под давлением обстоятельств. В НЭПе писатель не мог не увидеть частичное проявление того, за что он ратовал ранее, утверждая, что «некоторые признаки отрезвления как будто уже заметны». 6 мая того же года в письме к Н.С. Тютчеву он не без внутреннего удовлетворения заметил: «В прошлом году я написал 6 писем А.В. Луначарскому. Теперь в заявлениях Ленина вижу многое, что я тогда писал. Не приписываю это себе, но поворот несомненный»[137]. Еще 11 ноября 1920 г. Короленко советовал Раковскому, как бы предвидя содержание НЭПа: «Я считаю, что кооперация является настоящей переходной ступенью от буржуазного к социалистическому строю»[138]. А чуть позже, в мае 1921 г., Короленко писал о том, что должны сделать большевики и что они хотя и запоздало, но все-таки сделали, объявив Новую экономическую политику: «Они убили важный стимул во всякой промышленности – личную выгоду, рассчитывая (и это очень глупо!) на одни альтруистические побуждения. По-моему, только разумная комбинация того и другого может дать то, что нужно».

25 мая 1921 г. Короленко повторил ту же самую мысль: «Настоящая слепота! Только введение в значит[ельной] степени личного интереса может еще нас спасти. Но коммунизм лицемерен до мозга костей. Он уже попал в то лицемерие, которое погубило старый режим, в лицемерие официального благополучия. А это признак плохой!»[139]

Оценивая все эти высказывания Короленко, можно утверждать, что он не мог не осознавать в глубине души, что, по-видимому, многие его обращения к вождям большевиков были все-таки не совсем напрасны. Но это осознание лишь очень слабо могло скрасить трагические дни, которые продолжали витать и над Россией, и над Полтавой, и над семьей Короленко.

Удивительно, что труд заступничества за арестованных Короленко продолжал буквально до полного истощения своих тающих сил. Последнее ходатайство такого рода датируется 16 декабря 1921 г., когда до смерти писателя оставалось лишь 9 дней… И можно только согласиться со словами Т. Богданович: «Сам больной и слабеющий, он не переставал упорно и настойчиво бороться за каждую человеческую жизнь… Когда просматриваешь дневники В.Г. за 18, 19 и 20-й годы, в них поражает это же красноречивое однообразие. Это повесть непрерывного «хождения по мукам» (не из этих ли слов родилось позднее название романа А. Толстого? – С.Д.). Менялись только названия учреждений, разведка, Ч.К., контрразведка, опять Ч.К., – а по существу все та же борьба за жизнь против вражды и мести»[140].

Короленко умер 25 декабря 1921 г. Смерть писателя потрясла город, и эта новость быстро разлетелась по стране. День похорон был объявлен в Полтаве траурным. Более ста тысяч жителей города и окрестных сел, приезжих из других мест провожали в скорбный путь любимого писателя и защитника. Значение смерти писателя лучше и точнее всего было оценено, пожалуй, в некрологе, опубликованном в петроградской писательской газете: «Русская литература осиротела. Умер последний из тех, кто, стоя в ее рядах, стоял над нею… Для нас он больше, чем писатель: он был живой совестью литературы, воплощением ее достоинства, ее жизненной значительности, ее чести… Каковы бы ни были испытания, легче было жить при мысли, что где-то вблизи на нашей земле жив этот брат, живет и действует и противится злу, не пророк, не возвеститель нового завета, не отвлеченный проповедник, а деятельный и деловитый поборник правды, всегда готовый встать на ее защиту…»[141]

Короленко суждено было прожить почти 68 с половиной лет, а около 8 последних лет его жизни совпали со временем невиданных потрясений, которые выпали России, – мировая война, две революции, Гражданская война, смены властей, экономическая разруха и голод. И все эти испытания писатель пропустил через свою тревожную душу, показав, что нравственные заветы русской классической литературы не только живы, но и действенны, если стараться воплощать их в жизнь собственным примером милосердия, жертвенности и заступничества.

Могила В.Г. Короленко в Полтаве

Бюст В.Г. Короленко в Полтавском мемориальном музее писателя

Смерть Короленко отнюдь не поставила точку в истории «Писем к Луначарскому». В июле 1920 г. Ленин, без сомнения, познакомился с первым и вторым письмом Короленко к Луначарскому, которые предоставил ему сам нарком. Остальные письма, вероятнее всего (хотя на этот счет нет точных данных), были прочитаны Лениным: не мог же нарком, вступивший в переписку с писателем по поручению вождя, не переслать ему оставшиеся письма.

Кто знает, не повлиял ли Короленко на отказ Ленина от политики военного коммунизма и выработку НЭПа. Отметим, что вождь очень долго и упорно отстаивал методы военного коммунизма не только от меньшевиков и эсеров, но и многих «мягких большевиков» типа А.И. Рыкова или Г.И. Ломова (Оппокова). Даже Троцкий значительно раньше Ленина начал выступать за необходимость изменений экономической политики.

История распорядилась так, что Ленин прочитал все «Письма к Луначарскому» еще раз, и, что немаловажно, в совсем другой период. В конце февраля – начале марта 1922 г. он познакомился с 9-м томом «Современных записок», а этот том открывался публикацией писем Короленко. Естественно, что «Письма к Луначарскому» не могли не привлечь внимание Ленина. Надпись на обложке журнала: «т. Ленину» свидетельствует, что журнал был специально передан кем-то Владимиру Ильичу. Выступая перед участниками съезда металлистов 6 марта 1922 г., Ленин сказал, имея в виду напечатанную в том же номере журнала статью А.Ф. Керенского «Февраль и Октябрь»: «На днях мне пришлось прочесть статью Керенского против Чернова в парижском журнале (там этого добра очень много)…» Очень вероятно, что под «этим добром» Ленин имел в виду и письма Короленко.

Л.Б. Каменев, побывавший в Горках 13 сентября, отвечая на вопрос «Чем Владимир Ильич интересуется?», перечислил целый ряд тем – от собранного урожая и жилищной ситуации в Москве до фотографических занятий Марии Ильиничны. В самом же начале ответа Каменев сказал, что Ленин интересуется только что «опубликованными письмами Короленко к Луначарскому».

Короленко скончался 25 декабря 1921 г. В день его похорон, 28 декабря, в Москве проходил Всероссийский съезд Советов, почтивший память писателя вставанием. «Правда» опубликовала небольшую статью-некролог А.В. Луначарского «В.Г. Короленко». Эта статья, как и другие обращения наркома к личности писателя после его смерти, представляла собой не что иное, как своеобразный ответ Луначарского на письма к нему Короленко.

Нарком повторял рассуждения 1918 г.: говорилось о заслугах Короленко, «бесспорно, крупнейшего мастера слова из всех современных писателей», «представителя правды, народной чести, благородного служителя любви». Но все это вновь относилось лишь к дореволюционным временам. «В.Г. Короленко весь в прошлом», – убеждал нарком, говоря о «естественности» отхода писателя «от нашей великой революции». «В его душе, в сущности говоря, не было ни одной струны, которая могла бы звучать в унисон с суровыми буднями подлинной, жестокой, беспощадной деловой революции, в волнах потока которой неизбежно кружится много грязи и мути. Ее исступленный рев, шрамы ее лица и грязный ее подол – все это Короленко видел… Кроме мягкосердечия, мешала Короленко понять роль революции и его, можно сказать, наивная приверженность к идеям демократии, всей лживости которой он отнюдь не разгадал»[142].

Обратим внимание на красноречивые слова наркома о «беспощадной» революции, в волнах которой «кружится много грязи и мути», о «лживости» демократии. Это еще раз убеждает в том, что нарком вовсе не был «голубем» революции, а скорее ощущал себя «непримиримым ястребом».

Пожалуй, в наиболее законченной и откровенной форме свои взгляды на судьбу морали в революционную эпоху Луначарский выразил как раз в статье «Праведник», написанной в октябре 1923 г. и посвященной Короленко. Помещена она была в популярном в то время иллюстрированном еженедельнике «Красная нива» (1924. № 1) и во многом повторяла прежние высказывания наркома о таланте и гуманности Короленко, имевших, правда, значение лишь в «проклятом» прошлом. Но автор пошел в статье еще дальше, связав все черты облика писателя воедино в образе «праведника». Нельзя сказать, что для 1923 г., когда в стране разгоралась антирелигиозная истерия, такая оценка писателя была лестной. Скорее наоборот. В атмосфере низвержения «старых» моральных устоев слово «праведник» (по В. Далю, это человек «праведно живущий; во всем по закону Божью поступающий, безгрешник») воспринималось как уничижительное.

Назвав Короленко «праведником», Луначарский облегчил себе осуждение его взглядов, а также любых других попыток «моральной критики» политики большевиков. По словам наркома, «само праведничество, сама незапятнанность одежды несомненно включает в себя нечто, очевидно, глубоко неприемлемое для революционных эпох». Далее автор проясняет: «…Завидовать праведнику в наших условиях нечего, ибо праведническое воркование вовсе не есть исполнение своего социального долга в наше время. Даже наоборот. В такие времена… всякое миротворчество, всякое размахивание масличными ветвями досадно обеим враждующим сторонам… И прекрасно понимая, что именно воины, а не праведники нужны сейчас священнейшим знаменам человечества, мы можем осудить с достаточной суровостью этические нарекания или укоризненные воркующие советы праведника»[143].

А.В. Луначарский в неофициальной обстановке (РГАСПИ

Никаких «нареканий», никаких «советов» – такими радужными глазами видит нарком все происходящее вокруг, рассуждая о необходимости для строительства нового общества многих «предпосылок, политых человеческой кровью»: «Праведник в ужасе от того, что руки наши обагрены кровью. Праведники в отчаянии по поводу нашей жестокости… Праведник никогда не может понять, что любовь жертв искупительных просит, да не только жертв со своей стороны (это-то праведник, пожалуй, и поймет), а и принесение в жертву других, как это водится во всякой жестокой сече. И в то самое время, когда праведник осуждает нас за это перед лицом любви, мы перед тем же лицом и не менее сурово осуждаем его. Мы для него палачи, а он для нас болтун».

Вот и результат полемики: все взгляды оппонента сведены к «болтовне». И тут уже уместными становятся такие кощунственные слова: «Эстетическая мораль не для революции… Человек, способный найти красоту в революции, должен любить не законченную форму, а само движение, саму схватку сил между собою, считать чрезмерность и безумство не минусом, а плюсом»[144].

Спор наркома с Короленко на темы «революции, насилия, нравственности», как навязчивая идея, долгие годы занимал думы Луначарского, и именно поэтому во многих его работах и выступлениях 1920-х – начала 1930-х гг. встречается имя писателя. В 1930 г. Луначарский переработал свою статью «Праведник», изменив ее название и убрав из нее некоторые наиболее хлесткие фразы, в том числе слова, где писатель был назван «болтуном». В таком исправленном и частично дополненном виде статья была помещена в качестве предисловия к собранию сочинений Короленко.

В 1931 г. в статье «В зеркале Горького» Луначарский вновь сквозь призму горьковского взгляда на своего «старшего товарища» по писательскому цеху попытался представить Короленко в полуироническом образе «рыцаря прогресса», «лучезарного» либерала. Он уверял читателей, что «интеллигентщина, в которой купался Короленко, научила его фразе, – и там, где он этой фразы не находил, – там он чувствовал себя приблизительно так, как тургеневские либералы-отцы перед Базаровыми». Автор упрекал писателя, что тот не понял особой «этики» марксизма, которая «исходит не из каких-то психологических сердечных глубин, а прочно вырастает… на твердой базе материальных интересов»[145].

Вновь возвращаясь к письмам Короленко, запомнившегося автору после встречи в Полтаве «седым и сутулым стариком», Луначарский писал, что в этих письмах писатель «старался, адресуясь через мою голову к большевикам и общественному мнению, защищать свой революционный либерализм и усовещивать людей революционного насилия. Конечно, при этом Короленко наговорил много благодушных и добросердечных пошлостей». Очевидно, что прошедшие годы не изменили отношения Луначарского к Короленко. Он продолжал считать его письма плодом заблуждений писателя, которые жизнь «победоносно» развеяла. А ведь тогда шел 1931 г. – год раскручивания маховика «сплошной» коллективизации, год начинавшегося нового голода и очередного взрыва «максимализма» в стране. Перекидывая мостик во времени, Луначарский размышлял о возможной эволюции Короленко: «Доживи он – вот хотя бы до сегодняшнего дня, до третьего решающего года (первой пятилетки. – С. Д.) – большим вопросом остается, какова была бы его позиция – та же ли самая, нейтральная, но недоброжелательная… или… уже радостная, уже совсем к нам близкая»[146].

В истории «Писем к Луначарскому» Короленко как в капле воды отразился весь драматизм революции и Гражданской войны, который на широкой документальной основе был воссоздан автором настоящей книги в исследовании «Владимир Короленко и революционная смута в России. 1917–1921» (М., 2017). И Луначарский предстал в этой истории «не красиво», с самой «неблагоприятной стороны», не только не ответив на многочисленные обвинения большевиков, содержавшиеся в письмах писателя, но и вообще сделав вид, что он письма не получал. Окончательный приговор: кто был прав из двух антагонистов, покажет только время: вооруженный совестью и мудростью «праведник» или облеченный значительной властью нарком…

Конечно, в биографии Луначарского самой важной стороной являются его многолетние взаимоотношения, тесное сотрудничество, совместная работа и возникавшие в ходе совместной работы конфликты с В.И. Лениным, как нельзя лучше рисующие не только историю партии большевиков, но и многогранную историю эпохи 1904–1922 гг., особенно времени становления советской власти. Однако именно эти взаимоотношения нашли в отечественной литературе самое подробное отражение в исследованиях историков, в том числе автора настоящей книги в его предыдущем труде «Анатолий Луначарский. Дон Кихот революции», а также в публикациях огромного массива документов, как это было сделано, например, в фундаментальном издании «В.И. Ленин и А.В. Луначарский. Переписка. Доклады. Документы» (Литературное наследство. Т. 80. М., 1971), содержащем 265 писем двух деятелей революции, не считая других различных документов. В этой связи представляется нецелесообразным в настоящем издании еще раз подробно останавливаться на сложных и насыщенных разными коллизиями отношениях Луначарского и Ленина.

С другой стороны, до сих пор еще мало изученной стороной биографии наркома просвещения являются его многолетние и разносторонние отношения со Сталиным, которые не только показывают контакты, конфликты и сотрудничество этих двух выдающихся деятелей советской эпохи, но и демонстрируют характерные черты тех бурных и животрепещущих лет, а также разоблачают устоявшийся миф, что нарком просвещения якобы был в оппозиции к генсеку, который только и думал, как бы «извести» деятелей «ленинской гвардии», в том числе Луначарского. Постараемся показать хронику этих длительных взаимоотношений, охватывающих более 16 лет, с 1917 по 1933 г., представляя самые важные выявленные в ходе работы документы, письма, свидетельства и факты. Из них вырисовывается в целом совсем другая, яркая и многоцветная картина эпохи, которую слишком часто представляют только в черных и серых тонах.

Несмотря на различные пути Луначарского и Сталина в состав вождей большевиков: у будущего наркома – через длительную эмиграцию, а у будущего генсека – через более углубленную работу в дореволюционной России (хотя им обоим пришлось пройти до этого тюрьмы и ссылки), эти два деятеля с первых моментов своего постоянного взаимодействия начиная с весны 1917 г. в Петрограде испытывали друг к другу уважение и товарищеские чувства сподвижников-революционеров. До октябрьских дней 1917 г. не известно о каких-либо принципиальных разногласиях между ними. Любопытно, например, что на VI съезде РСДРП(б), который проходил с 26 июля (8 августа) по 3 (16) августа 1917 г., находившиеся в это время в «Крестах» по подозрению в «немецком шпионаже» межрайонцы Троцкий и Луначарский вместе с Лениным, Каменевым, Зиновьевым и Коллонтай были избраны почетными председателями съезда.

На съезде без каких-либо заявлений и обсуждений было принято важное решение об объединении межрайонцев с большевиками. В условиях, когда многие большевики находились в заточении, возник вопрос о бегстве Ленина и Зиновьева, вызвавший жаркие споры: Сталин и Мануильский выступили за явку Ленина на «честный буржуазный суд», тем самым проявив уважение к тем, кто оказался за решеткой, в том числе к Луначарскому. А Бухарин и большинство съезда против этого резко возражали. Бухарин в своем выступлении заявил: «На этом суде будет ряд документов, устанавливающих связь с Ганецким, а Ганецкого с Парвусом, а Парвус писал о Ленине. Докажите, что Парвус не шпион!» В итоге съезд поддержал точку зрения Бухарина. Межрайонцы Троцкий и М.С. Урицкий были избраны на съезде членами ЦК РСДРП(б), А.А. Иоффе – кандидатом в члены ЦК, Луначарский же опять остался вне состава руководства партии[246]. Вскоре после съезда Луначарский и его товарищи были освобождены из «Крестов».

Особо следует отметить, что в 1917 г., в преддверии восстания большевиков, у Сталина, как и у Луначарского, были те же сомнения в целесообразности взятия власти именно в данный момент, тем более в одиночку, не привлекая себе в союзники эсеров или меньшевиков. И неслучайно Сталину в возрасте почти 39 лет и Луначарскому в возрасте 42 лет выпало судьбой войти в первый состав правительства Советской России, где у них сложились деловые и доверительные отношения. Достаточно сказать, что в истории с первой несостоявшейся отставкой Луначарского Сталин, по косвенным свидетельствам, встал на его сторону. А дело было так. Не прошло и пяти дней после избрания Совнаркома, как Луначарский начал реально размышлять о своем возможном уходе из правительства. 1 (14) ноября он прямо писал об этом жене: «Задыхаюсь от неимоверного количества работы и впечатлений… Положение остается страшно опасным и трагически ответственным. Выход (да и то с огромными трудностями впереди) – соглашение. Весьма возможно, что в министерстве социалистической коалиции я останусь. Тогда буду «настоящим» министром»[247].

Однако такая позиция Луначарского не устраивала Ленина и Троцкого, и как сообщал впервые в 1929 г. в «Бюллетене оппозиции» (№ 7) последний, именно Ленин поставил 1 (14) ноября на заседании Петербургского комитета РСДРП (б) вопрос об исключении Луначарского из партии за «поддержку им коалиции с меньшевиками и с.р.». В протоколе заседания значилось: «Поднимается вопрос об исключении из партии А.В. Луначарского. Я.Г. Фенигштейн-Далецкий против. Предложение голосуется. Исключение отвергается»[248]. Сталин, по всей видимости, голосовал тогда в поддержку своего товарища по Совнаркому.

На проходившем в тот же день заседании ЦК РСДРП(б) в Смольном Луначарский еще раз выступил за «коалиционное» правительство и против появлявшихся в партии диктаторских замашек: «Мы стали очень любить войну, как будто мы не рабочие, а солдаты, военная партия. Надо созидать, а мы ничего не делаем. Мы в партии полемизируем и будем полемизировать дальше, и останется один человек-диктатор… Мы должны показать, что мы можем реально строить, а не только говорить: «дерись, дерись», и штыками расчищать путь». Это был уже выпад против Ленина. Обращаясь прямо к нему, Луначарский просил «не плодите разногласий», «нельзя же делать таких скачков» и предупреждал, что «у большинства матросов такое наступило настроение, что готовы прийти к Смольному и заявить, что не согласны вести гражданскую войну из-за того, больше или меньше будет власти у большевиков». В комментарии к этому выступлению наркома Троцкий записал: «Мысль Луначарского такова: раз большевики включили в свой декрет о земле крестьянский наказ, проникнутый эсеровским духом, то большевики должны и власть поделить с эсерами»[249].

Луначарский из-за своей принципиальности оказался на волоске от исключения из партии, но пройдет всего лишь один день, и 2 (15) ноября он сам, получив искаженную информацию о якобы огромных разрушениях в Московском Кремле в ходе революционных боев, обратится в Совнарком с заявлением о выходе из него.

Это заявление было опубликовано на следующий день, 3 ноября, в печати. Оно звучало очень тревожно: «Я только что услышал от очевидцев то, что произошло в Москве. Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие художественные сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется. Жертв тысячи. Борьба ожесточается до звериной злобы. Что еще будет? Куда идти дальше! Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнетом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя. Вот почему я выхожу в отставку из Совета Нар. Комиссаров. Я осознаю всю тяжесть этого решения. Но я не могу больше»[250].

Однако после тяжелого разговора с Лениным Луначарский взял свое заявление обратно и остался в составе правительства. Ленин доказывал наркому, что непроверенные слухи не могут оправдать столь важный политический акт государственного деятеля. Весьма серьезная «обработка» вождя не только убедила наркома, взявшего в этот же день заявление об отставке назад, но и придала ему новые силы и определила его поведение на ближайшее время. В «Правде» 4 (17) ноября сообщалось, что Совнарком не принял «отставку» Луначарского, что комиссар взял свое заявление обратно и «остается на посту»[251].

3 (16) ноября Луначарский написал обращение ко всем гражданам России «Берегите народное достояние», которое прекрасно иллюстрирует его искренность и настрой на сбережение культурного наследия: «Трудовой народ становится теперь полновластным хозяином страны… Велики ее естественные сокровища… Но, кроме богатств естественных трудовой народ унаследовал еще огромные богатства культурные: здания дивной красоты, музеи, полные предметов редких и прекрасных, поучительных и возвышающих душу, библиотеки, хранящие огромные ценности духа и т. д. Все это теперь воистину принадлежит народу…

Непередаваемо страшно быть комиссаром просвещения в дни свирепой, беспощадной, уничтожающей войны и стихийного разрушения… Нельзя оставаться на посту, где ты бессилен. Поэтому я подал в отставку. Но мои товарищи, народные комиссары, считают отставку недопустимой. Я остаюсь на посту… Но я умоляю вас, товарищи, поддержите меня, помогите мне. Храните для себя и потомства красу нашей земли. Будьте стражами народного достояния»[252].

Еще через четыре дня Луначарский выступил в «Известиях» с признанием своей ошибки и объяснением случившегося: «В тяжелую минуту, когда до меня дошли (притом как рассказ очевидца) вести о страшном разгроме памятников в Москве, я решил уйти с поста комиссара, который непосредственно отвечает за художественное достояние народа. Этим я хотел подчеркнуть весь ужас создавшегося в этом отношении положения. Но, конечно, я никуда не ушел бы от борьбы вообще. Дела в Москве оказались не так плохи».

Далее Луначарский сослался на «огорчение» и осуждение его поступка представителями пролетариата, которые переживали, «окажутся ли на высоте положения партийные интеллигенты, составляющие их штаб?». Он, «во многом согласный с правыми большевиками», тем не менее не мог, имея в виду выход из ЦК партии и СНК Каменева, Зиновьева, Рыкова, Милютина и Ногина, «не осудить прямого неподчинения решениям подавляющего большинства организованного пролетариата в Петрограде», заявил, что «мы не смеем дезорганизовывать тот центральный государственный аппарат, количественно и так слабый», и что он «лично остается в рядах Первого рабочего и крестьянского правительства»[253].

Луначарский, пережив драматическую коллизию, остался в правительстве, а в это время его состав начал «сыпаться». Из-за споров по поводу однопартийного состава Совнаркома примерно в эти же дни из него вышли наркомы внутренних дел А.И. Рыков, по делам торговли и промышленности – В.П. Ногин и земледелия В.П. Милютин, их поддержали, но пока не вышли из СНК наркомы труда А.Г. Шляпников и по продовольствию – И.А. Теодорович, так и не приступили к исполнению своих обязанностей и были заменены нарком финансов И.И. Скворцов-Степанов и юстиции Г.И. Оппоков-Ломов, на фронт убыли В.А. Антонов-Овсеенко и Н.В. Крыленко, кроме того, были учреждены еще четыре наркомата с новыми руководителями. Получается, что Луначарский и Сталин, а также нарком иностранных дел Л.Д. Троцкий, нарком почт и телеграфов Н.П. Авилов-Глебов (был 9 декабря 1917 г. заменен представителем партии левых эсеров П.П. Прошьяном), нарком по морским делам П.Е. Дыбенко (оставался на этом посту до марта 1918 г.) остались почти единственными, кто в этот тяжелый момент сохранил свои посты в первом составе правительства и твердо поддержал Ленина.

Постепенно налаживалось сотрудничество большевиков с левыми эсерами, что не мог не приветствовать Луначарский («В омужиченном виде с большой дозой в общем милейших левых эсеров – мы удержимся очень надолго», – писал он и оказался прав, что хотя бы на полгода такой союз укрепил советскую власть). Во все коллегии при СНК вводились представители этой партии, 24 ноября в его составе появился новый нарком земледелия левый эсер А.Л. Колегаев, а в декабре в него вошло еще 7 левых эсеров, в том числе двое без портфеля[254].

И.В. Сталин. Царицын. 1918 г.

В итоге можно констатировать, что Луначарский, несмотря на несколько попыток отставок, так и не вышел из состава СНК на протяжении почти 12 лет, а Сталин находился там более 5,5 года, возглавляя с ноября 1917 по июль 1923 г. Наркомат по делам национальностей РСФСР, а с марта 1919 по февраль 1920 г. – Наркомат государственного контроля РСФСР, преобразованный в Наркомат рабоче-крестьянской инспекции, который он продолжал возглавлять до апреля 1922 г.

Наркомат просвещения и Наркомат национальностей, которыми руководили тогда два вождя, часто взаимодействовали, особенно по тем вопросам, которые связывали культуру и национальные отношения различных народов страны. К примеру, в декабре 1917 г. Сталин после встречи с представителями мусульманской общественности выступил с инициативой, поддержанной Лениным, о передаче мусульманскому краевому съезду Священного Корана Османа, и Луначарский организовал в итоге эту передачу из Публичной библиотеки. Или вот еще один пример. Весной 1918 г. по инициативе Ленина был утвержден план монументальной пропаганды, подразумевавший уничтожение старых и создание в стране новых, революционных памятников. Этот план 12 апреля 1918 г. был оформлен Декретом о памятниках республики, подписанным Лениным, Луначарским и Сталиным.

6 декабря 1918 г. А.В. Луначарский, находясь в Петрограде, направил в Комитет Обороны, Ленину и Красину срочную тревожную телеграмму: «Полномочия данные армии реквизировать безапелляционно учебные заведения приводят к выбрасыванию на улицу сотен детей и прекращению просвещения, прошу дать совпросу (имеются в виду местные органы Наркомата просвещения. – С. Д.) право обороны детей. При обсуждении вопросов по реквизиции школьных помещений дайте паритетные условия совпросу и комиссии улучшения быта красноармейцев, прошу срочного ответа». Мы не знаем почему, но эта телеграмма поступила на рассмотрение именно Сталину, который в ответ послал следующую показательную по своему содержанию телеграмму, встав на сторону Анатолия Васильевича: «Петроград Наркому Луначарскому. Можете быть уверены, интересы совпроса будут ограждены. Председатель комиссии Сталин»[255].

В силу особенностей обязанностей двух наркомов и того, что Луначарский до апреля 1919 г. оставался работать в Петрограде, в этот период их взаимоотношения имели почти случайный характер. Между тем им пришлось встретиться по командировочным делам в Смоленске в сентябре 1919 г. и выступить с инициативой обоюдного и весьма характерного по своей направленности ходатайства. 4 сентября 1919 г. в совместном письме из Смоленска члена Президиума ВЦИК И.В. Сталина и уполномоченного ВЦИК А.В. Луначарского в Президиум ВЦИК с ходатайством о помиловании гражданина Орлова, приговоренного к смертной казни, говорилось: «Приговором Особой комиссии под председательством Кедрова был осужден к смертной казни некто Орлов, не совершивший, однако, никаких преступлений, а с начала революции мирно работавший в области кооперации. Арест его, суд и приговор объясняются тем, что в царское время Орлов был членом Смоленской каторжной тюрьмы. Правда, о его тогдашнем поведении говорят различно, и вполне заслуживающие доверия товарищи утверждают, что он был достаточно жестоким и гнусным представителем царской власти, но в то же время вряд ли является основательным по истечении двух лет со дня октябрьской революции внезапно приговорить к смерти человека, который по всем свидетельствам является прекрасным администратором и вообще ценным работником.

Ввиду этих соображений член Президиума ВЦИК и член Реввоенсовета Запфронта тов. Сталин распорядился приостановить расстрел, в настоящее же время мы, нижеподписавшиеся, чрезвычайный Уполномоченный ВЦИК Луначарский и член Президиума его Сталин ходатайствуем перед ВЦИК о помиловании Орлова, как могущего быть полезным в дальнейшем строительстве Советской России и замене ему этого наказания другим.

Уполномоченный ВЦИК Нарком: А. Луначарский.

Член Президиума ВЦИК Нарком: И. Сталин»[256].

Как видим, Сталин и Луначарский проявили себя в этом случае как «мягкие коммунисты», не желающие расстрелов через два года после революции «полезных специалистов», хотя за ними и могут быть грехи службы в царской тюрьме! Жалоба наркомов возымела действие: 10 сентября 1919 г. Президиум ВЦИК принял решение «ходатайство о помиловании удовлетворить».

Осенью 1919 г. имела место история, которая будет потом иметь отрицательное значение для «партийного статуса» Луначарского и даст поводы для «привязки» его к Троцкому и другим оппозиционерам в партии. Среди первых книг, выпущенных издательством Гржебина в серии «Жизнь мира», оказалась книга Луначарского «Великий переворот», которая впоследствии сыграет неблаговидную роль для наркома в связи с наличием в ней очерков о Троцком, Каменеве, Зиновьеве, Свердлове, Плеханове, Мартове и отсутствием очерков о Сталине, Бухарине, Дзержинском и других, более «молодых» руководителях партии. В приложении к книге был напечатан список готовящихся к изданию мемуаров «выдающихся деятелей революции», а именно Ф. Дана, М. Либера, Л. Мартова, А. Потресова, В. Чернова.

И неслучайно 9 ноября 1919 г. в «Правде» появилась за подписью «Коммунист-рабочий» заметка «Странное недоразумение» о том, как Луначарский мог попасть «в эту почтенную теплую компанию» открытых врагов советской власти, почему его книга должна была выйти у частного издателя, а не в Госиздате и что Гржебин использовал имя «популярнейшего партийного литератора» в своих корыстных целях: «Виноваты, очевидно, работники Государственного издательства, которые не дают возможности даже видным коммунистам, как тов. Каменев и Луначарский, издавать свои произведения через это издательство и заставляют этим коммунистов попадать в сомнительную кампанию господ Либеров, В. Черновых и т. п., знакомство с которыми уже давно хочет свести чрезвычайка»[257].

Как говорили злые языки, Луначарский ради гонорара связался с сомнительным проектом, и ему пришлось не раз объясняться потом по этому вопросу, тем более что в 1923 г. часть статей из книги 1919 г. вошли в его книгу «Силуэты». Многое говорит сам факт оправданий Луначарского в письме к Г.Е. Зиновьеву 12 февраля 1923 г.: «С Гржебиным вышло чистейшее недоразумение. Когда он был еще в России, мы сговорились с ним о печатании моих мемуаров, причем я предполагал, что мемуары эти начнут печататься только через пару лет минимум… Каково же было мое возмущение, когда эта первая глава через две недели после этого оказалась напечатанной отдельным томом»[258].

Показательно, что позднее в некрологе по поводу смерти наркома Троцкий не преминул обвинить Луначарского в приспособленчестве, вспомнив историю с его книгой: «В 1923 г. Луначарский выпустил томик «Силуэты», посвященный характеристике вождей революции. Книжка появилась на свет крайне несвоевременно: достаточно сказать, что имя Сталина в ней даже не называлось. Уже в следующем году «Силуэты» были изъяты из оборота, и сам Луначарский чувствовал себя полуопальным. Но и тут его не покинула его счастливая черта: покладистость. Он очень скоро примирился с переворотом в руководящем личном составе, во всяком случае, полностью подчинился новым хозяевам положения. И тем не менее он до конца оставался в их рядах инородной фигурой. Луначарский слишком хорошо знал прошлое революции и партии, сохранил слишком разносторонние интересы, был, наконец, слишком образован, чтобы не составлять неуместного пятна в бюрократических рядах.

Снятый с поста народного комиссара, на котором он, впрочем, успел до конца выполнить свою историческую миссию, Луначарский оставался почти не у дел, вплоть до назначения его послом в Испанию. Но нового поста он занять уже не успел: смерть застигла его в Ментоне. Не только друг, но и честный противник не откажет в уважении его тени»[259].

Троцкий в своем некрологе утверждает, что книга Луначарского «Силуэты» была изъята в 1924 г. Непонятно, откуда и кем она была изъята? Из торговли и библиотек? Неясно также, была ли изъята тем же способом из публичного оборота в 1919 г. книга «Великий переворот»? В РГАЛИ хранится машинописная копия первой главы этой книги с названием «Мое партийное прошлое» и с характерной надписью-автографом, вероятно, самого Луначарского: «Мое партийное прошлое» – было опубликовано, потом изъято и уничтожено»[260]. Однако известно, что в сокращенном и исправленном виде эта глава вошла в другую книгу Луначарского – «Воспоминания из революционного прошлого», вышедшую в Харькове в 1925 г. А это значит, что «репрессии» против книги наркома не были тогда столь суровыми. Сама же первая глава этого труда наркома до сих пор остается самым подробным и важным описанием его биографии дореволюционного периода[261].

История с книгой Луначарского подвигла Демьяна Бедного написать свою язвительную «меморию» «Попу Ананию», посвященную наркому и интересную тем, что он предстает в ней в «блаженном виде» не кого-нибудь, а «священноиерея»:

В конце минувшего годаСвященноиерей большевистского прихода,Блаженный отец Ана… Анания,Прочел мне свои «Воспоминания».– «Се, – он рек, – моя меморияПро рабов божиих – Владимира, Льва и Григория.В надлежащем месте, – присовокупил он с умилением,– Будешь и ты, Демьяне, почтен моим прославлением».Ошарашенный таким концом,Взмолился я перед святым отцом:– «Смилуйся надо мной, отче, бога ради!Когда будешь ты строчить новые тетради,Молю тебя об одном предмете,– Позабудь, что я жил когда-либо на свете![262]

Любопытно, что между Д. Бедным и Луначарским то и дело гремели поэтические дуэли, затрагивавшие не только семейные дела наркома. В начале 1921 г. Бедный в стихотворении «Славословие» с пародией на рождественские стихи намекнул на бездеятельность наркома, воспроизведя разговор двух «злобных буржуев», желающих расстрелять весь Совнарком, но только не Луначарского: «Он же ничего не сделал… таково!»[263]

А.В. Луначарский и Демьян Бедный. 1920-е гг.

А в ноябре того же года Бедный изобразил Луначарского представляющим реквизированные у богачей скрипки Страдивари и написал о предложении американцев обменять эти скрипки на сотню паровозов: «Анатоль Васильич сиял восторгом поэтическим»[264]. На это Луначарский ответил стихами с опровержением информации Бедного: «Сто паровозов? Гм! Нет, сто газетных уток!..» Бедный тут же посоветовал «нашему Шекспиру» не вступать с ним в поэтическую дуэль: «Ужель и на мои ты посягаешь лавры?»[265]

В конце 1922 г. последовали новые нападки Бедного на ведомство Луначарского в стихотворении «Подайте»:

Наш Наркомпрос «народный» разве?Иль он им будет? Но покаВсе гуще смрад в народной язве,А просвещенья нить – тонка[266].

Эти стихи заставили наркома опубликовать злую басню «Демьян и просвещение»:

Постой, Демьян. Зачем советы?Иди к нам лучше в Финотдел.Не знаю, толсты ль станут сметы,Но ты б, наверно, похудел…[267]

Как видим, Луначарский совсем не был неприкасаемым, находясь в прицеле поэтической критики даже Д. Бедного, почти «заглавного» на тот момент поэта Страны Советов, которого читали и все вожди большевиков.

Прямых свидетельств об отношении Сталина к книге Луначарского 1919 г. не сохранилось, однако можно себе представить, что эта история не могла ему понравиться, памятуя его отношение ко многим героям книги наркома. Тем более что сам Луначарский уже в то время чувствовал свою вину за опрометчивый поступок с изданием «Великого перелома».

Летом 1919 г. Луначарский был призван ЦК партии для поездок по губерниям страны для прояснения ситуации в условиях разгоравшейся Гражданской войны, и он постоянно писал Ленину доклады об увиденном. Так, в докладе вождю из Костромской губернии нарком требовал поставить туда хотя 300 тысяч пудов хлеба, иначе «помимо местной катастрофы, т. е. голода, повышенной смертности и бунтов, мы будем иметь еще и всероссийскую катастрофу, т. е. полное отсутствие дров на следующую зиму; и с этим надо торопиться». Интересно, что Луначарский просил Ленина после прочтения своих писем «передавать их тов. Сталину»[268].

В следующий раз Луначарский был направлен на Южный фронт, где он находился в октябре – ноябре 1919 г. и где членом Реввоенсовета фронта был Сталин. Важным событием для развития дальнейших отношений двух вождей стала их встреча именно в штабе Южного фронта. По словам самого наркома, он «условился с тов. Сталиным на этот раз поехать в 12-ю армию, так как как раз 12-й армии предписано было через несколько дней начать наступление на Чернигов, ввиду чего мы и считали наиболее важным поднять елико возможно агитацию в частях, предназначенных к активному наступлению». Сразу отметим, что деловое сотрудничество Луначарского со Сталиным в этой поездке складывалось весьма положительно, что не могло не повлиять на их контакты после окончания Гражданской войны.

