Я с детства чувствовала, что мой отец – человек, который сыграл в истории Великой Отечественной войны значительную роль. Сталинградская битва как главная тема военной жизни папы и мамы постоянно присутствовала у нас дома, создавая при этом особую, непередаваемую атмосферу. Папа понимал, что я не смогла бы оценить в полной мере того, через что прошло его поколение, что они пережили, поэтому не слишком обременял мои детские впечатления своими воспоминаниями. Интереснее было слушать про звезды, другие миры, про Млечный Путь, который, по изящному сравнению Гумилева, «расцвел нежданно садом ослепительных планет». В эти увлекательные рассказы он с легкостью вплетал случаи из своего военного прошлого. Не все, конечно, запоминалось, тем не менее, слова, сказанные как бы невзначай, формировали мое мироощущение. Я видела уважение и почтение к отцу со стороны многих людей. Это не могло не вызывать во мне чувства сопричастности к великому человеку, исторической личности. В нашем доме было всегда людно, много гостей, они приходили охотно и часто, порой неожиданно, на хлебосольное застолье. Мама только успевала менять тарелки и блюда. Папа всегда в центре внимания, словно юбиляр, к тому же он был великолепным рассказчиком. Его увлекательные фронтовые воспоминания, пересыпанные интересными, порой забавными случаями, завораживали и притягивали внимание. Поскольку почти всегда папа приглашал меня за стол, я слышала многие его рассказы. Например, о том, как поздней осенью 41-го он организовал переправу священника отца Николая на правый берег, потому что как никто другой осознавал опасность переправы через Волгу. Позже мне захотелось узнать про того священника. Им был митрополит Николай Ярушевич, второй человек в тогдашней церковной иерархии, член Чрезвычайной Государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников. В своей телеграмме на имя И.В. Сталина ко дню 25-летия Советского государства (7 ноября 1942 г.) митрополит Сергий сказал: «Сердечно и молитвенно приветствую в Вашем лице богоизбранного вождя наших воинских и культурных сил, ведущего нас к победе над варварским нашествием, к мирному процветанию нашей страны и к светлому будущему ее народов».

Во время Великой Отечественной войны Церковь молилась о победе над фашизмом, за русское воинство. После вероломного военного вторжения митрополит гор Ливанских Илия Карам, большой друг нашей страны, обеспокоенный судьбой России, спустился в подземелье одного из храмов. Он молился о русской Победе. Конечно, точно не установить, насколько помогла его сердечная молитва нашей Победе, но, несомненно, он вносил свой посильный вклад в это святое дело. Через несколько суток беспрестанной усердной молитвы ему явилась Пресвятая Богородица. Она поведала подвижнику, как спасти Россию от дьявольского нашествия двунадесяти языков. Получив откровение от Божьей Матери, Илия в точности передал ее слова в Россию своим друзьям, которые ознакомили с ними товарища Сталина. Для спасения России должны быть открыты по всей стране храмы, монастыри, духовные семинарии и академии. Священники, возвращенные с фронтов и отпущенные из тюрем, должны начать служить. Город на Неве сдавать нельзя. Для его спасения пусть вынесут из Владимирского собора чудотворную икону Казанской Божией Матери и обнесут ее крестным ходом вокруг города, тогда ни один враг не ступит на его святую землю. Перед Казанской иконой нужно отслужить молебен и в Москве. Затем она должна быть в Сталинграде, который тоже сдавать врагу нельзя. Казанская икона должна идти с войсками до границ России.

После Москвы Казанская Богородичная икона прибыла на берега Волги. Доставил икону митрополит Николай Ярушевич. По свидетельствам очевидцев, в ноябре 1942 года под Сталинградом, на другом берегу Волги, митрополит Николай (Ярушевич) совершил молебен перед Казанской иконой Божией Матери. Кроме того, самолет с Казанской иконой Пресвятой Богородицы облетел Сталинград – факт, который подтвердил в беседе с писателем Юрием Бондаревым маршал Г.К. Жуков. В штабе Сталинградского фронта этот необычный гость появился в ноябрьские дни. Отец Николай сказал, что имеет поручение от товарища Сталина – доставить на сражающийся правый берег Волги святыню – Казанскую икону Божьей Матери и отслужить перед нею молебен. Ярушевич оставил воспоминания, в которых есть маленькая фраза о встрече с командующим Сталинградским фронтом в ноябре 1941-го.

Мой отец отдал приказ готовить ночной прорыв на участке напротив разрушенной мельницы, а командующему артиллерией – организовать контрбатарейную артподготовку на время речного прорыва, потому что небыстрый бронекатер в ледяном крошеве – очень удобная мишень. Вражеская артиллерия без труда пустила бы ко дну хрупкую скорлупку. Священник легко прошел по сходне на бронекатер, неся в руках драгоценную святыню. Два катера устремились к правому берегу, пробиваясь сквозь плотный заградительный огонь. Прожектора противника пытались взять кораблики в свои пронизывающие лучи, но вовремя заговорила фронтовая артиллерия, затыкая батареи противника и гася его прожекторные посты. Когда отец Николай сошел на истерзанную землю правого берега, катера тотчас отошли назад, взяв раненых и донесения в штаб фронта. Несколько офицеров сопровождали отца Николая, несшего святыню Русского Православия в самое пекло Сталинградского сражения, к толстым стенам разрушенной мельницы. Там собрались на молебен защитники города. Богородичную икону установили на два снарядных ящика – своеобразный Сталинградский Алтарь. Отец Николай приступил к молебну без промедления.

Так в ноябре 1942 года общими усилиями рождалась победная славянская весна, через три года озарившая планету солнечной радостью Победы.

Татьяна Андреевна – дочь маршала Еременко.

Москва, Центральный музей Вооруженных сил РФ. 2017 г.

Интересен папин рассказ про Александра Матросова, героические действия которого обеспечили успех многим красноармейцам: он своим телом закрыл огневую точку противника. В 1943 году, когда отец, как командующий, прибыл на Калининский фронт и стал знакомиться с делами, ему рассказали о подвиге рядового Александра Матвеевича Матросова во время боя за деревню Чернушки. Узнав, что этот самоотверженный поступок советского солдата никак не отмечен, он немедленно потребовал материалы о подвиге, доложил Сталину. Вскоре Александру Матросову присвоили звание Героя Советского Союза (посмертно).

А вот забавный случай на Западном фронте в июле 1941 года. Отец лично видел под Красным действия сибирской танковой дивизии под командованием полковника Василия Александровича Мишулина, и тут же послал на командира в Москву представление к Герою Советского Союза. В телеграмме получилась накладка – в спешке не указали его звание и точку поставили не там. Получилось: «Ходатайствую присвоить Мишулину Героя Советского Союза и генерал-лейтенанта. А.И. Еременко». В этот же день присвоили и то и другое.

Молодожены Болот Каракеев и Татьяна Еременко.

На заднем плане – А.И. Еременко. Москва. 1968 г.

В гостях у нас часто бывали видные советские политики, военные, писатели, высокопоставленные гости из Чехословакии. Среди них Маршалы Советского Союза И.Х. Баграмян и К.С. Москаленко, министр атомной промышленности Е.П. Славский, писатели Михаил Шолохов и Аркадий Первенцев, президент Чехословакии Людвиг Свобода, генеральный директор Витковицкого металлургического комбината Эдуард Пешка и многие другие. Дружил папа с руководителями Украины, Молдавии, Узбекистана, Киргизии, особенно с первым секретарем ЦК Компартии Турдакуном Усубалиевым и президентом Академии наук Киргизии Курман-Гали Каракеевым, за сына которого – Болота Каракеева – я вышла замуж в 1968 году. Мы несколько раз отдыхали в элитном поселке в городе Чолпон-Ата на берегу восхитительного высокогорного озера Иссык-Куль. Там всегда было много молодежи. Ребята очень интересные, спортивные, образованные. Время проводили чудесно.

В Испании мы прожили семь лет. Дочке Марте предстояло учиться во втором классе, но в то время в Мадриде еще не было русской школы. На помощь пришли кубинцы. Они любезно пригласили всех желающих в колледж при своем посольстве. Марта, не зная ни одного слова по-испански, уже через два месяца заговорила, могла не только прочитать заданный текст, но и пересказать. Она окончила второй класс блестяще, с отличными оценками по всем предметам. На испанском говорит как на родном. В кубинском колледже занятия заканчивались в четыре часа. А вечером дома мы с ней занимались по нашей программе. Герман математикой, я – русским и чтением. 3, 4 и 5-й классы Марточка училась уже в нашей школе. В 6-й класс ей пришлось вернуться в Москву. При посольстве была только начальная школа. Я, кстати, преподавала музыку, вернее пение. Пианино не было. Подыгрывала на гитаре. Жили мы в квартире, которую сняли в многоэтажном доме «Hardin Manaure» с замечательными соседями: французами, англичанами, басками, бразильцами, немцами и, конечно, испанцами. Во дворе был бассейн, у которого по вечерам многие жильцы (и мы в том числе) собирались. Пели, играли на гитарах, жарили мясо. Иногда я спускалась в наш спортзал на занятия по испанским танцам. Еще я брала уроки игры на гитаре фламенко. Марта занималась плаванием с тренером. В другом, в спортивном бассейне. В Москве она занималась фигурным катанием в спортклубе «Динамо», в 7 лет уже имела 1-й юношеский разряд.

Нина Ивановна Еременко с дочерью Татьяной и внучкой Мартой незадолго до командировки в Испанию. Москва. 1978 г.

Первоклассница Марта Еременко во дворе спецшколы № 110.

Москва. 1 сентября 1977 г.

Она окончила школу № 110 с золотой медалью и с красным дипломом – Институт иностранных языков со знание итальянского и французского. Пять лет (до 2023 года) работала в Музее техники Вадима Задорожного его заместителем по организационным вопросам, в настоящее время – директор Музея «Спутник» при Московском финансово-юридическом университете (МФЮА).

В Испании у нас родился сын Андрей.

Я тоже работала в посольстве. Разбирала почту, отвечала на телефонные звонки, встречала многочисленных посетителей, выслушивала их просьбы и в зависимости от темы отвечала сама или приглашала дежурного дипломата.

Потом мы работали четыре года в Никарагуа. Там Андрей пошел в первый класс. Потом три года на Кубе. Герман был советником посланником, т. е. вторым лицом после посла. В мае 1995 года у нас гостили моя мама и дочь Марта со своей двухмесячной дочерью Кристиночкой. 9 мая наше посольство совместно с украинским устроили большой прием. Самым главным гостем был Фидель Кастро. «Познакомь нас», – попросила мама. Протиснулись сквозь толпу, подошли. Мама представилась, стала рассказывать про мужа, про себя, про Сталинград. Я только успевала переводить. Фидель слушал с интересом, спросил, откуда я так хорошо знаю испанский. Мама вместо меня в шутку ответила: «Она – испанка». Команданте пригласили в отдельную комнату для переговоров. Кроме послов и их жен, по просьбе Кастро позвали и мою маму. Они так увлеклись беседой, что не заметили, как пролетело время. Позже посол выразил Герману свое сожаление, что не смог обсудить с Фиделем Кастро насущные вопросы.

Татьяна Еременко в Барселоне.

Испания. 1981 г.

В июле командировка закончилась, мы вернулись в Москву. Через пять дней Герман скоропостижно скончался.

С 1996 года, после соответствующей подготовки и последующих стажировок во Франции, я работала косметологом-методистом и визажистом в совместной российско-французской фирме в Москве. В настоящее время занимаюсь публицистикой. В мае 2014 года меня приняли в Союз писателей России.

Кроме детей – Марты и Андрея, у меня двое внуков – Кристина и Тимур.

Герман Александрович Белевитин с сыном Андреем.

Мадрид. Испания. 1983 г.

Хавьер Сотомайор, кубинский спортсмен, олимпийский чемпион (1992), двукратный чемпион мира по прыжкам в высоту, обладатель мирового рекорда с Андреем Еременко. Куба. Гавана, гостиница La Hacienda. Июль 1994 г.

Интересно, что мое первоначальное желание учиться в МГИМО и впоследствии работать за границей сбылось, правда, несколько по-иному, но я не о чем не жалею, наоборот, я благодарна мужу и судьбе за те чудесные незабываемые годы. Осуществляется и духовное завещание моего отца: сегодня я с головой, как говорится, погрузилась в его обширное литературное наследие.

Татьяна Еременко в Гаване на набережной Малекон. Куба. 1994 г.

Фидель Кастро, председатель Государственного совета Кубы, беседует с Ниной Ивановной Еременко. Куба. Гавана. 1995 г.

Мой старший брат Андрей (уже покойный) закончил инженерную академию им. Куйбышева, служил военным специалистом в группе советских войск в Венгрии, в военной приемной комиссии на заводе Ильича в Москве. Ушел из армии, переехал с семьей в Тынду, работал ведущим инженером БАМА. У него двое детей – Татьяна и Андрей, двое внуков.

Внуки Тимур Еременко и Кристина Дружинина. Анталья. Июль 2024 г.

Сын Андрей Еременко читает поэму дедушки «Сталинград».

Москва. 2017 г.

Андрей Иванович Еременко с сыном Андреем, курсантом Суворовского училища. Москва. 1959 г.

Брат и сестра Владимир и Татьяна Еременко. Москва. 2008 г.

Мой второй старший брат Володя (тоже покойный) окончил географический факультет МГУ, работал какое-то время геодезистом, но, следуя зову крови, сделался военным. Много лет прослужил в морской пехоте на Кольском полуострове. Его часть располагалась в поселке Спутник вблизи города Печенга в 16 км от Норвегии. Позже служил в Москве старшим офицером ВМФ отдела боевой подготовки и в Подмосковном ДОСААФ – начальником отдела спорта. Полковник в отставке. У него двое сыновей – Алексей и Глеб и трое внуков.

Папа очень нежно относился к своей малой родине – Марковке. Никогда не стеснялся, что родом из небольшого украинского села. Наоборот, подчеркнуто гордился им, всем и всюду рассказывал про его революционное и боевое прошлое. А уж как помогал, земляки до сих пор помнят и ценят. Однажды у нас гостил Иван Семенович Незнайко, в то время председатель марковского райисполкома. Он привез знаменитый марковский лук, красиво сплетенный в венки. Распаковали. Папа говорит: «Пойдем к Громыко». Взяли они несколько венков, повесили себе на шею, как цветочные гирлянды, поднялись на четвертый этаж. Мы жили этажом ниже. Позвонили. Выходит сам Андрей Андреевич, приглашает. Зашли. Папа протягивает в подарок два луковых венка, и Незнайко два. «Да что ты, Андрей, да что ты!» – возражает Громыко, но было видно, что подарок пришелся ему по душе. Прощаясь после чаепития, Громыко сказал:

– Андрюша, спасибо тебе, спасибо. Замечательный у тебя земляк.