И.В. Сталин

Примечательно, что в 12-ю армию Луначарский выехал вместе с командующим фронтом А.И. Егоровым и Сталиным (одно это говорит о важности его миссии), с которыми он сначала посетил также на несколько часов штаб 13-й армии. В последующем, как отмечал нарком, «в 12-й армии я остался довольно долго и обследовал ее довольно обстоятельно», проявив те же качества принципиальности и критичности[269].

Следующий эпизод взаимоотношений Луначарского и Сталина связан с общепартийной «профсоюзной дискуссией», которая особенно сильно развернулась в начале 1921 г. и была частью борьбы группировок внутри руководства партии. И Луначарский в этой борьбе занял четкую и недвусмысленную позицию в поддержку Ленина и Сталина и был выбран для агитации на местах против оппозиционеров. Началось все с Рязани, где подавляющее большинство коммунистов присоединилось к так называемой ленинской «платформе десяти», и здесь свою роль сыграл Луначарский, трижды выступая на тысячных митингах.

Значительно хуже получилось в Тамбове, где Луначарский находился 31 января и 1 февраля 1921 г. Дело в том, что он опоздал к дискуссии, его опередил Бухарин, выступивший на заседании губкома, который в итоге шестью голосами против пяти поддержал линию Троцкого, а на съезд партии из семи делегатов избрал четырех троцкистов. Луначарский увидел причины такого положения не только в раскладе политических сил, но также в тяжелом военно-политическом положении города, фактически окруженного бандами Антонова, и в жутком продовольственном обеспечении тамбовских рабочих, два месяца не получавших пайки. Наркому пришлось отправить Ленину и в Наркомат продовольствия А.Д. Цюрупе телеграмму с требованием «немедленно установить нормальный паек» рабочим[270].

В Тамбове Луначарский выступил и перед «восемью сотнями» рабочих, и перед фракцией губернского советского съезда. Как сам он оценил, «две речи, которые я произнес, имели успех. Недавно выбранные «демократы» оказались разбиты наголову. По вопросу, дебатировавшемуся в данном случае, колоссальное большинство, не менее ⁹/₁₀ всех присутствовавших (присутствовало около 200 человек коммунистов), высказались за мое предложение». Ораторское искусство и напористость наркома и тут сыграли свою роль.

Поехав после выступлений к командарму Павлову «для переговоров с т. Сталиным о дальнейшем маршруте», Луначарский нашел в командарме единомышленника. Обрисовав ситуацию с Антоновским мятежом, тот был уверен, что в военном отношении с ним можно покончить, но намного труднее будет «справиться с источником подобных явлений, т. е. глубоким недовольством тамбовского более или менее зажиточного и энергичного крестьянства»[271].

И.В. Сталин в рабочем кабинете

Во время посещения командарма Павлова Луначарский по телеграфу связался с секретарем ЦК Сталиным. Текст этих переговоров стоит привести почти полностью:

«Сталину – от Луначарского

Прошу передать по телефону тов. Сталину через верхний коммутатор Кремля следующее: опоздал в Тамбов. Конференция состоялась. 6 троцкистов, 5 наших. Бухарин получил доклад. Результат: 47 наших, 29 троцкистов. Задержался в Тамбове для доклада о восьмом. Боюсь таких же опозданий в дальнейшем. Не знаете ли, когда губконференция в Самаре, Саратове. Что нового. Ответьте по телефону мне. Протелеграфируйте ответ Сталина. Прошу мне тотчас протелеграфировать.

Ответ Сталина

Я понял Вас так, что губконференция в Тамбове уже состоялась и мы получили большинство. Верно ли это? <В> Самаре будет конференция 22 февраля. Туда выезжает Троцкий. Спешите. <В> Саратове – <в> конце февраля. Сообщаю новости: 1) 26 января Пленум Цека обсуждал нашу и Троцкого платформы. Цека принял большинством 10 против 8 нашу платформу. Отныне наша платформа есть платформа Цека. 2) Организации Харькова, Киева, Чернигова и Екатеринослава высказались за нашу платформу. Жду ответа. Сталин

Сталину от Луначарского

Протелефонируйте товарищу Сталину следующее: конференция кончилась до моего приезда. Мы имели большинство: 47 голосов против 29, выбрано 4 наших и три противника. Если бы я поспел вовремя, наверно не дал бы и половины Бухарину. Завтра сделаю доклад на губсовет-съезде и завтра же выеду <в> Самару, оттуда Саратов, Астрахань. Боюсь, что в Царицын уже не поспею»[272].

Обратим внимание, что этот один из немногих документов, связывающих двух руководителей партии в годы Гражданской войны, демонстрирует деловые и доверительные отношения между ними, стоявшими в тот период на одних позициях. Характерны уверенность Луначарского, что «если бы я поспел вовремя, наверно не дал бы и половины Бухарину», и призыв Сталина к наркому спешить в Самару: «Туда выезжает Троцкий». Получается, что Луначарский использовался Лениным и Сталиным в качестве самой тяжелой артиллерии, способной противостоять таким титанам партии, как Троцкий и Бухарин. Все это свидетельствовало о гигантском авторитете Луначарского в то время.

Из Саратова Луначарский 5 февраля дал срочную служебную телеграмму, адресованную не Ленину, а вновь Сталину, которому, по-видимому, нарком считал себя подотчетным в этой поездке: «Состоялось партсобрание в Саратове. После докладов моего и Саморукова и возражения местных цектранистов и Флеровского произведено голосование. Позиция Шляпникова – ноль, позиция Троцкого – тринадцать, тезисы ЦК – более 1500»[273]. Это была явная победа наркома.

Луначарский в своих поездках набирался и военного опыта, о чем можно судить по его рассуждениям о способах борьбы с антоновщиной и другими врагами советской власти: «Я, конечно, нисколько не военный человек, но мне кажется, что это было бы глубокой ошибкой, что ввиду чрезвычайной подвижности банд и несомненной связи, между ними существующей, мы имеем здесь непосредственный фронт. Сравнительно плохие пути сообщения и даже сношения делают крайне желательным, чтобы связать весь этот фронт, а может быть, и борьбу против Махно, перекочевавшего в Воронежскую губ., в одно было как можно ближе.

Я уже говорил по этому поводу по приезде в Москву, где я кончаю этот отчет, с т. Сталиным, который, как я с удовольствием констатировал, совершенно разделяет мою точку зрения». Подчеркнем, что нарком пишет все это в докладе Ленину, вновь демонстрируя свою солидарность со Сталиным. Поездка Луначарского должна была продлиться в Астрахани, Самаре и даже Царицыне, но в связи со взятием антоновцами Камышина ему пришлось возвратиться в Москву, где его ждала новая встреча с Лениным для доклада. Но важно также, что 10 февраля 1921 г. нарком беседовал о ходе своей поездки со Сталиным[274].

Вопрос о выездах за границу из Советской России особенно обострился в 1921 г. в связи с завершением Гражданской войны, введением НЭПа и, казалось бы, ожидаемым послаблением практики заграничных командировок и поездок. Именно Луначарский выступил тогда инициатором новых подходов в этой сфере, предложив, в частности, отправить за границу на гастроли Первую студию Художественного театра. И получил в ответ показательную отповедь самого Дзержинского, направившего 19 апреля 1921 г. «злую» записку в ЦК об излишней настойчивости наркома просвещения: «В последнее время вновь участились случаи ходатайств различных артистических кругов – отдельных лиц и целых театров о разрешении на выезд за границу. Ходатайства эти систематически поддерживаются тов. Луначарским. ВЧК на основании предыдущего опыта категорически протестует против этого. До сих пор ни одно из выпущенных лиц (как, например, Кусевицкий, Гзовская, Гайдаров, Бальмонт) не вернулось обратно, некоторые – в частности Бальмонт – ведут злостную кампанию против нас. Такое послабление с нашей стороны является ничем не оправдываемым расхищением наших культурных ценностей и усилением рядов наших врагов.

Теперь тов. Луначарский возбуждает ходатайство о разрешении выезда за границу 1-й студии Художественного театра. Между тем, по вполне достоверным сведениям, группа артистов этого театра находится в тесной связи с американскими кругами, имеющими очень близкое отношение к разведочным органам… Высказываясь решительно против подобных ходатайств, ВЧК просит Центральный Комитет отнестись к этому вопросу со всей серьезностью… P.S. Обращаюсь в ЦК, так как тов. Луначарский в своем обращении оговаривается, что обратится по этому поводу в ЦК»[275].

Это был почти донос с резолюцией на записке Дзержинского: «Вызвать на заседание тов. Луначарского. Молотов» – и даже с намеком на связь актеров театра с «американской разведкой». В результате 7 мая 1921 г. Политбюро приняло постановление «отложить решение вопроса» о выезде Художественного театра, поручив Луначарскому «представить точный список отпускаемых за границу и справку, сколько из отпущенных за границу лиц из ученого и артистического мира вернулось, послав все сведения в Особый отдел ВЧК для дополнительного заключения». Никаких возражений против этого решения Сталина, присутствовавшего на заседании, не зафиксировано[276].

Луначарскому удалось 10 мая добиться постановления Политбюро «выпустить Шаляпина за границу при условии гарантии со стороны ВЧК за то, что Шаляпин возвратится. Если ВЧК будет возражать, вопрос пересмотреть». Как вспоминал один из руководителей Наркомпроса В.Н. Шульгин, примерно в это время между Лениным и Луначарским произошел такой разговор об отъезде певца: «А если пустим за границу, вредить будет? – Возможно. – Рискнем, – сказал Владимир Ильич»[277].

В эти же дни Луначарскому пришлось направить в Политбюро записку с предложением о порядке выпуска деятелей искусства за границу. Нарком предложил «установить для всех желающих выехать за границу артистов очередь при Главном художественном комитете, отпускать их по 3 или по 5 с заявлением, что вновь отпускаться будут только лица после возвращения ранее уехавших. Таким образом мы установим естественную круговую поруку. Отправлять будем только по ходатайству артистов, может быть, через профессиональный союз или через местные коммуны, так что они сами будут виноваты, если из первой пятерки кто-либо останется за границей, и, таким образом, они автоматически закупорят для себя отъезд»[278].

17 мая Луначарский снова настойчиво обращается по вопросу о Художественном театре, и, что немаловажно, именно к Сталину, надеясь на его поддержку, в том числе с учетом его любви к театру вообще и Художественному театру в частности, где тот любил часто бывать: «Дорогой т. Сталин. Я очень боюсь, как бы с предстоящей конференцией не задержался вопрос о студии. Поговорите с Владимиром Ильичем. По-моему… не стоит сомневаться в этом деле и надо их выпустить. Очень прошу поторопиться».

Обращение «дорогой» говорит здесь о многом. И надежда на помощь секретаря ЦК тоже понятна без дополнительных слов. Однако дальнейший ход дела показал, что Сталин пошел бюрократическим путем, вновь уповая на мнение ВЧК. В ответ зампредседателя ВЧК И.С. Уншлихт и начальник Иностранного отдела ВЧК Л. Давыдов в письме в ЦК от 18 мая еще раз набросились на Луначарского и его наркомат: «ВЧК, подтверждая свое первое заявление, еще раз обращает внимание ЦК на совершенно недопустимое отношение Наркомпроса к выездам художественных сил за границу. Не представляется никакого сомнения, что огромное большинство артистов и художников, выезжающих за границу, являются потерянными для Советской России, по крайней мере на ближайшие годы… Из числа выехавших за границу с разрешения Наркомпроса вернулось только 5 человек, остальные 19 – не вернулись, 1 (Бальмонт) – ведет самую гнусную кампанию против Советской России. Что касается 1-й студии Художественного театра, ВЧК уверенно может сказать, что она назад не вернется». Как видим, главным упреком ВЧК в сторону Наркомпроса было невозвращение 14 человек и «антисоветское поведение» Бальмонта. В итоге 28 мая Политбюро отклонило выезд театра[279].

Однако Луначарский не успокаивался. Его очередное письмо в ЦК от 7 июня можно критиковать за «иезуитски звучащее» предложение о введении круговой поруки, но налицо его смелое предупреждение ЦК о возможном массовом бегстве деятелей культуры из Советской России: «…Я всемерно настаиваю на рассмотрении ЦК моего более чем скромного предложения, заключающегося в следующих пунктах: 1) Наркому по просвещению предоставляется из числа артистов всех родов искусства разрешать временный выезд за границу, сроком не свыше как на 4 месяца, пяти лицам… 2) После возвращения каждого из этих пяти лиц, нарком по просвещению имеет право посылать в очередь другое лицо, стоящее в списке кандидатов. Нарушение слова и уход за границу навсегда автоматически закупоривает соответственную очередь. При этом порядке мы можем рассчитывать на известную круговую поруку…

Настоятельно прошу поставить этот вопрос в Оргбюро или Политбюро и рассмотреть его только в моем присутствии. Целый град отрицательных решений, которые сейчас приняты ЦК по вопросу об отъезде за границу, может повлечь за собою один только результат, а именно массовое бегство за границу. ЧК, конечно, легко делает – это вообще легко делать – отказывает выдать бумажку, но реально задержать артистов она не может… Я совершенно примыкаю к единственно разумной точке зрения наркомвнешторга Красина, который говорит, что скандальное бегство за границу прекратится только тогда, когда мы будем осторожным путем давать возможность артистам уезжать за границу на время»[280].

Налицо очередное «донкихотство» наркома, в одиночку атакующего партийную элиту со своим планом «открытия закупоренных шлюзов». И хотя в этот раз Луначарский свою схватку проиграл (не помог ему ни Ленин, ни Сталин), так же как он проиграл в своих попытках спасти А. Блока и Н. Гумилева, пройдет совсем немного времени, и в изменившихся условиях отхода от дел больного Ленина и смягчения в целом политики руководства партии в 1923–1925 гг., причем не без участия Сталина, практика выездов за границу изменится, и, например, Камерный театр всего лишь через полтора года будет отпущен на гастроли в Европу на семь месяцев, и никаких коллизий при этом не произойдет!

Скрытую, но весьма действенную поддержку Луначарскому Сталин оказал летом и осенью 1921 г., когда в силу нарастания долго развивавшегося кризиса в Наркомпросе, который был использован недругами наркома, была предпринята атака на него с целью сокращения его полномочий или даже смещения с поста. И за всеми этими интригами маячила фигура Л.Д. Троцкого. Можно долго описывать причины, приведшие к кризису, но главными из них были ухудшение общей ситуации в стране, отсутствие средств для всесторонней деятельности наркомата, постоянные командировки наркома и его «неорганизованность» с примесью занятий личным творчеством, неспособность его аппарата справиться с нарастающим валом задач, конфликты наркома то с партийными, то с государственными деятелями.

Еще конце 1920 – начале 1921 г. Ленин, инициируя дальнейшую перестройку Наркомпроса, посчитал нужным выделить для Луначарского специального помощника, на которого возложить всю административную работу по Наркомпросу, освободив от нее наркома. Это привело к серьезному казусу, потому что такого опыта сокращения полномочий наркома в стране еще не было, а главное, что на должность такого помощника Ленин выдвинул, вероятнее всего с подачи знавшего его, в том числе по армейской службе, Троцкого, весьма спорную фигуру Евграфа Александровича Литкенса (1888–1922), которому на тот момент было только 32 года и который начал работать в Наркомпросе лишь осенью 1920 г.

Е.А. Литкенс, заместитель наркома просвещения РСФСР. 1920-е гг.

Л.Д. Троцкий – вождь революции

Откуда же появился рядом с Луначарским Литкенс? С почти полной уверенностью можно сказать, что виновником этого стал Троцкий, который сам косвенно признался в этом, когда Литкенс в результате трагической случайности погиб 11 апреля 1922 г. от рук бандитов в Крыму, а Троцкий написал краткий некролог «Памяти Е.А. Литкенса». В нем он рассказал, что еще в 1905 г. дружил с отцом убитого А.А. Литкенсом, тогда старшим врачом Константиновского артиллерийского училища, помогавшим революции (впоследствии тот, постоянно связанный с армией, станет не только личным врачом К.Е. Ворошилова, но и займет в 1940 г. пост заместителя начальника санчасти Наркомата обороны). А у Литкенса был младший сын Граня, который самоотверженно отдавал все свои силы «в распоряжении революции», представляя «безыменно-героическую молодежь».

В 1917 г. подросший Евграф и Троцкий встретились вновь, и, несомненно, последний сыграл свою главную роль в стремительной карьере Е.А. Литкенса во время его службы в армии под началом самого председателя Реввоенсовета Троцкого и в Наркомпросе. Троцкий не мог не стремиться воздействовать на культурную политику в стране, и делать это через Литкенса, которому было поручен партийно-бюрократический контроль внутри Наркомпроса, было надежнее всего. Не следует забывать, что огромный по своему функционалу Наркомат просвещения открывал широкие возможности не только для просветительско-идеологической работы, но и для литературных, издательских и художественных работ разного свойства.

Свое участие в делах Литкенса Троцкий и не скрывал: «К порученной ему большой организационно-административной задаче он относился с величайшей серьезностью, не скрывая от себя всех трудностей, и объективных, и субъективных… Революционер до мозга костей, он, однако, с величайшей враждебностью относился к стремлению заменить ясный план, твердый метод работы – революционной импровизацией, наитием, а чаще всего непродуманной отсебятиной и хаотической самодельщиной. Такие работники нам нужнее всего. Только через них преодолеем разруху во всех областях. Такие работники действуют не на авось, а ищут систему и вырабатывают ее, создают школу и воспитывают в ней»[281].

Как видим, Троцкий старался поддерживать в Литкенсе именно системность и четкость в работе в противовес «импровизации и наитию», столь свойственным якобы Луначарскому, и немудрено, что тем самым Троцкий подливал огонь в конфликт наркома и Литкенса. Луначарскому приходилось терпеть «надзор со стороны», накапливая негатив по отношению к Троцкому, но случайная трагедия развязала этот узел. Однако это случилось через полтора года, за которые Литкенса ждало резкое возвышение.

На тему особенностей «натуры» Луначарского, сочетавшего в себе одновременно приметы «рассеянности» и неорганизованности с верностью своему делу и постоянной помощью людям, очень интересно высказывался меньшевик Н.Н. Суханов: «Объем духовных способностей Луначарского, несомненно, огромен. Если же ему нисколько не соответствует историческая роль, удельный вес этого деятеля в огромных событиях, то для этого имеется особая причина. Не в пример Ленину, Троцкому и другим, способности Луначарского не сконцентрированы в едином центре, не собраны в ударный кулак, сокрушающий основы старого общества и всего старого вообще. Луначарский не зиждитель нового потому, что его способности находятся в рассеянном состоянии и его духовная энергия, в силу его натуры, направлена одновременно в разные стороны. Луначарский, несомненно, и хороший политик, и публицист, и владеющий толпою агитатор, и педагог, и теоретик искусства, и поэт, и администратор, и философ, и чуть ли не богослов. И пустяки сказал бы тот, кто стал бы утверждать, что Луначарский в какой-либо из этих областей неинтересен, что он везде легковесный дилетант, что какая-либо из сфер его деятельности не заслуживает внимания и не свидетельствует о талантах этого человека… Сила Луначарского значительна. Но ее распыление не дает ему возможности оставить достойный след в какой-либо из областей ее применения»[282]. С этими словами можно было бы серьезно поспорить, но доля истины в них есть.

8 декабря 1920 г. Ленин написал «Проект постановления пленума ЦК РКП(б) о реорганизации Наркомпроса», в котором предложил эту реорганизацию «подготовить более обстоятельно», а также «создать должность помнаркома в Наркомпросе, сосредоточив в руках помнаркома все администрирование целиком… Помнаркомом назначить тов. Литкенса, обязав его не меньше ¹/₂ рабочего времени уделять Главполитпросвету до тех пор, пока Главполитпросвет не будет вполне достаточно снабжен работниками». Это постановление было принято пленумом, но с важным дополнением: «Руководство работой Наркомпроса в области организационной и административно-распорядительной в широком всероссийском масштабе, равно как и внутри самого аппарата Наркомпроса, осуществляется народным комиссаром только через помощника»[283].

Получалось, что пленум принял решение фактически передать руководство всей оргработой наркомата в руки помощника наркома. Парадокс в том, что Луначарский в интересах дела и, видимо, под давлением Ленина соглашался на серьезные ограничения своей деятельности и даже торопил Совнарком с утверждением Литкенса в этой должности. Однако Совнарком на заседании 25 января 1921 г. отложил решение этого вопроса ввиду необычности функций, возлагавшихся на помощника наркома, поручив Малому Совнаркому представить «формулированный проект постановления» и утвердить назначение Литкенса «по личному опросу наркомов».

Это значит, что часть наркомов, в том числе Сталин, как об этом особо сообщал позднее Луначарский, выразила сомнение в правомерности подобных действий. Зам. председателя Малого Совнаркома А.Г. Гойхбарг направил в ЦК РКП(б) письмо с обоснованием невозможности назначения помощника наркома с такими полномочиями. «…По конституции наркомы занимают положение, резко расходящееся с тем, которое должен был бы занять Нарком по просвещению согласно этого постановления», – писал он. Ленин вынужден был согласиться с предложением Гойхбарга назначить Литкенса вторым заместителем наркома просвещения, что, в частности, позволяло пересматривать функции руководителей Наркомпроса и давать им, как советовал Гойхбарг, «партийные директивы о персональном размежевании функций между ними». 31 января 1921 г. Малый Совнарком окончательно назначил Литкенса заместителем наркома, причем, что было довольно редко, это решение было утверждено поименным опросом наркомов[284].

Далее происходило усиление позиций в Наркомпросе Литкенса и нарастание числа его конфликтов с Луначарским, и это происходило при усиливавшемся контроле за наркоматом Ленина, который требовал, чтобы весь центр тяжести работы был перенесен в дело «учета и проверки практического опыта… Если же у нас будет и впредь в Наркомпросе обилие претендентов на «коммунистическое руководство» и пустота в практической области, недостаток или отсутствие спецов-практиков, неуменье их выдвинуть, их выслушать, их опыт учесть, – тогда дело не пойдет… В этом смысле безусловный лозунг наш должен быть: поменьше «руководства», побольше практического дела… вся работа Наркомпроса страдает больше всего от указанного недостатка. Тов. Луначарский сознает это, говоря… о «несомненной непрактичности».

Это был камень в сторону «неорганизованности» и слабого «администрирования» Луначарского, хотя далее Ленин все-таки высоко оценил его уровень как «спеца» вместе с М.Н. Покровским: «В комиссариате просвещения есть два – и только два – товарища с заданиями исключительного свойства. Это – нарком, т. Луначарский, осуществляющий общее руководство, и заместитель, т. Покровский, осуществляющий руководство, во-первых, как заместитель наркома, во-вторых, как обязательный советник (и руководитель) по вопросам научным, по вопросам марксизма вообще. Вся партия, хорошо знающая и т. Луначарского и т. Покровского, не сомневается, конечно, в том, что они оба являются, в указанных отношениях, своего рода «спецами» в Наркомпросе»[285].

Луначарский на некоторое время был лишен права отправлять письма и обращения руководству партии и государства без согласования с Литкенсом, который часто противодействовал наркому. И хотя в целом дела в наркомате постепенно налаживались с организационной точки зрения, отношения двух руководителей все накалялись. А пик конфликта двух руководителей начался, казалось бы, с незначительной телефонограммы Луначарского в административный аппарат Наркомпроса сотруднику Невельсону: «Предлагаю немедленно установить паек для сотрудницы моего секретариата тов. Кашкиной с июня месяца. Распоряжение мое прошу считать категорическим и исполнить тотчас же». На обороте этого сообщения было написано Е.А. Литкенсом с заверением секретарем наркома А. Флаксерманом: «Сообщить А.В. Луначарскому, что это распоряжение, как безусловно нарушающее основное положение, утвержденное ЦК РКП о порядке прохождения распоряжений по НКП, не должно быть исполнено. Е. Литкенс»[286]. На сопроводительной записке к этим документам Ленин написал: «В архив… конфл<икт> Лунач<арского> с Литк<енсом>. IX 1921»[287].

Луначарский не выдержал такого выпада Литкенса и 7 сентября 1921 г. попросил о своей отставке в письме к Ленину с копиями Молотову, Литкенсу и Покровскому. Это письмо красноречиво показывает, в какой ситуации оказался нарком и что «посягательство на его честь» не могло не вылиться в прошение об отставке. Процитируем это важное письмо:

«По соглашению между мною и т. Литкенсом Центральным Комитетом была дана нам к руководству мною же фактически составленная конституция, согласно которой распоряжения по Организационному центру, а также всякого рода обращения в Совнарком должны проводиться не иначе, как с ведома зам. наркома, во избежание всяких недоразумений между нами. Я полагаю, однако, что это отнюдь не значит, что распоряжения мои для зам. наркома не были бы обязательными, в том случае, когда они были даны… Если даже в таком ничтожном деле, как приурочение пайка одной из непосредственно обслуживающих меня сотрудниц, я могу натолкнуться на такого рода обстоятельство, проходящее потом по всем канцеляриям, как это видно из прилагаемого листка за подписью секретаря общей канцелярии, то вместо порядка у нас получается полное нарушение всякой дисциплины.

Ввиду этого я прошу Центральный Комитет партии, независимо от того, было ли правильно послать мое распоряжение непосредственно Литкенсу или Невельсону, разъяснить тов. Литкенсу, что распоряжения мои для него обязательны и могут подлежать лишь обжалованию в том порядке, в котором конституция допускает обжалование на действия наркома за всяким членом коллегии. Инцидент сам по себе ничтожный, но ставящий меня в столь ложное положение, что без удовлетворительного разъяснения его Центральным Комитетом я полагаю мою совместную работу с Евграфом Александровичем Литкенсом невозможной… Очень прошу прочитать прилагаемые документы и обратить внимание на тон т. Литкенса»[288].

В тот же день, 7 сентября, свои разъяснения в ЦК направил Литкенс, который признал, что за последнее время «возобновились случаи непосредственных «категоричных» приказаний» Луначарского, «нарушающих правила разграничения функций», и пошел «ва-банк», заявив, что если ЦК пойдет навстречу наркому, то это вызовет «немедленную просьбу с моей стороны о моем освобождении». Два заявления об отставке двух оппонентов… И Ленин встал на защиту Литкенса! 7 сентября он знакомится с письмом Луначарского, пишет на нем: «Конфликт Луначарского с Литкенсом» – и в телефонограмме Молотову для членов Политбюро отмечает: «По поводу присланного мне заявления Луначарского, я нахожу, что он безусловно неправ. Административные и организационные дела (а в том числе безусловно и пайки) не могут вершиться им без Литкенса, и распоряжения Луначарского не могут быть признаны обязательными для Литкенса. Если на этот счет нет согласия членов ЦК, то я прошу поставить вопрос на следующей неделе в Политбюро в моем присутствии». В итоге 8 сентября предложение Ленина было проголосовано опросом членов Политбюро, которое постановило считать необязательным для Литкенса распоряжения Луначарского по административно-организационным вопросам. Весьма показательно, что против этого решения высказался только Сталин, который и до этого возражал против вопиющего ограничения прав наркома просвещения[289]. Видимо, здесь сказались не только ровные и деловые отношения Сталина и Луначарского, но и понимание будущим генсеком, что за атакой на наркома просматривается тень Троцкого – «вечного» оппонента Сталина.

То, что произошло, стало «жестоким», беспрецедентным по своему характеру ударом по самолюбию и авторитету Луначарского, особенно с учетом того, что он был нанесен в том числе самим Лениным. Нарком попытался в письме к нему от 11 сентября, через три дня после решения Политбюро, оправдаться и еще раз поставил вопрос о своей отставке. И в этом письме он не только признал, что происходит «развал Наркомпроса» при участии Литкенса, но и попытался протестовать против сложившегося у Ленина мнения о «расточительности» и «слабости характера» наркома: «Я давно уже хотел более или менее обстоятельно поговорить с Вами или представить Вам обстоятельный доклад о совершенно катастрофическом положении, в котором находится Наркомпрос. Но в данный момент я от этого воздерживаюсь, потому что знаю Ваше нынешнее недовольство моей «расточительностью» и моей «слабостью характера» и, представьте себе, даже не хочу нисколько оспаривать те пустяки, которые Вам наговорили, и тот неправильный взгляд на эту часть политики Наркомпроса, который у Вас установился…

М.Н. Покровский и тов. Сталин, два единственных лица, которым я, кроме официальной бумажки в ЦК партии, показывал ответ тов. Литкенса на одно мое распоряжение, оба пришли в негодование и оба одинаково оценили это как большую наглость. Но так как ЦК оценивает это иначе и обратил внимание совсем не на то, на что надо было обратить внимание, то, действительно, дальнейшее разбирательство в этом отношении было бы склокой, и поэтому я его прекращаю». Особо отметим здесь сам факт обращения Луначарского за поддержкой к своему заместителю Покровскому и лишь к одному из членов Политбюро, а именно к Сталину, в котором нарком видел человека, с которым можно делиться сокровенным.

Далее в письме к Ленину, говоря об использовании его, по оценке вождя пролетариата, «недюжинных сил», Луначарский предложил фактически очень реальный план его работы под эгидой ВЦИКа: «В Наркомпросе я сейчас совершенно не нужен. Очень желательно, конечно, проводить в нашем Наркомате чистую линию, но при чистой линии тов. Литкенса моя роль становится довольно смешной, а для Наркомпроса в высшей степени бесполезной. Времени у меня Наркомпрос отнимает огромное количество. К тому же предстоит целый ряд съездов, на которых мне придется выступать с программными речами, защищая не мою программу и отвечая не за свои промахи… Ввиду этого я просил бы Вас, Владимир Ильич, взвесить такой план: освободите меня от Наркомпроса, который уже имеет своего руководителя, и используйте мои силы следующим образом: зачислите меня в Президиум ВЦИК, там людей недостаточно, и я буду полезен, прежде всего, как всякий другой член его, но, во-вторых и главным образом, я буду полезен как пропагандист. Тут уж, кажется, бесспорно, я являюсь значительной силой в руках партии… В качестве такого пропагандиста и защитника всей нашей политики, которую, как мне кажется, я понимаю хорошо и защищаю умело, я принес бы партии большую пользу… Во время, когда я оставался <бы> в Москве (допустим, на полгода в разное время, а остальные полгода был бы в разъездах), я мог бы выполнить свои обязанности по отношению к Московскому университету, к Университету имени Свердлова, может быть, оказался бы полезным и для Института красной профессуры… Перевод же меня в Президиум ВЦИК вряд ли бы показался результатом размолвки, а вместе с тем дал бы мне больший авторитет при объезде провинции, что весьма не мешает, придал бы прежде всего характер официальный и официозный моим выступлениям, а это, конечно, сообщит им известную силу и значение. Может быть, еще правильнее было бы создать особую должность заместителя председателя ВЦИК, так как Михаил Иванович Калинин тоже бывает часто в отъезде, но об этом я упоминаю вскользь. Лично я, как Вы прекрасно понимаете, ни в каких титулах не заинтересован, и на этой идее, конечно, отнюдь не настаиваю.

Этот план мне кажется чрезвычайно рациональным, и я прошу Вас подумать над ним… Так как Вы мой старый товарищ и, я знаю, в конце концов, хорошо ко мне относитесь, то все-таки поимейте немножечко и это в виду и не заставляйте меня продолжать оставаться в положении, которое психологически тягостно, а с политической точки зрения заставляет меня сомневаться в том, действительно ли я тащу общую телегу во всю силу моего плеча. Мне иногда кажется, что в Наркомпросе я толку воду в ступе, и это при сознании, что в другом месте я могу принести значительную пользу»[290]. Над письмом рукой Ленина было написано: «Прочтено, для справок. Ответить. В архив (конфликт Луначарского с Литкенсом)». Слова Луначарского, выделенные в письме курсивом, были подчеркнуты Лениным.

Луначарский был готов к отставке и предложил Ленину реальный и вполне осуществимый план своего ухода из Наркомпроса, так же как он это сделает в 1929 г. со Сталиным: работать в Президиуме ВЦИКа или стать заместителем М.И. Калинина, от имени ВЦИКа выступать пропагандистом и совмещать все это с лекциями в вузах и собственным творчеством. Такой план без «недоразумения с ЦК» намного облегчил бы жизнь Луначарскому. Однако он так и не состоялся. Почему же нарком не ушел в отставку? Прежде всего, конечно, в силу его верности избранному делу революции и невозможности представить себя вне дела народного просвещения, а также в силу того авторитета Ленина, который уже не раз «спасал» Луначарского от неверных шагов.

12 сентября Ленин пишет Луначарскому об «улучшении снабжения школ» и об «архиосторожном» введении «платы за библиотеки и клубы»[291]. А 14 сентября Луначарский, которого по решению ЦК от 10 сентября было определено направить на съезд Итальянской социалистической партии в Милане в качестве делегата Коминтерна, направляет Ленину телефонограмму: «…Тов. Каменев советует мне ехать сегодня в Ригу и ждать визы там. По-видимому, виза несомненная. Опаздывать не хочется. Без разговора с Вами не могу. Прошу назначить мне час…» Ленин дает согласие на встречу и беседует с наркомом после завершения работы Политбюро, и, видимо, именно на этой встрече два вождя оговорили вопрос о «несостоявшейся отставке» и дальнейших взаимоотношениях[292].

А на самом заседании Политбюро 14 сентября при рассмотрении вопроса о готовящемся пленуме ЦК было решено вынести на него вопрос «О Наркомпросе», но предварительно провести «строго партийное» совещание по проблемам Наркомпроса при участии Луначарского, Литкенса и представителей ряда городов. Вопрос об отставке наркома на заседание не выносился[293].

Не зная всех деталей, можно предположить, что на личной встрече с Лениным, которая произошла, вероятнее всего, 14 сентября, было решено отставку Луначарского с повестки дня снять, при этом Ленин, видимо, дал тогда заверения наркому, что поговорит с «наглым» Литкенсом и посодействует смягчению его поведения и настроя против Луначарского. Иначе не объяснить, что уже в следующие дни два вождя продолжали вести между собой переписку как ни в чем не бывало. Нам неизвестно, участвовал ли каким-то образом в «разруливании» сложившейся ситуации в Наркомпросе Сталин, но то, что он оказался в важный момент на стороне Луначарского, было для того значимым фактором.

В итоге проходивших после этого обсуждений положения в Наркомпросе вопрос о нем был вынесен на заседание Политбюро 15 октября 1921 г. Докладчиками тогда выступили Луначарский, Литкенс, Покровский, присутствовали от наркомата также Крупская и Преображенский. Было решено утвердить предложенный состав коллегии Наркомпроса, отозвать из нее В.И. Невского и включить Н.Н. Иорданского, но важно, что отставка наркома опять не обсуждалась, а «остальные решения» совещания были переданы на «просмотр и редактирование», в том числе Троцкому, который опять возникает в этой истории как заинтересованное лицо[294].

И здесь мы подходим к одной исторической загадке: не Троцкий ли действительно стоял за спиной Литкенса, конфликт с которым в сентябре 1921 г. привел к заявлению Луначарского об отставке, ведь именно Литкенс постоянно вел политику ограничения полномочий наркома и его «выдавливания» из наркомата, ссылаясь на поддержку сверху, а Троцкий вскоре оказался одним из основных претендентов на пост наркома просвещения? Причем, как уже отмечалось, он не прочь был акцентировать внимание на «административной беспомощности» Луначарского и его нежелании «претендовать на практическое руководство».

Сам Троцкий вспоминал об этой истории в своей книге «Моя жизнь» так: «В этот же период – последние недели перед вторым ударом – Ленин имел со мной большой разговор о моей дальнейшей работе. Разговор этот ввиду его политического значения я тогда же повторил ряду лиц… Дело было так. Центральный комитет союза работников просвещения нарядил делегацию ко мне и к Ленину с ходатайством о том, чтоб я взял на себя дополнительно комиссариат народного просвещения, подобно тому, как я в течение года руководил комиссариатом путей сообщения. Ленин спросил моего мнения. Я ответил, что трудность в деле просвещения, как и во всяком другом деле, будет со стороны аппарата. «Да, бюрократизм у нас чудовищный, – подхватил Ленин, – я ужаснулся после возвращения к работе… Но именно поэтому вам не следует, по-моему, погружаться в отдельные ведомства сверх военного»[295].

Далее в беседе, по словам Троцкого, Ленин якобы предложил ему занять пост заместителя председателя Совнаркома, после этого стать его «преемником» в качестве руководителя правительства, а параллельно совместно вести борьбу с бюрократизмом, в том числе в аппарате ЦК. Для нас важен сам факт обсуждения во второй половине 1922 г. вопроса о замене Луначарского Троцким. Этот факт подтверждает и неизвестное ранее письмо Луначарского жене Анне Александровне, которое в ряду многих других документов из архива секретаря наркома В.Д. Зельдовича было выставлено на продажу в 2021 г. на 27-м аукционе «Аукционного дома 12-й стул». В нем сообщалось: «Говорил со Сталиным. На кампанию против меня в ЦК смотрят пренебрежительно. Сталин сказал, что ЦК дал бы Троцкого и полагает, что им меня заменить смысл есть, но что Тр. ни за что в НКП не пойдет»[296].

Председатель Реввоенсовета Л.Д. Троцкий во время одной из своих инспекционных поездок на фронт. (РГАКФД

Эти слова дают основание считать, что «кампания» против наркома не только действительно была, но и что ее вел отнюдь не Сталин, а его противники и Троцкий с его сторонниками выступал в этой роли скорее всего. В то время он начал терять свои позиции и мог в качестве резервного варианта рассматривать возможность для себя «дополнительной нагрузки» с Наркоматом просвещения, как это было до этого с фактическим исполнением Троцким почти год обязанностей наркома путей сообщения. Такая альтернатива могла устроить также его противников, чтобы отвлечь того от политической борьбы. Очевидно также, что Троцкому совсем несвойственна была систематическая и напряженная работа, которая требовалась в Наркомпросе, и потому сомнения, что он «пойдет» туда и будет там «работать», имели под собой основания.

В итоге Луначарский тогда устоял на своем посту, прежде всего потому, что Ленин полностью от дел еще не отошел и не намеревался отпускать «старого товарища». Полезным он оказался и Сталину с его соратниками в борьбе против Троцкого. Как свидетельствует переписка Луначарского с Лениным, их взаимоотношения в сентябре – ноябре 1921 г. после несостоявшейся отставки быстро налаживались и входили в обычное русло.

В ноябре 1921 г. Луначарский, заботясь о пошатнувшемся здоровье своего «оппонента» Литкенса, просит Ленина дать тому «в помощники тов. Войкова (П.Л. Войков, советский дипломат, работавший тогда членом коллегии Наркомпроса. – С. Д.). Крайне необходимо, иначе не выйдет из кризиса чрезмерной перегруженности работой»[297]. При этом 25 октября 1921 г. Луначарский, предупреждая возможные сбои во взаимодействии с Политбюро, направляет телефонограмму в ЦК, Молотову, с копией Ленину с настоятельной просьбой уведомлять его своевременно «о постановках каких бы то ни было вопросов просвещения на Политбюро»[298]. А Ленин в это время, 5 ноября, в частности, дает распоряжение заместителю председателя ВЧК И.С. Уншлихту «к 8/XI–21 г. проверить, что сделано по присланному Луначарским документу о ревизии Наркомпроса»[299]. Привлечение к такому деликатному делу чекистов говорит о том, что полного доверия к «надежности» и «исполнительности» наркома и его аппарата у Ленина тогда еще не было.

2 декабря Луначарский заболел и попросил отправить телефонограмму Ленину: «Нарком Луначарский болен. Врачи воспретили выходить ему на работу несколько дней. О дне возобновления им службы сообщим телефонограммой. До тех пор просим по всем делам обращаться к его заместителям т.т. Литкенсу и Покровскому»[300]. Получалось, что нарком восстановил тогда свой статус и после этого Ленин именно ему писал свои письма и обращения, а не Литкенсу. Нарком не ушел в отставку, в итоге он переиграл Литкенса, и самое важное, что не смирился со своим подчиненным положением, сохранив те самые «донкихотовские» качества, которые ему были свойственны ранее.

Неожиданная смерть заместителя Луначарского Е.А. Литкенса 11 апреля 1922 г. в Крыму от рук бандитов изменила расклад сил в Наркомпросе. 18 мая вопрос «О коллегии Наркомпроса» по докладу Луначарского рассматривало Политбюро, решившее ввести в коллегию А.С. Бубнова, впоследствии сменившего наркома на его посту, назначившее вторым заместителем Луначарского профессора В.Н. Максимовского, старого революционера со стажем, который будет репрессирован в 1941 г., а также разрешившее первому заместителю наркома М.Н. Покровскому «максимальное освобождение от административных обязанностей, в целях предоставления возможности ему усилить научную работу»[301]. При этом было отклонено высказанное накануне предложение секретаря ЦК Сталина об устройстве «для работы по административно-хозяйственной части» в руководстве Наркомпроса близкого ему по Южному фронту В.П. Потемкина, человека, «прошедшего военную практику на фронтах по политпросвету». Он был назначен вскоре заведующим Одесским губоно, однако стал после этого на долгие годы видным советским дипломатом и, парадокс судьбы, с 1940 по 1946 г. являлся… наркомом просвещения РСФСР, продолжая дело Луначарского[302].

В итоге позиция Луначарского в Наркомпросе в организационном плане явно укрепилась. Тем более что в этот период в руководстве партии из-за нараставшей болезни Ленина и усиления борьбы с Троцким было не до контроля за наркомом просвещения, который еще с профсоюзной дискуссии 1921 г. прямо зарекомендовал себя сторонником «главной линии партии». Частичный отход от дел М.Н. Покровского, отличавшегося жестким отстаиванием «классовых принципов» в науке и деятельности Наркомпроса, пошел наркомату только на пользу, хотя обязанности заместителя наркома Покровский выполнял фактически до своего заболевания раком в 1929 г.

У Луначарского нередко возникали конфликты с Покровским. Один из них произошел в апреле 1923 г., когда Покровский на заседании Главного ученого совета Накромпроса выступил с заявлением, поставившим Луначарского и наркомат в «невыгодное положение». Как писал ему нарком 10 апреля 1923 г., «Ваша речь в ГУСе… содержит в себе ожесточенную критику работы НКП. Очень часто основанную на ошибочных предпосылках, которые почти невероятны в суждениях лица, столь прекрасно осведомленного в делах и деяниях НКП, как Вы. Мне кажется, что нам непременно нужно довольно продолжительно и довольно интимно поговорить между собою, чтобы избегнуть глубоко нежелательных разногласий»[303]. Конфликт тогда был улажен, однако трения двух руководителей Наркомпроса еще проявлялись и в дальнейшем…

Почти сразу после несостоявшейся отставки случился один из самых острых конфликтов между Луначарским и Сталиным. В 1921 г. Ленин и ЦК поручили ему курировать Отдел агитационно-пропагандистской работы (Агитпроп). Его обязали «около трех четвертей своего времени уделять партийной работе, причем не менее 1 ¹/₂ часа Агитпропотделу; из остального времени большую часть посвящать Рабкрину»[304]. Сталин со свойственной ему активностью взялся за дело, которое, кстати, было важной ступенькой к его посту «генерального секретаря» ЦК. И это не могло не вызвать трения с Наркомпросом, в структуре которого действовал Главполитпросвет, призванный вести конкретную политико-просветительскую работу в масштабах всей страны.

Н.К. Крупская, которая с 1920 г. возглавляла Главполитпросвет, так сформулировала происходившие изменения: «В связи с значительным сокращением аппарата политпросветов вообще, агитотделов, в частности, всюду «самотеком» произошла та передвижка агитационной работы в парткомы, которую пришлось оформить и в центре». По ее словам, политпросветучреждения – клубы, народные дома, избы-читальни, агитпункты – теряли свою самостоятельность в работе и становились «придатками» партаппарата[305].

Луначарский направил 24 ноября 1921 г. Ленину жесткое письмо по поводу разделения полномочий Главполитпросвета и Агитпропа, нацеленное, в частности, против Сталина: «При сем прилагаю тезисы, выработанные Главполитпросветом и одобренные Наркомпросом. Прошу Вас принять к сведению, что мы заранее решили зафиксировать наши требования в самой последней компромиссной форме, т. е. установить такие взаимоотношения с Агитпропом, что всякое изменение их в пользу Агитпропа поставит уже Главполитпросвет в невозможность вести свою работу. Сделаны крайние уступки. Очень прошу Вас также непременно известить меня, если дело это будет проходить в ЦК в форме какого-нибудь сообщения. Очень неприятно, что вновь и вновь повторяются факты, когда ЦК рассматривает важнейшие вопросы, например вопрос об отставке Надежды Константиновны, не вызывая меня.

И.В. Сталин. 1920 г.

Н.К. Крупская

Прошу вас также обязательно затребовать для дальнейшего ведения этого дела положение об агитационно-пропагандистском отделе и его штаты. Документы эти нам известны, но их в нашем распоряжении нет, а между тем они крайне характерны. Нарком по Просвещению А. Луначарский»[306].

Параллельно с подробным письмом к Ленину и в Политбюро обратилась Крупская, которая выступала в тандеме с Луначарским и которую предполагали сместить с ее поста, даже не вызывая на обсуждение этого вопроса наркома. В ответ Сталину пришлось объясняться и защищаться в письме к Ленину от 26 ноября 1921 г., который вынес этот острый вопрос на Политбюро. Приведем это письмо полностью:

«Т. Ленин!

Мы имеем дело либо с недоразумением, либо с легкомыслием.

1) Неверно, что «партия в ли-це агитотдела создает орган в 185 чел.». По штатам, мною просмотренным и подлежащим утверждению Оргбюро, должно быть не 185, а 106 человек (из них нацмен 58 чел.).

2) Неверно, что за вычетом нацмен остается 87 чел., которые «будут разрушать» и пр. По тем же штатам остается не 87, а 48 чел. на работу по агитации, пропаганде и печати.

Т. Крупская читала проект Соловьева, мною не просмотренный и Оргбюро не утвержденный, и решила, «что создают новый комиссариат». Т. Крупская поторопилась.

3) Из 48 чел. 6 ч. обслуживают центральный аппарат агитпропа (заведующий, зам. и технич. работники), 6 ч. – подотдел пропаганды (с таким же соотношением между техническими и руководящ. работниками), 11 ч. – подотдел агитации и 25 ч. – подотдел провинциальной печати плюс редакции «Вестника агит.», «Известий ЦК», библиотеку, распределение специальной литературы для губкомов. Остальные 58 ч. работают в 8 нацменсекциях, обслуживающих не менее 30 тыс. коммунистов (поляки, финны, евреи, татары и пр.), оставшихся вне республик (и плохо или вовсе не говорящих на русск. языке). Таков тот «новый комиссариат», который так напугал «видавшего виды» Луначарского (должен сказать, что я сократил нацмен ровно вдвое, ввиду чего общее количество работников Агитпропа не увеличилось, а уменьшилось в сравнении с прежним количеством).

4) По «положению» Агитпропа, мною на днях просмотренному и подлежащему утверждению Оргбюро, Агитпроп: а) руководит агитпропработой партийных организаций, собирает и обобщает их опыт; б) контролирует агитпропработу советских и проф. учреждений. Крики о «разрушении» Главполитпросвета – сущие пустяки. Суть в том, что ограничить работу агитпропа посылкой в Главполитпросвет члена ЦК нельзя, ибо тогда выбрасываются за борт обобщение опыта местных парторганизаций и руководство их агитпропработой, что недопустимо вредно.

Корень недоразумения в том, что т. Крупская (и Луначарский) читала «положение» (проект), принятый в основном комиссией Оргбюро, но мной еще не просмотренный и Оргбюро не утвержденный (он будет утвержден в понедельник). Она опять поторопилась.

5. Сегодняшнюю записку вашу на мое имя (в П. Бюро) я понял так, что вы ставите вопрос о моем уходе из Агитпропа. Вы помните, что работу в Агитпропе мне навязали (я сам не стремился к ней). Из этого следует, что я не должен возражать против ухода. Но если вы поставите вопрос именно теперь, в связи с очерченными выше недоразумениями, то вы поставите в неловкое положение и себя, и меня (Троцкий и другие подумают, что вы делаете это «из-за Крупской», что вы требуете «жертву», что я согласен быть «жертвой» и пр.), что нежелательно.

Я думаю, что если Оргбюро включит в свою комиссию т. Крупскую и меня (может быть, и Луначарского), то там в комиссии можно будет выяснить все недоразумения и рассеять их или договориться на чем-нибудь. Не испытав эту меру, не следует ставить вопрос в Оргбюро.

И. СТАЛИН»[307].

В итоге конфликт, рассмотрение которого было перенесено в особую комиссию, Сталину удалось замять, сохранив параметры и влияние Агитпропа, все более подчинявшего себе Главполитпросвет. Такая же тенденция, кстати, в дальнейшем проявилась и с другими подразделениями Наркомпроса, подпадавшими под влияние создававшихся и усиливавшихся отделов ЦК. А что касается Сталина, то он, как видим, имел прямое отношение к организационной работе ЦК, фактически выполняя обязанности секретаря ЦК еще до апреля 1922 г., когда на пленуме ЦК был выбран генеральным секретарем. Интересно, что указанное письмо Сталин направил Ленину на бланке Рабоче-крестьянской инспекции, которую он возглавлял с 24 февраля 1920 по 6 мая 1922 г., являясь параллельно с ноября 1917 по июль 1923 г. наркомом по делам национальностей.

В.И. Ленин и И.В. Сталин. Горки, 1922 г.

Из этого письма вообще складывается впечатление, что Сталин, как верный сподвижник и исполнитель указаний Ленина того времени недвусмысленно напоминает тому, что критика им Сталина сыграет на руку Троцкому, а это было весьма «нежелательно» в сложившемся тогда раскладе политических сил, в котором Ленин выступал все-таки в тандеме со Сталиным! И попытки Троцкого тогда перетянуть на свою сторону «одеяло» преемника Ленина оказались напрасными.

Показательной в ряду эпизодов отношений наркома просвещения и наркома национальностей является важная деталь, что 18 ноября 1921 г. именно Луначарский направил Ленину записку относительно необходимости подыскать Сталину более удобную квартиру в Кремле. Напомним, что после переезда из Петрограда в Москву в апреле 1919 г. Луначарский, как и Сталин, тоже жил в Кремле и совершенно естественно, что они не могли не общаться и не посещать друг друга, а иначе как бы нарком просвещения узнал об условиях жизни Сталина? Тогда Кремль напоминал «роящийся улей», в нем жило до 5 тысяч человек, в том числе почти все вожди революции. Мы не знаем, насколько частым было тогда общение двух наркомов, постоянно встречавшихся на различных заседаниях и совещаниях, в том числе в Совнаркоме, вне рабочего времени, но то, что такое общение было, несомненно.

Обеспокоенный полученной информацией, Ленин, как известно, не очень любивший общение с партийными товарищами вне работы, принялся оперативно выяснять у начальника охраны: «Тов. Беленький. Для меня это новость. Нельзя ничего иного найти?»[308] И вскоре жилищные условия будущего генсека партии были улучшены. В этой показательной истории воедино соединились чуткость Луначарского и скромность Сталина, не хлопотавшего о своих бытовых условиях.

Вообще Сталину суждено было сменить пять адресов на территории Кремля. Он прописался там сразу после переезда советского правительства в Москву в марте 1918 г. и получил вместе со своей семьей помещение на 2-м этаже Кавалерского корпуса. Но здесь они прожили недолго. Следующим местом их жительства стал Фрейлинский коридор Большого Кремлевского дворца. В январе 1921 г., благодаря заступничеству Луначарского и указанию Ленина, семья Сталина смогла переехать в более комфортные помещения в Потешном дворце (квартира № 1 на 3-м этаже), в которой ранее проживала Инесса Арманд. Чуть позже они заняли квартиру № 12 на 2-м этаже соседнего Потешного корпуса, где позже жена Сталина Н. Аллилуева покончит с собой.

Эта квартира тоже требовала ремонтных работ и обустройства. Так, заведующий Административно-хозяйственным отделом ВЦИК А.Д. Метелев в конце декабря 1924 г. сделал следующее предписание: «По имеющимся у меня сведениям, квартира члена Президиума ЦИК Союза ССР тов. Сталина требует в самое ближайшее время капитального ремонта, а до того немедленных предупредительных технических мер, во избежание могущих произойти каких-либо аварий…»[309] После трагедии с женой Сталин сначала переехал в Потешный дворец, в квартиру на 3-м этаже, а позднее для него оборудовали квартиру на первом этаже в здании рабоче-крестьянского правительства. Но Сталин стал отдавать тогда предпочтение своей новой, так называемой Ближней, даче в Волынском, построенной уже после смерти его жены[310].

Луначарский со своей первой семьей занимал в начале 1920-х гг. так называемые верхние апартаменты на 2-м этаже Большого Кремлевского дворца. После развода с Анной Александровной и ухода из семьи к актрисе Наталье Розенель нарком в начале 1924 г. поселился в знаменитой роскошной квартире в Денежном переулке, однако его бывшая жена продолжала жить в Кремле вместе с сыном Анатолием и тещей наркома. Не стараясь оправдывать уход из семьи Луначарского, следует отметить, что он продолжал вплоть до последних месяцев жизни помогать своим родным. Показательно, что бывшая жена с сыном еще несколько лет проживали в Кремле и были выселены оттуда комендантом Кремля А.Я. Ведениным по распоряжению Сталина лишь в 1927 г., когда начали вступать в силу более строгие правила проживания там людей. Причем переехала Анна Александровна с сыном и ее матерью М.А. Малиновской в квартиру в доме на Кремлевской набережной, 1/9.

В 1924 г. положение Луначарского не могло не измениться, особенно в условиях кризисной ситуации, сложившейся в «ленинской когорте». О настроениях наркома того времени мы узнаем из его откровенного письма Крупской 14 мая 1924 г.: «…Не скрою от Вас, что у самого меня настроение не очень важное. Внутрипартийная ситуация меня не удовлетворяет, замечается какой-то разлад товарищеских отношений. Он довольно болезненно сказывается на моих личных отношениях к партии, группам и членам. Последняя чистка до крайности не удовлетворила меня. Я не удивился, получив письмо Л.Б. Красина, которое Вам сообщаю. Я очень склонен к той же точке зрения. Высылаю Вам ответ Красину, если Вы согласитесь с этим, что говорим мы, может, Вы соблаговолите сказать мне или написать. Конечно, все это должно как-то изжиться. Но пока что атмосфера будто подернута вредными для дыхания газами. Будем надеяться, что это ненадолго…»[311]

А в упомянутом письме к Л.Б. Красину от 10 мая 1924 г., накануне XIII съезда партии, Луначарский сообщал, что «во всем согласен» с его «смелым» письмом в ЦК, с выражением беспокойства за сложившееся положение в партии: «Я, конечно, относился с величайшим сочувствием к идее Ленинского призыва… но я никак не думал, что это будет достигаться одновременным разгромом интеллигентской части партии… Конечно, ни Вы, ни я не станем утверждать, что партийная интеллигенция есть лучшая часть коммунистов, но и Вы, и я одинаково уверены, как я полагаю, что без интеллигенции вообще новое государственное строительство пойти не может и что средний уровень нашей партии, в смысле культуры и в смысле знания отдельных высококвалифицированных специальностей, достаточно низок.

Что же произойдет? Лишив себя интеллигентов-коммунистов, неизбежно пойдем по одному из двух путей: либо мы предоставим фактически руководить государством, а рикошетом – и самой партии – внепартийным специалистам, быть может, высокой квалификации, но заведомо являющимся проводниками чуждых нам тенденций, либо мы заменим нынешних коммунистов-интеллигентов рабочими… что поведет опять-таки к понижению уровня нашей работы.

А.В. Луначарский на прощании с В.И. Лениным. Кадр кинохроники.

Январь 1924 г.

Вообще же атмосфера, создавшаяся за последнее время в партии, чрезвычайно тягостная… Может быть, XIII съезд окажется в силах внимательно рассмотреть создавшееся в партии положение. Необходимо какое-то внутреннее разоружение, действительно товарищеская мобилизация сил так называемого большинства и так называемой оппозиции, полное прекращение противопоставлений верхов и низов, интеллигенции и рабочих внутри самой партии, авторитетное заявление съезда, что государственная работа коммунистов является тоже партийной, что государственное строительство требует большего разнообразия сил, подходов, типов и что их нельзя стричь под одну гребенку… Мне кажется, что если по всем этим пунктам не будет некоторой перемены в настроении, если нынешняя пуританская, а в некоторой части лицемерно-пуританская точка зрения будет продолжать свирепствовать, партия может быть в огромной степени обезличена и обесцвечена… Полагаю, что только широкая дискуссия на съезде, проводимая с полной откровенностью, может в ближайшее время разрядить ту атмосферу узости и нетерпимости, которая грозит сковать весь более тонкий и нежный аппарат нашей партии»[312].

Как видим, Луначарский в этом письме фактически нарисовал необходимую с его точки зрения программу действий по оздоровлению партии, «товарищеской мобилизации» ее сил, включающую в себя смягчение противоречий между верхами и низами, интеллигенцией и рабочими, разрешение «большего разнообразия сил и подходов» с преодолением «лицемерного пуританства» и сковывания инициативы. Фактически речь шла об установлении в партии менее «тягостной» и более открытой и терпимой атмосферы, причем с помощью проведения открытой дискуссии на съезде партии. Заметим, что и в таком откровенном письме, которое, по всей вероятности, не стало тогда достоянием гласности в среде партийного руководства, иначе для наркома могли бы быть неприятные последствия, он не ставил вопроса о смене кого-либо из партийной верхушки, в том числе Сталина.

Однако Луначарский предпочел не оглашать свои сомнения и недовольства на XIII съезде РКП(б), проходившем с 23 по 31 мая 1924 г. Он и впредь не мирился с «узостью и нетерпимостью» в партии и государстве, вопиющими политическими «несуразностями», однако дальновидно избегал участия во внутрипартийных дискуссиях и участия во фракционных группах и блоках. Иную линию поведения выбрала Н.К. Крупская, которая на XIV съезде партии поддержала «новую оппозицию» во главе с Зиновьевым и Каменевым в борьбе против Сталина. Правда, впоследствии она признала ошибочной свою позицию и выступала за исключение из партии и даже предание суду оппозиционеров. Любопытно, что, несмотря на свое участие в «новой оппозиции», Крупская, в отличие от Луначарского, с 1927 г. стала членом ЦК РКП(б), а в 1929 г. вернулась на пост заместителя наркома просвещения.

И.В. Сталин в почетном карауле на похоронах В.И. Ленина. Кадр кинохроники. Январь 1924 г.

В оправдание «умеренности» и «сдержанности» Луначарского в тот период следует учесть его изначально деловые и товарищеские отношения, сложившиеся со Сталиным ранее. В январе 1924 г., за полмесяца до смерти Ленина, на общегородском собрании екатеринбургской партийной организации нарком прямо заявлял: «Главный смысл оппозиции заключается в смене ЦК и передаче большинства в нем в руки других группировок. Это уже путь опасный»[313]. А сразу после смерти вождя в середине февраля 1924 г. нарком вел энергичную агитацию за сплочение единства рядов «вокруг ЦК нашей партии» в Пензе.

Луначарский, как и многие другие партийцы, опасался раскола партии и надеялся, что «все это должно как-то изжиться», а «подернутая вредными для дыхания газами» атмосфера в партии воцарилась ненадолго. Настрой наркома не могли не замечать в верхах власти, что объясняет проявившиеся вскоре нападки на него в партийной среде. 18 ноября 1924 г. в связи с дискуссией вокруг статьи Троцкого «Уроки Октября» секретарь ЦК КП(б)У Э.И. Квиринг в записке, адресованной И.В. Сталину, сообщает о приглашении харьковскими студентами для чтения лекций по этим вопросам К.Б. Радека, Л.Д. Троцкого и Луначарского. Реагируя на это письмо, а также на обращение в ЦК Донецкого губкома партии об «извращениях ленинизма», генсек направил 29 ноября секретарю ЦК КП(б) У и секретарю Донецкого губкома секретное письмо относительно всевозможных «уклонов»: «Донецким Губкомом разослано всем Окружным. Кустовым и районным комитетам и ячейкам письмо о наблюдающихся извращениях ленинизма, которым переносится на обсуждение партячеек ряд философских и политических отклонений тт. Луначарского, Преображенского и Радека.

ЦК РКП находит, что все эти уклоны целесообразно было бы разъяснять в печати и в марксистских кружках, но полагает, что развивать вокруг них массовую политическую кампанию в настоящее время нецелесообразно. Боевым вопросом являются теперь не отдельные отклонения отдельных членов партии, а троцкизм. Генеральный секретарь ЦК РКП Сталин»[314]. ЦК партии пресек тогда кампанию против «старых ленинцев», в том числе Луначарского, но пройдет всего три месяца, и 28 февраля 1925 г. в письме «товарищу Мерту» Сталин, подробно анализируя положение в компартии Германии, вдруг вставит следующий пассаж: «У нас в России процесс отмирания целого ряда старых руководителей из литераторов и «вождей» тоже имел место. Он обострялся в периоды революционных кризисов, он замедлялся в периоды накопления сил, но имел место всегда. Луначарские, Покровские, Рожковы, Гольденберги, Богдановы, Красины и т. д. – таковы первые пришедшие мне на память образчики бывших вождей-большевиков, отошедших потом на второстепенные роли»[315].

Как видим, Луначарский, по мнению Сталина, уже отошел на «второстепенные роли», – тогда почему же ему удалось еще четыре с половиной года удержаться на своем посту? Главных причин было две. Луначарского с его авторитетом и способностями некем было заменить. А главное, он был полезен во внутрипартийной борьбе. Противники не единожды будут ставить ему на вид близость с Троцким. И действительно, личные отношения между ними были довольно ровными. Однако политически нарком никогда с ним не блокировался. Приведем его личное письмо Троцкому в начале 1924 г. «Вы знаете, что я ездил в командировку, направленную против оппозиции. Я совершенно не сочувствую оппозиции не в том смысле, конечно, чтобы я был сторонником затянувшейся гипертрофии централизма, в этом отношении в партии, кажется, нет двух мнений, но я до чрезвычайности боюсь партийного раскола… Раскол партии – это, к сожалению, самая большая опасность, которая нам только грозит в ближайший период времени. Простите меня за откровенность, но я считаю, что, каковы бы ни были малоизвестные мне предпосылки Ваших последних публичных выступлений, эти выступления сами по себе были правильно оценены общественным мнением как опасные именно с вышеуказанной точки зрения»[316].

Накануне XV съезда партии, прошедшего под эгидой борьбы с троцкизмом, Луначарский в «Письме в редакцию» еще раз резко осудит «троцкистскую оппозицию», отвергая всякую связь с ней и убеждая ЦК партии «уничтожить это течение политически»[317]. А вскоре, в ноябре 1927 г., в «Правде», отвечая на «обидные сомнения товарищей-коммунистов» об отношении наркома к оппозиции, Луначарский заявил: «Я с самого начала оппозиционного движения (Троцкого и «нового») самым решительным образом стал на точку зрения ЦК и достаточно резко высказывал это повсюду, куда партия меня посылала». При этом настоящим безумием называл он «дезорганизующую роль оппозиции» и высказался за ликвидацию внутренней борьбы в партии «во что бы то ни стало»[318].

Ранее неизвестное письмо Луначарского Сталину от 1 апреля 1925 г. связано с ситуацией, сложившейся после смерти Ленина, когда нарком почувствовал свою явную отстраненность от дел партии: «Дорогой товарищ, как, вероятно, и многие другие, – я нахожусь в странном положении. Все-таки я числюсь членом Правительства РСФСР, а между тем я ничего не знаю о происходящем в партии. Слухи же носятся вихрем, разнородные и противоречивые.

Однако дело не в том, чтобы я просил Вас указать мне путь для действительной информации. Я хочу написать Вам, что я всегда готов исполнить любое парт. поручение искренне и в меру моих сил, скромных, но и недюжинных. При этом я издавна привык считать Вас, среди вождей наших, самым непогрешимо чутким и верить в Вашу стальную «твердую гибкость».

Я не навязываюсь партии. Ей лучше видеть, кого как использовать. Но в большом деле можно забыть то или иное. Напоминаю – Вы можете располагать мною безусловно. С ком. приветом. А. Луначарский»[319].

На письме нет никакой сталинской резолюции, но на его машинописной копии есть рукописная пометка «ПБ. Архив Сталина» с подписью заведующего бюро Секретариата ЦК Л.З. Мехлиса. Это значит, что письмо размножалось и, вероятнее всего, обсуждалось тогда в узком кругу руководителей партии. Оно могло повлиять на решение Сталина подготовить закрытое письмо местным партийным организациям с разъяснением сущности разногласий в верхушке партии. Оно было принято 26 апреля 1925 г. пленумом ЦК РКП(б), подведшим итоги внутрипартийной дискуссии, которая развернулась по поводу статьи Троцкого «Уроки Октября»[320]. Если Луначарский не понимал происходившего в партии, то что тогда понимали рядовые члены партии?

Признание Луначарским Сталина в роли «нового вождя» и готовность «искренне» исполнять его поручения генсек, по всей видимости, учел и публично критиковать наркома перестал. В текущих же вопросах по большей части он его поддерживал. Так, 1 мая 1925 г. нарком отправил генсеку телефонограмму относительно переезда в Ленинград литературного и педагогического институтов: «Т. Шверник требует выезда, Вы обещали дать ответ еще 2 дня тому назад. Прошу сообщить его т.т. Швернику и Ходорковскому». В тот же день в письме к Н.М. Швернику, занимавшему тогда пост наркома Рабоче-крестьянской инспекции, Луначарский сообщил, что он едет в Харьков, но будет добиваться ответа Политбюро по этому вопросу: «Запросите ответ т. Сталина со своей стороны»[321]. Сталин Луначарского поддержал, хотя и не в полной мере.

А чего стоит история со 100-летием Большого театра… Генсек рекомендовал весной 1925 г. присвоить звания заслуженных артистов дирижеру Н. Голованову, певицам Н. Обуховой и К. Держинской. Луначарский идею поддержал, но должен был согласовать ее с председателем ЦК Всероссийского профсоюза работников искусств Ю.М. Славинским – своим давним оппонентом. Тот выступил против, так что нарком вынужден был сообщить Сталину, что лишен возможности выполнить пожелание, которому лично сочувствует.

«Дорогой товарищ.

Во время столетия Большого театра Вы выразили желание о присвоении звания заслуженных артистов тов. тов. Голованову, Обуховой и Держинской. Тогда же я известил Вас, что Наркомпрос уже выразил на это согласие, но встретил возражение со стороны ЦК Всерабиса. Я лично переговорил тогда с председателем этого ЦК тов. Ставинским и тоже выразил ему пожелание о том, чтобы к повторению юбилейного спектакля это звание было означенным артистам даровано. После этого я получил сначала уклончивое постановление от Союза Работников Искусства и затем на мой специальный запрос получил определенное возражение. Так как согласно постановления Коллегии Наркомпроса звание заслуженных артистов дается непременно по линии советской и союзной, то я лишен возможности выполнить Ваше пожелание, которому я лично сочувствую. При сем прилагаю ответ Славинского от 20 февраля.

Нарком по Просвещению А. Луначарский»[322].

При этом Луначарский направил Сталину письмо-ответ Славинского. Интересен ответ Сталина: «Уважаемый тов. Луначарский! В делах искусства, сами знаете, я не силен и сказать что-либо решающее в этой области не смею. Я думаю и продолжаю думать, что Россия ничего не потеряла бы, если бы было присвоено звание «заслуженных» в числе многих других еще трем безусловно способным работникам искусства. Но, так как профсоюз возражает, то было бы неуместно настаивать на «присвоении». С ком. приветом. И. Сталин». К письму была сделана приписка: «Вполне присоединяюсь. М. Томский»[323].

Письмо И.В. Сталина А.В. Луначарскому по поводу присвоения звания заслуженного артиста СССР артистам Большого театра. 25 февраля 1925 г

Как видим, «диктатор» Сталин сам расписывался тогда в том, что он «не силен» в делах искусства и полностью доверяет Луначарскому! В это время продолжалась длительная борьба Луначарского за спасение Большого и академических театров. На заседании Политбюро 25 июня 1925 г. была создана комиссия о театрах в составе Рыкова, Калинина, Сокольникова и Луначарского, и 2 июля после доклада от имени этой комиссии Политбюро приняло постановление «Об академических театрах»: «а) Учитывая необходимость крупных затрат, связанных с переводом академических театров на консервацию, считать целесообразным дальнейшее их функционирование даже при условии государственной дотации, с тем, однако, чтобы эта дотация не превосходила средств, которые понадобились бы на случай консервации наиболее убыточных театров. Поручить СНК РСФСР для достижения наименьшей убыточности не останавливаться перед сокращением трупп академических театров; б) Балетный театр в Ленинграде к предстоящему сезону закрыть».

Луначарского решение по Ленинградскому балету не удовлетворило, и он, «подняв общественность», все же добился благоприятного постановления Политбюро 3 сентября: «Ввиду установления того, что роспуск балетной труппы не даст экономии, отменить решение Политбюро от 2.VII с. г. о закрытии балетного театра в Ленинграде»[324].

В июне 1922 г. дискуссию в руководстве партии об отношении к молодым писателям и художникам поднял Троцкий, который считал себя «главным авторитетом» в области литературы. И с этим тогда должен был считаться Луначарский. В записке в Политбюро от 30 июня Троцкий поставил задачу «внимательного», «вполне индивидуализированного отношения к представителям молодого советского искусства» и для этого предложил «вести серьезный и внимательный учет поэтам, писателям, художникам… Каждый поэт должен иметь свое досье, где собраны биографические сведения о нем, его нынешние связи, литературные, политические…». Эти данные должны облегчать цензуру, помогать ориентировке «партийных литературных критиков», облегчать решение вопросов о материальной поддержке писателей.

Троцкий считал необходимым создать список «несомненно даровитых и несомненно сочувствующих нам писателей», чтобы помогать им и установить личные связи с ними «отдельным партийным товарищам». Выступая против «меньшевистско-эсеровских элементов» в литературе, он высказался за «осторожное и мягкое отношение к таким произведениям и авторам, которые, хотя и несут в себе бездну всяких предрассудков, но явно развиваются в революционном направлении». Он даже предложил «создать непартийный чисто художественный журнал под общим твердым руководством, но с достаточным простором для индивидуальных «уклонений»[325].

Эти предложения поддержал Сталин, который постепенно начал тогда более активно участвовать в обсуждении вопросов развития культуры, литературы и кино. В своей записке в Политбюро от 3 июля 1922 г. он заявил, что «формирование советской культуры» теперь «только началось», что необходимо «сплотить советски настроенных поэтов в одно ядро» и «формой этого сплочения молодых литераторов была бы организация самостоятельного, скажем, «Общества развития русской культуры». Речь уже шла о первичных зачатках будущего Союза писателей СССР.

Эти зачатки заместитель заведующего Агитпропотделом ЦК РКП(б) Е.А. Яковлев (напомним, что ранее именно Сталин курировал работу этого отдела!) предлагал создавать на базе уже существовавшего тогда Всероссийского союза писателей, причем к группам, близким к партии, он отнес: «а) старые писатели, примкнувшие к нам в первый период революции, – Валерий Брюсов, Сергей Городецкий, Горький и т. д.; б) пролетарские писатели, Пролеткульт (питерский и московский); в) футуристы – Маяковский, Асеев, Бобров и т. д.; г) имажинисты – Мариенгоф, Есенин, Шершеневич, Кусиков и т. д.; д) Серапионовы братья – Всеволод Иванов, Шагинян, Н. Никитин, Н. Тихонов, Полонская и т. д.; ряд колеблющихся, политически неоформленных, за души которых идет настоящая война между лагерями эмиграции и нами (Борис Пильняк, Зощенко и т. д.); е) идущие к нам через сменовеховство – Алексей Толстой, Эренбург, Дроздов и т. д.»[326].

В итоге Политбюро 6 и 20 июля 1922 г. поддержало предложения Троцкого и Сталина, одобрив создание под контролем Госиздата издательства для выпуска произведений молодых авторов, через которое следовало идти к «организации общества» писателей, и выделение субсидий молодым авторам[327]. Речь шла о создании в 1922 г. издательства «Молодая гвардия», ставшего впоследствии одним из самых заметных и популярных издательств страны. Принятые решения фактически закладывали основы литературной политики на ближайшие годы, и Луначарский включился в ее конкретизацию.

Во-первых, он выступил на защиту «реализма». В очень знаменательном письме к главному редактору «Красной нови» А.К. Воронскому 9 июля 1923 г. он писал: «Я совершенно согласен с вами, что наступило какое-то смутное время для русской литературы, и, разумеется, весьма резко расхожусь с разными гримасами Лефа… Я очень большой сторонник того ренессанса реализма, который, теоретически по крайней мере, всюду начинает провозглашаться. Нам буквально как хлеб нужен сейчас в литературе, в театре, в живописи, в музыке, в плакате, в графике реализм, притом реализм, которых исходил бы приблизительно из передвижнических, классико-реалистических основ, но, конечно, только исходил бы и был бы более резок, более демонстративен, более монументален, с легким переходом в фарс, с одной стороны, и в фарс – с другой. Причем на обоих этих полюсах я допускаю какую угодно фантастику и гиперболу, но чтобы все это исходило из ясных идей и больших эмоций. Мне кажется, что это начинает сознаваться всеми… Конечно, интересно было бы начать соответствующую кампанию».

Луначарский предложил Воронскому «организованно поспорить» и «попробовать договориться»: «Вопрос должен быть поставлен так: должна ли быть художественная политика в государстве? Должна ли быть художественная политика в партии? Как согласовать различные мнения, имеющиеся в недрах руководящего советского аппарата и в партийных кругах, и кому поручить в советском и партийном порядке вести достаточно твердо эту линию? Вы не заподозрите меня при этом в желании проводить какую-либо узкую линию, наоборот, я сторонник большой широты, большого охвата, но вместе с тем – не безликости, не той пестроты, жертвой которой мы в настоящее время стали. У нас ведь, буквально, кто в лес, кто по дрова»[328]. Нарком брал тогда на себя урегулирование спорных вопросов художественной политики.