Во время войны в 1945-м году на 4-й Украинский фронт из Марковки приезжала делегация в составе 10 человек, чтобы поддержать своего земляка – командующего фронтом и порадовать бойцов не только вкусными подарками. В подарках были часы, портсигары и другие вещи, вручение которых было организовано по армиям, куда выезжали представители делегации.

В этих подарках выражалась горячая любовь советского народа к своей Красной Армии. Писали ему на фронт письма. В 1942 году марковчане подарили Сталинградскому фронту самолет, т. е. собрали деньги, построили самолет и преподнесли своему земляку – командующему фронтом.

Приезд марковской делегации на 4-й Украинский фронт. Чехословакия, г. Пардубице. Май 1945 г.

Особую радость испытывали дети, когда к Марковке подлетал, делая приветственный разворот над селом, самолет Ил-12. Тогда со всех концов бежали к нему местные ребятишки. Каждый уже знал, что в этом самолете летит Андрей Иванович, и что над центральной площадью он обязательно сбросит записочку: «Привет землякам! Еременко». Детские головы то и дело поднимались, высматривая заветный листок. И когда тот появлялся и, подхваченный ветром, неспешно смещался в сторону, десятки мальчишек и девчонок с радостным криком бросались за ним вдогонку через дворы, сады и огороды прямо через терны по крапивам и колючкам. Счастлив и горд был тот, кто первым поднимал это послание знаменитого земляка. Счастливчик, сопровождаемый ватагой, бежал к зданию райисполкома и вручал бумажку председателю. Любили земляки своего знаменитого полководца, спешили на встречу с ним и стар и млад. Все буквально толпились возле своего Маршала, почтительно рассматривая разноцветные колодочки на кителе. Всем хотелось поговорить с ним, тема всегда находилась. Отцу это нравилось, он с удовольствием беседовал со всеми, особенно с простым людом, т. к. сам из крестьян. Уединяться же с начальством в так называемом тесном кругу не любил.

Однажды отец зашел в коровник. Не понравились ему коровы. Пообещал хороших. Через некоторое время из подмосковного хозяйства в Марковку пришла «посылка» – породистые черно-пестрые коровы голландской породы.

А ведь какая нищета была в селе – грязь по пояс, света нет, тепла нет. Папа поднажал, где надо, и за восемь месяцев газ провели. Так что Марковка стала первым районом в Луганской области, который газифицировали. Помог возвратить району имя – Марковский, да и сохранил сам район, который хотели в административном порядке упразднить. Помог заасфальтировать дороги и все подъезды к фермам в районе. Нищая Марковка расцветала на глазах, из села превратилась в поселок городского типа. Строились новые школы, дома культуры. Особая гордость Марковки – сыроваренный завод, который производил 20 сортов высококачественного сыра, снабжая всю Украину. Не успели только наладить железную дорогу от Кантимировки до Марковки, хотя ее строительство уже утвердил Госплан СССР, даже деньги были выделены. Но папа умер, и процесс остановился.

Отец всегда много работал, но если выдавался свободный денек-другой, спешил к землякам, к берегам родной речушки Деркул, в степь – туда, где когда-то еще мальчишкой подрабатывал пастушком. Ходил молча по степи, дышал раздольем, а на глазах слезы….

Мама рассказывала, как однажды папа подошел к своим товарищам-погодкам, которые стояли в стороне отдельной группой. Все старенькие, согбенные такие, с палочками. Спрашивает у одного:

– Гришка, ты ли? Почему с палкой ходишь?

Сам-то он всегда подтянутый, ладный, энергичный, походка уверенная, осанка кавалерийская, любо-дорого посмотреть.

– А ты кто? – спрашивает другого старика. – А, так мы ж с тобой на кожухах с девчатами спали, помнишь?

Тот в ответ:

– Да, Андрей, помню, – а сам по сторонам оглядывается, вдруг жинка услышит.

– Что же вы все согнулись так, что это такое! А ну, бросайте палки да ходите без них. Я тоже раньше сутулился, а при поступлении в академию кто-то обратил на это внимание, сказав: «Какой ты офицер, выправки нет». Так я потом по полчаса стоял, прислонившись к стене головой, плечами и пятками. И смотрите – выровнялся.

Мама впервые увидела Марковку осенью 1960 года. Она немного нервничала, не знала, как ее примут, хотя с некоторыми уже встречалась. Это папин брат Гавриил, сестры Прасковья и Марфа, а также Григорий Еременко (однофамилец) и Федор Коваль, которые во время войны были у папы водителями.

Приезд родителей вызвал жгучий интерес не только у марковчан, но и у жителей соседних сел. Не терпелось посмотреть и на своего легендарного земляка, и на его новую жинку.

Из дневника Еременко

«Народ собрался на базарной площади, соорудили трибуну на грузовой машине, убрали ее коврами. Встретили нас, как полагается – с хлебом-солью и рушником. Поднося хлеб-соль, старый партизан сказал:

– Дорогой Андрей Иванович, все население района очень радо Вашему приезду и встречает Вас как самого дорогого гостя. Все в нашем районе и в области гордятся Вами, прошу принять хлеб-соль.

Мы обнялись, поцеловались и с ним, и с женщиной, которая поднесла рушник.

Поднялись на трибуну, шквал аплодисментов, крики “Ура!” Я волновался, не мог говорить. Когда буря эмоций улеглась, я всех поприветствовал:

– Здравствуйте, дорогие земляки, здравствуй, Марковка, моя дорогая родина!

Опять овации, крики “Ура!”, “Слава нашему земляку!”

Марковчане встречают хлебом-солью Андрея Ивановича и Нину Ивановну Еременко. Марковка. 1962 г.

После этих приветствий и треволнений я выступил с речью, которая была выслушана с большим вниманием и часто сопровождалась бурной овацией.

Я говорил о Марковском районе, международном и внутреннем положении нашей страны, коротко охарактеризовал нашу Советскую Армию, ее высокую боеспособность и хорошее вооружение. Коротко рассказал землякам о своей деятельности за время службы в армии.

Заканчивая выступление, я призвал своих земляков к напряженному труду, к поднятию производительности труда и в полеводстве, и в животноводстве.

Затем я ответил на самые разные вопросы: как было дело под Сталинградом; есть ли у нас атомные бомбы и как их много; когда пройдет вблизи Марковки железная дорога и т. д. и т. п.

Я коротко сказал, что под Сталинградом произошла битва, невиданная в истории войн, битва, которая длилась более шести месяцев, где мы разбили фашистов и более 300 тысяч человек захватили только пленными во главе с командующим фельдмаршалом Паулюсом.

По поводу атомной бомбы сказал, что она у нас есть, причем в таком количестве, что хватит на всех врагов, чтобы разбить их при попытке пойти на нас войной.

Насчет железной дороги ответил, что вопрос в Москве поднят, что министр путей сообщения товарищ Бещев обещал рассмотреть его.