Поворотным в определении политики партии в области литературы стал 1925 г., когда, по словам Луначарского, началось «заметное время расцвета литературы, отличающейся особо глубокими и симпатичными чертами», начали «появляться чрезвычайно крупные произведения огромной глубины охвата»[329]. 5 февраля 1925 г. Политбюро создало комиссию по разработке вопроса о писателях в составе Н.И. Бухарина, Л.Б. Каменева, М.П. Томского, М.В. Фрунзе, В.В. Куйбышева, А.А. Андреева, Луначарского, Н.Н. Нариманова, И.М. Варейкиса (председатель). Уже 13 февраля на первом заседании этой комиссии было решено «выработанный Бухариным проект резолюции о политике партии в художественной литературе рассмотреть в составе тт. Варейкиса, Бухарина, Фрунзе, Луначарского» с вынесением его потом на Политбюро[330].

Как показывают документы, на этом этапе работы над важным документом Луначарский берет на себя фактическое руководство процессом, и это было тогда согласовано именно со Сталиным, который постепенно, несмотря на свою загруженность общепартийными делами, стал все больше внимания уделять и вопросам культуры. Такой вывод следует из письма, написанного Луначарским руководителям партии не позднее 18 февраля 1925 г., через несколько дней после первого заседания выбранной комиссии: «Ввиду тяжелого положения художественной литературы согласно моему с тов. Сталиным разговору, настоящим предлагаю устроить маленькое частное совещание в составе т. Сталина, Зиновьева, Бухарина, Каменева, Полонского, Воровского и меня для выслушания писателей и обсуждения мер к улучшению положения литературы. Очень прошу сообщить о согласии, а также о дне и часе, которыми вы располагаете, на основании чего я скомбинирую самое удобное время. Понадобится не более 1¹/₂ часа»[331].

Афиша совместного выступления А.В. Луначарского с писателями в Большом зале консерватории

На письме сохранились пометки, кто согласился на встречу. Неизвестно, состоялась ли она и в каком составе, однако «цвет» партии и избранных писателей собирал именно Луначарский. Политбюро 18 июня 1925 г. утвердило проект резолюции «О политике партии в области художественной литературы» и поручило комиссии в составе Н. Бухарина, Г. Лелевича и А. Луначарского подготовить окончательную редакцию постановления. Право ее созыва принадлежало Луначарскому[332].

Сохранившиеся в архиве Луначарского «Тезисы о политике РКП в области художественной литературы» соответствуют положениям резолюции Политбюро[333]. Кстати, и сам термин «попутчик», который соединял в себе, с одной стороны, лояльность, с другой стороны, «непринадлежность» того или иного писателя к пролетарским кругам, предложил именно Луначарский[334].

Принятая резолюция определила на долгие годы литературную политику в стране, и именно ей мы во многом обязаны тому, что в последующие годы в стране появилось огромное количество талантливых и ярких произведений, обогативших советскую литературу. Что же обусловило такой результат? Прежде всего, общий тон и гибкость резолюции, в которой политика партии в области художественной литературы была определена исходя из следующих оснований: «рост новой литературы – пролетарской и крестьянской в первую очередь»; «в классовом обществе нет и не может быть нейтрального искусства», хотя «классовая природа искусства вообще и литературы в частности выражается в формах, бесконечно более разнообразных, чем, например, в политике»; необходимость «ужиться с крестьянством и медленно переработать его… допустить известное сотрудничество с буржуазией и медленно вытеснять ее… поставить на службу революции техническую и всякую иную интеллигенцию и идеологически отвоевать ее у буржуазии»; «вместо разрушительной задачи ставится теперь задача положительного строительства, в которое под руководством пролетариата должны вовлекаться все более широкие слои общества»; «пролетариат не мог выработать своей художественной литературы, своей особой художественной формы».

На главный вопрос о соотношении между различными группами писателей резолюция ответила так: «Гегемонии пролетарских писателей еще нет, и партия должна помочь этим писателям заработать себе историческое право на эту гегемонию. Крестьянские писатели должны встречать дружеский прием и пользоваться нашей безусловной поддержкой. Задача состоит в том, чтобы переводить их растущие кадры на рельсы пролетарской идеологии, отнюдь, однако, не вытравляя из их творчества крестьянских литературно-художественных образов, которые и являются необходимой предпосылкой для влияния на крестьянство…»

В резолюции ставилась задача «предупреждать всеми средствами проявление комчванства» среди пролетарских писателей как «самого губительного явления», «всячески бороться против легкомысленного и пренебрежительного отношения к старому культурному наследству, а равно и к специалистам художественного слова», «бороться против попыток чисто оранжерейной «пролетарской» литературы». Литературная критика должна была «обнаруживать величайший такт, осторожность, терпимость по отношению ко всем тем литературным прослойкам, которые могут пойти с пролетариатом и пойдут с ним». Ей следовало «изгнать из своего обихода тон литературной команды».

Завершалась резолюция, содержавшая 16 пунктов, необходимостью «всемерно искоренять попытки самодельного и некомпетентного административного вмешательства в литературные дела», тщательно подбирать кадры на этом направлении и стремиться к «созданию художественной литературы, рассчитанной на действительно массового читателя, рабочего и крестьянского»[335].

Главное значение резолюции, в которую свою заметную лепту внес Луначарский, состояло в акценте на свободное соревнование писателей разных групп, в том числе «попутчиков», которые объединяли в себе цвет литературы той поры и получили возможность, хотя не без проблем и притеснений, тем не менее продолжать свое творчество. «Примиренческий характер» резолюции, по словам наркома, показывал ее основную политическую тенденцию – «не отбрасывать от себя сразу инакомыслящих, не действовать военно-коммунистическим путем приказов, силою власти, а согласовывать свои действия со всем целым нашей общественности…»[336].

Резолюция 1925 г. имела отношение и к другим видам искусства: театру, изобразительному искусству, музыке. Можно привести десятки примеров литературно-театральной жизни второй половины 1920-х гг., которые свидетельствовали бы, что именно установки этой резолюции помогали многим авторам отстаивать свои произведения от запретов и шельмования. Показательна в этом смысле хотя бы статья Луначарского «Два спектакля», опубликованная в марте 1927 г. и отстоявшая от нападок и запрета такие разные постановки, как «Дни Турбиных» М.А. Булгакова в МХАТе и «Любовь Яровая» К.А. Тренева в Малом театре: «…Надо усвоить себе ту истину, что искусство идет многими путями и должно идти ими. Я могу с уверенностью сказать, что никогда Советская власть не позволит никаким мономахам объявить законной только одну группу художников, а остальные отвергнуть. Против этого в свое время с достаточной определенностью высказался и ЦК в своей резолюции по вопросам литературы»[337].

Луначарский в этот период продолжал отмежевываться от «левацких заскоков» и футуризма, считая, что «это шумное и пестрое искусство, с его крайним сознательным осуждением осмысленного отражения действительности, не соответствует подлинным вкусам и интересам пролетариата». Он писал о «грубости формы и чудовищной безвкусности», скажем, постановок Мейерхольда, переходящих в «эксцентризм мюзик-холла» и в «американствующую волну в искусстве»[338]. И в этом продолжалась его «мягкая» полемика с Троцким, который был в своих взглядах на искусство левее Луначарского, защищал ЛЕФ и футуризм, был фактическим покровителем «левого искусства». Ему был посвящен спектакль Мейерхольда «Земля дыбом» (1923), и его с пиететом принимали в мейерхольдовской квартире в кругу левых интеллектуалов.

Тогда Троцкий прямо вступал в полемику с Луначарским, уверенно утверждая, что «многое в футуризме пойдет впрок, послужит к подъему и возрождению искусства»… Вряд ли теперь возможно начисто отрицать футуристические достижения в области искусства… Было бы нелепо закрывать на эти факты глаза и третировать футуризм как шарлатанскую выдумку разлагающейся интеллигенции»[339]. В отличие от Луначарского, склонявшегося к временному и вынужденному пользованию «услугами» левых художников, Троцкий верил в будущность «левого искусства» и футуризма. В итоге ставка на Троцкого была ЛЕФом и левыми художниками проиграна, победа над оппозицией сторонников Сталина во второй половине 1920-х гг. сопровождалась явной ориентацией на реализм в качестве государственной политики в области искусства.

Однако нельзя недооценивать и тот момент, что в начале 1920-х гг. Луначарский с особым пиететом относился к Троцкому, как и многие в рядах партии, хотя звезда того уже начала закатываться. И ценил нарком не только «властность» и «изящество» председателя Реввоенсовета, но и его взгляды по культурным вопросам. Отдавая дань субординации, он даже воспринимал их как «руководящие указания». Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать статью наркома «Лев Давыдович Троцкий о культуре», представляющую собой развернутую рецензию на книгу последнего «Литература и революция», изданную в 1923 г. Эта статья впервые была опубликована в журнале «Печать и революция» (1923. № 6), а затем включена в сборник статей Луначарского «Идеализм и материализм»[340].

Послушаем, как пафосно Луначарский открывал свою статью: «С великой радостью отмечаю я появление этой поистине замечательной книги. Правда, я имею все основания относиться с большой субъективной симпатией к книге и не потому только, что такую симпатию и притом в величайшей мере внушает мне столь давно и близко знакомая мне личность автора, но и потому, что за малыми исключениями книга является сильным подтверждением тех положений, которые я постоянно проводил за последние годы в собственных моих теоретических и публицистических работах, а также, насколько это возможно, и в моей общественной деятельности. Если бы я вздумал вынести из различных моих работ основные тезисы об искусстве или о литературе и противопоставить им такие же тезисы из книги Льва Давыдовича Троцкого, то получилось бы, как мне кажется, почти полное совпадение»[341].

Луначарский, несмотря на свой авторитет в сфере культуры, признавал фактическое первенство Троцкого в определении культурных задач, хотя и констатировал принципиальное расхождение с ним лишь по одному вопросу: «Тов. Троцкий в блестящей форме, на глубоких основах, четко и – я бы сказал – властно определяет те позиции пролетариата в области искусства, которые наиболее выигрышны в текущий момент для этого класса… Таким образом, тов. Троцкий создает правильную опору для нашей культурной политики и для нашего культурного творчества. С некоторыми из этих положений я хочу познакомить читателя, хотя лучше всего он познакомится с ними из его книги. А некоторые буду оспаривать. Не некоторые, впрочем, а одно. А именно – отрицание возможности и необходимости пролетарской культур»[342].

Казалось бы, это принципиальное различие должно было вызвать резкую отповедь Луначарского, но он слишком мягко обходил все острые углы по этому вопросу и соглашался с позициями Троцкого по отношению ко многим деятелям культуры. Луначарский почти полностью солидаризовался со всеми оценками и положениями автора книги, подхватывая и отповедь Троцкого некоторым советским писателям. Процитируем лишь одно место статьи: «Тов. Троцкий с величайшей энергией нападает на внеоктябрьскую литературу, находит разящие слова для такого промежуточного типа, как Белый, тонко и в общем беспощадно вскрывает внутреннюю сущность Блока… делает строгий реприманд попутчикам – и все это производит великолепно»[343].

В середине 1920-х гг. Луначарский неоднократно заявлял, что он будет настаивать, «чтобы цензора драматургами себя не считали и в драматургическую работу не вторгались, а были бы стражами государства…»[344]. Нарком вообще утверждал тогда, «что государственная политика в области искусства вообще не может быть особенно острой. Ибо в противном случае искусство превращается в официальное ненавистное для всего населения искусство…». На встрече с ленинградскими писателями в октябре 1927 г. он заявлял, что «поступательное движение в литературе мы мыслим не как прямую линию, а как пучок расходящихся лучей. Попутчики, и даже те, кто «правее» их, должны служить нам коррективом, должны сигнализировать нам настроения, показывать нам, каким образом создается новое общество. И если писатель, чуждый советскому духу, рассматривающий жизнь через черные очки, – почти клеветник, то «казенный оптимист», строящий художественное произведение по тезисам, – почти фальсификатор, а истина, – посредине…»[345].

В декабре 1927 г., выступая на диспуте «Литература и молодежь», нарком так определил то, что нужно советской литературе: «…Все требования в современной литературе можно выразить несколькими словами: «Романтика! Простота! Ясность! Живой человек!» К сожалению, в нашей современной литературе эти признаки находятся в самом зачаточном состоянии. Литература должна помогать распространять горизонт знаний, чувства жизни, она должна быть интересна, написана простым языком, доставляющим при чтении наслаждение. При наличии всех этих признаков книга будет увлекать, и тогда она может производить нужные идеи»[346].

Богатая палитра литературной жизни 1920-х гг. На выставке «Товарищ Наркомпрос»

Луначарский постоянно следил за новинками литературы, и если даже он сам не писал рецензий на те или иные произведения, мимо его взгляда не проходило ничего достойного. Известно, что нарком поддержал появление таких книг, как «Два мира» В. Зазубрина, «Железный поток» А. Серафимовича, «Чапаев» Д. Фурманова, «В тупике» В. Вересаева, «Хождение по мукам» А. Толстого, «Виринея» Л. Сейфулиной, «Разгром» А. Фадеева, «Тихий Дон» М.А. Шолохова, «Вор» Л. Леонова, «Бруски» Ф. Панферова, «Три толстяка» Ю. Олеши, «Братья» К. Федина, «Разин Степан» А. Чапыгина, «Смерть Вазир-Мухтара» Ю. Тынянова, «Современники» О. Форш. Из поэтов Луначарский выделял стихи В. Маяковского, С. Есенина, В. Брюсова, Н. Асеева, Н. Тихонова, Б. Пастернака, В. Кириллова, М. Герасимова, В. Каменского. Одно только перечисление этих имен и произведений лучше любых характеристик показывает, какой великий и плодотворный период переживала в 1920-х гг. советская литература.

Луначарский постоянно участвовал в работе по созданию писательских объединений, отстаивая огромное значение литературы. В постановлении Политбюро «О писательских организациях» от 5 мая 1927 г. было признано целесообразным создание «Федерации писателей» с превращением ее «во всесоюзную» и поручено «комиссии в составе тт. Гусева, Луначарского и Кнорина» осуществить «дальнейшую работу по содействию организации федерации писателей». Луначарский в итоге стал одним из создателей Федерации объединений советских писателей, которая была провозглашена 21 ноября 1927 г. на торжественном собрании, которое приветственным словом правительства открыл Луначарский.

Когда Политбюро решило 11 ноября 1927 г. созвать Всесоюзный съезд пролетарских писателей, Луначарский вошел в подготовительную комиссию этого съезда. В июне 1929 г. на I Всероссийском съезде крестьянских писателей Луначарский выступил с главным докладом «Крестьянская литература и генеральная линия партии». Однако и после отставки со своего поста он будет продолжать участие в процессе создания Союза советских писателей, войдет в его Оргкомитет и, несмотря на болезнь, придя на заседание из больницы, выступит на II пленуме Оргкомитета союза с обстоятельным докладом 12 февраля 1933 г., за 5 месяцев до своего последнего отъезда за границу.

Луначарский, начиная с полемики о литературных попутчиках и политики партии в отношении писателей еще в 1924–1925 г. долго оставался, пожалуй, самым признанным авторитетом в области литературной критики, продолжая отстаивать «некоторые свободы» писателей-творцов даже в обстановке ускоренного строительства социализма. В этой связи показательна его полемика осенью 1928 г. с «ортодоксальным» и «партийно-жестким» Ф.Ф. Раскольниковым по поводу предисловия Луначарского к собранию сочинений Л.Н. Толстого: «Я стою на той точке зрения, что мы, коммунисты, имеем право на известные нюансы по отношению к главному руслу партийной мысли, что мы в вопросах литературы не должны строго держаться ее камертона: но, разумеется, мы, коммунисты, не имеем права искажать мысли наших учителей и, вопреки предостережению Ленина, который идеализацию известных сторон Толстого считал крайне вредной, заниматься именно этим делом. А тов. Раскольников обвиняет меня как раз в такого рода преступлении, которое он даже называет «чудовищным»…»[347]

Луначарский действительно формулировал в те годы установки, которые надолго станут определяющими в развитии советской литературы. Он всеми силами старался сделать из нее «верную и удобную» сотрудницу социалистического строительства, защищая новый вид реализма – «социальный», впервые обнаруженный им еще в 1925 г. в произведениях революционной драматургии и противопоставленный «бытовому» реализму русских классиков. В 1927 г. Луначарский констатировал окончательный поворот к этому «социальному реализму» уже всей пролетарской литературы, а в 1931 г. он назвал поистине «историческим» событием, что на съезде «партия и рабочий класс победоносно заявили, что они вступили в социализм»[348].

Отсюда и появление уже «социалистического реализма», о котором Луначарский сделал в начале 1933 г. перед писателями целый доклад. В нем повторялись многие старые тезисы оратора с неожиданно прозвучавшей в заключение фразой о «знаменах побед» над писательским «отрядом борцов за социализм», на одном из которых «рукой т. Сталина начертано: «Борьба за науку и технику». Луначарский вновь говорил и о «революционном романтизме», и о многообразии стилей литературы, и о важности «метода диалектического материализма» для творческой работы писателя, и о нацеленности литературного творчества на будущее. Как передавала «Литературная газета» слова Луначарского на пленуме Оргкомитета Союза писателей, «социалистический реализм» есть целое направление, которое будет доминировать в течение определенной эпохи… но такие направления, как реализм, классицизм, романтизм, включали в себя значительное разнообразие стилей… Социалистический реализм предполагает многообразие стилей, требует этого многообразия стилей. Многообразие стилей прямо-таки вытекает из него»[349].

О положении Луначарского в партийной элите после смерти Ленина многое говорит история с долгим «вымаливанием» им своей первой заграничной поездки. Остались документальные свидетельства тех «унижений и просьб», которые ему пришлось испытать, чтобы получить возможность выехать ненадолго в Европу в конце 1925 г. 30 января этого года Луначарский направил «секретное», «личное» письмо «дорогому товарищу» Сталину, в котором констатировал, что он уже 7 лет никуда не выезжал, оказался оторванным от «западноевропейской культурной жизни», отстал от зарубежной «педагогической мысли». Нарком рассчитывал за границей «оживить отношения» с «высокоталантливыми людьми» типа Прокофьева и Стравинского, которые «не враждебны по отношению к нам». Он сообщил также о проблемах со здоровьем «на сердечной почве», что хочет обследоваться, так как в последнее время недолго лечился только в Боржоми, просил отпустить его на полтора месяца в Германию, Францию и Италию с финансовым содержанием, «не нанося ущерба моему достоинству как члену правительства», без секретаря, но с женой, которая «недурно владеет французским и немецким языками». Нарком сообщил, что он получил приглашение «официально открыть русский павильон» выставки в Париже, которое прислал ему с поддержкой Г.В. Чичерина полпред СССР во Франции Л.Б. Красин[350].

Еще одно письмо по этому поводу нарком направил в ЦК 5 марта 1925 г.: «Моей заграничной поездке я очень просил бы придать характер командировки, а не отпуска, тем более что мне придется проделать за границей весьма серьезную работу как по изучению различных сторон культуры, так и по осуществлению уже отчасти начавшихся связей всевозможных культурных сил Западной Европы с нами»[351]. Однако наркому в поездке отказали. Тот сообщил об этом Красину, который написал ему в письме от 6 апреля, что «это большой удар тем планам, которые у нас намечались в области культурного сближения с Францией… Ваши выступления здесь могли бы сильно содействовать благоприятному изменению общей атмосферы». Луначарский переслал Сталину и заведующему Агитпропотделом ЦК С.И. Сырцову это письмо, а также еще одну шифротелеграмму Красина: «Крайне сожалею о Вашем неприезде. Убедительно прошу пересмотреть решение. Ваше личное участие имело бы большое значение для общих наших задач»[352]. Однако и после этого наркома за границу не пустили.

3 октября Луначарский, получив право на отпуск, снова обращается в ЦК с просьбой о командировке: «Первым основанием для этого является состояние моего здоровья: усиливаются симптомы артрита, наблюдается расширение сердца и аорты… Еще важнее, однако, для меня ориентироваться сколько-нибудь в европейской культуре. Я уже 8 лет оторван от европейской культуры. За это время почти все народные комиссары перебывали за границей. Между тем, культурная работа, которую я веду, особенно тесно связана со всеми проявлениями в культурной жизни в других странах». 15 октября наркому, у которого уже начался отпуск, пришлось опять просить ЦК ускорить решение вопроса, ведь «я до сих пор не имею ответа»[353].

Мемориальная доска в Москве на доме по адресу Чистопрудный бульвар, 6, где размещался Народный комиссариат просвещения РСФСР. Фото автор

На этот раз Сталин и Политбюро наконец-то вняли мольбам наркома, который действительно выглядел в этой истории по сравнению с другими вождями партии «белой вороной». Видимо, свою роль сыграло и то, что 23 ноября 1925 г. Луначарскому исполнялось 50 лет. Ему удалось тогда посетить вместе с женой Берлин, Париж, юг Франции и Ригу. Поездка Луначарского оказалась поистине триумфальной. На свой 50-летний юбилей нарком делал доклад в Бетховенском зале Берлина, где собралось до тысячи человек, чтобы послушать «одного из самых выдающихся людей новой культурной России»[354]. Как вспоминала жена наркома, «после этого доклада началось то, что немецкие газеты называли «Неделя Луначарского»: пресс-конференции у Анатолия Васильевича, прием в Рейхстаге, в министерствах иностранных дел, просвещения, выступления Луначарского в Обществе друзей Советского Союза, в Обществе изучения Восточной Европы, в профсоюзе работников искусств, доклады для советской колонии, сотрудников полпредства и торгпредства и т. д.»[355].

27 ноября в Берлинском народном театре «Фольксбюне» с триумфом прошла премьера спектакля «Освобожденный Дон Кихот» в переводе И. Готца и постановке Ф. Голля. Нарком встретился в Берлине с немецкими учеными и деятелями культуры, познакомился с Р. Тагором и пригласил его посетить СССР. Попутно отметим, что уже к 1925 г. драматургическое творчество наркома было признано за границей, о чем он сам сообщал читателям: «В феврале месяце 1927 г. в драматическом театре в Токио поставлен был «Освобожденный Дон Кихот». Пьеса прошла 3 раза с большим успехом. В Штеттине в городском театре поставлена пьеса «Медвежья свадьба» с выдающимся успехом и продолжает идти на этой сцене. «Освобожденный Дон Кихот», имевший выдающийся успех в берлинском театре «Фольксбюне», в настоящее время идет в нескольких провинциальных театрах. Кроме того, Амстердамский государственный театр подписал с переводчиком Винсом договор о постановке «Освобожденного Дон Кихота» на голландском языке в будущем театральном сезоне. Этот же театр ведет переговоры с автором и с переводчиком относительно постановки «Медвежьей свадьбы»[356].

В Париже в конце 1925 г. повторилась та же картина, разве что без театральных постановок. Нарком познакомился с Анри Барбюсом, встретился с министром просвещения Франции физиком М. Кюри и историком А. Оларом, посещал театры и выставки. Затем он с женой три недели отдыхал на юге Франции. По дороге домой в Риге нарком заявил, что он возвращается в Россию с убеждением, «что мы идем не в хвосте, а во главе Европы»[357]. Позднее Луначарский опубликовал три «Письма из Берлина» и пять «Писем из Парижа», которые были объединены в книгу «Письма с Запада» (М. – Л., 1927), рисующую картину культурной жизни Европы в то время.

В следующее двухмесячное турне в Берлин и Париж с заездом в Варшаву Луначарский выехал только через год. В день отъезда, 11 мая 1927 г., он направил председателю СНК А.И. Рыкову довольно неожиданное письмо: «Дорогой Алексей Иванович! В день отъезда за границу пишу Вам на всякий случай. Если бы со мной случилось несчастье, не оставьте без поддержки моих близких: сына Анатолия, дочь Иру и тещу М.К. Сац. С ком. приветом и глубоким почтением. А. Луначарский»[358]. Видимо, состояние здоровья действительно внушало ему опасения, и показательно, что нарком поставил на первое место, о ком надо заботиться, именно своего сына. То, что обращение адресовано Рыкову, означает только одно: у наркома с ним были товарищеские и близкие отношения.

Слава богу, все обошлось. Луначарский с прежним успехом выступал, давал интервью, посещал выставки, в том числе «Русские художники в Берлине» с работами К. Малевича и В. Маяковского, писал статьи о новинках театральной и художественной жизни Европы (15 статей-писем были объединены потом в «Путевые очерки»), встречался с выдающимися деятелями культуры.

В 1926 г. во взаимоотношениях Луначарского и Сталина впервые появляется писатель М.А. Булгаков, который вскоре станет «ключевой» и показательной фигурой в судьбах развития литературы того времени. Этот эпизод связан с пьесой «Дни Турбиных» – любимой пьесой Сталина, на постановку которой в МХТ вождь партии придет в будущем около 20 раз! А в 1926 г. еще до премьеры «Дни Турбиных», Луначарскому и коллегии Наркомпроса приходилось отстаивать пьесу от нападок ГПУ. Сначала 24 сентября коллегия с участием Главного управления по контролю за зрелищами и репертуаром (Главреперткома) и сотрудников ГПУ разрешила ставить пьесу Булгакова «только одному Художественному театру и только на этот сезон», причем с купюрами. Однако на следующий день ГПУ внезапно известило Луначарского о решении пьесу запретить. Взбешенный Луначарский в письме-жалобе председателю СНК А.И. Рыкову потребовал «рассмотреть этот вопрос в высшей инстанции либо подтвердить решение коллегии Наркомпроса, ставшее уже известным. Отмена решения коллегии Наркомпроса ГПУ является крайне нежелательной и даже скандальной»[359].

На этот резкий конфликт наложилось важное обстоятельство. Московский Художественный театр, спешивший открыть сезон новой премьерой, получив 24 сентября одобрение на постановку, успел заказать афиши, они были отпечатаны, а к моменту обращения Луначарского к Рыкову 27 сентября их уже начали расклеивать. В результате в повестку дня заседания Политбюро 30 сентября попали не один, а два вопроса: о конфликте между Наркомпросом и ГПУ в связи с «Днями Турбиных» и о наказании лиц, «виновных в опубликовании сообщения о постановке этой пьесы в Художественном театре»[360].

На заседании Политбюро с участием руководителя ОГПУ В.Р. Менжинского было решено «не отменять постановление коллегии Наркомпроса о пьесе Булгакова… Поручить т. Луначарскому установить лиц, виновных в опубликовании сообщения о постановке этой пьесы в Художественном театре, и подвергнуть их взысканию»[361]. 4 ноября нарком вновь написал Рыкову: «ПБ вздумало изучить текст пьесы тогда, когда Наркомпрос уже дал добро 24 сентября, и афиши напечатали по закону»[362]. В этих словах сквозит как бы неудовольствие наркома тем, что Политбюро вообще «вздумало изучать» пьесу, тем более так запоздало. Сталин фактически выступил в этой истории на стороне Наркомпроса и не ошибся, посодействовав рождению «исторической постановки». И совершенно ясно, что без активного вмешательства в ситуацию Луначарского пьеса Булгакова вообще могла бы быть тогда похоронена.

После этой истории Луначарский писал, что «постановку таких пьес надо приветствовать. Заключающиеся в них ошибки, так сказать, яд чужих мнений, – очень мало действительный яд. Но пьесы такие рисуют известную передвижку социальных слоев, они показывают нам, на каких пределах сдают позиции – правда, самые правые – сменовеховцы-обыватели…»[363]. И в дальнейшем Луначарский неоднократно помогал М.А. Булгакову, хотя и не отказывался от критики его взглядов и произведений.

Несомненно, что в середине 1920-х гг. отношения Сталина и Луначарского в первую очередь зависели от того, какую позицию занимал нарком во внутрипартийной борьбе и особенно в противостоянии Сталина и Троцкого. И здесь, несмотря на все еще существующие мифы и неточности, Луначарский придерживался позиций, одобренных ЦК партии. Для него вообще было свойственно некоторое расхождение между его публичными выступлениями и заявлениями и теми реальными политическими действиями или поступками, которые он совершал на практике. Однако, говоря о взаимоотношениях Луначарского и Троцкого, следует подчеркнуть еще раз, что нарком в итоге политических баталий 1920-х гг. встал, несмотря на свои прежние взгляды и высказывания, на сторону сталинского большинства в партии и не мог в той или иной степени не участвовать в борьбе с оппозицией, в том числе с Троцким.

Это явно проявилось сразу же после XIV съезда ВКП (б), на котором «новая оппозиция» во главе с Каменевым и Зиновьевым при молчаливой поддержке Троцкого, еще в январе 1925 г. потерявшего пост наркома по военным и морским делам, потерпела поражение. В день двухлетия со дня смерти Ленина, 21 января 1926 г., Луначарский выступил с речью в Большом театре и при огромном числе слушателей завел разговор об опасности появления в компартии человека, «который бы приобрел популярность, который бы захотел сорвать нашу гегемонию» и «стать во главе новых капиталистических элементов». Луначарский фактически намекал на Троцкого, собиравшего свою «паству» противников линии ЦК и шедшего в сторону «объединенной оппозиции». Этот человек, по словам наркома, «не может прийти и прямо бухнуть, что я хочу стать во главе капиталистических элементов, но он, может быть, не совсем ясно сознавая, куда он идет, может все-таки вести такую линию, чтобы приобрести их симпатии, чтобы гнуть в их сторону»[364].

Партийная элита Страны Советов: В.М. Молотов, И.В. Сталин, М.И. Калинин, К.Я. Ворошилов, Л.М. Каганович

А далее Луначарский вынес приговор Троцкому, который, может быть, и неосознанно, но «лил воду на мельницу оппозиции», и призвал бороться с оппозицией и мелкобуржуазным уклоном «единым фронтом»: «Не думайте, пожалуйста, что я здесь намекаю на Л.Д. Троцкого, но я должен сказать, что тов. Троцкий вовсе этого не думал и он даже может быть дальше от этого, чем кто бы то ни было другой из нас. Но они-то этого хотели, и когда Троцкий оказался в оппозиции и говорил вовсе не такие вещи, они уже радовались и хотели на бархатной подушке нести Троцкому корону: пожалуйста, Лев 1-й, проводи эту линию против Коммунистической партии, мы тебя поддержим. Вот что хотели рявкнуть приветственной осанной хором все неокапиталисты и остатки старых капиталистов России. Троцкий, может быть, и не заметил этих симпатий и не поинтересовался этим, но нам было видно, что ему симпатизируют и его любят»[365].

Как видим, нарком, пытаясь загладить остроту своих выступлений и опасность прослыть «примиренцем», тем не менее очень четко определил свое место в рядах сторонников линии ЦК и Сталина, и поэтому неудивительно, что ответное письмо ему Троцкого от 14 апреля 1926 г. совсем не было корректным и спокойным и не начиналось со слова «Дорогой…». Троцкий писал о «совершенной ложности изложения Вами моих взглядов на крестьянство и его взаимоотношения с пролетариатом», о правильности его отношения к военному коммунизму и его позиции во время дискуссии о профсоюзах, об использовании наркомом «готовых, коротеньких штампов». «Выходит ведь, – возмущался Троцкий, – что я был против торговой смычки, возражал против новой экономической политики, отрицал ее как путь к социализму? Где? Когда? Нехорошо у Вас выходит, Анатолий Васильевич. Во время дискуссии о профсоюзах не мог еще Ильич говорить о торговой смычке. А когда заговорил, никакой дискуссии не было. Неряшливо у Вас выходит. Нельзя в такой неряшливости воспитывать молодняк… У Вас выходит, Анатолий Васильевич, будто я чуть ли не отрицал новую экономическую политику, – верите ли Вы этому сами?»

Однако эта переписка не продолжилась: внутрипартийная борьба обострялась, и вскоре Троцкий был выведен из состава Политбюро. Так что Луначарскому было совсем не с руки вести с ним какое-либо эпистолярное общение. Однако сам Троцкий не успокаивался: в октябре 1927 г. он написал «Письмо в Истпарт ЦК ВКП(б). О подделке истории Октябрьского переворота, истории революции и истории партии». В одном из его фрагментов «Два слова о Луначарском» автор не смог удержаться и обличил «коварного» наркома просвещения, вставшего на сторону Сталина: «…Луначарский ныне тоже числится обличителем оппозиции. Вслед за другими и он обвиняет нас в пессимизме и маловерии. Эта роль Луначарскому как нельзя более к лицу. Вслед за другими Луначарский занимается не только противопоставлением троцкизма ленинизму, но и поддержкой – чуть-чуть замаскированной – всяких инсинуаций.

Подобно некоторым другим, Луначарский умеет писать об одном и том же вопросе и за и против. В 1923 г. он выпустил книжку «Революционные силуэты». Есть в этой книжке глава, посвященная мне. Цитировать эту главу – за суздальской преувеличенностью похвал – я не стану… Что это за люди, которые умеют и так и этак выполнять социальный, то бишь секретарский, заказ!»

Это письмо Троцкого впервые было опубликовано только в 1932 г. в Берлине в книге «Сталинская школа фальсификаций»[366]. Однако Луначарский, видимо, знал о содержании этого письма, и именно поэтому он написал 21 ноября 1927 г. важное для прояснения его позиции письмо в редакцию «Правды» «Об отношении к партийной оппозиции»:

«После моего сегодняшнего выступления на губернской партийной конференции я получил несколько записок… Среди других… есть несколько вопросов о том, как я отношусь к оппозиции. Очевидно, мои отлучки за границу, сначала по болезни, а потом по поручению правительства, помешавшие мне принять достаточно энергичное участие в дискуссии, породили какие-то обидные для меня сомнения у некоторых товарищей.

Таких сомнений я допустить не могу. Я с самого начала оппозиционного движения (Троцкого и «нового») самым решительным образом встал на точку зрения Центрального Комитета и достаточно резко высказывал это повсюду, куда партия меня посылала… Что касается организационных, т. е. дезорганизационных, действий оппозиции, развернувшихся в последнее время, то я смотрю на них буквально как на безумие… Я наблюдал за границей весь вред, который наносит нам эта внутренняя борьба, и пришел к выводу, что она должна быть ликвидирована во что бы то ни стало…»[367]

Константин Симонов, который был очень внимательным наблюдателем за происходившей в партии борьбой, оставил очень интересное замечание: «К троцкистам относились отрицательно, а к борьбе с ними как к чему-то само собой разумеющемуся. Но представления о Сталине как о главном борце с троцкизмом, сколько помню, тогда не возникало. Где-то до двадцать восьмого, даже до двадцать девятого года имена Рыкова, Сталина, Бухарина, Калинина, Чичерина, Луначарского существовали как-то в одном ряду. В предыдущие годы так же примерно звучали имена Зиновьева, Каменева, позже они исчезли из обихода…»[368] Отнесение писателем Луначарского к списку первых вождей революции, выступавших против Троцкого в 1928–1929 гг., весьма показательно.

Луначарскому выпадало не единожды получать выговоры. Один из скандалов, кончившихся таким выговором, разгорелся вокруг постановки спектакля «Заговор равных» в Камерном театре. Пьесу предложил писатель, драматург и известный журналист, заведовавший одно время отделом печати Наркомата иностранных дел, М.Ю. Левидов (1891–1942). Функции цензора на этот раз взял на себя сотрудник ЦКК С.Н. Крылов. Он характеризовал пьесу как «упадочную, пасквильную вещь», о которой «уже с лета идут слухи, пущенные, видимо, оппозицией. Пьеса явно рассчитана на то, чтобы у зрителя вызвать аналогии: Директория – Политбюро, Бабеф – Троцкий, период термидора и фруктидора – наше время, хвосты у булочных – наши хвосты и т. д. Публика уже, еще до премьеры, заинтригована спектаклем: все билеты на объявленные 4 спектакля расхватаны. Во время спектаклей возможны демонстративные выходки»[369]. Предпремьерный показ состоялся 8 ноября 1927 г., а пять дней спустя заведующий Агитпропотделом ЦК ВКП(б) А.И. Криницкий предлагал «вещь со сцены… снять теперь, не допуская и премьеры». Еще через два дня пьесу посмотрели по решению того же отдела около 35 «работников-коммунистов», большинство из которых, за исключением Луначарского, оценили пьесу отрицательно, но посчитали все-таки возможным оставить ее в репертуаре театра. В итоге вопрос был вынесен на рассмотрение Политбюро, которое в заседании 17 ноября в присутствии наркома приняло решение: «а) Поручить тт. Скворцову-Степанову, Ворошилову, Томскому и Кубяку ознакомиться с пьесой «Заговор равных» Мих. Левидова; б) Поручить Секретариату ЦК установить лиц, виновных в том, что Политбюро было поставлено перед необходимостью снять пьесу, разрешенную к постановке без предварительной надлежащей проверки»[370].

О комиссии из четырех человек для решения судьбы пьесы Луначарский и сообщил 18 ноября Таирову. Однако сам факт осведомленности работников театра о создании такой комиссии стал известен ее членам, и один из них, М.П. Томский, тогда член Политбюро и председатель ВЦСПС, 21 ноября обратился к В.М. Молотову с просьбой расследовать инцидент: «Не пора ли положить конец бесстыдной болтовне о Политбюро и его постановлениях? Как узнал Таиров о постановлении ПБ? Зачем ему надо это знать? Не поручишь ли ты кому-нибудь расследовать?»[371] И вот 24 ноября Политбюро принимает окончательное постановление признать «ненужным разрешать постановку в театрах» пьесы «Заговор равных», а также «просить ЦКК партии закончить в недельный срок расследование виновных в разглашении постановления Политбюро о пьесе «Заговор равных».