Когда вопросы и ответы были исчерпаны, секретарь райкома собирался объявить встречу закрытой, но тут одна пожилая женщина спросила на украинском языке:

– Андрий, ты скажи як ты поризав кожухи дивчатам?

Взрыв хохота.

– Такой грех был, я неправильно тогда поступил.

– Правильно, правильно поступил, пускай слушают старших! – донеслось из толпы.

– Придется заплатить за порезанную шубу, – сказал я с улыбкой.

Голос с места:

– Та що вы кажете, Андрий Иванович, бог с вами, я даже радо, що кожух поризав мини маршал.

(Марковка, по примеру соседних казачьих станиц, была поделена на “сотни” – кварталы, где собиралась молодежь отдохнуть после полевых работ, похороводиться. Отец в 17 лет стал вожаком 5-й сотни.)

Взрыв хохота.

На такой веселой ноте закончилось собрание, и мы с Ниной Ивановной пошли обедать. Сквозь толпу окруживших нас людей с трудом добрались до дома, который специально выстроили для нас. Признаться, я не ожидал такого подарка.

Теплый прием со стороны земляков произвел на Нину Ивановну потрясающее впечатление: в какой-то момент она даже прослезилась от радости. Понравилась ей Марковка и в особенности люди, которые с такой теплотой и заботой отнеслись к ней, что даже трудно выразить словами.

Весь следующий день я посвятил встрече с партизанами, начал принимать их с утра, причем каждого отдельно, а потом поговорили все вместе. Вспоминали свое боевое прошлое, обсуждали бытовые нужды. Характерно, что все партизаны получают пенсию, правда, небольшую, но никто не жалуется. Все просто – золотой народ у нас.

Под вечер к удовольствию партизан в их честь был организован торжественный обед, я поднимал за каждого бокал и говорил тосты.

Встает старый партизан Василий Корсун и обращается ко мне со словами:

– Товарищ Маршал Советского Союза и командир Марковского партизанского отряда, прошу разрешения передать вам, Андрей Иванович, в присутствии партизан только один из многих услышанных мной разговоров о вас.

– Если хороший разговор, говори, если плохой – тоже говори, – шутливо отозвался я.

В дни моей юности Корсун был самым бедным человеком в Марковке. Кроме полуземлянки и гармошки у него ничего не было. Это был “душа человек”, хорошо играл на своей двухрядке, именно в ней было его богатство. В ту пору был он роста среднего, рыжеват, всегда подтянут, опрятно одет, выбрит. Нрав веселый, человек приятный, рассказчик хороший. Сколько же у него было в запасе разных историй, забавных случаев, анекдотов, рассказов! Вот и теперь он не мог удержаться, чтобы не блеснуть своими способностями.

– Так вот, – начал Корсун, – когда нам точно стало известно, что Вы, Андрей Иванович, прибудете в Марковку, в народе пошли разговоры. Народ ожидал вашего приезда. Я был свидетелем и участником одного такого разговора между двумя бойкими женщинами. Вы все, здесь сидящие, знаете их, и я не буду называть их имена, а то еще “бубну” дадут мне.

Все засмеялись.

– Скажу только, что это Н. и М. Вы знаете их, Андрей Иванович. Вот их разговор:

Н., обращаясь к М.: – Ты слыхала, что к нам в Марковку едет Андрей Иванович?

М.: – Слыхала, слыхала, разговоры уже давно идут об этом.

Н.: – А какой он сейчас, хотя бы одним глазком взглянуть, постарел или нет? Говорят, что он сейчас маршал, что ему подчиняются все солдаты, а живет он в Москве.

М.: – Этого я не знаю. Мой муж говорил мне, что Андрей Иванович под Сталинградом разбил немцев. Это я слышала и от других.

Н.: – Смотри, каким он стал умным и большим человеком – немцев разбил! Вот голова! А какой он был красивый и храбрый, когда мы с ним гуляли в молодости… А как за ним девушки “убивались” и бегали…

М.: – Ты тоже за ним бегала.

Н.: – А чего здесь плохого, бегала… Я его очень любила, и он меня любил, жениться хотел на мне, сватов присылал. Но ничего не вышло, отец мой и мама были против того, чтобы я выходила за него замуж. Их семья жила очень бедно и к тому же имела много детей. Я потом всю жизнь жалела, что послушалась родителей и не вышла за него замуж. Нужно было убежать к нему и всё. Когда меня не выдали за Андрия, он женился на Евдокии Федоровне Романенко, которая жила в работницах. Он ее не знал и не любил.

М.: – Я не знаю, любил он тебя или нет, но за мной ухаживал. А ты не забыла, когда он старшим был нашей 5-й сотни? Тогда порядок был, его слушались все: и ребята, и девушки, а кто не подчинялся, тому попадало. Попало раз и мне и вот в связи с чем: пошла я с одним кавалером на вечерницы, с нами еще две пары. Все это мы сделали без его позволения, и Андрий за это порезал нам полушубки. Да это еще ничего, мы боялись, что он вымажет хату дегтем. Мы все его боялись, даже больше, чем своих родителей, но он был справедливый и нравился мне его твердый характер. Какой-то он сейчас? Очень уж хочется посмотреть на него.

Н.: – А разве мне, думаешь, не хочется посмотреть на Андрея Ивановича? Да еще как хочется. Приедет, брошу всю работу и пойду посмотреть. Интересно, узнает он меня или нет. Мы здорово изменились, и нет в нас той красоты, что была прежде. А красивые мы были, правда?

Слушал я, слушал этот разговор и говорю им:

– Довольно вам об этом смаковать, все это я уже несколько раз слышал.

Они в один голос мне в ответ: – Так приятно згадать об цим.

Поднялся сплошной хохот. Все смеялись от души, особенно весело и заразительно – Нина Ивановна. Она смеялась до слез, ей вторили остальные. Насилу успокоились.

Здесь уместно сказать, что Нина Ивановна обладает замечательными качествами, она своим мягким, теплым, ласково-чутким обращением к человеку вызывает к себе особые симпатии и расположение. Так было всегда, я наблюдал это на протяжении более 20 лет. Вот и здесь на этом “партизанском” обеде все произошло, как всегда. Нина Ивановна незаметно для себя самой и для окружающих вошла в среду чужих, не знакомых ей людей, покорила их своим обаянием, своей любезностью, простотой в обращении. Все были от нее буквально без ума и все спрашивали меня:

– Андрий, скажи, дэ цэ ты взяв тику жинку? Ну и гожа же вона! Та ласкова, та добра. Видкиля цэ вона? Чы руська, чы украинка, чэ щэ яка?

– Она украинка, из Одесской области, – отвечал я.

– А скилькы ин рокив?

– Ей почти 40 лет.

– Дывысь яка она, а мы гадалы, що ли рокив 25, а вона настояща жинка, уже пожэла».

Мы с сыном Андреем в начале двухтысячных побывали в тех краях, встречались со многими ветеранами, земляками. Все в один голос вспоминали, какой удивительный человек был Андрей Иванович, как переживал и заботился о марковчанах. Про маму нам интересно рассказал Иван Федорович Скиба, бывший директора марковской школы.

А.И. Еременко и Н.И. Еременко в окружении земляков. Марковка. 1962 г.