Портрет А.В. Луначарского. Гравюра с рисунка художника Ю. Анненкова. 1920 г.

В тот же день, 24 ноября, секретарь ЦК ВКП(б) Н.М. Янсон информировал Сталина, что «расследование… привело к тов. Луначарскому. Но так как Луначарского нет в настоящее время в Москве и спросить его не удастся, то придется отложить до его возвращения из-за границы»[372]. «Нарушение партийной дисциплины» было налицо, после возвращения Луначарского его вызвали 30 декабря 1927 г. на заседание Президиума ЦКК ВКП(б), выслушали объяснения и постановили: «Указать тов. Луначарскому, что разглашение постановления Политбюро ЦК ВКП(б) стало возможным потому, что о предстоящем просмотре пьесы членами комиссии Политбюро он сообщил работникам театра». М. Шкирятов на заседании призвал Луначарского «принять все зависящие от него меры, чтобы повторение таких неосторожных действий с его стороны больше не имело места»[373]. Фактически это был выговор наркому, его оформили в виде постановления ЦКК 18 февраля 1928 г. и разослали Сталину, Молотову и в Орграспредотдел партии. А само взыскание наркому одобрило за два дня до этого, 16 февраля, само Политбюро: таков был порядок вынесений взысканий наркомам, в силу важности их постов[374].

Отметим, что Луначарский довольно легко отделался, ведь именно он первым одобрил пьесу для постановки. Лишь после этого ее поддержал Главрепертком, причем по так называемой литере А («вне всякого сомнения»). Конечно, все это не могло не подрывать авторитет и позиции наркома, который наполнял копилку своих «оплошностей и ошибок» в глазах большевистских вождей, несклонных к мягкости и либерализму. 26 января Политбюро приняло постановление «О кадровых изменениях в Главреперткоме Наркомпроса РСФСР». Во главе новой коллегии этого органа поставили «пламенного революционера» Ф.Ф. Раскольникова, а также учредили при Главреперткоме Совет по вопросам репертуара в составе 30 человек. Туда включили представителей общественных пролетарских организаций и авторитетных товарищей, сведущих в вопросах искусства[375]. Автору «Заговора равных» припомнили его прегрешения позже. В июне 1941 г. он был арестован за «шпионаж в пользу Великобритании» и расстрелян 5 мая 1942 г.

Скандал вокруг этой пьесы был лишь одним из многих, что затронули Главрепертком. В начале 1928 г. на одном из заседаний Политбюро произошел обмен записками между Сталиным, Молотовым и Бухариным по поводу пьесы И. Бабеля «Закат». Бухарин сообщил тогда своим товарищам, что «среди писателей разгорается совершенно исключительный скандал. Репертком запретил (вернее, вычеркнул целую сцену) пьесу Бабеля «Закат», в местах, где на улицах говорят «жид», вычеркнул и заменил «евреем» (что лишено всякого смысла), с другой стороны, вычеркнул сцену в синагоге и т. д. Сама по себе пьеса, говорят, приличная. Но в связи с этим назревает «возмущение» и т. д.

Быть может, у нас и впрямь в реперткоме уж очень бестактные люди сидят». Молотов на это заметил, что «надо проверить дело», а Сталин высказался более категорично: «Бухарин выражается очень мягко. В реперткоме сидят безусловно ограниченные люди. Нужно его «освежить»[376].

Как утверждал автор «Очерков номенклатурной истории советской литературы» Л.В. Максименков, Сталин вовсе не собирался защищать Бабеля, для него это был только повод для «номенклатурного решения»: «Освежить» значило в очередной раз перетрясти иерархическую систему – сменить руководство Главискусства и наркома просвещения А.В. Луначарского, а на его место поставить армейского пропагандиста и комиссара А.С. Бубнова»[377]. С такой упрощенной трактовкой вряд ли можно согласиться. «Номенклатурное решение» о снятии наркома просвещения в июле 1929 г. имело под собой много оснований, и в этом ряду история с «Закатом» могла иметь лишь очень незначительное место.

Что касается Бабеля, то, по утверждению его биографов Е. Погорельской и С. Левина, он в этой истории оказался совсем не случайно: «Несмотря на личную неприязнь к нему (позднее он назовет его «наш вертлявый Бабель»), Сталин не мог не понимать его общественного и литературного значения: переведенный в то время на европейские языки, Бабель был одним из самых известных на Западе советских писателей. В момент создания Оргкомитета Союза советских писателей в апреле 1932 г. и подготовки к съезду Сталину был подан список, в котором среди «58 «беспартийных писателей» были имена Пастернака, Бабеля, Платонова, Эрдмана, Клюева и Мандельштама»[378]. Известно, что в составлении этого списка участвовал и Луначарский, активно работавший в Оргкомитете Союза писателей.

В середине 1928 г. разгорелось и еще одно «громкое театральное дело», связанное с «нетерпимой» ситуацией в Большом театре. Его раскрутили «левые деятели», связанные с Российской ассоциацией пролетарских музыкантов, которые обрушились с критикой на главного дирижера театра Н.С. Голованова (1891–1953). Специально был даже придуман новый термин – «головановщина», который должен был символизировать неугодную левакам «реакционную группу» театра, которая отвергала якобы современное искусство ради устаревшей классики.

В печати зазвучали страшные обвинения: «Нужно открыть окна и двери Большого театра, иначе мы задохнемся в атмосфере головановщины. Театр должен стать нашим, рабочим, не на словах, а на деле. Без нашего контроля над производством не бывать театру советским. Нас упрекают в том, что мы ведем кампанию против одного лица. Но мы знаем, что, если нужно что-нибудь уничтожить, следует бить по самому чувствительному месту. Руби голову, и только тогда отвратительное явление будет сметено с лица земли. Вождем, идейным руководителем интриганства, подхалимства является одно лицо – Голованов»[379].

Конечно, это был удар и по Луначарскому, который последовательно добивался сохранения Большого театра, сумел провозгласить его «центральным театром Союза» и утверждал, что главная задача этого театра «заключается в том, чтобы дать новой публике, новому хозяину, который только сейчас получил возможность вздохнуть посвободней и оглянуться, самое лучшее из оперно-театрального творчества прошлого». Выступая 28 января 1928 г. на заседании Художественного совета Большого, нарком говорил: «Пусть Большой театр останется хранителем старого, но он должен идти вперед, но осторожно, после определенной проверки. Он не может совершать легкомысленных налетов на будущее»[380]. Нарком вдохновенно рисовал перспективы новой революционной оперы: «Голова кружится, когда подумаешь, что можно создать из таких изумительных элементов, какими обладает Большой театр… Борьба за свободу, за счастье всего человечества, за победу над природой, величавые картины прошедших страданий революции, полеты в будущее – вот только часть мотивов и тем, которые могли бы превратить Большой театр в центральную художественную ось великих народных торжеств»[381].

Луначарскому вместе с директором Большого театра Е.К. Малиновской приходилось постоянно отбиваться от нападок Главреперткома, обвинявшего театр в антисоветском репертуаре, но вынужденного раз за разом принимать причудливые и противоречивые постановления, подобные этому: «Несмотря на то что характер репертуара Большого театра не соответствует идеологии Советской Социалистической Республики, принимая во внимание ряд сложившихся объективных обстоятельств, утвердить репертуар этого театра на новый сезон»[382].

По отношению к Большому театру Луначарский придумал формулу «терпеть и беречь», и, конечно, атаки на «головановщину» вызывали у него чувство протеста. Однако выражать его открыто он не стал, ответив своим оппонентам 29 мая 1928 г.: «Я не привык судить судей и факты по слухам. Как член правительства я ждал (и жду) компетентного суждения авторитетной комиссии, созданной Совнаркомом для расследования положения в Большом театре. В скором времени решения комиссии будут опубликованы… Все мы согласны в необходимости серьезного, критического изучения тяжелого и затяжного кризиса в Большом театре и мер к его устранению. Это требует выдержки, спокойствия, такта и немалого искусства. После заключения комиссии правительство через Наркомпрос приступит со всей срочностью к оздоровлению жизни и работы Большого театра»[383].

Нельзя исключать, что Луначарский надеялся на Сталина, который сам в 1925 г. предложил дать Голованову звание заслуженного артиста. Однако на этот раз ни он, ни другие защитники Большого театра, в том числе М.И. Калинин и Л.В. Собинов, помочь не смогли. Профсоюзная и правительственная комиссии пришли к выводу, что руководство Большого не контролирует ситуацию в театре, и Голованова уволили. Что ж, советская культура не впервые испытала зигзаг партийного руководства, которое постоянно могло менять векторы и курсы. В 1930 г. Голованов был восстановлен в должности, в 1936 г. уволен опять, в 1948 г. снова восстановлен, удостоен звания народного артиста СССР, а через год получил Сталинскую премию 1-й степени за постановку «Бориса Годунова».

А пока Сталину пришлось едва ли не оправдываться перед «неистовым ревнителем» пролетарской культуры, членом РАППа, записным критиком МХАТа и М.А. Булгакова, а заодно автором нашумевшей пьесы «Шторм» В.М. Билль-Белоцерковским (1885–1970). Тот считал оперу и балет «абсурдом», а Большой театр – прибежищем спекулянтов и «контриков». Сталин 7 февраля 1929 г. писал ему: «Головановщина» есть явление антисоветского порядка. Из этого, конечно, не следует, что сам Голованов не может исправиться, что он не может освободиться от своих ошибок, что его нужно преследовать и травить даже тогда, когда он готов распроститься со своими ошибками, что его надо заставить таким образом уйти за границу». (Далее в автографе письма имеются следующие важные, но зачеркнутые автором строки: «а кривляку Мейерхольда, который почему-то раздумал оставаться… не удалось обосноваться за границей, надо носить на руках, или «благородно» удравшего в эмиграцию Чехова надо возносить до небес»[384].) Фактически Сталин встал тогда на сторону Луначарского.

А вообще следует признать, что в годы второй «красногвардейской атаки» на культуру Сталину приходилось лавировать, опираясь на РАПП и другие подобные объединения. В письме от 28 февраля 1929 г. он увещевал рапповских писателей-коммунистов: «Вы говорите о «бережном отношении к попутчикам», о «коммунистическом перевоспитании их в товарищеской обстановке». И вместе с тем вы готовы изничтожить Б[илля] – Белоцерковского и целую группу революционных литераторов за пустяк!.. Возьмите, например, такого попутчика, как Пильняк. Известно, что этот попутчик умеет созерцать и изображать лишь заднюю нашей революции. Не странно ли, что для таких попутчиков у вас нашлись слова о «бережном» отношении, а для Б[илля] – Белоцерковского не оказалось таких слов? Не странно ли, что, ругая Б[илля] – Белоцерковского «классовым врагом» и защищая от него Мейерхольда и Чехова, «На Литпосту» не нашел в своем арсенале ни одного слова критики ни против Мейерхольда (он нуждается в критике!), ни, особенно, против Чехова? Разве можно так строить фронт? Разве можно так размещать силы на фронте? Разве можно так воевать с «классовым врагом» в художественной литературе? Дело, очевидно, не в резкости тона, а в вопросе о руководстве сложнейшим фронтом советской художественной литературы»[385].

К слову, Билль-Белоцерковский в 1929 г. едва не стал директором Большого театра. Как писал С. Волков, «когда Луначарскому принесли приказ о назначении Билля, нарком просвещения, как рассказывали, побледнел и немедленно отправился в Совнарком, где добился его аннулирования. Таким образом, Билль побыл директором всего несколько часов, и ему не удалось реализовать заветную мечту о разгоне Большого театра»[386].

Луначарский очень долго в своих статьях и выступлениях, в отличие от других вождей большевиков, старался избегать воспеваний и славословий в адрес Сталина (он так и не написал ни одной статьи о нем, наподобие тех портретов вождей революции, что вошли в его сборник «Революционные силуэты» 1923 г.). Однако начиная с 1928 г. он стал все чаще упоминать имя генсека в своих выступлениях по разным поводам. Например, в январе 1928 г.: «Я должен напомнить, что недавно на съезде нашей партии Сталин упоминал об одной из язв нашей жизни – о водке – и указывал, что одна из сил, которая победит этот алкоголизм, – это радио и кино. Нас, конечно, интересует второе из этих искусств – кино, которое наиболее способно воздействовать на массу»[387].

И.В. Сталин в кругу соратников по партии. На заднем плане – А.С. Бубнов, будущий нарком просвещения РСФСР, который сменит А.В. Луначарского на его посту

И хотя, по словам Н. Валентинова, «по своей природной склонности к компромиссу Луначарский одним из первых употребил выражение «сталинизм» и объявил Сталина крупнейшим философом эпохи»[388]. Никак нельзя согласиться с утверждением Троцкого, высказанным им в некрологе «честного противника» наркома Луначарского, будто «мягкая покладистость в облике этого человека» привела его в результате к полному подчинению «новым хозяевам положения»[389]. Полного подчинения, конечно, вообще не было, как не было еще тогда, в 1928–1929 гг., исключения наркома из состава «новых хозяев» и вождей. Просто политический опыт и правила поведения в большевистской среде научили Луначарского быть осторожнее в проявлении любых признаков своего «донкихотства», ему свойственна была скорее не «мягкая покладистость», а «твердая гибкость».

Можно говорить о внешне проявляемой им лояльности к руководству партии и поддержке ее генеральной линии, что, однако, не могло не соседствовать с внутренним сопротивлением Луначарского по отношению к некоторым действиям Сталина, его соратников и помощников, а также иногда со смелыми выступлениями наркома против, казалось бы, одобренных партией конкретных решений. Примеров такого поведения 1929 г. дал предостаточно. Однако все эти примеры никак не могут отрицать, что Луначарский был и оставался партийцем и революционером самого яркого свойства и его никак нельзя записывать в число оппозиционеров и противников якобы «диктатора Сталина».

Троцкий был прав, выражая в том же самом некрологе мнение, что Луначарский всегда оставался «инородной фигурой» в сталинском окружении: он «слишком хорошо знал прошлое революции и партии, сохранил слишком разносторонние интересы, был, наконец, слишком образован, чтобы не составлять неуместного пятна в их бюрократических рядах»[390]. Уверенность в том, что партия большевиков в целом служит интересам народа, личная честность и добросовестность не могли не вызывать у Луначарского мучительных раздумий и сомнений при виде всех «грехов» эпохи коренного перелома. И тем не менее было бы ошибкой слишком драматизировать колебания эмоциональной и порывистой натуры Луначарского, придавая им решающий характер. Как правильно подметил еще В.Г. Короленко, плывя «по большевистскому течению», Луначарский не однажды уже «гамлетизировал и колебался»[391]. Луначарский был и оставался подлинным революционером, который «с гордостью берет на себя общую ответственность», сознавая, что революция «в самообороне своей вынуждена быть жестокой, и среди жестокостей этих оказывается часто несправедливость». Главное, по его мнению, было в том, чтобы «суметь сделать разницу между пролитием крови для капиталистических барышей и пролитием ее во имя победы социализма»[392].

Однако расхождения у Сталина и Луначарского все же имелись. Первое из них было связано с застарелым конфликтом, тянувшимся еще с 1923 г., когда в Наркомпросе было создано Главное управление профессионального образования (Главпрофобр), призванное руководить техническими вузами и ремесленными училищами, и, когда начались попытки профсоюзов, экономических наркоматов и ВСНХ подчинить Главпрофобр нуждам экономики, сократить курсы обучения в учебных заведениях, усилить в них время на практику и сократить – на теорию. Луначарский, понимая важность подготовки квалифицированных кадров для промышленности и сельского хозяйства, считал тем не менее, что нельзя упрощать и ускорять процесс обучения, что нужно стремиться не к узкопрофессиональному образованию, а к высокому уровню общетеоретического образования. В 1927 г. наметилась тревожная для Наркомпроса кампания за передачу всего технического образования, включая втузы, из ведения наркомата в подчинение ВСНХ, что вызывало тогда резкие протесты и Луначарского, и Крупской.

«Правда» 27 июня 1928 г. поместила очередную статью Луначарского «Промышленность и втузы»: «Мы утверждаем, что стремление оторвать небольшой кусок высшего технического образования от всего остального свидетельствует о недостаточном понимании того факта, что развитие промышленности связано со всем техническим образованием и даже со всем народным образованием в стране… Спасение из создавшегося положения… заключается в организации крепко спаянной совместной работы, а не в отдельных парадоксальных «опытах» с выделением каких-то привилегированных, особо близких сердцу промышленности втузов»[393]. Сталин, однако, Луначарского в этом вопросе не поддержал, и на июльском 1928 г. пленуме ЦК ВКП(б) было решено передать шесть втузов и пять техникумов в качестве эксперимента в ведение ВСНХ.

А.В. Луначарский с работниками народного образования во время поездки в Тамбов. 3 февраля 1921 г. (РГАСПИ

Луначарского тревожило, что за этой полемикой вдруг обнаружилась политическая подоплека. Формировавшаяся тогда правая оппозиция, возглавляемая Бухариным, Рыковым и Томским, выступила на стороне Наркомпроса, а Сталин поддерживал ВСНХ. О том, что борьба Наркомпроса за втузы имела политическое звучание, свидетельствовал позднее и секретарь Луначарского И.А. Сац, который описал конфликт наркома с В.В. Куйбышевым, выступившим от имени ВСНХ за ускоренную, в 2–3 месяца, подготовку рабочих: «Таковы, мол, требования индустриализации. Куйбышева поддержали Сталин и Молотов, но Луначарский на Политбюро горячо отстаивал точку зрения Наркомпроса и «переголосовал» Сталина с помощью голосов «правых». Вечером – в тот же или на другой день – в Большом театре, в комнате для представительных гостей за сценой, Сталин завел с Луначарским разговор. «Вы очень хорошо, убедительно говорили на Политбюро. Я знаю, что вы человек, независимый от фракций. Но разве вы не видите, кто голосовал за вас? Это проба сил»

Луначарский вернулся домой расстроенный, прошел с Игорем в кабинет, бросил шубу, шапку и палку на диван и сказал: «Черт знает что! Сталин хочет, чтобы я был его оратором. Нет, этого не будет!»[394]

Луначарскому стоило больших усилий не втянуть себя и наркомат в политические дрязги и держаться подальше от оппозиции, что ему и удавалось долгие годы. Следует критически относиться к многочисленным исследователям, которые в 1990-х и 2000-х гг., поддаваясь моде на критику сталинизма, утверждали, что Луначарский будто бы скрыто или явно долгие годы стоял в оппозиции к Сталину. Этой точки зрения придерживался и американский исследователь Т.Э. О,Коннор, который, стараясь найти как можно больше совпадений во взглядах правых и Луначарского, прямо увязывал его судьбу с «политическими успехами оппозиции»: «Вслед за Бухариным Луначарский выступил за умеренные темпы индустриализации, а лидеры правой оппозиции отвергли необходимость культурной революции и чистки интеллигенции. По мере ослабления позиций правых падали шансы и Луначарского. Поползли толки о его «либерализме» и «правых тенденциях»[395].

Из этих слов может выстроиться ошибочная картина, что Луначарский встал тогда на сторону правых и его отставка была связана именно с этой борьбой. Между тем уход наркома с его поста произошел, когда правые еще были далеко не побеждены, и, как мы увидим в дальнейшем, причины отставки лежали совсем в другой плоскости. Кстати, и сам О,Коннор верно заметил: «Хотя Сталин и его сподвижники числили Луначарского за правой оппозицией, однако доказательств сотрудничества последнего с этой группой не существовало. Если Луначарский и разделял взгляды правой оппозиции по ряду ключевых вопросов – особенно по проблеме отношения к интеллигенции, – то это определялось деловыми соображениями, а не его принадлежностью к уклонистам»[396].

СНК РСФСР все же приняло 19 февраля 1929 г. постановление, согласно которому «оперативное управление школами фабзавуча передается ВСНХ и по принадлежности НКПС», а «руководство учебной частью сохраняется за Наркомпросом». Луначарский в письме в ЦК партии выступил с критикой этого постановления, считая неправильным вырывать рабочее образование из общей системы и передавать его с риском «обюрокрачивания» и возникновения параллелизма в ВСНХ, «организацию узкохозяйственного значения». По мнению Наркома, управление фабзавучем следовало оставить за Наркоматом просвещения, который обязан развивать основы «профессионально-политехнического образования». Дело не столько в подчиненности учебных заведений, сколько во внимании к их потребностям: нужно строить новые школы, заменять старое оборудование, заниматься кадрами и плановым распределением окончивших школы. Луначарский вновь оседлал своего «общекультурного конька»: «Рабочее образование не может быть рассматриваемо как узкохозяйственное мероприятие, имеющее цель-ю натаскивание рабочих к узким операциям…»[397] Увы, эти доводы тогда не сработали.

В середине марта 1929 г. Наркомпрос продолжал настаивать на недопустимости передачи втузов в ведение ВСНХ и упрощении системы фабрично-заводских училищ, в том числе на заседании СНК, где обсуждался доклад Госплана о подготовке квалифицированной рабочей силы. Как следовало из отчета о заседании, «тт. Луначарский и Крупская, выступившие в прениях, указали, что ВСНХ СССР допускает ошибку, когда разделяет вопросы культурного роста рабочего класса и подготовки квалифицированной рабочей силы. Необходимо добиваться того, чтобы рабочий не только был квалифицированным слесарем или токарем, но, чтобы он понимал производство в целом и мог сознательно участвовать в строительстве социализма»[398].

Эти же идеи нарком развил в статье «Подготовка кадров», доказывая, что «основные кадры пролетариата должны готовиться тщательно, как можно скорее проходя семилетку, а затем – через двух – или трехлетний ФЗУ, получая серьезное общественно-научное и общетехническое образование. Эти основные кадры не должны сжиматься, они должны, наоборот, расширяться, а вместе с ними должна расширяться и сеть соответственных учебных заведений…»[399]. Однако все эти возражения к пересмотру решения СНК не привели.

Пришлось Луначарскому и руководству Наркомпроса с начала 1928 г. более активно заниматься и такой проблемой, как беспризорность, которую в ЦК партии увязывали с решением других задач по индустриализации страны. Опыт середины 1920-х гг., когда в стране получили развитие так называемые трудовые коммуны ОГПУ, в которых сочетались воспитательно-исправительные функции, широкое самоуправление и коллективный труд преимущественно индустриального типа, был признан удачным и требующим расширения. 16 февраля 1928 г. на заседании Политбюро в присутствии Луначарского и Ягоды было принято важное решение «О беспризорниках», довольно жесткое в силу создания значительного числа новых специальных учреждений и обязывавшее сделать в них акцент на трудовом воспитании: «В настоящее же время сосредоточить главное внимание на борьбе с уличной беспризорностью, в соответствии с этим предложить ОГПУ, Наркомпросу и Наркомтруду изъять в течение 1928 г. всех беспризорных с улиц в местах наибольшего их скопления и с железных дорог. Для размещения изъятых беспризорных подготовить и организовать временные закрытые, загородные изоляторы с установлением в них трудового режима, путем открытия мастерских, с введением оплаты труда. Признать нежелательной организацию в Московской губернии новых изоляторов для беспризорных, изъятых из других губерний. Обязать комиссию СНК СССР, организуемую на основании настоящего постановления, пересмотреть все имеющиеся ассигнования на борьбу с детской беспризорностью… Предложить Наркомпросу принять срочные меры к коренной реорганизации всего дела борьбы с беспризорностью и воспитания беспризорных, с тем чтобы осуществить имеющиеся директивы о применении трудового воспитания… В дополнение к существующим методам применения трудового воспитания и использования беспризорных до 16-летнего возраста предложить НКТруду расширить сеть домов подростков…»[400]

Важно, что тогда и позднее поощрялась также «передача» детей в крестьянские семьи, в колхозы и совхозы с различными льготами. В циркуляре Наркомпроса от 19 марта 1928 г. работа по ликвидации беспризорности приравнивалась к «боевому заданию» и даже «секретной военной операции». Массовое «изъятие» беспризорников с улиц началось по всей стране одновременно в ночь с 12 на 13 апреля 1928 г. И как показали дальнейшие события, эта борьба с беспризорностью, которую Наркомпрос вел в связке с ОГПУ и Наркоматом труда, в итоге, хотя и не быстро, увенчалась определенным успехом, причем с выработкой совершенно новых методов перевоспитания беспризорников, вовлекаемых в трудовую деятельность. «Педагогическая поэма» А.С. Макаренко показала это в яркой художественной форме.

Однако в налаживании работы с беспризорниками было много сложностей и коллизий. Одну из них демонстрирует пересланное Луначарскому 13 февраля 1929 г. письмо из Секретного отдела ЦК партии. Оно было получено «на имя тов. Сталина» от группы воспитанников трудовой коммуны № 2, ст. Люберцы, б. Николо-Угрешского монастыря. В нем сообщалось, что 300 подростков из «пролетарской среды», собранные из детдомов «бывшие беспризорники», живут безобразно и просят им помочь: «Нас подростков заставляют работать 8 часов в сутки. Охраны труда нет и с нас выжимают последние соки. Школ для нас нет и грамоте не учат… Кормят нас плохо, о белом хлебе и сливочном масле одна мечта…»

Луначарский поручил исследовать этот вопрос и получил скоро отчет, что данная трудовая коммуна № 10 299 находится в ведении не Наркомпроса, а Народного комиссариата труда и под протекторатом ОГПУ, что те же самые проблемы «присущи и другим коммунам НК труда», что из них бежало в последнее время свыше 300 человек, что в качестве мер взыскания там практикуются «посылки воспитанников без суда и следствия в тюрьму ОГПУ», что руководство коммун все представляет «в радужных красках» и оно настроено резко против «никуда не годного» Наркомпроса как конкурирующей организации. В создавшейся ситуации, не желая вступать в конфликт с ОГПУ и Наркоматом труда, Луначарский решил не вмешиваться в эту историю и довел до сведения ЦК 4 марта 1929 г. с передачей этой информации Сталину, что необходимо создание специальной комиссии «для детального объективного ознакомления» с трудовыми коммунами, что Наркомпрос не имеет для участия в решении этого вопроса полномочий и потому возвращает «его без рассмотрения»[401].

На 100-летнем юбилее Л.Н. Толстого, который праздновался в стране осенью 1928 г., в том числе в Ясной Поляне, не обошлось и без ложки дегтя, о чем нам рассказывают неизвестные ранее письма Луначарского к Сталину. В первом из них, от 20 сентября 1928 г. говорилось: «Дорогой Иосиф Виссарионович, в дополнение к моему – боюсь слишком длинному – вчерашнему письму посылаю чрезвычайно характерные документы, полученные мною сегодня от Ал. Л. Толстой. С ком. приветом. А. Луначарский»[402]. К сожалению, то самое «вчерашнее письмо» Сталину пока не обнаружено, однако из приложенных наркомом документов понятно, о чем в нем шла речь.

А.Л. Толстая, дочь Л.Н. Толстого, хранительница Ясной Поляны

В минуту отдыха… (РГАСПИ)

18 сентября к Луначарскому обратилась дочь писателя А.Л. Толстая, возмущенная вышедшей в «Известиях» статьей «Памятник Толстому или толстовству», совершенно извратившей происходившее на юбилее в Ясной Поляне и намекавшей на то, что «бывшая графиня» окружила себя «буржуями» в «антисоветском гнезде». В письме наркому дочь писателя сообщала, что, несмотря на все сделанное в Ясной Поляне к юбилею, «официальная газета обливает меня помоями лжи», что она испытала «глубокую обиду» и просит Луначарского «отпустить меня спокойно уехать за пределы России», «избавив меня от тех ложных оскорблений, которые я не заслужила за 10 лет работы с Советским правительством»[403].

В обращении, посланном Толстой в редакцию «Известий» от имени педагогического коллектива школы, опровергалось, что дети на празднике пели «евангелические псалмы» (на самом деле они исполняли любимые Толстым произведения Глинки, Бетховена, Рубинштейна), что на концерте выступали «худые, изможденные мальчики» и девочки «с грустью монахинь в глазах» (на самом деле это были «цветущие, бодрые лица»). Главное обвинение газеты заключалось в том, что дети яснополянской школы якобы оторваны от жизни, от «пафоса и огня» социализма и «заняты толстовством». В ответ дочь Толстого писала: «Мы заявляем, что дети нашей школы не оторваны от жизни, они горят энергией, бодростью», «готовы строить будущую социалистическую жизнь», среди них 77 комсомольцев и пионеров, школа проводит «все революционные праздники, имеет кружки осоавиахима, первой помощи, физкультуры, но из уважения к памяти Л.Н. Толстого не проводит военизации и не ведет нарочитой пропаганды безбожия»[404].

Луначарский хотел защитить дочь писателя и все, что сделано в Ясной Поляне, обратившись с двумя письмами по этому поводу к Сталину. Однако нарком не знал, что Сталина тогда в Москве не было, он приехал только 3 октября 1928 г., и Луначарский пишет ему новое письмо 6 октября в тревоге, что тот не прочитал его предыдущих писем и документов, и спрашивает, не изменилась ли в руководстве партии оценка наркомпросовской политики по отношению к Толстому и его музею. Нарком просил Сталина дать «сейчас же директиву, если окажется, что отношение Наркомпроса к Яснополянской школе, семье Толстого и его памяти знаменует собой «классовую невыдержанность»… Больше всего, – продолжал он, – я боюсь недоразумений и недоговоренности. Естественно, рассматривая себя целиком, как проводника воли партии, я смертельно боюсь каких бы то ни было расхождений, мало-мальски принципиального свойства, между мною и партийным руководством, но я не всегда могу принимать желания и настроения, скажем, работников Агитпропа, в данном случае, по-видимому, несколько расходящихся со мной, за категоричное и последнее волеизъяснение партии. Потому я к Вам и обратился»[405].

Из этого письма видно, что, с одной стороны, нарком, проявляя лояльность к Сталину, ждал от него четких указаний, а с другой стороны, четко обозначил свои трения с Агитпропотделом ЦК, который не только осуждал «толстовство», но и стремился «давить» на Ясную Поляну в коммунистическом духе. Тогда, по-видимому, при поддержке Сталина назревавший конфликт по «толстовскому делу» удалось немного пригасить. Но вскоре ряд фактов показал, что «наверху» отношение к Толстому и его родственникам действительно менялось, к Ясной Поляне усиливались придирки, там начались проверки со стороны местных органов власти, постепенно усиливались гонения и на «толстовцев». В 1937 г. это закончилось расстрелом пяти сотрудников музея в Ясной Поляне, в том числе его директора И.В. Ильинского[406].

О происходящих переменах написал и сам нарком, когда 13 марта 1929 г. обратился в Пенсионный отдел Наркомпроса с просьбой: «Посылаю Вам бумаги, касающиеся потомков Толстого. Насколько я помню, им было отказано Совнаркомом, но я прошу Вас навести тщательнейшую справку, чтобы это дело было наконец закончено». Через два месяца он обратился уже к члену коллегии Наркомпроса, заведующему Главискусством А.И. Свидерскому: «Посылаю Вам все дела, возбужденные в разное время о пенсии разного рода родственникам Толстого. Дайте кому-нибудь просмотреть их и, если можно, сделайте что-нибудь, хотя, если не ошибаюсь, наверху нет особого настроения устраивать всех родственников Толстого»[407].

С пенсиями родственникам Толстого все решалось тогда очень и очень сложно. И это происходило при том, что правительственным распоряжением наследники писателей лишались прав на какие-либо отчисления от продажи огромных тиражей классики, намного превышавших все пенсии, вместе взятые. Но главное заключалось все-таки не в пенсиях, а в постепенном усилении административного давления на Ясную Поляну и «наследие Толстого». Это привело в итоге к отъезду А.Л. Толстой осенью 1929 г. в Японию для чтения лекций, но она так и не вернулась на Родину, отказавшись от советского гражданства в 1931 г. и переехав в США. Причем именно Луначарский помог ей уехать фактически в командировку.

После проведения юбилея Л.Н. Толстого в письме к Сталину 6 октября 1928 г. Луначарский затронул и свою «личную тему». Он фактически пожаловался ему о том, что, по сообщению Молотова и заведующего Секретным отделом ЦК, первого помощника Сталина И.П. Товстухи, ему было отказано в «предоставлении права дожить за границей данный мне полуторамесячный отпуск, который я прервал… чтобы вовремя приехать к Толстовскому юбилею», но это было представлено так, что решение принято самим Сталиным. Нарком просил Сталина дать ему «естественное право» догулять отпуск и «побудить Секретариат ЦК пересмотреть это маленькое дело. Если же Вы другого мнения, то я очень просил бы вас сказать Вашему секретарю, чтобы он позвонил мне, что отказ окончательный»[408].

Настойчивость Луначарского была поистине удивительной. Видимо, Сталин сделал тогда «взбучку» Товстухе за самоуправство и тому пришлось оправдываться перед «генсеком», написав объяснение: «Луначарский подавал в ПБ просьбу разрешить поехать за границу еще на 2 недели отпуска + на 3 недели для знакомства со школьным строительством. На повестке решили снять этот вопрос. Только о снятии вопроса я ему и сообщил. Никакого своего мнения о «нецелесообразности» поездки я и не думал говорить»[409].

Сталин дал тогда обещание Луначарскому вынести этот вопрос на Политбюро, но исполнять его не торопился. Поэтому 13 октября нарком направил тому же Товстухе еще одно «настойчивое» письмо: «Тов. Сталин определенно обещал мне на последнем заседании Политбюро, не то тут же на заседании, не то в самом ближайшем будущем, поставить вопрос о предоставлении мне возможности использовать те две недели моего полуторамесячного заграничного отдыха, от которого я отказался из-за возвращения на юбилей Толстого». Луначарский просил побеспокоить Сталина и поинтересоваться, «нет ли у него по этому поводу ответа, и если он за множеством дел забыл свое обещание, то не можете ли вы несколько ускорить этот разговор с членами Политбюро»[410].

Одновременно Луначарский обратился в Секретариат ЦК с просьбой поддержать его выезд с женой: «Полученное мною разрешение я рассматриваю как согласие и на это необходимое для меня условие. Прошу сопроводить в Отдел виз НКИД разрешение на выдачу моей жене соответствующего документа»[411]. Однако этой поездке так и не суждено было состояться, что продемонстрировало «настороженное» отношение к наркому в «верхах» партии.

В это время еще продолжались отголоски скандала, связанного с женой наркома, который разгорелся еще весной 1928 г., после статьи Е.М. Ярославского «Покрепче на аванпостах», появившейся в «Правде» 7 марта. Там он бичевал «ответственных товарищей», выезжающих за границу, чтобы щеголять там «в богатых костюмах, в украшениях». Как утверждал Ярославский, это вызвало запросы рабочих по поводу того, «допустимо ли такое пренебрежение интересами Советского государства со стороны тех товарищей, которым Советское государство разрешает выезд за границу, как советским гражданам». При этом Ярославский ссылался на публикацию в немецкой коммунистической газете «Роте Фане».

В архиве сохранилась красноречивая выписка из статьи в этой газете от 21 февраля 1928 г., в которой словами «германских рабочих» заявлялось: «Госпожа Луначарская заставила сама о себе говорить. Она ставит в Берлине фильмы, дает в одинаковой мере глупые и напыщенные интервью», демонстрируя «элегантность и извращенность… Отсутствие такта у жены наркома и партийного товарища Луначарского, которая дает материал сенсационной прессе, есть дело, которым мы должны заняться»[412].

Е.М. Ярославский – секретарь Партколлегии Центральной контрольной комиссии, председатель Центрального совета Союза воинствующих безбожников

Н.А. Розенель-Луначарская в роли Анисьи в спектакле «Аракчеевщина» И. Платона на сцене Малого театра. 1925

Скрытый намек на Луначарского и его жену в статье Ярославского стал сразу понятен, и это не могло не подвигнуть наркома на резкий ответ. В силу ценности и оригинальности этого письма от 8 марта 1928 г., адресованного кроме Ярославского также Сталину, Рыкову, Бухарину, Калинину, Орджоникидзе и Енукидзе, процитируем его почти полностью.

«Уважаемый товарищ.

Ваша статья во вчерашнем номере «Правды» меня глубоко взволновала. Она кажется мне чрезвычайно несправедливой и вредной. Почему идет нечто вроде травли против моей жены? За то, что она артистка? Вы в телефонном разговоре с ней даже сказали: «Оставьте сцену». Но неужели можно хоть на одну минуту допустить, что Коммунистическая Партия по примеру средневековья или чопорной английской аристократии считает профессию артистки компрометирующей или брак с актрисой «мезальянсом» для коммуниста?

Ее туалеты? Во-первых, все здесь безобразно преувеличено. Никаких драгоценностей у нас с женой нет и быть не может. В жизни она одевается скромно. У нее есть хорошие платья для сцены, экрана, для официальных вечеров и праздников – этого требует профессия артистки. Всякий человек, побывавший в современных магазинах, знает, что теперь все, вплоть до хорошо оплачиваемых работниц за границей, носят искусственные жемчуга и другие безделушки. И вот из-за этого две-три враждебных газеты постарались сделать клеветнический шум вокруг моей жены, которому совершенно неожиданно верите и который поддерживаете Вы в «Правде»… Что касается большой немецкой прессы, то она отметила Наталию Александровну как красивую, изящно одевающуюся русскую актрису и в то же время мою жену. Никто не позволил себе здесь ничего неуважительного.

«Берлинер Тагеблатт», после появления в «Форвертсе» первой статьи о «мехах» моей жены, написал три отменно умных строки: «Госпожа Луначарская – артистка и имеет право одеваться, как одеваются артистки, т. е. элегантно, шум, который хотят поднять вокруг этого потому, что она жена советского министра, смешон и неприличен».

Так надо было ответить и нашей прессе или просто презрительно промолчать. Иллюстрированные журналы помещают тысячи портретов в год. Поместили, взяв их прямо у фотографа, и портреты моей жены – не вижу в этом ничего предосудительного. Нет актрисы, сколько-нибудь заметной, портретов которой не было бы в иллюстрированных журналах…

Статья Ваша глубоко несправедлива. Хотя Вы не называли моей фамилии, но она оскорбительна для меня и роняет мое достоинство, разнуздывая демагогические сплетни вокруг моей семьи. Между тем моя семейная жизнь и жизнь моей жены насквозь чистая, честная, трудовая жизнь, проникнутая самой глубокой моралью в лучшем смысле слова, хотя мы не аскеты и не фарисеи. Но ведь ни того, ни другого, надеюсь, не требуете от коммуниста и Вы.

Будучи несправедливой, статья Ваша вредна. Прочитав ее, я в первую минуту решил немедленно отказаться от поездки в Женеву (там с 15 по 24 марта 1928 г. проходила V сессия Подготовительной комиссии конференции по разоружению. – С.Д.). Всякие полемические бормотания эмиграции о моей жене уже давно замолкли – Вы подлили масла в огонь, дали пищу для продолжения лганья на нее и вокруг меня. Только по совету тов. Литвинова я не отказался от поездки, но буду рад, если меня от нее освободят.

Я работаю много и, кажется, не бесплодно, во всяком случае, с увлечением, с энтузиазмом, но мне наносят внезапно болезненный удар, дезорганизуют мою жизнь и, конечно, подрывают мой энтузиазм, приводят к тому, что руки опускаются… Я беззащитен перед Вами, так как Вы действуете от лица авторитетного органа партии, но я, по крайней мере, посылаю копии этого письма тов. Сталину, Рыкову, Бухарину, Калинину, Енукидзе и Орджоникидзе. Я надеюсь на их объективность и беспристрастность.

Я самым решительным образом протестую против какой бы то ни было деградации моей жены, которая заслуживает полного уважения. Действительные свидетели ее поведения за границей – тов. Крестинский, Бродовский (прежде также тов. Раковский), тов. Ваян-Кутюрье, Садуль, Барбюсс – могут подтвердить, с каким уважением относились к моей жене крупнейшие ученые, артисты, государственные люди, в обществе которых она бывала, и как они об ней отзывались. Говоря на нескольких языках, будучи тактичной, любезной, умной и изящной женщиной, она была украшением всякого общества.

Если я лишен возможности прекратить пересуды на ее счет, которые вызовет эта статья, то я хочу, чтобы руководящие товарищи знали настоящую правду и оградили бы меня и мою жену от дальнейших незаслуженных ударов. С коммунистическим приветом А. Луначарский»[413].

Конечно, в этом письме сквозит нескрываемая обида Луначарского не столько на самого Ярославского, сколько на те слухи и мифы о роскошном образе жизни наркома, которые расползались повсюду. Развод с А.А. Луначарской и брак с молодой актрисой, которой он всячески старался помогать делать не только театральную, но и кинематографическую карьеру, не могли не «подмочить репутацию» видного большевика, тем более что он раз за разом, хотя и нехотя, подливал масла в огонь некоторыми своими действиями, начиная от желания ездить с женой за границу на отдых и лечение и кончая готовностью пользоваться привилегиями партийного вождя. Однако заслуживает уважения твердость наркома в отстаивании чести своей жены, которую он защищал, как истинный Дон Кихот, восхваляя ее качества и таланты в качестве «дамы сердца». Дальнейшие события покажут, что фактор жены сыграет определенную, хотя и не решающую роль в отставке наркома.

В этом письме особенно важны слова наркома о том, что он работает «много и не бесплодно», «с энтузиазмом», но ему «наносят болезненный удар» свои же товарищи, «дезорганизуя» его жизнь. Особенностями характера Луначарского всегда были повышенная эмоциональность и принципиальность, которые в особо обостренной форме проявились именно теперь, когда в обществе нарастала нервозность и мобилизационная риторика, ужесточался контроль за кадрами. Нарком стал более болезненно воспринимать критику со стороны руководителей партии, однако при этом, как мы увидим далее, ничуть не изменил своим «донкихотовским» манерам борьбы с «ветряными мельницами», которым он всегда готов был дать бой.

Чем же ответил Ярославский 9 марта 1928 г. на «крик души» наркома, послав копию своего письма тем же руководителям партии?

«Уважаемый товарищ!

Моя статья в «Правде» «Покрепче на аванпостах» является изложением проекта циркулярного письма всем органам, представляющим СССР за границей. Она вызвана рядом фактов, наносящих ущерб престижу пролетарского государства, каким является СССР. Если я в этой статье ответил органу братской компартии «Роте Фане» на его запрос, то я считал себя обязанным сделать это после того, как Вы не нашли ничего, кроме презрительных слов по адресу рабочих, обращавшихся к нам в связи с разговорами о гражданке Розенель. Мы не имеем права так третировать общественное пролетарское мнение, как это делает систематически гражданка Розенель. Если она так поступает, будучи женой партийца и наркома – тем хуже. Я Вам напомню лишь, что во время Вашей деловой поездки с женою по Уралу и Сибири дело доходило до того, что рабочие протестовали против появления на рабочих собраниях Вашей жены. Напомню Вам также, как вслед за гр. Розенель через ЦКК посылались из Парижа неоплаченные счета на несколько тысяч франков за наряды. Когда Вы делали доклад о Ленине в Большом театре, в президиум шли записки рабочих по поводу разнаряженной гр. Розенель. Все это – лишь ничтожная часть фактов, свидетельствующих о «скромности» нарядов гр. Розенель…

Само собою разумеется, что ничего шокирующего в сценической деятельности мы, коммунисты, не можем видеть: просто удивительно, что Вы об этом пишете, после того, что мы делаем огромные усилия, чтобы продвинуть на сцену своих, пролетарских артистов, коммунистов даже. Вы не станете утверждать, что таковой является гражданка Розенель. Я при свидетелях говорил по телефону с нею, когда она позвонила мне, чтобы выразить свой протест против моей статьи, и я должен Вам сказать, что она Вам, ко всему прочему, сказала неправду: я не мог ей советовать и не советовал ей «оставить сцену». На ее вопрос «Что же мне, оставить сцену?» я ответил ей, что это ее дело, что я ей могу посоветовать только одно: не забывать никогда, что она – жена члена коммунистической партии и народного комиссара советского государства.

Я ничего решительно не имею против того, чтобы гр. Розенель и впредь служила «украшением всякого общества». Мне кажется только, что Вы не можете этого сказать об обществе пролетариев. А в этом вся суть… К сожалению, Вы, очевидно, этого не хотите признать. С коммунистическим приветом. Емельян Ярославский»[414].

В тот же день, 9 марта 1928 г., Луначарский ответил Ярославскому кратким письмом, снова направив копии партийным деятелям: «Я не имею возможности ответить Вам на только что полученное мною письмо Ваше. Я уезжаю завтра в Женеву и завален сверх головы неотложными общественными делами, которые надо ставить выше личных дел, даже таких тяжелых, как то, по которому приходится вести эту неприятную переписку. Но в Вашем письме многое, почти все, вызывает меня на живейшие возражения. Я не могу допустить, чтобы у Вас и других руководящих товарищей создалось столь чудовищно неправильное суждение. Поэтому я и оставляю за собой право по возвращении ответить Вам перед лицом тех же товарищей. С комм. приветом. А. Луначарский»[415]. Эта история из-за отъезда Луначарского в Женеву затихла, но волны от нее долго еще бросали негативный отблеск на наркома.

И дело было не только во внимании к семейным делам верхушки партии. «Раскрашенная, разнаряженная, с огромным белым воротником а-ля Мария Стюарт – Розенель. Одета в пух и прах, в какую-то парчу. Плывет надменно, поставит несколько набок голову, с неподвижным взглядом, как царица в изображении горничной…» – такие нелицеприятные отзывы оставляли тогда о жене наркома многие очевидцы, как это сделал, например, В.П. Полонский (Гусин), советский критик и журналист. И конечно, такие отзывы не могли не доходить до самого Луначарского.

Говорят, что ходил даже анекдот про внимание к супруге наркома самого Сталина: «Как-то Сталин сделал Луначарскому замечание насчет поведения его жены. «Я люблю эту женщину, товарищ Сталин», – пытался оправдываться Луначарский. «Любите дома. А в казенной машине чтоб не смела разъезжать по магазинам и портнихам», – отвечал вождь». Был ли такой разговор в действительности, мы не знаем. Но мог бы быть!

В год «Великого перелома» участились случаи «чисток» по классовому принципу в школах и вузах страны. Получив тревожное письмо шестидесяти учителей по этому поводу, Луначарский сообщал своему заместителю В.Н. Яковлевой 9 февраля 1929 г.: «Боюсь, что в нем много правды и при чистке действительно будет очень много возмутительного»[416]. Менее чем через неделю он обратился к Сталину с письмом:

«Тов. СТАЛИНУ. 15 февраля. Дорогой Иосиф Виссарионович.

Один из самых болезненных вопросов – это вопрос о разного рода «чистках», которые теперь под всякими предлогами и соусами проводятся в отдельных учебных заведениях. То выгоняют детей лишенцев, немедленно после того, как та или другая комиссия лишила данное лицо избирательного права, то вычищают, якобы за сокрытие своих родителей и своего происхождения, в том случае, когда кто-нибудь не упомянул в своих бумагах, что он состоит в родстве со служителем культа, или что он дворянин по происхождению, и т. д. Мы с чрезвычайной строгостью относимся к нашему приему, и в этот раз выше, чем когда-нибудь, подняли процент рабочих. Так во ВТУЗы мы приняли 65% только одних рабочих, не считая крестьян.

Но надо ли тех молодых людей, которые уже учатся без всякой вины с их стороны, и только проблематическую вину родителей – вдруг выбрасывать вон. Лично я в этом чрезвычайно сомневаюсь. Вот почему я прилагаю при сем полученное мною письмо от учителя Муромцева. Писем таких много. Может быть, Вы дадите мне какое-нибудь указание на этот счет. Должен Вам сказать, что я с некоторым беспокойством отношусь к этим фактам. По-видимому, таким способом мы окончательно отталкиваем к ненависти и к контрреволюции некоторое количество молодежи, которая раз попав в наше учебное заведение – быть может, переделалась бы в нашем духе. Нарком просвещения А.В. Луначарский»[417].

Надо было иметь настоящее мужество, чтобы в пору «Великого перелома» и усиления кампании против «правых» заступиться за детей «лишенцев» – дворян, священников, бывших царских служащих и т. д. За два дня до этого, как свидетельствует Журнал посещений кабинета Сталина, нарком встречался с ним вместе со своим заместителем по наркомату В.Н. Яковлевой для обсуждения вопросов культуры. Письмо Луначарского нашло поддержку Сталина: уже 13 марта 1929 г. газеты информировали, что «Луначарский распорядился прекратить исключение из школ детей лишенцев и вообще исключение учащихся по социальному признаку. Решение это не распространяется на лиц, скрывших свое происхождение при поступлении в школу». Увы, это послабление действовало в стране не так долго…

На совещании заведующих отделами народного образования 15 февраля нарком сообщил: «Чрезвычайная острота, с какой теперь поставлен вопрос о народном образовании, вынуждает партию созвать совещание. Компетентнейшими инстанциями признана крайняя культурная отсталость нашей страны, по сравнению с успехами индустриализации страны. Должен сказать, что вчера мне удалось побеседовать с т. Сталиным, и из этой беседы я вынес такое убеждение, что т. Сталин как нельзя больше ясно представляет себе эту ситуацию. Тов. Сталин указал на то, что дальше так продолжаться не может и что лозунг: «Нагнать и перегнать Европу» никак не вяжется с тем, что мы имеем в области культуры»[418].

Как видим, встречи Луначарского со Сталиным происходили, и многие из них – в конструктивном ключе. Однако трения и противоречия между вождями по вопросам культуры имели место, хотя часто они не выпячивались и замалчивались. Непонятно, каким образом, но именно Горький обратил внимание на возникавший и почти незаметный конфликт в руководстве партии по вопросам культуры. 7 марта 1929 г. в «Правде» была опубликована его статья «О противоречиях»: «…Гораздо более существенна та «неспетость», которая обнаруживается между Сталиным, Бухариным и Луначарским в оценке ими науки и труда. Ибо если один утверждает необходимость для рабочего класса овладеть всеми отраслями науки, а другой, зная, что наука не терпит дилетантов и требует строго специализации, все-таки признает пропаганду специальных знаний хитрой уловкой врагов рабочего класса, это противоречие непримиримое.

Также странно и непримиримо разноречие в оценке труда: один требует «систематической воинствующей проповеди труда», который, как известно, является единственной основой культуры, а другой – «прославление труда» считает тоже уловкой врагов, которые стремятся «повернуть» строительство социализма в сторону своих выгод – выгод хищников.

Я, конечно, уверен, что почтенные товарищи объяснят и примирят эту соблазнительную и вредную «неспетость» по вопросу величайшей важности и, смею сказать, по больному вопросу наших дней…»[419]

Горький своим письмом, хотя и косвенно, отнес Луначарского к сторонникам «правой оппозиции» и выпятил противоречия в руководстве партии и государства по отношению к культуре. Наркому пришлось срочно опровергать такую точку зрения. В письме в редакцию газеты «Правда» «Разъяснение возникшего недоразумения относительно «мнимых разногласий» он писал: «В этом вопросе у коммунистов двух мнений быть не может. Индустриализм и социализм для нас слиты воедино. Тенденции прославить индустриализм без социализма – это буржуазные тенденции. Тенденция служить социализму без индустриализации есть только плод варварского азиатского недомыслия»[420]. Луначарский направил также сопроводительную записку ответственному секретарю «Правды» М.И. Ульяновой, отметив, что «Алексей Максимович безбожно напутал сегодня в своем фельетоне. Очень жаль, что место, касающееся меня, Вы не сообщили мне заранее. Убедительно прошу поместить как можно скорее мой маленький ответ Горькому…»[421].

Примерно в эти же дни, 10 марта, нарком вынужден был оправдываться за позицию Наркомпроса, доказывая его лояльность: «Я отвергаю упрек в том, что Наркомпрос будто бы отстал в отношении своей классовой линии, как будто он занял недостаточно боевую позицию, как будто он стоит на примиренческой точке зрения, которая ему не присуща… Большая ошибка считать наш тактический подход, нашу осторожность за признак какого-то оппортунизма. Мы целиком и полностью принимаем линию партии и делаем все необходимые выводы в нашей работе»[422].

В начале 1929 г., хотя до отставки наркома было уже меньше полугода, все выглядело благопристойно и почти радужно. Как следует из документов, принципиальных расхождений тогда между Сталиным и Луначарским почти не было. Приведем красноречивые слова Сталина из стенограммы его выступления на встрече с украинскими писателями 12 февраля 1929 г.: «…Отчего зависит обстановка обороны страны? От культурности населения, от того, каков будет наш солдат, разбирается ли он в элементарных понятиях культуры, может ли он пользоваться, например, компасом, разбираться в картах, есть ли у него хотя бы примитивная грамотность, культура, чтобы он мог понять приказы и т. д. Если этих элементарных условий нет, мы не можем создать настоящую оборону страны. Точно так же нам совершенно не безразлично, в каком состоянии поступают рабочие на наши заводы и фабрики. Ведь мы перевооружаем теперь нашу промышленность и начинаем перевооружать и сельское хозяйство, потому что при старых орудиях крестьянин не сможет справиться с задачами и требованиями, которые предъявляются выросшей промышленностью и всем хозяйством…»[423] Важность культуры для строительства нового общества никто из вождей большевиков тогда не отрицал, но дело, как всегда, было в деталях…

Пока Луначарский пребывал в Женеве на конференции по разоружению, из печати вышли объединенные первые два номера журнала «Искусство» за 1929 г. Журнал являлся органом Главискусства Наркомпроса, инициатором его создания и ответственным редактором был сам нарком, писавший 5 февраля 1929 г. заведующему Главискусства А.И. Свидерскому: «Дело в том, что действительно наступил момент, когда важнейшие явления в области современного искусства требуют всестороннего авторского освещения. Отдельные вопросы, связанные с искусством, спорны, вызывают вполне естественно оживленные дискуссии, а между тем марксовское искусствоведение находится в своей первоначальной стадии и только намечает пути развития отдельных видов искусства. В то же время чрезвычайно важным является внимательное изучение того культурного богатства, которое мы получили в наследство от старшего художественного поколения и всего того, что происходит в области искусства на Западе»[424].

Письмо А.В. Луначарского в Секретариат ЦК ВКП(б) по поводу публикации в журнале «Искусство» «лубка» с изображением И.В. Сталина. 18 мая 1929 г.

(РГАСПИ)

Первые выпуски журнала, в которых постоянным автором выступал сам Луначарский, были весьма разнообразными и глубокими по содержанию. И всего лишь одна «промашка», связанная с именем Сталина, привела к скандалу и закрытию журнала. В № 1/2 журнала «Искусство» был помещен лубок, карикатурно изображающий «беседу тов. Сталина с женщинами нацменками». Заведующий Агитпропом ЦК Криницкий возложил на Луначарского и Свидерского ответственность за публикацию «нелепостей». Коллегии Наркомпроса пришлось 17 мая «ввиду проявленной тов. Равичем небрежности… снять его со всякой редакторской работы»[425]. А Луначарскому выпало 18 мая письменно отчитываться перед Секретариатом ЦК. Он соглашался с оценкой лубка, однако настаивал, что Ассоциация художников России (АХР) выпускала его с «наилучшими намерениями», дабы «популяризировать подобными лубками наших вождей». А главное, автор статьи воспроизводил его «именно как пример таких безвкусных и слащавых стараний» без «достаточного вкуса и сознательности».

Признавая «неуместность» публикации, Луначарский сообщал, что «распорядился конфисковать все находящиеся еще в нашем распоряжении номера этого журнала и внес вопрос на ближайшее заседание коллегии», чтобы осудить публикацию. А дальше следовали оправдания: «Прежде всего я категорически должен заявить, что с точки зрения существа вопроса я, конечно, нести ответственность за этот номер никак не могу. Вообще мои функции редактора сводятся к помещению редакторских статей, разрешению разных спорных вопросов. Просмотр всего материала я по перегруженности моей в других отраслях просвещения взять на себя не мог. Это дело было поручено тов. Равичу под контролем тов. Свидерского. Но помимо того моя заграничная командировка уже совершенно лишила меня всякой возможности проследить за составом номера». При этом нарком не снимал с себя «чисто формальной ответственности» как лицо, имя которого «стоит на обложке журнала в качестве его ответственного редактора». И конечно же, ни с его стороны, ни со стороны автора и редактора Равича «не могло быть проявлено ни малейшего злого умысла, ни малейшей склонности относится непочтительно к Генеральному Секретарю партии»[426].

Как видим, дело приняло самый серьезный оборот. Вскоре нарком был ошарашен, узнав о состоявшемся еще 17 мая решении Секретариата ЦК объявить ему и Свидерскому выговор с формулировкой «за напечатание в журнале конфискованного лубка в сопровождении текста пасквильного характера»[427]. Это заставило Луначарского написать 21 мая еще одно письмо, теперь уже Молотову:

«Когда я писал Вам письмо касательно первого номера журнала «Искусство», я полагал, что вопрос о нем стоит только на повестке секретариата и что решение будет вынесено только по выслушании обвиняемых. В настоящее время я получил повестку, из которой видно, что редакция, в том числе и я, получили выговор за допущение промаха. Я очень прошу Вас не только принять во внимание мое предыдущее письмо, но если можно пересмотреть решение. Я не могу считать справедливым получение мною выговора за статью, иллюстрации которой я не видел и которая вышла в свет до моего возвращения из-за границы… С абсолютной уверенностью говорю Вам, Вячеслав Михайлович, что, если бы я этот материал видел, я ни в каком случае его не допустил бы. Поэтому я ходатайствую перед секретариатом на основании этих двух писем пересмотреть решение и снять с меня выговор. Я не распространяю этой просьбы на тов. Свидерского, хотя считаю, что он имеет право возбудить такое же ходатайство. …Я же действительно был совершенно не в силах предпринять что-нибудь ни сном, ни духом, не зная об этом печальном факте.

Нарком по Просвещению А. Луначарский»[428].

Просьбы наркома ни к чему не привели, выговор оставили в силе, и это был очередной «тревожный звоночек» для Анатолия Васильевича. Кстати, почти одновременно с Луначарским в сентябре 1929 г. из Наркомпроса уйдет и Свидерский, став полномочным представителем СССР в Латвии, где погибнет в автомобильной катастрофе. А журнал «Искусство» будет закрыт после выпуска № 7/8 за 1929 г.

Удивительно, что скандальный номер не был изъят из библиотек. Иллюстрация, из-за которой разгорелся сыр-бор, принадлежала кисти художника из АХР А.И. Михайлова. Она была помещена в статье Е. Поволоцкой «О плакате и лубке», которая язвительно критиковала слабые в художественном и идейном плане агитки, ставшие столь популярными в период индустриализации и коллективизации. Автор писала, что «агитация плаката и лубка идет во вред социалистического правительства» и старается «замазать» стоящие перед страной трудности. Автора лубка со Сталиным она буквально громила: «Сталин среди делегаток» (Михайлов) – мог быть назван «Магометом в раю». Сталин окружен жгучими восточными красотками в маскарадных костюмах, смотрящими на него влюбленными глазами, на первом плане какая-то гогентотка. Проникновенно звучит вложенная АХРом в уста тов. Сталина речь. С делегатками в беседе Сталин говорит: «Мы все близимся к победе, обновится быт».

«Беседа Сталина с женщинами-нацменками».

Иллюстрация из журнала «Искусство» (1929. № 1/2) художника А.И. Михайлова, из-за которой А.В. Луначарскому был объявлен выговор

Досталось от автора статьи и другим авторам. «Крестьяне у Ленина» – тупое бессмысленное лицо Ленина. Ходоки в лаптях с сумами». «Калинин среди узбеков»: в костюме Али-бабы из 1001-й ночи Калинин беседует с пышно разодетыми узбеками. На первом плане огромный кальян и фруктовый натюрморт. Подпись – халтурные стихи». «Вообще говоря, портреты вождей даются художниками или в виде слащаво раскрашенных фотографических рисунков (Бубнов, Микоян), или в виде тоскующих буржуа (Луначарский, Семашко), или в виде рубак-вояк (Ворошилов, Буденный)»[429].

Социалистическое искусство явно не справлялось с задачами Агитпропа, и определенное раздражение как самими авторами, так и их критиками, ставившими партийных лидеров в «неловкое» положение, переносилось и на главнокомандующего «армией искусств». А что касается лубка-рисунка художника Михайлова, то в нем не было ничего особенного: обычная агитационная иллюстрация того времени. Видимо, она не понравилась самому Сталину, который изображен на ней чересчур «возбужденным» и «восторженным» будто бы самим фактом общения с «восточными красотками»[430].

Страсти по отношению к писателям-попутчикам явственно прослеживаются в жарких баталиях, которые разгорелись в 1929 г. и вновь по поводу М.А. Булгакова. В письме от 28 февраля 1929 г., адресованном рапповским писателям, Сталин писал: «1) Я считаю неправильной самую постановку вопроса о «правых» и «левых» в художественной литературе (а значит и в театре). Понятие «правое» или «левое» в настоящее время в нашей стране есть понятие партийное, собственно – внутрипартийное. «Правые» или «левые» – это люди, отклоняющиеся в ту или иную сторону от чисто партийной линии… Вернее всего было бы оперировать в художественной литературе понятиями классового порядка, или даже понятиями «советское», «антисоветское», «революционное», «антиреволюционное» и т. д.

2) …Или, например, «Бег» Булгакова, который тоже нельзя считать проявлением ни «левой», ни «правой» опасности. «Бег» есть проявление попытки вызвать жалость, если не симпатию, к некоторым слоям антисоветской эмигрантщины, – стало быть, попытка оправдать или полуоправдать белогвардейское дело. «Бег», в том виде, в каком он есть, представляет антисоветское явление.

М.А. Булгаков. 1920-е гг

Впрочем, я бы не имел ничего против постановки «Бега», если бы Булгаков прибавил к своим восьми снам еще один или два сна, где бы он изобразил внутренние социальные пружины гражданской войны в СССР, чтобы зритель мог понять, что все эти, по-своему «честные» Серафимы и всякие приват-доценты, оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому, что они сидели на шее у народа (несмотря на свою «честность»), что большевики, изгоняя вон этих «честных» сторонников эксплуатации, осуществляли волю рабочих и крестьян и поступали поэтому совершенно правильно.

3) Почему так часто ставят на сцене пьесы Булгакова? Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает, на безрыбье даже «Дни Турбиных» – рыба. Конечно, очень легко «критиковать» и требовать запрета в отношении непролетарской литературы. Но самое легкое нельзя считать самым хорошим… Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав свое дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь», «Дни Турбиных» есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма»[431].

Письмо А.В. Луначарского И.В. Сталину по поводу публикации его обращения к группе Биль-Белоцерковского. Февраль 1929 г. (РГАСПИ)

Об этом письме Сталина сразу стало известно в партийных и театральных кругах Москвы. И понятно желание Луначарского получить у автора разрешение на его публикацию, которое он выразил в своем обращении к Сталину, написанном, по всей вероятности, в середине февраля 1929 г.:

«Тов. Сталину. Уважаемый Иосиф Виссарионович.

Ваше письмо группе Билль-Белоцерковского нашло довольно широкое распространение в партийных кругах, т. к. оно, по существу, является единственным изложением Ваших мыслей по вопросу о нашей политике в искусстве. Не нашли бы Вы возможным разрешить напечатать его в журнале «Искусство», исключив из него некоторые моменты (например, о т. Свидерском и т. д.). Это способствовало бы, в значительной степени, устранению путаницы и разноголосицы в отношении разных вопросов, связанных с искусством.

С ком. приветом А. Луначарский»[432].

Однако Сталин в 1929 г. отказался от публикации своего письма, сказав, что это всего лишь «личная переписка». По-видимому, тогда он еще не был готов выносить свои мнения в вопросах культуры и искусства на публику. Лишь в 1949 г. он сочтет нужным включить указанное письмо в свое собрание сочинений с некоторыми правками. Сталин подчеркивал в 1929 г. приоритет таланта перед «правильной» идеологической позицией, что отстаивал тогда и Луначарский.

Так совпало, что те же самые вопросы о Булгакове и советской литературе Сталин затронул в своем выступлении на встрече с украинскими писателями практически в те же самые дни, 12 февраля 1929 г. Для лучшего понимания его позиции приведем выдержки из неправленой стенограммы встречи, которая была впервые опубликована только в 1999 г.: «Взять, например, таких попутчиков, – я не знаю, можно ли строго назвать попутчиками этих писателей, – таких писателей, как Всеволод Иванов, Лавренев. Вы, может быть, читали «Бронепоезд» Всеволода Иванова, может быть, многие из вас видели его, может быть, вы читали или видели «Разлом» Лавренева. Лавренев не коммунист, но я вас уверяю, что эти оба писателя своими произведениями «Бронепоезд» и «Разлом» принесли гораздо больше пользы, чем 10–20 или 100 коммунистов-писателей, которые пичкают, пичкают, ни черта не выходит: не умеют писать, нехудожественно. Или взять, например, этого самого всем известного Булгакова. Если взять его «Дни Турбиных», чужой он человек, безусловно. Едва ли он советского образа мысли. Однако своими «Турбиными» он принес все-таки большую пользу, безусловно.

КАГАНОВИЧ: Украинцы не согласны (Шум, разговоры.)

СТАЛИН: А я вам скажу, я с точки зрения зрителя сужу. Возьмите «Дни Турбиных», – общий осадок впечатления у зрителя остается какой? Несмотря на отрицательные стороны, – в чем они состоят тоже скажу, – общий осадок впечатления остается такой, когда зритель уходит из театра, – это впечатление несокрушимой силы большевиков… Я не могу требовать от литератора, чтобы он обязательно был коммунистом и обязательно проводил партийную точку зрения. Для беллетристической литературы нужны другие меры – не революционная и революционная, советская – не советская, пролетарская – непролетарская. Потребовать, чтобы и литература была коммунистической – нельзя. Говорят часто: правая пьеса или левая, там изображена правая опасность. Например, «Турбины» составляют правую опасность в литературе. Или, например, «Бег», его запретили, – это правая опасность. Это неправильно, товарищи… Требовать, чтобы беллетристическая литература и автор проводили партийную точку зрения, – тогда всех беспартийных надо изгонять. …Даже и пьеса «Дни Турбиных» сыграла большую роль. Рабочие ходят смотреть эту пьесу и видят: ага, а большевиков никакая сила не может взять! Вот вам общий осадок впечатлений от этой пьесы, которую никак нельзя назвать советской. Там есть отрицательные черты, в этой пьесе. Эти Турбины по-своему честные люди, даны как отдельные оторванные от своей среды индивиды. Но Булгаков не хочет обрисовать настоящего положения вещей, не хочет обрисовать того, что, хотя они, может быть, и честные по-своему люди, но сидят на чужой шее, за что их и гонят… Даже в такой пьесе, даже у такого человека можно взять кое-что для нас полезное. Почему я все это говорю? Потому, что и к литературе нужно прилагать более широкие масштабы при оценке»[433].

Как видим, Сталин подчеркивал приоритет таланта перед «правильной» идеологической позицией, что отстаивал и Луначарский.

Еще одну неожиданность культурных баталий того времени демонстрирует неизвестное письмо Луначарского к Сталину от 12 февраля 1929 г.:

«Дорогой Иосиф Виссарионович. Вы прекрасно помните, что вопрос о постановке пьесы «Дни Турбиных» был разрешен в положительном смысле Политбюро три года тому назад. В постановлении Политбюро было сказано, что пьеса «Дни Турбиных» разрешается только для постановки в Москве и только на один год. По окончании года НКПрос, механически выполняя это постановление, воспретил дальнейшую постановку «Дней Турбиных».

Через несколько дней после этого я получил распоряжение Политбюро о разрешении «Дней Турбиных» еще на один год, что и было исполнено. В начале текущего сезона по предложению Реперткома коллегия НКПроса вновь постановила прекратить дальнейшие спектакли «Дней Турбиных», но Вы, Иосиф Виссарионович, лично позвонили мне, предложив мне снять это запрещение и даже сделали мне (правда, в мягкой форме) упрек, сказав, что НКПрос должен был бы предварительно справиться у Политбюро.

Если разного рода безответственные журналисты и демагогствующие молодые люди пытаются вешать собак на НКП за попустительство в отношении «Дней Турбиных», то НКПрос отвечает на это молчанием и охотно несет во всей полноте ответственность за исполняемое им распоряжение Политбюро, но когда Агитпроп, пользуясь этими же обстоятельствами, на страницах центрального органа партии, стало быть перед лицом всей партии, можно сказать всей страны, начинает посылать горькие укоризны НКПросу за то же попустительство, то получается нечто совершенно недопустимое. Агитпроп не может не знать о решении Политбюро. Таким образом, обрушиваясь на НКП, он косвенно, но сознательно дезавуирует распоряжение Политбюро.

Согласитесь, Иосиф Виссарионович, что совершенно невозможно терпеть такой порядок, при котором Политбюро предписывает известный акт, который потом осуждается нижестоящими органами, причем порицание за его выполнение выносится публично. В № 33 «Правды» от субботы 9-го февраля в статье «К приезду украинских писателей», подписанной заведующим подотделом печати Агитпропа тов. Керженцевым, имеется следующий абзац:

«Кое-кто еще не освободился от великодержавного шовинизма и свысока смотрит на культуру Украины, Белоруссии, Грузии и пр. И мы не делаем всего, чтобы покончить со сделанными ошибками. Наш крупнейший театр (МХАТ I) продолжает ставить пьесу, извращающую украинское революционное движение и оскорбляющую украинцев. И руководитель театра, и НКПрос РСФСР не чувствуют, какой вред наносят этим взаимоотношениям с Украиной».

Дальнейшие комментарии к этому возмутительному выпаду по адресу НКПроса излишни. Прибавлю только, что мы постоянно чувствуем такое стремление отдельных работников Агитпропа ЦК навязать нам какой-то правый уклон и недостаточную общественную чувствительность – стремление, которое мешает нашей работе и которое так же мало оправдывается в других случаях, как и в этом, когда упрек в непонимании вреда, наносимого нашей национальной политикой, Керженцев бросает НКПросу, прекрасно зная, что через НКП он попадет непосредственно в руководящий орган нашей партии.

Если Политбюро ЦК изменило свое отношение к «Дням Турбиным» и стоит на точке зрения Агитпропа, то я прошу дать нам соответственное указание, которое мы приведем в немедленное исполнение. Если этого нет, то я прошу сделать указание Агитпропу, чтобы он не ставил нас и себя в тяжелое и ложное положение.

Конечно, о соответственном распоряжении Политбюро знают очень немногие в партии, но как должны относиться те, которые знают о нем, когда они читают строки, подобные тем, которые написаны тов. Керженцевым. Нарком просвещения Луначарский»[434].

Получается очень интересная картина: Сталин в письмах и на встречах, хоть и критикует «Дни Турбиных» Булгакова как пример антисоветского произведения, признает его талантливым и полезным. При этом, по разным данным, он от 15 до 20 раз посещает этот спектакль во МХАТе и деликатно по телефону просит наркома просвещения «снять запрещение» этого спектакля, да еще так, чтобы об этом распоряжении никто не узнал. Что это, как не «тайны мадридского двора», в которых Сталин предстает защитником своих «любимчиков», таких как Булгаков, в сфере драматургии и литературы. При этом его мало волнует, что П.М. Керженцев как заместитель Агитпропотдела ЦК громит самого наркома просвещения за поддержку «Дней Турбиных».

После встречи со Сталиным 13 февраля 1929 г. пройдет всего два месяца, и 11 апреля Луначарский направит ему новое письмо о том, как он выпутался из сложной ситуации с «Днями Турбиных»:

«Т. Сталину. Дорогой Иосиф Виссарионович.

Так как в прошлый раз вы сделали мне нечто вроде выговора за решение без уведомления Вас вопроса о «Днях Турбиных», что сейчас хочу уведомить Вас, что Репертком принял следующее постановление: «Обсудить ходатайство МХАТ I разрешить продолжить спектакль «Дни Турбиных» при обязательном условии снятия этой постановки в будущем сезоне. Так как сам я уезжаю завтра в Женеву, то прошу Вас дать указание Варваре Николаевне (имеется в виду заместитель наркома просвещения В.Н. Яковлева – С. Д.), если Вы найдете нужным сделать таковое. Нарком по просвещению»[435].

Письмо А.В. Луначарского И.В. Сталину по поводу сохранения в репертуаре МХТ пьесы М.А. Булгакова «Дни Турбиных». 11 апреля 1929 г. (РГАСПИ)

Луначарский опять выступил, как это было не раз раньше, «добрым рыцарем» по отношению к Булгакову, и в этой связи совершенно несправедливыми представляются звучащие иногда обвинения, что в образе главного врага Мастера критика Латунского Булгаков якобы изобразил в романе «Мастер и Маргарита» именно наркома просвещения.

Луначарский, несмотря на неоднозначное отношение к творчеству Булгакова, в 1928–1929 гг. продолжал его поддерживать, настояв, в частности, на решении Политбюро от 20 февраля 1928 г.: «Ввиду того что «Зойкина квартира» является основным источником существования для театра Вахтангова, разрешить временно снять запрет на ее постановку». Положение Булгакова осложнилось с назначением в Агитпропотдел П.М. Керженцева, рьяного приверженца пролетарской культуры, питавшего к нему особую неприязнь. Тот сыграл главную роль в запрете пьесы Булгакова «Полет» в январе 1929 г.

Не без участия Луначарского с Булгаковым 30 июля 1929 г. встретился начальник Главискусства А.И. Свидерский, который доложил секретарю ЦК ВКП(б) А.П. Смирнову, что писатель «производит впечатление человека затравленного и обреченного. Я даже не уверен, что он нервно здоров. Положение его действительно безысходное. Он, судя по общему впечатлению, хочет работать с нами, но ему не дают и не помогают в этом». В свою очередь Смирнов обратился с запиской в Политбюро 3 августа 1929 г., в которой отверг возможность выезда писателя за границу, но заявил, что «в отношении Булгакова наша пресса заняла неправильную позицию. Вместо линии на привлечение его и исправление – практиковалась только травля, а перетянуть его на нашу сторону, судя по письму т. Свидерского, можно… Нельзя пройти мимо неправильных действий ОГПУ по части отобрания у Булгакова его дневников. Надо предложить ОГПУ дневники вернуть»[436]. После этого в судьбе Булгакова наступил более благоприятный, хотя и не очень длительный период, но он уже вышел за рамки времени, отпущенного Луначарскому быть наркомом просвещения.