«В апреле 1964 года меня направили в деловую поездку в Москву. Признаюсь, что я, деревенский парень, из глубинки, поначалу очень робел и стеснялся: ведь встреча предстояла с Андреем Ивановичем – Маршалом Советского Союза да еще с его красавицей женой, маршальшей.

Но Нина Ивановна в обхождении настолько проста, обаятельна и внимательна, что все мои страхи при первой же встрече улеглись, рассеялись, стало легко и все прошло хорошо. Дело в том, что мы хлопотали за восстановление Марковского района, который упразднили. Андрей Иванович обещал помочь и сдержал свое обещание, район, в конце концов, был восстановлен. Нина Ивановна с ее внимательностью и обаянием очень ему помогла ускорить этот процесс.

Марковское начальство поручило именно мне доложить Андрею Ивановичу все необходимые данные по нашему хозяйству. Мне передали необходимые материалы, и, зная, что Андрей Иванович серьезно во все вникает, я решил основательно подготовиться к предстоящему разговору, в пути внимательно изучил все бумаги, несколько раз перечитал, чтобы запомнить и отвечать на вопросы бойко, без бумажки, а как положено.

Пришли на квартиру, расположились в кабинете и сразу про район, про наши нужды и т. д. А перед этим мы по приглашению Андрея Ивановича вместе с одним из его сыновей от первого брака Игнатом Андреевичем с радостью побывали на стадионе на первом футбольном матче нового сезона.

Пока разговаривали, Нина Ивановна накрыла на стол. Мы вкусно поужинали.

В другой раз мы с товарищем были в Москве зимой. Привезли главный подарок – поросенка. Звоним Нине Ивановне.

– Приезжайте, приезжайте!

Ставим на стол постное масло и жмых. Нина Ивановна от души благодарит за все, особенно за жмых:

– Это самое главное для Андрея Ивановича, ведь он такой рыбак!

Тут мы открываем чемодан с поросеночком. Нина Ивановна от неожиданности даже руками всплеснула и невольно выдохнула: “Ой!” Расцеловала нас, отвела в гостиную, усадила на диван. Сидим, разговариваем. Телефон задребезжал. Нина Ивановна побежала снимать трубку. А мы тем временем шепчемся, что хорошо бы узнать о нашем районе. Неожиданно возвращается Нина Ивановна и с порога:

– А в компании секретов быть не может.

Мы немного смешались, говорим, что нам результат нужен, за этим мы здесь.

– Ну конечно, ну конечно, нужен результат. Завтра 10-го в 10 часов в Кремле открывается сессия Верховного Совета. Хотя Андрей Иванович немного нездоров, но на открытии сессии будет непременно. В 9 часов я заеду за ним в госпиталь, и мы вместе отправимся в Кремль, там уж и будем окончательно решать ваш вопрос.

Хорошо так поговорили, тепло распрощались. Мы погуляли по Москве, в гостиницу вернулись уже к вечеру.

На следующий день, как договорились, звоним Нине Ивановне. Нет ее. Второй раз звоним – не пришла еще. Беспокоимся. Третий раз набираем, Нина Ивановна снимает трубку:

– Приезжайте, приезжайте, жду вас.

Она нам рассказала, что Андрей Иванович, войдя в зал, сразу подошел к председателю Совмина, они поговорили, и тот его заверил, что вопрос решен положительно. Андрей Иванович переспросил:

– Я действительно могу заверить своих земляков, что район будет восстановлен. Я все-таки Маршал Советского Союза и не могу слова на ветер бросать.

И действительно, в начале 1965 года наш Марковский район был восстановлен, а ведь его уже почти было упразднили и нас предполагали присоединить к Ново-Псковскому району. Андрей Иванович отстоял Марковский район! За одно за это мы благодарны, очень благодарны нашему знатному земляку, да и вообще за его человечность, чуткость и заботу о нас. А Нина Ивановна в этом была ему замечательной помощницей, а порой главной движущей силой. Перед Ниной Ивановной мы низко склоняемся за ее доброту, за понимание наших нужд. Мы считаем Нину Ивановну нашей землячкой, хорошей и заботливой».

Рассказывает Ирина Валерьевна Витимирова, главный редактор местной газеты.

«Я Андрея Ивановича помню по детству. Мне тогда было всего лишь 5 лет, но я запомнила его как большого красивого мужчину в яркой форме с многочисленными наградами на кителе.

Мой отец Гальченко Валерий Васильевич был директором средней школы, которую только что выстроили в соседнем селе, в Персяном. А тут Андрей Иванович с Ниной Ивановной приезжают. Как не показать им такую красавицу? Все поехали. Я запомнила, что там были какие-то театрализованные военные действия, что мой отец был еще молодой и держал меня за руку, что он подвел меня к Андрею Ивановичу, а тот взял меня на руки и так мы сфотографировались. Помню, что он держит меня высоко над землей, а я рассматриваю все его награды и трогаю их…

Позже я спрашивала у отца про Андрея Ивановича, мне интересно было знать, какой он человек. Ответил, что очень простой и очень приятный. Он располагал к себе людей, любил простую домашнюю пищу.

Земляки как-то спросили, что бы он хотел. “Домашней бы колбаски”. Ему принесли мясную колбасу. “Нет, не такую хочу, другую, с запахом таким”. Сообразили, что он захотел колбаску, начиненную разваристой пшенной кашей. Долго искали, но все же принесли. Сейчас такую уже не делают. “Вот это она, забытый вкус!”

Очень любил Андрей Иванович сало. Магазинное от домашнего отличал сразу. Один раз забыли привезти сала и купили в Москве в магазине. А он разгадал. “Это не марковское сало”. Земляки не знали, куда со стыда деваться, сознались. Он говорит: “Я же вижу, марковское сало – оно особенное, не так оно пахнет”. Выпить любил самогоночку и вкус ее понимал. Любил посидеть за столом, пообщаться, и никогда не ощущалось, что он занимает высокий пост.

Любил Андрей Иванович, чтобы по степям его повозили, по просторам. Ходил молча по ковылям нетронутым, видно, хотелось ему на свободу, подышать раздольем. Папа с такой гордостью рассказывал, что лично встречался с Андреем Ивановичем, и добавлял, что все, кто его знал, никогда не забывали этих встреч, всегда вспоминали».

В связи с литературным творчеством отца мне запомнились слова русского советского прозаика, сценариста и драматурга Аркадия Алексеевича Первенцева, сказанные им на ужине по случаю папиного 75-летия, которое мы торжественно отмечали в 1967 году в банкетном зале Центрального дома Советской армии. Гостей было много, атмосфера теплая, уважительная, дружественная. Выступавшие говорили, что называется, от всей души. Даже я прочитала свои стихи, посвященные обожаемому отцу. Все без исключения отмечали самое существенное в биографии полководца – Сталинград! Многие говорили, что в последние годы находятся нередко такие военачальники, которые не прочь «откусить кусочек» от славы Сталинградского сражения, не имея при этом к нему даже малого отношения. Первенцев добавил, что делить лавры Сталинграда, значит, тешить себя, самообольщаться, выдавать нескромность за желание-де восстановить правду. Такая победа возможна раз в столетие. Она так же редка, как рождение гениев. В победе под Сталинградом мы в первую очередь обязаны Еременко.

75-летний юбилей маршала А.И. Еременко. Москва. 1967 г.