А если мы вернемся к событиям февраля 1929 г., то столкнемся с одной исторической загадкой, связанной с концентрацией в этом месяце событий, имеющих отношение к литературе и Луначарскому: 7 февраля Сталин пишет письмо Билль-Белоцерковскому, 9 февраля Керженцев ругает Наркомпрос в связи с постановкой «Дней Турбиных» и приездом вскоре в Москву украинских писателей, 11 февраля нарком выступает в Колонном зале Дома союзов на встрече писателей РСФСР и Украины с докладом об «историческом развитии украинской культуры, ее прошлом и настоящем», 12 февраля Сталин вместе с Л.М. Кагановичем встречается с этими украинскими писателями и в тот же день Луначарский пишет Сталину письмо о «Днях Турбиных». А 13 февраля нарком оказывается на приеме у Сталина, о чем свидетельствует запись (без обозначения длительности встречи) в соответствующей тетради учета посетителей вождя[437].

Мы можем предположить, что такая встреча была вызвана указанной чередой событий и на ней не могли не обсуждаться вопросы литературной политики, судьба «Дней Турбиных», тревожная ситуация с театрами, складывавшаяся в стране, а также другие животрепещущие вопросы деятельности Наркомпроса. Все они в совокупности обострились в начале 1929 г. до опасных для наркома пределов и привели в итоге к его отставке через пять месяцев.

Любопытно, что вечером в день разговора со Сталиным Луначарский участвовал во встрече с теми же украинскими писателями в Постпредстве УССР, заявив там, что «приезд большой группы украинских писателей, в которую вошли все лучшие представители украинской литературы, является крупным событием и, вероятно, сыграет значительную роль в нашем культурном строительстве»[438]. Подчеркнем, что Луначарский в 1929 г., как это было и ранее, находился в эпицентре всех литературных вопросов страны, играя «первую скрипку» в определении литературной политики. Об этом может свидетельствовать хотя бы сам факт того, что 7 марта 1929 г. по решению Комиссии при ЦК ВКП(б) по подготовке съезда Всероссийского общества крестьянских писателей основным докладчиком на съезде с поручением «составить проект резолюции по докладу» был назначен именно Луначарский, который активно помогал этому союзу, включавшему тогда в себя 864 члена (418 крестьян, 256 рабочих и 190 прочих), из которых 279 были коммунистами.

Платформа этого союза была сформулирована вполне в «духе Луначарского» с утверждением, что «пустой фразой является призыв о том, чтобы сбросить классиков с «корабля современности», и убежденностью, что союз «на основе пролетарской идеологии, но при помощи свойственных крестьянству образов, в своих художественных произведениях организует чувство и сознаний трудовых слоев крестьянства и всех трудящихся»[439].

Очень важно отметить, что, согласно указанным выше тетрадям учета, Луначарский крайне редко удостаивался приемов в кабинете Сталина, встречаясь с ним больше на различных заседаниях и совещаниях. В 1928 г. была зафиксирована только одна такая встреча – 18 июля вместе с заместителем наркома В.Н. Яковлевой по вопросам бюджета Наркомпроса, а в 1929 г. состоялись две такие встречи – 13 февраля и 12 июля, уже по поводу отставки наркома[440]. После отставки Луначарского вообще не зафиксировано ни одной такой встречи.

Между тем стоит подчеркнуть, что в 1928–1929 гг. масштаб власти Сталина не достиг еще своего апогея и круг его обязанностей не был таким всеобъемлющим, как это сегодня представляется и как это стало позже, в во второй половине 1930-х гг. Тогда приемов им в своем кабинете даже самых важных деятелей партии и государства было крайне мало. К примеру, в 1928 г. за целый год он принял всего лишь по одному разу – Кирова, Микояна, Орджоникидзе, по 3 раза – Кагановича, Калинина, Кржижановского, по 5 раз – Молотова и Ягоду и вообще ни разу – Бухарина и Рыкова, а в 1929 г. – Бухарина, Рыкова, Жданова, Кирова, Ягоду, Каменева, Зиновьева Сталин принял всего лишь по одному разу, а Микояна – только дважды[441].

Стиль общей партийной и государственной работы предполагал тогда решение большинства вопросов на общих заседаниях, будь то Политбюро, СНК, ЦКК или ВСНХ, а не на личных встречах в кабинете генсека. «Коллегиальный» стиль руководства доминировал, причем явно в гипертрофированных формах, которые лишь постепенно стали корректироваться к концу 1930-х гг. и коренным образом поменялись лишь в начале Великой Отечественной войны. На этом фоне количество приемов Сталиным Луначарского не было исключением из правил того времени. По сравнению с 1929 г., когда за год было зафиксировано всего лишь около 120 посещений кабинета Сталина, в 1939–1940 гг. ежегодно фиксировалось примерно по 2000 посещений кабинета Сталина и по 500 посещений даже в последние годы его деятельности в 1951 и 1952 гг. А за все время ведения записей «вождя народов» посетило около 3000 посетителей и имело место примерно 30 тысяч посещений[442].

Уведомление о пересылке А.В. Луначарскому протокола пленума ЦК ВКП(б). 25 апреля 1926 г. (РГАСПИ)

Выявленные многочисленные письма Луначарского к Сталину, с одной стороны, демонстрируют устоявшийся тогда стиль работы партийных органов и «вождей революции», с другой стороны, показывают, что между двумя этими деятелями установились в тот период нормальные деловые отношения, в которых, конечно, первенство и главенство принадлежало Сталину, что не раз подчеркивал сам нарком. Субординация выдерживалась Луначарским полностью, и это не могло не сказываться на его отношениях с генсеком.

Луначарский в 1929 г. оставался в списке особо доверенных лиц, имеющих права доступа к секретным документам, в том числе выносившимся на рассмотрение Политбюро или СНК, о чем свидетельствуют отложившиеся в его архиве многочисленные материалы. Наркому постоянно поступали от Секретного отдела ЦК ВКП(б) различные справки, письма, отчеты, приложения и т. д., необходимые для рассмотрения на заседаниях тех или иных вопросов, а также стенографические отчеты пленумов ЦК партии, выписки из постановлений Политбюро, полученные «по поручению Сталина». Причем существовал четкий порядок получения этих документов через доверенных и уполномоченных на это лиц из аппарата Наркомпроса и сдачи их обратно в Секретный отдел ЦК[443].

16 мая 1929 г., согласно постановлению ЦК, этот порядок усложнился. Как сообщал в письме к Луначарскому от 18 мая заведующий Секретным отделом ЦК И.П. Товстуха, «институт доверенных лиц по 2-й категории (т. е. имеющих право приема секретных документов ЦК без права вскрытия), упраздняется. Все секретные документы ЦК Вы обязаны принимать, хранить и возвращать в ЦК лично». Для облегчения процесса сдачи допускался вызов «специально выделенного для этого сотрудника»[444]. Все это говорит о полной включенности Луначарского в партийную работу, хотя, напомним, он никогда не был членом ЦК партии, долгие годы входя в состав ВЦИК РСФСР и ЦИК СССР.

В апреле 1929 г. Луначарский должен был выехать в Женеву для участия в работе Конференции по разоружению и решил взять с собой жену Н.А. Розенель, которая нуждалась в лечении. Разрешение на выезд за границу могло дать Луначарскому только Политбюро, но многое зависело от позиции лично Сталина. К нему 14 марта 1929 г. он и обратился с личным секретным письмом:

«Дорогой Иосиф Виссарионович.

Посылаю Вам копию моей просьбы в Политбюро ЦК и копию медицинского свидетельства относительно состояния здоровья моей жены. Конечно, это дело личное, но я знаю, что Вы умеете принимать во внимание и чисто человеческие обстоятельства частного порядка. Для меня здоровье жены вещь необычайно дорогая и тревога о состоянии ее здоровья, конечно, тяжело ляжет на исполняемую мною работу, очень сложную, требующую большого напряжения и известного внутреннего спокойствия. Вот почему я очень нуждаюсь, чтобы Вы, который уже несколько раз поддерживали меня в трудные для меня минуты и на этот раз согласитесь оказать содействие в моей просьбе Политбюро. Еще раз подчеркиваю, что поездка моей жены не будет стоить государству ни копейки, т. к. моя жена после курса лечения несколько недель будет работать в кино и согласно подписанному контракту получит уже авансом сумму денег, достаточную для покрытия всех ее расходов.

С коммунистическим приветом. Нарком по просвещению Луначарский»[445].

В тот же день Луначарский направил письмо также в Политбюро и Секретариат ЦК, где убедительно просил «разрешить моей жене Н.А. Луначарской выехать за границу вместе со мной». Приложив свидетельство Лечебной комиссии при ЦК о состоянии здоровья жены, нарком отметил, что промедление «может иметь роковые последствия, превратив ее острое заболевание в хронический ревматизм»[446]. Обратился Луначарский и к А.И. Рыкову, надеясь на его поддержку не только по вопросу своего отпуска, но и в назревших проблемах Наркомпроса, он сообщил ему о своем отъезде на 10 дней: «…Вернусь. Хочу встретиться»[447].

Так совпало, что именно 14 марта Луначарский выехал с инспекторской поездкой по Среднему Поволжью и вернулся в Москву только 27 марта, где был огорошен отказом в поездке ему вместе с женой (напомним, что в октябре 1928 г. был тот же результат). Это вынудило наркома написать Сталину 28 марта еще одно личное, довольно эмоциональное письмо, которое, с одной стороны, свидетельствует о глубокой обиде, с другой – об особых отношениях со Сталиным:

«Дорогой Иосиф Виссарионович.

Только вчера вернулся я из Среднего Поволжья. Думаю, что тамошние товарищи подтвердят, что я проделал в целом ряде городов большую работу.

По возвращении узнал, что мне отказано в просьбе разрешить моей жене полечиться за границей на свой счет, на свою валюту, кот. она может там заработать.

Этим мне наносится глубокий удар.

За что?

Этим выбивается у меня ³/₄ моей энергии.

Для чего?

Неужели нельзя по-товарищески войти в мое положение? Принять во внимание заявление врачей?

Я убедительно прошу Вас заступиться за меня, выручить меня из положения для меня бесконечно тяжелого.

Ведь хочется работать, отдавая все силы партии. А отказ делает меня больным, ушибленным человеком. Я очень жду Вашего ответа.

С комм. приветом. А. Луначарский»[448].

Это письмо было представлено членам Политбюро, и показательны их резолюции на копии письма: «Чл. ПБ. Поручить т. Молотову разъяснить т. Луначарскому невозможность отменить постановление ЦК. Ст.». Молотов написал: «Прошу не поручать». Ворошилов: «Поручить т. Молотову разъяснить». Куйбышев: «За». Калинин: «Поручить». Томский: «Согласен». А кто-то неопределенный написал: «Предлагаю поручить т. Сталину»[449].

Можно видеть, насколько щепетильным оказался вопрос, ведь даже Молотов не захотел брать на себя объяснения с наркомом. Не дождавшись ответа, Луначарский 2 апреля вновь пишет Сталину: «Дорогой Иосиф Виссарионович, с большой тревогой ожидаю Вашего ответа на мое личное письмо. Очень прошу Вас ответить хотя бы напр. по телефону через т. Товстуху. С комм. приветом. А. Луначарский»[450].

Тянуть дальше было нельзя, и в тот же день 2 апреля Луначарскому ответил сам Сталин, проявив тем самым уважение к адресату и, пожалуй, впервые обратившись к нему в письме по имени-отчеству: «Уважаемый товарищ Анатолий Васильевич! Ваше письмо, посланное на мое имя, прочли все наши руководящие товарищи и единогласно признали невозможным удовлетворение Вашего требования. Придется Вам примириться с этим фактом. С комм. приветом. И. Сталин»[451].

Просьба наркома о поездке за границу жены будет еще раз рассматриваться на Политбюро в июле 1929 г. Удовлетворить ее товарищи по партии не сочли возможным. Видимо, учли критику, которая постоянно звучала в адрес жены наркома, которую обвиняли в «роскошном образе жизни», а также некую двусмысленность семейной поездки за границу государственного деятеля в год «Великого перелома». В итоге Луначарский 12 апреля 1929 г. уехал почти на месяц в заграничную командировку один. После возвращения наркома из Женевы и Берлина он не оставлял надежд на то, что ему все же удастся еще раз отправиться в Европу на лечение с женой. Чтобы подтвердить необходимость выезда, 27 июня он получил соответствующий документ, заверенный Консультацией профессоров при Санитарном управлении Кремля, которое входило тогда в Управление делами СНК СССР:

«УДОСТОВЕРЕНИЕ

Дано сие тов. ЛУНАЧАРСКОМУ А.В. в том, что он страдает артериосклерозом, миокардитом с явлениями расширения сердца и аорты и с припадками стенокардии и симптомами очень резкого переутомления. В течение всего года т. ЛУНАЧАРСКОГО невозможно поставить в условия какого бы то ни было режима по условиям его работы и лечение возможно только во время летних отпусков. В прошлом году больной провел курс лечения в Висбадене (Германия), давший очень хороший результат. В этом году необходимо повторить курс лечения там же (в Висбадене)…»[452]

По всей видимости, организм Луначарского на фоне «резкого переутомления» действительно требовал лечения, и по возможности именно за границей. Руководство партии вновь пошло ему навстречу. Если 4 июля 1929 г. Политбюро по вопросу «Об отпуске т. Луначарскому» приняло решение «Отложить», то 8 июля оно постановило: «Обеспечить т. Луначарскому лечение за границей. Признать ненужным поездку жены т. Луначарского за границу»[453]. Правда, полученным разрешением нарком воспользоваться так и не сумел.

Так совпало, что к 1 июня у жены Луначарского случилось обострение хронического заболевания. Это очень его обеспокоило, особенно накануне двух намеченных командировок, в Ленинград и Ростов-на-Дону. В доверительном письме В.Н. Яковлевой от 11 июня нарком сообщал об одном «щекотливом вопросе»: «Поймите меня, болезнь Натальи Александровны очень серьезна, врачи говорят, до 42 дня она никак не обеспечена от осложнения. Сейчас прошло только 11 дней, а к 19 грозят 20 дней. Здесь я могу работать совершенно спокойно, т. к. имею возможность бывать у нее и получать справки по телефону. Уехать же далеко на несколько дней будет для меня чрезвычайно тяжело, думаю, что всякая работа будет валиться у меня из рук»[454]. Столь трепетное отношение к жене объясняет, почему позднее, летом, он не воспользуется своим правом выехать на лечение за границу и выберет отдых с нею на юге России.

Дальнейшая судьба Луначарского решалась после «политического поражения» правых на апрельском 1929 г. пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) и XVI партконференции. Бухарин, Томский и Рыков еще оставались членами Политбюро (их вывели из его состава соответственно в ноябре 1929, в июле и декабре 1930 г.) и их противостояние со сторонниками Сталина было весьма бурным. Об этом может свидетельствовать, к примеру, письмо К.Е. Ворошилова Г.К. Орджоникидзе от 8 июня 1929 г. о подоплеке назначения Бухарина заведующим Научно-техническим управлением (НТУ) ВСНХ (ранее, 28 января 1929 г., он был избран действительным членом АН СССР по социально-экономическим наукам): «Газеты только не знают подробностей, сопровождавших сей «акт». Корреспонденты буржуазных европейских газет, те просто объясняют назначение Бухарина, как отстранение от политики, как изгнание из состава руководителей. Немало народу и у нас, который думает так же. А на деле было так, что Бухарин умолил всех не назначать его на Наркомпрос и предложил, а затем настаивал на НТУ. Я поддержал его в этом, поддержало еще несколько человек и большинством в один голос (против Кобы) мы провели его. Теперь я уже немного раскаиваюсь в моем голосовании. Думаю (опасаюсь), что Бухарин будет прямо или косвенно поддерживать версию об его устранении»[455].

Поразительны кульбиты истории… Можно вспомнить, что в 1922 г. в качестве замены Луначарскому на посту наркома просвещения рассматривалась фигура Троцкого, который, по словам Сталина, «ни за что в НКП не пойдет». Теперь же Сталин предлагал назначить на этот пост Бухарина, однако тот сам попросил дать ему тихую должность начальника НТУ ВСНХ. Два крупнейших вождя большевиков, Троцкий и Бухарин, могли по «капризу истории» стать наркомами просвещения, но открестились от этой чести. Луначарский же честно «тянул лямку» почти 12 лет…

И.В. Сталин и Н.И. Бухари

Когда смотришь протоколы заседаний Политбюро 1929 г., поражает несколько важных вещей: заседания проводились тогда очень часто, бывало по 2–3 раза в неделю, с участием каждый раз не менее 25–30 человек, учитывая приглашенных на заседания лиц, и с рассмотрением на одном заседании от 30 до 50 вопросов. Представления об отсутствии в те годы демократических процедур при решении партийных и государственных вопросов весьма далеки от истины, и «сталинская диктатура» вполне уживалась тогда с признаками реального коллективного руководства.

Для нашего повествования важно констатировать, что в мае – начале июня 1929 г. Политбюро уже предрешило замену Луначарского, непонятно лишь, знал ли об этом он сам.

34. Отставка наркома

А теперь об отставке наркома, которая назрела после выступлений Луначарского против распродаж музейных шедевров, в том числе из Эрмитажа, и «ломки в Кремле», когда предлагалось снести Чудов и Вознесенский монастыри. Суммировав все возражения специалистов, 10 июня 1929 г. нарком обратился к Калинину и Молотову с решительным протестом против сноса исторических строений. На следующий день он направил дополнительно Молотову записку на небольшом клочке бумаги, которую удалось обнаружить в фонде Луначарского в РГАСПИ:

«Тов. Молотову.

Дорогой товарищ!

Посылаю Вам дело о ломках и стройках в Кремле вместе с препроводительным моим письмом ко всему этому материалу, посланному мною тов. Калинину.

Нарком по просвещению /Луначарский/»[456].

Записка, напечатанная на машинке, была сопровождена рукописной записью: 11.VI – 29 г. 83/c. К сожалению, само письмо-приложение к этой записке в фондах Луначарского, Молотова и Калинина в РГАСПИ обнаружить пока не удалось, однако суть дела и так понятна: речь шла о резком протесте против сноса в Кремле Чудова и Вознесенского монастырей, а также нескольких церквей.

По всей видимости, письмо Луначарского было доведено до всех членов Политбюро Молотовым, а тон его был настолько острым, что вызвал возмущение участников заседания. Похоже, это привело к решению засекретить его, что затрудняет сегодняшние поиски. Приемная дочь наркома И.А. Луначарская полагала, что именно это письмо предрешило его отставку 4 июля 1929 г. «вместе со всей коллегией Наркомпроса»[457]. Ее предположение повторяли потом многие другие авторы, в том числе и составители летописей жизни наркома В. Ефимов и Н. Пияшев.

Действительно, Политбюро 4 июля рассмотрело доклад секретаря ВЦИК СССР А.С. Енукидзе «О военной школе имени ВЦИКа» и постановило «утвердить решение совещания замов», а также «признать письмо т. Луначарского на имя т. Калинина антикоммунистическим по духу и совершенно непристойным по тону»[458].

Этим Политбюро обозначило свою позицию по судьбе Кремля, но не персонально по Луначарскому. Видимо, тезис о гибели Кремля как цельного памятника мирового уровня в случае его «ломки» нарком со свойственной ему эмоциональностью подал как вопиющий пример «бескультурия и варварства» советских чиновников самого высокого ранга, что не могло не задеть их, в том числе первого адресата этого письма – Калинина.

Утверждение приемной дочери Луначарского Ирины, что Политбюро приняло отставку наркома на заседании 4 июля 1929 г., не подтверждается документами. Сразу отметим, что само заявление наркома об отставке не найдено, но оно точно не могло быть сделано в этот день. На заседании Политбюро было принято всего лишь решение «отложить» отпуск Луначарского. Самого наркома, согласно протоколу заседания № 87, на нем не было, а значит, написать заявление об отставке, как утверждала И.А. Луначарская, он никак не мог. К обсуждению отпуска наркома Политбюро вернулось 8 июля по пункту № 28 повестки (само решение от указанной даты вошло в Протокол № 88 заседания Политбюро от 11 июля 1929 г.) и постановило: «Обеспечить т. Луначарскому лечение за границей. Признать ненужным поездку жены т. Луначарского за границу»[459].

Письмо А.В. Луначарского И.В. Сталину по поводу его отставки и дальнейшей работы. Автограф. Фрагмент. 17 июля 1929 г. (РГ

Об отставке здесь опять не было ни слова. Однако после резкой критики Луначарского на заседании Политбюро 4 июля 1929 г. за его позицию по «ломке» в Кремле ситуация была сильно накалена. 10 июля Луначарский обратился с письмом к Сталину с просьбой о встрече:

«Тов. Сталину. Дорогой Иосиф Виссарионович!

Независимо от беседы, которую тов. Молотов обещал иметь со мною и с В.Н. Яковлевой, я настоятельно прошу вас о совершенно конфиденциальной беседе лишь со мною лично и при этом как можно скорей. Мне нужно поставить целый ряд вопросов, связанных с НКП, причем от решения этих вопросов в значительной степени зависят некоторые ближайшие действия неотложного порядка. Тов. Сырцов, с которым я на днях имел беседу, тоже пришел к выводу, что разговор с вами необходим в настоящее время…

С коммунистическим приветом. Нарком по просвещению А. Луначарский»[460].

В письме нет ни слова об отставке наркома, а есть лишь намек на его «ближайшие действия неотложного порядка». И встреча, о которой просил Луначарский, согласно журналу записей лиц, принятых Сталиным, состоялась через 2 дня, 12 июля[461]. Никаких конкретных сведений о том, как она протекала и что на ней обсуждалось, у нас нет, но похоже, что именно тогда и решился вопрос об отставке наркома. Решился компромиссно: нарком уходит со своего поста, но остается в «обойме» руководства страны на новой должности. Никаких обвинений и претензий к нему не объявляется, ему предоставляется отпуск.

В этой связи не так важно, какие конкретные темы и проблемы в деятельности наркома привели в итоге к его отставке: трения и противоречия по вопросам народного образования в условиях индустриализации, организационные «неполадки» и сложности внутри Наркомпроса, споры по поводу распродажи музейных ценностей страны, конфликты, связанные со сносами церквей и монастырей, выступления наркома против репрессий по отношению к интеллигенции, драматические коллизии и истории в сфере литературы, театра и искусства, скандалы и «проколы» наркома на семейном фронте, жалобы на него, сыпавшиеся со всех сторон и т. д. Все эти накопившиеся проблемы сплелись к лету 1929 г. в единый клубок, и Луначарскому пришлось уйти со своего поста. Напомним еще раз, что его пребывание на одной и той же важнейшей должности в течение почти 12 лет было для 1920-х гг. просто беспрецедентным, так долго не выдерживал в ленинскую и раннюю сталинскую эпохи почти никто. По продолжительности пребывания на посту с ним может поспорить в 1920-х гг. только нарком здравоохранения Н.А. Семашко, который был наркомом с 11 июля 1918 по 25 января 1930 г., всего лишь на четыре месяца меньше Луначарского. Кстати, ушел он со своего поста спустя примерно четыре месяца после отставки наркома просвещения…

На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 15 июля 1929 г. было принято решение: «а) Предрешить освобождение т. Луначарского, согласно его просьбе от обязанностей Наркома Просвещения и предложить т. Молотову в недельный срок представить кандидатов на пост Наркома Просвещения. б) Предоставить т. Луначарскому 3-х месячный отпуск»[462]. Формулировка «предрешить освобождение» означала, что Политбюро вынесет свое решение на рассмотрение ВЦИК РСФСР, поскольку Луначарский был наркомом республики.

Сталин выполнил свою договоренность с Луначарским, и 17 июля 1929 г. тот направил ему еще одно важное письмо, написанное от руки, но на официальном бланке:

«Дорогой Иосиф Виссарионович,

во время нашего последнего разговора тов. Молотов сказал, что, в случае решения ПБ уважить мою просьбу, надо будет выбрать такую форму опубликования, которая возбудила бы поменьше нелепых и вредных разговоров.

Вчера я беседовал с тов. С.И. Сырцовым и совершенно согласен с ним, что единственной формой опубликования с этой точки зрения является та, кот. имеет, напр., место в случае тов. Н.А. Милютина, – т. е. опубликование об уходе совместно с новым назначением. Тогда все объясняется пользой служить и пресекаются сплетни и догадки. Поэтому я бы высказался за то, чтобы лучше погодить с опубликованием, пока не выяснится вопрос о моей дальнейшей работе и не будет возможности осуществить новое назначение.

В связи с разговором с Сергеем Ивановичем я хочу еще сказать Вам, что не придаю чрезмерного значения вопросу о личности моего преемника. Партия располагает достаточным количеством лиц, могущих справиться с этой задачей в нормальных условиях. Я продолжаю отстаивать мысль, что в нормальных условиях я тоже справился бы с нею удовлетворительно. Таким образом все дело сводится к тому, чтобы с переменой Наркома переменилось и отношение к Наркомату. На основании моего многолетнего опыта я мог бы, если бы Вы пожелали этого, дать в этом отношении добрый совет.

Вместе с тем я твердо рассчитываю на то, что на всяком новом месте я буду пользоваться всей той полнотой поддержки партии, которая даст мне возможность развернуть действительно энергичную и целесообразную работу на пользу общему делу.

С коммунистическим приветом. А. Луначарский»[463].

Это письмо подтверждает, что после договоренности Луначарского со Сталиным произошла мирная и спокойная отставка наркома, которую поддержали и секретарь ЦК ВКП(б) В.М. Молотов и председатель СНК РСФСР С.И. Сырцов. Последнему Луначарский в тот же день, 17 июля, направил подробное письмо. Он еще раз подчеркнул добровольность своего ухода и просьбу не допустить «опубликования об отходе моем по собственной просьбе от НКП без одновременного опубликования о моем новом назначении». Он также просил «числиться» наркомом до завершения его отпуска в течение 1,5–2 месяцев с временным замещением его на посту замнаркома В.Н. Яковлевой. Отметим, что Луначарский не осмелился «называть лиц», которые могли бы стать его преемниками, поскольку «партия располагает соответствующими работниками, которые в нормальных условиях более или менее удовлетворительно справятся с задачей». Луначарский объявил о готовности помогать преемнику в передаче своего «11-летнего опыта» советами, подчеркнув, что «если мой преемник будет уже предрешен Политбюро», он готов познакомить его с делами в ближайшие дни. Наконец, нарком выразил надежду на поддержку партии на новом посту и желание работать «рядом с Вами»: «Наше сотрудничество было бы дружным и полезным для дела»[464].

Кто же помимо Бухарина мог претендовать тогда на пост наркома просвещения? Этот вопрос был решен довольно быстро, уже через 3 дня, на заседании Политбюро 18 июля 1929 г.: «Предрешить назначение тов. Бубнова Народным комиссаром просвещения РСФСР, поручив тов. Молотову снестись по этому вопросу с тов. Бубновым». И в том же заседании, как и обещал Сталин, Луначарский получил новое назначение: «п. 27: О тов. Луначарском. Утвердить тов. Луначарского председателем ученого комитета при ЦИКе СССР, с освобождением от этой работы тов. Стеклова»[465].

Сталин исполнил тогда все свои обещания, и в данном случае говорить о каком-либо его иезуитстве по отношению к Луначарскому совсем не приходится. Важно также, что этот вопрос он решил до своего отъезда в отпуск, который длился с конца июля до октября 1929 г. Сталин, как мы увидим далее, всячески поддерживал бывшего наркома вплоть до последних месяцев его жизни. Поэтому звучащие до сих пор обвинения «вождя народов» в «злодейском» отношении к представителю «ленинской гвардии» Луначарскому очень далеки от действительности.

Вполне мирный исход Луначарского во многом объяснялся нежеланием Сталина и руководства партии того времени «воевать» с такой заметной фигурой, как нарком просвещения на фоне борьбы с еще не сломленной «правой оппозицией». Существовал риск, что эмоциональный Анатолий Васильевич может поддержать при обострении конфликта выступления «правых», а это было совсем ни к чему большинству в Политбюро и ЦК. Думается, немаловажную роль в состоявшейся развязке сыграли в целом ровные и позитивные отношения Луначарского со Сталиным еще с дореволюционных времен и эпохи Гражданской войны.

Оставляя свой пост, 12 июля 1929 г. Луначарский адресовал В.Н. Яковлевой письмо с просьбой позаботиться о его ближайших сотрудниках: «Так как я ухожу в отпуск, то можно как раз воспользоваться этим дать месяц отпуска работникам моего секретариата. Стенографистка А.И. Иловайская будет иметь его на совершенно законном основании, но необходимо дать отдых и тов. Кишинскому, моему секретарю, и тов. Трофимову – курьеру, который фактически исполняет весьма сложные обязанности, являясь, в сущности, помощником секретаря и делопроизводителем. Оба они чрезвычайно переутомлены и без месяца отпуска не смогут как следует исполнять своих обязанностей после моего возвращения»[466].

Начиналась новая эпоха в деятельности Наркомпроса, где Луначарскому уже не было места. Повлиять на ситуацию Анатолий Васильевич был уже не в силах. Он повел себя весьма взвешенно: не изменяя принципам и отстаивая свои позиции по острым вопросам, он сумел не разругаться с руководством партии, прежде всего, со Сталиным. Сыграл свою роль его немалый жизненный опыт. В декабре 1929 г. в статье «О судьбе, насилии и свободе» Луначарский, обращаясь к другим деятелям культуры, фактически говорил сам о себе: «Мне хотелось бы, чтобы каждому, кто находится еще в переходном состоянии – устремился ли он, но слишком медленно, к нам, или топчется на месте, или отходит от нас – холодным, но ослепляющим огнем сверкнула железная, много раз слышанная из уст Ленина, фраза: «Судьба согласным руководит, а несогласного ломает!»[467]

Луначарский не стал лезть на рожон в ситуации «Великого перелома» в его судьбе, и в итоге эта самая судьба подарила ему еще более четырех лет насыщенной, активной жизни. Около 20 июля 1929 г. он уехал в отпуск с женой в Кисловодск, а не за границу. Луначарский вернулся в Москву 30 сентября, когда страна уже знала о его отставке. «Правда» опубликовала Постановление Президиума ВЦИК РСФСР от 12 сентября «об освобождении тов. Луначарского А.В., согласно его личной просьбе, от обязанностей наркома по просвещению», и постановление ЦИК СССР «О назначении тов. Луначарского А.В. председателем Комитета по заведованию учеными и учебными заведениями ЦИК Союза ССР». В официальных документах этот орган обычно именовался Ученым комитетом, или Учкомом[468].

Постановление Президиума ВЦИК об освобождении А.В. Луначарского от должности. 12 сентября 1929 г

Луначарский остался доволен тем, как все в итоге произошло, и 15 сентября признавался в письме к жене: «Хорошо, что прямо сообщено публике об удовлетворении моего желания уйти… Отпала перспектива напряженных переговоров о том, чтобы я остался в НКП…»[469] Для наркома было очень важно, что он ушел со своего поста по собственному желанию, а не был насильно изгнан. Причем Луначарский при этом косвенно признавался, что еще можно было «вести переговоры», чтобы ему остаться на посту, но он такой путь отверг.

Луначарский точно чувствовал, что ему «остается совсем немного», что он стоит перед «А.Д. Тур», перед последним туром жизни, как отмечала его жена, но он не «повесил носа», а шел вперед как закаленный революционер. И конечно, в таком настроении он находился во многом потому, что не остался в этот период на «обочине истории», а продолжал много и разнообразно трудиться, ценя свои посты, которые ему выпали в силу той самой «джентльменской договоренности» со Сталиным, которая начала воплощаться с назначением его председателем Комитета по заведованию учеными и учебными заведениями ЦИК СССР. Помимо это в декабре 1929 г. на 2-й сессии ЦИК СССР Луначарского выбрали кандидатом в члены Президиума ЦИК СССР, а 1 февраля 1930 г. его избрали в действительные члены Академии наук СССР по специальности «История литературы».

Уйдя с поста наркома, Луначарский не мог не отдаляться от партийно-государственных дел, и это приносило ему немалые переживания. Об этом может свидетельствовать, к примеру, неизвестное ранее письмо Луначарского Сталину от 10 ноября 1930 г., когда вовсю кипела борьба с «правым уклоном» и готовился Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). Он состоялся 17–21 декабря 1930 г. и на нем своих постов лишились А.И. Рыков и С.И. Сырцов. Луначарский писал генсеку: «Дорогой Иосиф Виссарионович, не знаю дошла ли до Вас моя просьба присутствовать на заседаниях пленума ЦК. Хочется еще раз мотивировать ее перед Вами, так как ответа на нее я еще не получил. 1) Я полностью разделяю линию ЦК и партии. 2) Я веду в своих выступлениях в провинции и Москве энергичную борьбу против них. 3) Хотел бы вести ее возможно более глубоко, основательно и свежо. Думаю, что присутствие мое на заседаниях пленума будет полезно с партийной точки зрения. Прошу поддержать меня. С комм. приветом. А. Луначарский. Мои авт. телефона 002 и 357»[470].

Из письма видно, что Луначарский ранее уже обращался к Сталину и надеялся хотя бы на телефонный разговор. Однако, по-видимому, разговор так и не состоялся и приглашения на пленум не последовало.

В начале 1931 г. положение Луначарского оказалось совсем шатким. «Черным лебедем» стало выступление Молотова 5 марта 1931 г. на вечернем заключительном заседании XV Всероссийского съезда Советов с обвинением Луначарского, отсутствовавшего на съезде из-за болезни, в связях с Троцким. Основанием послужило направленное тем письмо Луначарскому. Молотов предложил не избирать последнего во ВЦИК, и впервые за почти 14 лет он не вошел в состав его членов. Комиссия в составе Кирова и Орджоникидзе, созданная на съезде для проверки сведений, уже через день выяснила, что письмо Троцкого оказалось в ЦК партии нераспечатанным и Луначарский просто не мог его видеть. Однако выборы уже состоялись, а прозвучавшие на съезде предложения об «общей проверке» бывшего наркома «осадок», что называется, оставили[471].

Эти данные содержались в статье дочери наркома И.А. Луначарской «Компромат на Луначарского». В стенографическом отчете съезда данный сюжет вообще отсутствует, однако он мог был изъят при публикации отчета. Осталась только информация о том, что Луначарский не был избран во ВЦИК[472]. Уточним, что Луначарский не был на съезде из-за поездки в Ленинград, а не из-за болезни. И понятно, что произошедшее не могло не оказать на него удручающего влияния: он вновь будет безуспешно добиваться встречи или хотя бы телефонного разговора со Сталиным, чтобы прояснить недоразумение.

В очередном письме Сталину от 29 марта 1931 г. Луначарский напомнил о своем желании получить компроментирующие его документы. Письмо Троцкого Луначарскому, ставшее причиной конфликта, пока обнаружить в архивах не удалось, поэтому содержание его неизвестно. Ясно только, что оно могло быть элементом какой-то «хитрой игры» Троцкого того времени, который не чурался тактики провоцирования расколов в партийной верхушке. Сам факт отправки Троцким письма Луначарскому, пусть там даже содержалась бы критика позиции бывшего наркома, не мог не бросить тень на Анатолия Васильевича. Поэтому понятна та настойчивость, с которой он хотел прояснить для себя создавшуюся ситуацию. В письме к Сталину содержалось следующее:

«Дорогой товарищ Иосиф Виссарионович!

Уже две недели я жду ответа на мое письмо к Вам.

Его нет.

Решаюсь напомнить Вам мою просьбу об ознакомлении меня с теми письмами, которые, по словам Авеля Сафроновича (Енукидзе. – С. Д.), послужили причиной постигшего меня удара.

Но кроме того, я просил Вас о коротком разговоре.

Я хотел обратиться через Вас к ЦК с просьбой. Мне кажется вряд ли полезным удерживать меня на работе в ученом комитете ЦИКС. Когда я был членом президиума ЦИКС, у комитета начал создаваться авторитет. Верили, что лицо возглавляющее может похлопотать и т. п. Сейчас этой веры нет. Комитет не имеет большого доверия к себе своих учреждений, стремительно упало настроение сотрудников. Конечно, оставить здесь – буду работать, как только могу, но не лучше ли изменить положение?

Мне кажется, я мог бы быть полезнее в рамках Наркоминдела. Я знаю некоторые языки, некоторые европейские страны, приобрел кое-какой навык. Особенно удовлетворила бы меня возможность такой работы в самой Москве в коллегии Наркоминдела. Я думаю, что т. Литвинов не возражал бы против этого. Я приложил бы все старания оказаться на месте.

Кроме того, я хотел просить через Вас, Иосиф Виссарионович, ЦК о небольшом отпуске. Может быть, это стыдно, но мое здоровье заметно пошатнулось в результате знака недоверия ко мне партии.

Буду ждать Вашего ответа. С коммунистическим приветом А. ЛУНАЧАРСКИЙ»[473].

Главное, что в этом письме Луначарский констатировал перемену в отношении к нему руководства партии и падение своего авторитета. Он фактически сообщал о готовности покинуть свой пост и впервые просил перевести его на работу в Наркомат иностранных дел, вспомнив о своей обиде и ухудшении здоровья. Однако Сталин продолжал хранить тогда свое длительное молчание. Сигналом к новым нападкам на Луначарского стала его статья «О некоторых вопросах истории большевизма. Письмо в редакцию журнала «Пролетарская Революция»», которая была опубликована в этом журнале в № 6 за 1931 г. Самое удивительное, что в этой статье Луначарский не упоминался ни разу, она была направлена против «полутроцкистской» статьи малоизвестного историка А.Г. Слуцкого «Большевики о германской социал-демократии в период ее предвоенного кризиса» и попыток реабилитировать оппортунистов и центристов в истории партии.