Аркадий Алексеевич добавил, что папа одним из первых военачальников вступил на тяжелую, тернистую тропу мемуариста, что «перо Андрея Ивановича – грозный штык и скальпель, снимающий наросты; его мнения иной раз бывают по-солдатски прямолинейны, но он таков и не ему надевать белые перчатки. Мы начинаем постепенно узнавать маршала Еременко как летописца войны. Год от года все крепче его слово, четче звучит его голос. И пусть не остановить время, но Андрей Иванович не сдается с годами. Его фигура монументальна, походка бодра, слух идеальный и чуткость к каждому явлению специфична. Он всегда в заботе не о личном благе, а о том, чтобы Родине было лучше и безопасней».

Только много позже я стала понимать, как же много отец работал. Я прикоснулась к его архивам, которые мама, спасибо ей бесконечное, бережно хранила долгие годы, и поразилась необъятности папиных дел. Отец еще в годы моей юности завещал мне свое литературное наследие, но тогда меня волновала мои девичья жизнь, и я не придавала значения папиной просьбе. А потом все изменилось. Прошли годы. Произошли изменения в моей семье, в государстве. Я приблизилась к возрасту своего отца и посмотрела на всё его глазами. Я прочитала все его дневники, архивные материалы, сотни статей, книги, подготовила их к переизданию с добавлениями того, что было когда-то вырвано цензурой из контекста. Работая в этом направлении, выполняя тем самым духовные заветы отца, я узнала о нем такие вещи, которые еще больше возвысили его образ в моем представлении. Какое могучее здоровье и какую неиссякаемую энергию нужно иметь, чтобы быть не только активным участником тех событий, через которые прошло его поколение, но еще и усердно заниматься кропотливым писательским трудом. Работоспособность просто поразительная!

Даже в тяжелейшие военные периоды отец находил время не только для своей командной, но и для журналистской работы. 15 августа 1942 года в «Красной звезде» (№ 191) вышла его статья «Месяц упорных боев под Смоленском», которая имела огромный резонанс в стране и за рубежом. Отец один из первых сказал в печати о провале «блицкрига». Важно подчеркнуть, что данная статья отвела беду (расстрел) от многих военачальников и командиров, и, несмотря на отступление, многие были награждены. Отец вернул нам память о подлинных героях, кто беззаветно храбро дрался на дальних подступах к столице и пал смертью храбрых. О славном генерале Н.Т. Романове, оборонявшем Могилев, о командарме 28-й армии В.Я. Качалове, о комкоре 63-го стрелкового корпуса Л.Г. Петровском (командующий 21-й армией Центрального фронта с 13 августа), комдиве 129-й дивизии А.М. Городнянском. Отцу звонил Сталин и отозвался о той статье одобрительно.

После перевода в Москву в 1958 году отцу досталась хлопотная работа в группе Генеральных инспекторов Министерства обороны. Тогда же Хрущев решил провести массовое сокращение в армии и на флоте, тысячи офицеров, участников и героев минувшей войны остались без работы, без жалованья, даже без крова. Папа очень переживал по этому поводу. Он считал, что сначала нужно было людей трудоустроить, обеспечить жильем, ведь у всех семьи, жены, дети, старенькие родители. Поэтому старался хоть как-то исправить положение. Колесил по всей стране, по бывшим, а теперь сокращенным, округам, бранился, стучал кулаком по столу, требовал. Я слышала, как он делился с мамой, говоря, что никогда не думал, что его любимая армия, «непобедимая и легендарная», окажется в столь униженном положении, что решение сделать День Победы рабочим днем перечеркивает все святое, списывает войну и ее героев за ненадобностью в угоду чьим-то доктринам.

Отец не мог смириться с такой несправедливостью и решил помимо сказанного бороться с этим по-своему – книгами, чтобы напомнить сильным мира сего, что не чиновники, не те, кто отсиживался в эвакуации, шли дорогами войны к Победе, и не им решать, кто достоин занимать заслуженный пост, а кого отправлять в отставку. Поэтому он еще активнее взялся за перо. Личных архивных документов, материалов и карт было предостаточно, черновых набросков в изобилии; еще в 1943 году, находясь в санатории на излечении, папа по горячим следам написал первый вариант воспоминаний о Сталинградской битве («Оборона и контрнаступление»), который дорабатывал в последующие годы и опубликовал в начале 50-х.

Папа признавался, что никогда еще не был в таком творческом ударе. Не было ни дня, чтобы его не «мучили» планы-прожекты, а мысли так и просились на бумагу. Он отлично понимал: чтобы правдиво осветить поднятые в книге или статье вопросы, требуется перечитать «горы» всякой литературы, разных исторических документов, а ведь это какой труд! Но без этого не обойтись, без этого не написать ничего серьезного и нужного. Мы только удивлялись необъятности его дел. А он отшучивался, что «можно писать и без такой серьезной подготовки, но на это способен только высокоодаренный талантливый человек, а нашему брату нужно хорошо готовиться, а если кто и пишет с реденьким познанием без подготовки, то такие произведения, как правило, лежат в магазинах на книжных полках, засиженные мухами».

Немаловажным подспорьем в работе стали личные дневники, которые он начал вести еще в 30-е годы и продолжал даже во время войны, несмотря на запреты что-либо записывать, особенно начальствующему составу. Чувствуя свою ответственность перед Родиной, перед грядущими поколениями, он смело и откровенно разговаривал на страницах дневников и с самим собой, и своими современниками, и с нами – потомками, о том, что его волновало. В этих поистине бесценных дневниковых записях есть всё: и личные наблюдения, и анализ своих действий как военачальника, и восхищение мужеством советских воинов, и нелицеприятные оценки знаковых политических и военных фигур, с которыми ему пришлось иметь дело в годы войны.

Публикация фронтовых дневников отца стала неожиданностью для многих историков и приоткрыла понимание многих «мифов» вокруг биографии папиной неординарной личности. «Дневники, записки, воспоминания. 1939–1946» были изданы отдельной книгой весной 2013 года в издательстве РОССПЭН и удостоены национальной премии «Лучшая книга года – 2012» в номинации «Книги и издательства».

Мне было любопытно, как маме удалось сохранить дневники. Ведь больше 30 лет прошло, как папа умер. К тому же мы столько раз переезжали, меняли и города, и квартиры, и дачи… Но мама все сберегла, весь его кабинет, все документы, фотографии, рукописи, личные дневники. Архив хранился частично в чемоданах, частично в коробках, частично среди книг в его книжном шкафу на отдельных полках, которые были замаскированы и закрыты на ключ. Так все и лежало.

Мама рассказала, что еще при жизни папа наказал ей беречь его архив, его документы. Он был уверен, что на следующий день после смерти придут за его дневниками, рукописями, другими записями, будут просить вообще весь материал, который он собирал и во время войны, и после войны. «Никому ничего не отдавай. Придет время, и дочь, Татьяна, приведет все в порядок. Папа очень тебя любил и верил в тебя».

Так все и случилось: сразу пришли. Мама схитрила, сказала, что у нее ничего нет, никаких дневников: «Андрей Иванович воевал, когда ему было писать? Такой человек весь израненный, который столько фронтов прошел… Да он и не успел бы, он почти не спал, когда же ему было еще и писать. Он мечтал выспаться, когда война закончится. И, действительно, когда объявили Победу, папа как лег, так сутки и проспал. Не могли его разбудить, даже испугались».

На мой вопрос, почему в дневниках на некоторых страницах другой почерк? – мама ответила, что, как правило, папа писал сам, но поскольку он много раз был ранен в правую руку, сначала под Брянском, потом под Алуштой, кроме того, в легких навсегда застрял осколок, который периодически давал о себе знать, то рука порой болела и немела. Как тут писать? Поэтому он диктовал своим доверенным адъютантам, которых было несколько за войну. Среди них Сотников, Дубровин, Орлов и один из сыновей Пархоменко. Но папа обязательно ставил свою подпись и сам нумеровал страницы.

На мой вопрос, почему папа вел дневники, несмотря на строгий запрет что-либо записывать, мама сказала: «Потому что папа постоянно работал над собой, а ведение дневника – это, как известно, одна из разновидностей работы над собой, это укрепляет волю. К тому же он видел, как много было несправедливости вокруг, как люди гибли зря, а в дневнике можно вести честный разговор с самим собой, там можно раскрыть свою душу, понять самого себя и свое место в этом мире».

А.И. Еременко за рабочим столом. Москва. 1960-е годы

Хочу развить мамину мысль и добавить, что дневники для отца были не просто отдушиной как для пишущего человека. В них он фиксировал те моменты и те эпизоды, которые нарушали его представление о происходящем, выходили за логику событий. Он помечал то, что его настораживало, что показывало некоторую нелепость происходившего рядом. Отец писал дневники не в привычном понимании этого слова, это не хронология, не фиксирование происходивших событий, не летопись войны. Их нельзя читать, как попытки графомана, который отчитывается. Это – эмоциональная реакция отца как профессионала, который не мог смириться с тем, что даже среди крупных военных и политических фигур происходят нелепости. Он видел недопонимание тех людей, которые были рядом. Он многое не мог сказать, просто писал, сливая свою боль за непонимание тех людей, которые находились выше его, фиксируя то, что было для него болезненно. Это дневники человека, болеющего душой и сердцем за свою армию, за свою страну. У него не было триумфаторских позиций.

Он даже написал поэму «Сталинград» о том, что болезненно переживал. Гибли, гибли люди, но за этим отчаянным мужеством стояло осознанное мужество.

Итак, обложившись со всех сторон архивами, картами, военно-исторической литературой, папа сел писать книги. Он понимал, что нужно сказать правду, пусть горькую, но правду, во имя которой он, как и многие другие люди, воевал на двух мировых и одной гражданской войне. Он написал около десяти книг. Еще в середине 1950-х годов был опубликован его знаковый труд «Против фальсификации истории второй мировой войны». Уникальная, сильная, бьющая в сегодняшний день книга. В этой работе ясно видно, как отец переживал за целенаправленные нападки на нашу советскую Родину. Книга не только не устарела, а напротив, актуальна именно сегодня, когда беззастенчиво искажается историческая правда. Огромные масштабы фальсификации истории Великой войны, стремление побежденных все непременно переиначить с иным результатом, перевоевать войну в книжках отец ясно распознал. На фактическом материале он критикует и разоблачает фальсификаторов истории, бывших гитлеровских генералов, таких как Гудериан, Манштейн, Дерр, Типпельскирх, Меллентин и других, т. е. тех, которые освещали события, хорошо известные отцу, как непосредственному участнику боевых событий. Безусловно, что для воссоздания полной картины происходившего необходимо предоставить слово и нашим тогдашним противникам, однако предисловия и введения к немецким трудам, которыми перенасыщен сегодняшний книжный рынок, написаны отечественными авторами не столько с позиций гражданских, сколько с коммерческих. Например, предисловие к одной роскошно изданной и переизданной книге Г. Гудериана «Воспоминания солдата» закачивается словами: «Эта книга давно стала бестселлером на Западе и за прошедшие годы не утратила своей актуальности. Та же судьба уготовлена ей и в нашей стране». Далее нам говорят, что «историзм, документальность, точность и лаконичность повествования придает достоверность изображаемым в “Воспоминаниях” событиям». А ведь отец еще тогда предостерегал, что «как ни изворачивайся, а от реальных фактов никуда не уйдешь. Последовательности и логики в писаниях гитлеровских генералов искать нечего, тем не менее, используя любой случай, чтобы показать просчеты Гитлера, суровые климатические условия и т. п., они подчас добиваются своей цели и вводят в заблуждение малообразованного и наивного читателя… В первую очередь в глаза бросается тенденция извратить подлинный характер и историю Второй мировой войны. Бывшие гитлеровские генералы стараются представить дело таким образом, будто разгром фашистского государства и его армии явился не закономерным процессом, а результатом ряда случайных, привходящих факторов. Исторические события рассматриваются ими с явной предвзятостью» …

Очень интересно написано отцом предисловие к книге Иоахима Видера «Катастрофа на Волге. Воспоминания офицера-разведчика 6-й армии Паулюса», в котором сказано, что советский читатель едва ли не впервые получает достоверную картину того, как развивались и воспринимались эти события во вражеском стане. «Если подавляющее большинство тех, кто писал в Западной Германии о минувшей войне, следует отнести к разряду ничему или почти ничему не научившихся в итоге войны, то Видер – это историк и человек, извлекший уроки из трагических событий прошлого. Его книга – убедительный пример того, как люди с различным мировоззрением становятся союзниками в борьбе за решение главной проблемы современности – защиты мира, предотвращения новой мировой войны.

Видер так начинает свою книгу, говоря о черном для гитлеровцев дне 19 ноября 1942 года:

“В то пасмурное утро глубокой осени промозглый туман вскоре сменился метелью – наступила суровая русская зима. Но еще раньше, в предрассветных сумерках, здесь, на самом опасном участке Восточного фронта, где мы, немцы, глубже всего проникли на территорию противника, разразилась катастрофа, которую предчувствовали и ждали с нараставшей тревогой многие из нас. Русские перешли в наступление и сразу же нанесли сокрушительный удар сначала по румынским соединениям, находившимся на левом фланге нашей группировки… Развивая наступление, превосходящие танковые и кавалерийские соединения русских в тот же день молниеносно обошли нас с севера, а на следующий день и с востока. Вся наша армия была взята в стальные клещи. Уже три дня спустя в Калаче на берегу Дона кольцо окружения сомкнулось!”»

Отец подчеркивал, что автор книги «с той или иной степенью полноты раскрывает события, связанные с контрнаступлением советских войск, приведшим к окружению немецкой группировки; со сжатием кольца окружения; с попыткой деблокады окруженных силами вновь созданной 4-й танковой армии, вошедшей в группу армий “Дон”; с уничтожением окруженной группировки и с ликвидацией нашими войсками так называемого воздушного моста, который пытался создать Геринг с целью снабжения окруженных.

Видер сопоставляет ответственность обоих военачальников (Паулюса и Манштейна) на протяжении всего периода борьбы гитлеровских войск в окружении и, что особенно важно, их отношение к происшедшему после битвы и после войны, руководствуясь принципом, гласящим, что обществу отнюдь не безразлично, осознал ли преступник вину, и не будет ли он впредь сам совершать или подстрекать других к подобного рода преступлениям.