Сталин, который в этот период постепенно подходил к критике «школы М.Н. Покровского», обрушился на «гнилой либерализм, имеющий теперь среди одной части большевиков некоторое распространение. Некоторые большевики думают, что троцкизм есть фракция коммунизма, правда, ошибающаяся, делающая немало глупостей, иногда даже антисоветская, но все же фракция коммунизма. Отсюда – некоторый либерализм в отношении троцкистов и троцкистски-мыслящих людей. Едва ли нужно доказывать, что такой взгляд на троцкизм является глубоко ошибочным и вредным. На самом деле троцкизм давно уже перестал быть фракцией коммунизма. На самом деле троцкизм есть передовой отряд контрреволюционной буржуазии… Вот почему попытки некоторых «литераторов» и «историков» протащить контрабандой в нашу литературу замаскированный троцкистский хлам должны встречать со стороны большевиков решительный отпор.

Это тем более необходимо, что даже некоторые наши историки, – я говорю об историках без кавычек, о большевистских историках нашей партии, – не свободны от ошибок, льющих воду на мельницу Слуцких и Волосевичей. Исключения не составляет здесь, к сожалению, и т. Ярославский, книжки которого по истории ВКП(б), несмотря на их достоинства, содержат ряд ошибок принципиального и исторического характера»[474].

В статье упомянут Е.М. Ярославский, который, как мы помним, резко нападал на Луначарского, однако по непонятному сценарию критика с «тезисами из статьи Сталина» обрушилась именно на бывшего наркома просвещения. Сначала против него выступила «Правда», обвинявшая журнал «Литература и искусство» за публикацию в нем статьи Луначарского «Горький – художник». После этого на общем собрании партийной ячейки редакции этого журнала, который был изданием Института литературы, искусства и языка (ЛИЯ) Комакадемии (а его директором являлся именно Луначарский, находившейся тогда за границей), резко критически обсуждалась его статья. Ответственный редактор журнала, заместитель Луначарского по руководству Институтом ЛИЯ С. Динамов заверил тогда «центральный орган» партии, что критику считает «безусловно правильной» и обязуется «исправить допущенные ошибки»[475].

Примерно такую же реакцию вызвала и статья Луначарского «Очередные задачи литературоведения», открывавшая первый номер журнала (1931) Института новой русской литературы АН СССР «Литература» и призывавшая к необходимости признания «относительной терпимости» в литературной среде. Руководитель РАППа Л.Л. Авербах квалифицировал эти высказывания как проявление именно «гнилого либерализма»: «…Перед нами также стоит задача самой основательной критики т. Луначарского. Тов. Сталин в статье «О некоторых вопросах истории большевизма» поставил вопрос о гнилом либерализме. Я должен сказать, что если в литературе поискать человека, который в очень многом соответствует этому определению, то это будет, к сожалению, т. Луначарский». Позднее Авербах вообще договорился до того, что «Луначарский содействует протаскиванию враждебных нам теорий»[476]. Тучи над бывшим наркомом, казалось, сгущались все сильнее.

Осенью 1931 г. Луначарский находился в заграничной командировке и 13 октября сообщил Сталину из пригорода Дрездена, что получил приглашение на «частную конференцию по вопросам разоружения», которая пройдет в Париже в ноябре 1931 г. с участием видных политиков, в том числе бывшего премьера Франции Эррио, лорда Сесиля, Вандервельда и делегаций разных стран. По мнению Луначарского, участие представителя СССР весьма желательно в конференции, которая заявит о необходимости разоружения и создания «международной организации, способной предупредить всякое нападение», об упразднении целого ряда «родов оружия, имеющих исключительно наступательный характер». Луначарский предлагал развернуть на этой конференции «наши собственные идеи на этот счет» и «повторить то, что говорилось Литвиновым в Женеве». Он просил «дорогого Иосифа Виссарионовича» после своей поездки в Данию и Норвегию для чтения докладов, посещения Турции для выступления в меджлисе и встречи с Ататюрком разрешить ему поездку в Париж, причем для этого требовалось выделить всего 700 долларов. Закончил письмо автор такими словами: «Лично я с удовольствием выполнил бы этот план и принял бы все меры, чтобы тщательно подготовить эти выступления»[477].

А.В. Луначарский, К.С. Станиславский и Бернард Шоу. Санаторий «Узкое». 1931 г. (РИА «Новости»)

Однако Сталин эту идею не поддержал, и Луначарскому пришлось ограничиться выступлениями в Берлине, Осло, Стокгольме, Копенгагене и Гамбурге. А после возвращения в Москву Луначарский попал под каток партийной критики. 19 декабря 1931 г. на собрании партячейки Института ЛИЯ выступил с докладом заместитель Луначарского С. Динамов. Собрание приняло уничижительную резолюцию: «Тов. Луначарский, взгляды которого на искусство и литературу должны быть подвергнуты решительной критике, сделал на партсобрании только первый шаг на пути самокритики, признав ряд крупных ошибок и проявление «гнилого либерализма»… Парторганизация ставит перед т. Луначарским задачу дальнейшей решительной самокритики»[478]. Луначарскому пришлось действительно прибегнуть тогда к самокритике и покаянию, особенно по поводу своего бывшего увлечения «богостроительством». Собрание в Институте ЛИЯ постановило создать особую бригаду для «более полного выяснения положительных и отрицательных сторон» трудов Луначарского. Однако ее работа оказалась вскоре не нужной, поскольку главная цель критики Луначарского была уже достигнута: он публично начал признавать свои ошибки и при этом, без сомнения, терял свой авторитет.

После собрания в Институте ЛИЯ Луначарский попытался в письме в редакцию газеты «Советское искусство» утверждать, что его критика «содержит целый ряд голословных, абсолютно неверных утверждений, которые… т. Динамов сам вынужден будет взять назад, когда он внимательно присмотрится к произведениям Луначарского». Однако это письмо так и не было опубликовано. В 1932 г. критика Луначарского в печати продолжалась, но уже не так оголтело, как это сделал, к примеру, В. Кирпотин, набросившийся на свойственное Анатолию Васильевичу «либеральное отношение к враждебным нам течениям в области литературоведения»[479].

Следует признать, что в 1930–1932 гг. Луначарский, в отличие от предыдущих периодов, стал все больше упоминать в своих статьях и выступлениях имя Сталина. Показательно, что еще в 1928 г. он поддержал знаменитое «Шахтинское дело», которое подтвердило его опасения и предостережения на фронте использования «буржуазных специалистов». В статье «Шахтинское дело и культурная революция» он признал, что «положение с нашими специалистами» оказалось «менее благополучным, чем мы предполагали» и что наряду с «наличием активных вредителей» налицо «некоторое равнодушие», с которым отнеслись к этому делу «нейтральные элементы». Луначарский призвал более пристально «присматриваться к работе специалистов» и, поддерживая жесткие установки партии, сослался на авторитет Сталина: «Тысячу раз прав Сталин, когда он говорит, что никакая борьба с бюрократизмом во всех его даже самых гнусных формах, вроде шахтинских, не будет поставлена на твердую почву, пока мы не применим к делу контроля над всем нашим строительством всю рабочую, а в деревне всю бедняцкую и середняцкую массу».

Весь пафос статьи подводил к выводу о правомерности жестких мер против вредителей: «Пусть Шахтинское дело не останется без своего результата, заставит людей вздрогнуть, подтянуть наши нервы. Наркомпрос и его органы на местах постараются со всей должной чуткостью ответить на громкое предупреждение, которое мы получили с этой стороны»[480]. Ни тени сомнения, полная поддержка ужесточенной партийной политики. Луначарский явно вынужденно жертвовал своей репутацией защитника интеллигенции.

В марте 1930 г. Луначарский в письме в редакцию «Правды» писал: «Сталин был, конечно, глубочайшим образом прав, ибо нельзя смешивать в кучу, тем самым плодя недоразумения, совершенно определенные политические внутрипартийные направления и категории правизны и левизны вне их… Тов. Сталин когда-то сказал, что если даже небольшой процент в самокритике окажется правильным, а остальное – шелуха, то и тогда все-таки самокритика имеет свое значение. Это относится и к театру»[481].

Особенно рьяно Луначарский высказался по вопросам партийной политики и поддержки Сталина в статье «На защите социалистической стройки», напечатанной в «Известиях» 14 мая 1931 г. и посвященной последним публикациям и выступлениям Горького, в которых тот высоко оценивал «действительно победоносные достижения в нашей стране». Анализируя статью Горького «О предателях», Луначарский перешел даже к стилистике, очень напоминающей ту, что будет господствовать в годы «большого террора»: «…Горький делает прямой переход к нашим отщепенцам, к Беседовским, Дмитриевским и пр. Вся эта погань, которая случайно забралась в наши ряды, которая потом перебежала к врагам и старается надрывать грудь… конечно, не может заслужить ничего, кроме презрения. Но это презрение наш великий писатель выражает им полностью. И это презрение надо им выразить. Надо, чтобы они почувствовали, с какой беспредельностью презираем мы этих крохотных, ядовитых врагов. Прав Горький, когда он говорит, что «они гораздо ничтожнее Азефа и еще более мерзостны». В этой статье доминирует презрение. Но в статье «Если враг не сдается, – его истребляют», в статье, в которой Горький откликнулся на один из праздников Красной Армии, вы встретите высокий пафос истинного героического подъема и соответствующий ему безгранично уничтожающий гнев».

Далее Луначарский поддержал призывы Горького к борьбе с кулачеством, к подготовке страны в случае нападения на нее Запада к «последнему удару по башке капитализма», чтобы «сбросить его в могилу, вырытую для него историей», одобрил развенчание Горьким мифа о якобы «принудительном труде» в СССР[482]. Отметим также в этом контексте, что еще в сентябре 1929 г. Луначарский в письме к жене сообщал о приезде в Гагры Горького, который ему «много рассказывал о Соловках, произведших на него сильнейшее впечатление»[483].

А 27 июня 1931 г. в своей речи в Коммунистической академии на вечере, посвященном творчеству Демьяна Бедного, Луначарский высоко оценил уже «сталинские установки» в области литературы: «Надо не так ставить, чтобы Центральный Комитет писал лозунги, а мы подыскивали иллюстрацию, а так, чтобы Сталин, Центральный Комитет среди других информационных материалов, которые они получают со всех сторон, читали и писателей и получали импульсы для своих постановлений и лозунгов. Если Сталин сказал, что теория не должна плестись в арьергарде, а должна идти вперед, освещать прожектором его путь, то… и искусство тоже должно идти вперед»[484]. Помимо этого, он несколько раз цитировал в это время и другие высказывания Сталина, сделав это даже в академической статье «Ленин и литературоведение» для Литературной энциклопедии.

В январе 1932 г. партконференция Фрунзенского района Москвы обратилась к Луначарскому с просьбой написать проект приветствия от нее Сталину. Тот его написал и посчитал нужным послать помощнику Сталина, заведующему Секретным отделом ЦК А.Н. Покребышеву с пояснением, что он даже не знает, как использовала этот проект конференция, изменен ли он: «На всякий случай в качестве документа пересылаю в Ваше распоряжение мой первоначальный текст проекта приветствия. Лично он мне кажется довольно удачным».

Виза, выданная А.В. Луначарскому в немецком консульстве в Москве на посещение Германии и проезд через нее в Швейцарию и обратно с 21 ноября 1927 по 21 января 1928 г.

Ясно, что Луначарский хотел, чтобы это приветствие увидел сам Сталин, и потому его следует расценивать как еще одно «принесение присяги» генеральному секретарю почти удаленного от дел, но надеявшегося на поддержку «первого лица» Анатолия Васильевича. Этот текст можно было бы классифицировать как «тонкий подхалимаж», если бы не форма приветствия, в котором присутствует обращение к Сталину на «ты» и довольно «вольные эпитеты»: «ты крепко и смело ведешь партию и весь пролетариат к осуществлению социализма», «ты был и остаешься зорким стражем единства и выдержанности партии», «ты вскрываешь всяческую контрреволюционную пропаганду», ты «глубокий мыслитель», «дальнозоркий рулевой», «первый бригадир великой ударной бригады социализма», ты соединяешь «американский практицизм с большевистским революционным размахом», ты «прост, ясен и точен», ты «лучшее олицетворение партии: кость от ее кости и кровь от ее крови». Так витиевато в 1932 г. Сталина еще не воспевали, и непонятно, понравился ли ему вообще такой пафос. Важно, что Луначарский таким «литературным способом» хотел как бы задобрить на будущее вождя, и, может быть, это в итоге срабатывало?[485]

Вообще имя Луначарского в то время по-прежнему нужно было руководству партии, особенно если это касалось заграничных дел и международного престижа страны. Точно так же, как и с заказанной ему статьей о деле Промпартии, получилось с привлечением Луначарского к работе антивоенного конгресса в Амстердаме в 1932 г. 9 августа Л.М. Каганович писал Сталину:

«Вчера на ПБ обсуждали вопрос об антивоенном конгрессе, создали комиссию. До решения хотел бы получить ваше указание. Видимо, на этот конгресс надо будет послать парочку крупных людей от нас, а то там может получиться пацифистская белиберда. Горький выдвигает Бухарина. Я думаю, что это не годится, тем более что он был коминтерновским работником. Вопрос стоит также о самом Горьком. Сам он отказывается, кажется мне, что он не прочь поехать. Как вы думаете, если послать бы и Луначарского или Радека. Прошу вас телеграфировать»[486].

12 августа Сталин ответил Кагановичу: «Антивоенный конгресс – дело очень важное. Советую послать делегацию в семь человек, включив Горького, Радека, Луначарского, Шверника, Стасову и двух женщин от профсоюзов, толковых и знающих один из европейских языков. Женщины необходимы в делегации. Председателем наметить Горького, Бухарина, как недавнего руководителя Коминтерна, нецелесообразно включать в делегацию. Объясните это Горькому и Бухарину»[487]. Далее последовало упомянутое выше постановление Политбюро. Конгресс открылся в Амстердаме 17 августа. Однако Горькому и Швернику было отказано в визах, а Луначарский побывал все-таки на этом конгрессе, приехав в Амстердам во второй половине августа 1932 г.

Проблемы со здоровьем заставили Луначарского вновь обратиться к Сталину:

«Женева, 9-го мая 1932 г.

Дорогой товарищ Иосиф Виссарионович.

Я вынужден, по примеру прежних лет и даже с большей настойчивостью, чем прежде ходатайствовать перед П.Б. через Ваше посредство об отпуске и лечении.

Дело в том, что здоровье мое в этом году сильно ухудшилось. Особенно неприятны повторяющиеся припадки внезапной, хотя и частичной, потери зрения. Все врачи, без исключения, и московские и заграничные считают необходимым довольно продолжительный отпуск и лечение против склероза, который является основной причиной всех этих напастей.

Мне рекомендуют Мариенбад, где я уже был с большой пользой года три тому назад.

Моя жена, Наталья Александровна, скоро приедет в Женеву.

Само собой разумеется, я не уеду из Женевы до окончания данной сессии конференции.

Ходатайство мое сводится к тому, чтобы после этого окончания мне разрешен был двухмесячный отпуск для лечения в сопровождении моей жены и с ассигнованием такой же помощи на лечение, какая мне давалась в последние годы.

Я очень прошу П.Б. не отказать мне в удовлетворении этой просьбы, так как мне очень хочется полноценно работать для общего дела, что является вполне возможным, если я смогу подвергнуть себя основательному ремонту.

Рассчитывая встретить с Вашей стороны, дорогой Иосиф Виссарионович, ту поддержку, которую Вы мне всегда в этих случаях оказывали, я решил обратиться к Вам заблаговременно, чтобы вопрос был решен принципиально как можно раньше, так как никто ничего точного не может сказать о дне окончания работ конференции.

Крепко жму Вашу руку. С коммунистическим приветом»[488].

И Сталин опять пошел навстречу Луначарскому, вынеся этот вопрос на рассмотрение Политбюро, которое 22 мая 1932 г. разрешило бывшему наркому остаться для лечения за границей. И уже через три дня Луначарский обратился в Санитарное управление, «в Санупр, тов. Метальникову», с просьбой об ассигновании ему средств на лечение: «Телеграммой от 25-го мая зам. Наркомдел тов. Крестинский предупредил меня, что в ответ на мою просьбу соответственные инстанции разрешили мне и моей жене, по окончании нынешней сессии Женевской конференции, остаться на полтора месяца для лечения, причем о финансовой стороне этого дела списаться лично с Вами»[489].

Благодаря решению Политбюро Луначарский смог надолго остаться за границей, занявшись своим лечением. Выехав из Москвы в Женеву 6 апреля 1932 г., он вернется в Москву только 14 января 1933 г., и это получится самый длительный его послереволюционный зарубежный вояж. Однако состояние Луначарского улучшалось очень медленно. И 20 июля 1932 г. из Женевы он снова направил в Москву два послания: одно письмо в Санитарное управление с просьбой «об увеличении субсидии на лечение и отпуск», а другое – в Секретариат ЦК ВКП(б) с ходатайством об увеличении средств на лечение. В последнем он счел необходимым заметить: «Обычно с такими просьбами я обращался через посредство Иосифа Виссарионовича. Сейчас, не делаю этого, думаю, что его, может быть, нет в Москве. Но я просил бы довести мою просьбу до его сведения…» Просьбу до Сталина «довели», так как через три дня Луначарский в письме к полпреду СССР в Германии Л.М. Хинчуку попросил передать полученные для него из Москвы двести пятьдесят долларов «тов. И.А. Дивильковскому на покрытие издержек Наркоминдела по оплате счетов клиники и врачей» в связи с его болезнью в Швейцарии[490].

Особый характер носило следующее обращение Луначарского к Сталину в конце июля 1932 г.:

«Дорогой товарищ Иосиф Виссарионович.

Возможно, Вы уже слыхали о неприятности, которая меня постигла! В ходе развития моей болезни (артериосклероз) произошел тромбоз (разрыв вены) в моем правом глазу. Я почти совсем потерял его, хотя, возможно, и временно. Этот случай показывает, что болезнь вообще зашла слишком далеко.

Уже на протяжении двух последних лет врачи настаивали, чтобы я просил о решительной перемене в использовании моих сил. Теперь нельзя откладывать этой просьбы.

Мне необходимо, по мнению врачей, перейти на работу более кабинетного характера, иначе дело не пойдет. Большая агитационно-пропагандистская работа, которую я вел до этого времени, стала мне не под силу. К тому же, имея 57 лет и серьезную болезнь, я переживаю огромную потребность закончить большие работы, над которыми я исподволь работал не один десяток лет. Чтобы завершить их, необходимо 2–3 года интенсивного труда, его не дает мне возможности организовать московская бурная жизнь.

Я прошу ЦК назначить меня полпредом в одну из западных столиц. Это даст мне работу более подходящего для меня характера. И надеюсь выполнять обязанности полпреда не хуже других товарищей. Это даст возможность закончить мои работы по истории культуры и внести посильный вклад в марксистско-ленинскую литературу.

Нарком иностранных дел Г.В. Чичерин (в центре) и заместитель наркома М.М. Литвинов (справа) среди военных и дипломатов

Я мог бы обратиться через Вас, Иосиф Виссарионович, с этой просьбой после моего возвращения в Москву, но боюсь упустить какой-нибудь подходящий случай и тем затруднить выполнение моей просьбы. Между тем, чем скорее я смогу перейти на новое положение, тем лучше. Это мнение всех докторов и наших, и заграничных.

Очень прошу Вас поддержать просьбу. Она очень важна для меня, поскольку это единственный способ устроить так, чтобы я мог возможно дольше и возможно продуктивнее работать для общего дела.

С т. М.М. Литвиновым я уже говорил об этом плане. Он ему вполне сочувствует, что и выскажет Вам, если Вы его спросите…»[491]

Как видим, Луначарский уже в июле 1932 г. «почти потерял» свой правый глаз в силу обострения у него артериосклероза и тромбоза, и вскоре этот глаз будет удален во время операции в Германии. Анатолий Васильевич к этому времени уже обсуждал свой переход на дипломатическую работу с наркомом иностранных дел М.М. Литвиновым, с которым у Луначарского были хорошие и почти дружеские отношения еще с дореволюционных времен, а также долгая совместная работа в составе делегации СССР на Женевской конференции по разоружению. Анатолий Васильевич был не без оснований уверен, что сможет «выполнять обязанности полпреда не хуже других товарищей» (напомним, что в те годы процветала сомнительная практика назначения на посты «полпредов» «видных большевиков», вообще не имевших дипломатического опыта). Главное же состояло в том, что решение назревшего вопроса, по мнению Луначарского, не терпело отлагательств.

Однако все оказалось очень сложно. Сталин, получив письмо от Луначарского и зная, что проблемы с его здоровьем так и не сглаживаются, вынес рассмотрение просьбы на Политбюро, и на заседании 1 сентября 1932 г., как явствует из протокола, именно Сталин доложил участникам о сути вопроса. В итоге было вынесено компромиссное решение о продлении отпуска Луначарского, но и об отклонении его назначения послом в одну из стран Европы, «имея в виду, что он может принести гораздо больше пользы в СССР»[492].

Казалось бы, в этом решении присутствовала и готовность руководства партии помогать лечению Луначарского, и признание его заслуг на текущих разнообразных поприщах. Однако Анатолий Васильевич оказался недоволен таким решением, уже нацелившись на дипломатическую работу. 14 октября 1932 г. он с беспокойством сообщал Горькому, что ответа на свой «план работы за границей… еще не получил», надеясь узнать о его результатах по возвращении в Москву[493].

Анатолий Васильевич был разочарован решением Политбюро, но надежды не терял. Через некоторое время, ощутив прилив свежих сил, он предпринял шаги для «прощупывания» ситуации, по-видимому, прежде всего через близкого ему М.М. Литвинова, а также Л.М. Кагановича и А.С. Енукидзе, о чем свидетельствуют его отрывочные записи в дневнике от 18 января 1933 г. Луначарский пытался добиться встречи со Сталиным, но ее все не было, что не могло не расстраивать бывшего наркома. В своем дневнике, сохранившемся в архиве его дочери, в записи от 12 февраля 1933 г., наряду со словами о «борьбе с носом» (накануне у него опять «пошла кровь носом»), он отметил: «Раздражает меня, что все повторяют, будто Сталин со мной имел беседу. М/ежду/ т/ем/ ее не было и м/ожет/ б/ыть/ не будет»[494].

Интересно, что именно в этот день, несмотря на сердечный припадок и требование врачей лечь в Кремлевскую больницу, Луначарский выступил на открытии II пленума Оргкомитета Союза писателей СССР с обстоятельным докладом о задачах советской драматургии в Большом зале Коммунистической академии. И это было его последнее крупное публичное выступление, после которого он отправился в больницу, а его заключительное слово на пленуме Оргкомитета не состоялось и было напечатано в «Литературной газете».

В начале июля 1933 г. Луначарский попытался привлечь к себе внимание напоминанием о своеобразном юбилее – сорокалетии своей политической деятельности. Он обратился с одинаковым по содержанию «совершенно секретным» письмом в ЦК ВКП(б) к Сталину (это его последнее письмо к вождю), к Калинину и Енукидзе, а также в редакции «Правды» и «Известий». Луначарский напоминал о главных вехах своей биографии, признавал в духе времени допускавшиеся им ошибки, но подчеркивал, что «никогда не было отхода от партии, не было какого-то промежутка времени, когда… не нес бы активной работы». И в заключение выражал надежду, что «может быть партия найдет уместным ознаменовать чем-нибудь этот скромный юбилей. Членов партии, которые непрерывно работали бы в ней 40 лет, у нас не так много. Между тем, самый факт этого сорокалетия, конечно, мало кому известен»[495].

Это письмо, в котором звучат нотки «завещания» уходившего с политической арены революционера, признававшего свои ошибки и даже мимоходом «винившегося» в них, но все-таки понимавшего свой немалый долголетний вклад в дело революции, оказалось обращенным в пустоту. Руководство партии и в первую очередь Сталин посчитали неуместным каким-либо образом отмечать заслуги Луначарского, тем более публично, в условиях обострения его болезней и ухода на «второй план». Однако выскажем предположение, что в состоявшемся вскоре назначении Анатолия Васильевича полпредом в Испании явно присутствовал элемент высокой оценки деятельности и опыта бывшего наркома и фактического поощрения его высоким и «удобным» для дальнейшей жизни постом. Очевидно, что полное игнорирование 40-летнего юбилея политической деятельности Луначарского, в том числе получившими его письмо «Правдой» и «Известиями», не могло его не расстроить, но его мысли тогда занимало ухудшавшееся здоровье и предстоящий отъезд на лечение за границу.

Сам же отъезд из Москвы в Париж, который оказался последним в жизни Луначарского, состоялся 11 июля 1933 г. Накануне Луначарский встретился и долго общался с Горьким, а также собрал у себя на квартире в Денежном переулке близких ему людей. По воспоминаниям жены, «вечер этот запомнился своим приподнятым, полным ожиданий настроением. Мы ждали, что французские врачи помогут Анатолию Васильевичу восстановить здоровье; вместе со Шмидтом, Сельвинским, Довженко мы мечтали, что путешествие станет историческим событием»[496].

Уже находясь во Франции, Луначарский получил радостную весть: 11 августа 1933 г. состоялось решение Политбюро о назначении его Полномочным Представителем СССР в Испании. Конечно же, руководство прекрасно знало о состоянии здоровья Луначарского, а потому возложило на первого секретаря полпредства Л.Я. Гайкиса «замещение полпреда во время его отсутствия». А двенадцать дней спустя, 23 августа, постановило «удовлетворить просьбу Луначарского о продлении отпуска и выдаче 2.000 золотых рублей».

Назначение Луначарского можно считать беспрецедентным. Его направляли послом в страну, только недавно установившую дипотношения с СССР. После свержения диктатора Примо де Риверы к власти там пришли левые, социалисты и анархисты во главе с Мигелем Асаньей, так что Испания виделась стратегическим партнером СССР. Увы, полпреду оставалось лишь четыре с небольшим месяца жизни, и даже до вручения верительных грамот, намеченного на конец января 1934 г., ему не удалось дотянуть. Создается ощущение, что такое решение было не чем иным, как жестом уважения и поддержки Луначарского.

И.В. Сталин, К.Е. Ворошилов и М.И. Калинин среди делегатов XVI съезда ВКП(б) в Москве. 26 июня 19

Постановление Президиума ЦИК СССР о назначении Луначарского было опубликовано 22 августа 1933 г. Как вспоминала его жена, в Эвиане «как-то вечером, когда Анатолий Васильевич был уже в постели, меня вызвали к телефону из Парижского полпредства. Поверенный в делах просил передать Анатолию Васильевичу, что состоялось его назначение послом в Мадрид, что письменное уведомление он получит завтра. Это было совсем неожиданно для Анатолия Васильевича… Мы долго не засыпали в эту ночь, обсуждая всесторонне эту большую перемену в нашей жизни. Анатолий Васильевич никогда прежде не бывал в Испании, кроме короткого пребывания в Сан-Себастьяне, куда мы ездили из Биарриц в 1927 г., но он горячо интересовался прошлым и настоящим этой страны, ее искусством, литературой, экономикой, людьми… Луначарский предложил мне пари, что через полгода будет свободно говорить по-испански. От пари я отказалась, так как, зная его лингвистические способности, сама не сомневалась в этом»[497].

Последний эпизод в подборке документов об отношениях Сталина и Луначарского относится к смерти бывшего наркома. Луначарский скончался, находясь на лечении во французской Ментоне, 26 декабря 1933 г. в половине шестого вечера. Спокойная погода сменилась тогда сильнейшей бурей, будто природа протестовала против чего-то. Тело Луначарского отвезли из отеля в местную кладбищенскую часовню на горе, окруженную черными кипарисами, с синеющим внизу морем. И жене бывшего наркома вновь и вновь вспоминалась тогда поговорка: «В Ментону приезжают умирать»…

Гроб с телом Луначарского в особом вагоне доставили в Париж, а затем отправили поездом в Москву в сопровождении жены, секретаря бывшего наркома и двух сотрудников парижского полпредства.

30 декабря по вопросам организации похорон Луначарского к Сталину (копии Молотову и Кагановичу) со срочным письмом обратился заместитель наркома иностранных дел Н.Н. Крестинский: «Утром 1-го января в Москву прибывает тело Луначарского. Необходимо срочно организовать Правительственную комиссию по похоронам, которая приступила бы к организационным шагам. Ввиду категорического отказа т.т. Енукидзе и Литвинова взять на себя председательство в этой комиссии, я, по соглашению с ними, предлагаю организовать комиссию в составе: Киселева (председатель), Бубнова, Крестинского, Булганина, Волгина и Петерсона.

Так как несмотря на два наших телеграфных указания кремация тела не была произведена, и прибывает гроб с телом, встает вопрос: направить ли гроб прямо с вокзала в крематорию и затем выставить в одном из зал только урну (так мы поступили с телом тов. Свидерского) или выставить для прощания тело и кремацию произвести лишь накануне самих похорон.

Проще было бы направить гроб прямо в крематорий, но вероятно против этого будут возражать очень решительно семья, сумевшая настоять на том, чтобы в Москву было доставлено тело, и имевшая, очевидно, в виду возможность предоставить многочисленным друзьям Луначарского проститься с его телом.

Далее надо решить вопрос, в каком зале выставить гроб или урну, в Доме Союзов или в зале ЦИКСа (бывш. ГУМ). Наконец, нужно решение ПБ о том, что урна должна быть установлена в Кремлевской стене.

Поезд прибывает утром в 9 часов, и на вокзале можно устроить торжественные встречи с участием большинства членов ЦИК (заседание сессии начинается лишь в 11 часов).

Похороны можно будет отсрочить на 2–3 дня и назначить их на следующий за окончанием сессии день.

Так как о прибытии, если мы хотим обеспечить многолюдность встречи, нужно напечатать в завтрашних газетах, прошу утвердить комиссию по похоронам и дать ей необходимые директивы сего-дня же, приняв решение путем опроса»[498].

Почему Сталин дважды телеграммами настаивал на кремации тела Луначарского, да еще, видимо, именно во Франции, непонятно: то ли это была его попытка упросить процедуру доставки тела покойного в Москву, или почему-то Сталин не хотел организовывать массовую публичную церемонию прощания с бывшим наркомом? Однако далее все происходило по максимально благоприятному для памяти Луначарского варианту. Опросом членов Политбюро от 31 декабря1933 г. был решен вопрос «О похоронах А.В. Луначарского»: «а) Для организации похорон создать комиссию в составе т.т. Киселева (председатель), Бубнова, Крестинского, Булганина, Волгина и Петерсона. б) Тело выставить в Доме Союзов. в) Урну с прахом замуровать в Кремлевской стене»[499].

Из отчета о похоронах в прессе: «1 января, утром, в Москву прибыло тело покойного Анатолия Васильевича Луначарского. На Белорусско-Балтийском вокзале для встречи тела, кроме родственников покойного, явились тт. Литвинов, Киселев, Крестинский, Семашко, Эпштейн и другие члены правительства СССР и РСФСР, старые большевики, писатели, художники, артисты и др.

На перроне выстроен почетный караул Транспортных курсов ОГПУ. На вокзале вывешены траурные флаги. Траурные флаги висят также по всей улице Горького и на Доме Союзов. В 10–45 курьерский поезд со специальным вагоном, в котором находится гроб с останками покойного А.В. Луначарского, медленно подходит к перрону. Оркестр исполняет траурный марш. В вагон поднимаются тт. Литвинов, Киселев, Крестинский, Семашко и другие. Они выносят гроб и несут его к выходу на площадь… Гроб с телом А.В. Луначарского ставят на задрапированный красным материалом грузовик. По углам гроба становится почетный военный караул. Грузовик трогается, и за ним следуют десятки легковых машин, образующих траурную процессию.

…После прибытия в Москву гроб с телом А.В. Луначарского был установлен в Колонном зале Дома Союзов. С 12 час. дня к гробу был открыт доступ для прощания с покойным… В первой смене почетного караула стояли тт. Литвинов, Киселев, Крестинский и Семашко. В дальнейших сменах – тт. Крыленко, Кржижановский, Ф. Кон, акад. Волгин, Пашуканис, Ф. Раскольников и другие представители ученой, литературной и художественной общественности. Мимо гроба прошло вчера свыше 150 тысяч трудящихся Москвы. В 10 час. вечера доступ в Колонный зал был прекращен. Затем гроб с телом покойного был отправлен на кремацию»[500].

Кремлевская стена, где захоронен прах А.В. Луначарского и других государственных деятелей и революционеров. Фото авто

На следующий день, 2 января 1934 г., доступ к урне с прахом покойного продлился с 9 до 13 час. 30 мин, а похороны на Красной площади состоялись в 15 часов[501]. От ЦК ВКП(б) и правительства выступил А.С. Бубнов, заявивший, что «Луначарский пришел к Ленину после II съезда нашей партии и тогда же занял одно на первых мест в блестящей плеяде большевистских литераторов. Здесь он развернул свой огромный талант, содействуя взлету первой революции… У него были ошибки. Это известно. Но известно и то, что всей дальнейшей своей работой он доказывал и доказал, что больше всего в жизни ему дорого знамя Ленина, знамя революции и коммунизма…». А М.М. Литвинов добавил, что «Луначарский щедро расточал свои дарования всюду, во всех областях борьбы и строительства. В последние годы сюда добавилась еще одна область, со свойственным ему талантом он освоился в ней сразу. Несколько лет борьбы за мир… это такие же блестящие, славные годы его замечательной жизни, как и все предыдущие. Все, что он ни делал, он делал блестяще, талантливо…».

Прах в нишу установил Литвинов. Прогремел троекратный ружейный салют, оркестр сыграл «Интернационал». Небольшая черная плита закрыла отверстие в стене. На плите выбиты золотые буквы:

Анатолий Васильевич

Луначарский

1875 г. – 1933 г.»[502]

Как видим, Сталин и руководство партии пошли на самый торжественный вариант похорон Луначарского, что опять же опровергает надоевшие утверждения о мстительности генсека к «ленинской гвардии». Любопытно, что Луначарский стал 26-м захороненным в Кремлевской стене с правой стороны от Мавзолея, начиная с Л.Б. Красина, упокоившегося в конце 1926 г., и открытия в 1927 г. в Москве первого московского крематория, а к моменту его похорон в могилах около стены были захоронены только трое – Я.М. Свердлов, М.В. Фрунзе и Ф.Э. Дзержинский.

Да, на похоронах Луначарского не присутствовал ни сам Сталин, ни другие первые лица партии и государства, а были только деятели «наркомовского уровня». Однако в некрологах от имени различных органов и учреждений звучали очень звонкие положительные эпитеты, к примеру: «ЦК ВКП(б) с прискорбием извещает о смерти старого заслуженного революционера-большевика, одного из видных строителей советской социалистической культуры»; «Совет Народных Комиссаров Союза ССР с прискорбием извещает о смерти полномочного представителя Союза ССР в Испании, старого большевика, выдающегося революционного деятеля в области советской культуры»[503].

Похоронами Луначарского начинался роковой 1934 г., многое изменивший в жизни СССР.

* * *

Такова беглая хроника взаимоотношений Сталина и Луначарского за более чем 16-летний период их совместной работы на ниве революции. И конечно, она может и дальше пополняться по мере поиска и находок новых документов, свидетельств и фактов. Однако и в таком виде эта разносторонняя хроника свидетельствует о сложных, порой драматических, но все-таки преимущественно позитивно-деловых, партнерских и иногда даже почти товарищеских отношениях между двумя вождями. Если попробовать все представленные 44 эпизода хроники условно приравнять к знакам плюс и минус, имея в виду какое – положительное или отрицательное – значение они имели и какое воздействие они оказывали на отношения и сотрудничество двух вождей, то получится, что только 17 из них являются примерами определенной конфронтации, соперничества и борьбы между наркомом и генсеком. (Сюда можно отнести также историю с поддержкой Луначарским латинизации русского языка, осужденной Сталиным, чему посвящена отдельная глава настоящей книги.) Остальные 27 эпизодов – это примеры сотрудничества, почти единомыслия и партнерства.

И.В. Сталин. 1932 г. Фотография из экспозиции на даче Сталина в Сочи

Все это еще раз говорит о том, что разделять Сталина и Луначарского по «разным квартирам» в расстановке политических сил 1917–1933 гг. никак нельзя. Они оба в этот период были и оставались членами «ленинской гвардии», которой выпало после ухода со сцены Ленина, выдержать экзамен истории и «удержать страну на плаву» в очень тяжелые и драматические времена. Они оба служили революции и отдавали силы на благо новой власти, оба допускали ошибки и просчеты, но и добивались очевидных успехов и побед. Сталин и Луначарский были непохожи друг на друга по многим чертам и характеристикам, но их взаимодействие и сотрудничество в партийно-государственных делах того времени представляет собой яркую и колоритную часть общей картины 1920-х гг. И следует, без сомнения, продолжать исследовать их взаимоотношения, сотрудничество и конфликты как примеры и «биение пульса» эпохи становления Советской власти.