Видер с неопровержимыми аргументами в руках доказывает, что Манштейн виновен в большей степени, чем Паулюс или кто-либо другой, за катастрофу на Волге.

Видер не ограничивался рассмотрением стратегической целесообразности сопротивления окруженных до их полного уничтожения. Он задает закономерный вопрос: “Может ли вообще оправдать так называемая стратегическая необходимость массовую гибель солдат?” И обоснованно отвечает: “Нет, не может!” По мнению Видера, немецкие руководители, сознательно доведя дело до катастрофы, “не только потерпели военное поражение, но и гнусно надругались надо всем, что свято для человека, над его жизнью, честью и достоинством”. Он восклицает: “В последние дни битвы я не мог избавиться от впечатления, что вместе с тысячами трупов в немецких могилах под Сталинградом погребена человечность”».

К числу других достоинств книги отец относит в целом верную оценку И. Видером значения битвы на Волге.

Заслуживают внимания и несколько беглых замечаний Видера о советском плене, из которых с непреложностью вытекает, что советские власти отнеслись к немецким солдатам во много раз гуманнее, чем их собственное командование.

Видер свидетельствует: «И все же впоследствии, несмотря на трудности с транспортом (которые Манштейн недооценивает), несмотря на бедственное положение своего гражданского населения, одним словом, несмотря на многочисленные объективные причины, русское командование старалось по мере сил оказать помощь пленным и улучшить их положение. И в этой связи хотелось бы особо подчеркнуть, что многие советские медсестры и женщины-врачи (в том числе и еврейки), движимые чувством истинного милосердия и принципами гуманизма, пожертвовали собой во имя спасения немцев, взятых в плен под Сталинградом: работая в лагерных госпиталях, они заражались сыпняком и умирали».

Историко-мемуарная летопись о Великой Отечественной войне, изложенная отцом в трех объемных книгах: «В начале войны», «Сталинград» и «Годы возмездия», заслуживает пристального внимания. Я их все переиздала, с учетом соответствующих дополнений, воссоздав первоначальные полотна за счет фактов, изъятых редакторской цензурой того времени, поскольку оригинальные варианты сохранились в семейном архиве.

По отзывам многочисленных читателей тех лет, подробнейшие и правдивые труды отца производили ошеломляющее впечатление, у многих открылись глаза на те огненные четыре года, когда страна была в дыму пожарищ. Люди получили верное представление, говоря словами Блока, о «сумрачном германском гении», об эпохе разгрома гитлеровцев, о легендарных подвигах сотен тысяч советских «чудо-богатырей», о массовом беспримерном героизме всех народов Советского Союза и о высочайшем военном профессионализме советских военачальников. Читатели отмечали, что книга «Сталинград» хочешь не хочешь, а обязывает любого гражданина снять шапку и низко поклониться величественному солдату Сталинграда.

Люди писали, что все произведения дорогого товарища Маршала бессмертны и по праву занимают почетное место в мировой литературе.

Кроме названных, при жизни автора вышла в свет книга «Помни войну» и «На Западном направлении. Две другие, а именно: «Смоленское сражение» и «Служба Родине» опубликованы в издательстве «Вече» в 2012 и 2015 годах.

А.И. Еременко за работой. Москва. 1960-е годы

В период работы над книгой «Смоленское сражение» отец писал: «Смоленское сражение заслуживает того, чтобы сказать о нем полным голосом, выпукло, ярко, доходчиво, правдиво и закрепить за ним соответствующее место в военной летописи. Главная заслуга наших войск в том сражении – это срыв замыслов Гитлера, это задержка на два месяца в районе Смоленска главной стратегической группировки фашистской армии, наносившей удар на Москву по наполеоновскому маршруту 1812 года. Причем противник был остановлен и понес большие потери. Таким образом, наши войска в Смоленском сражении совершили немеркнущий в веках подвиг. Там родилось партизанское движение, там впервые испытывались “катюши”».

В конце 60-х на встрече с учащимися седьмой средней школы в Смоленске отец взволнованно сказал: «Смоленск во время Великой Отечественной войны внес большой вклад в дело победы над врагом. Трудно себе представить, как мы смогли тогда на два с половиной месяца задержать врага на смоленской земле. Смоленск напоминал кратер вулкана – все в нем пылало, взрывалось, кипело. В 1943 году мы освободили Смоленск. И я чувствую себя смолянином, так как я дрался с врагом на этой земле».

Кроме этих работ отцом написано более ста больших военно-исторических и других статей, опубликованных в наших и зарубежных журналах и газетах.

Про книгу «В начале войны», интернет-портал «Мир истории» поместил заметку: «В московском Доме книги на Новом Арбате представили читателям существенно обновленную книгу воспоминаний одного из крупнейших военачальников Великой Отечественной Маршала Советского Союза Андрея Ивановича Еременко, посвященную полным драматизма событиям начального периода кровавого противостояния на Западном, Брянском и Северо-Западном фронте.

Впервые воспоминания А.И. Еременко увидели свет в 1964 году. С тех пор много воды утекло, и у нас появилась возможность познакомиться с книгой в том виде, как ее задумал автор, без сделанных в свое время по идеологическим соображениям изъятий. Воспоминания генерала, командовавшего в начале войны крупнейшими войсковыми группировками на самых сложных направлениях, тем более интересны, что и по сей день вокруг интерпретации событий лета – осени 1941 года разворачиваются нешуточные страсти и остается множество вопросов, по которым военные специалисты и профессиональные историки не могут прийти к общему знаменателю. Мнение непосредственного участника тяжелых оборонительных сражений об их характере, причинах наших неудач, характеристики главных действующих лиц, да и просто живые картины войны – слагаемые, делающие книгу интересной не только для специалистов, но и для самого широкого круга читателей».

На презентацию книги пришли ветераны, историки, журналисты. По мнению выступавших, каждое слово выверено. Поражает забота о людях, отзывы автора о Лукине, о Городнянском, Крейзере и других, его переживание гибели Петрова, командующего 50-й армией, Героя Советского Союза, Героя Испании. За успехи, которые достигла под Борисовом бригада Крейзера – московская моторизированная дивизия – отец смело представил его к Герою Советского Союза.

Историк вооруженных сил А.В. Ярошенко подчеркнул, что на Западном фронте оттачивался тот самый характер полководца Еременко, когда он стал мастером оборонительного боя, потому что лучше, чем он, никто в Красной армии оборонительный бой вести не мог. Именно на постоянном контрударе держать немцев, постоянно сковывать, заставлять их разворачиваться, сворачиваться, держать в напряжении, не давать им маневрировать резервами, постоянно бить по флангам, обязательно давать им такие направления, как будто его войска гораздо шире находятся, как будто их много. Этот момент Андрей Иванович очень четко уловил, поэтому ему удавалось избежать больших окружений. После неудачного удара на Орел, когда Еременко не создал группировки, которая должна была отсечь левофланговый прорыв немцев, он уже больше не допускал таких проколов. Ему этого оказалось достаточно. Мало было организовать, надо было, чтобы солдат поверил в свое оружие, чтобы солдат поверил своему командиру. Ведь командирам не верили, видя тот павловский бардак, беспредел. Нужно было это переломить.

А.И. Еременко работает над книгой. Москва. 1960-е годы

Мне особенно запомнились слова, сказанные другом нашей семьи подполковником в отставке Александром Андреевичем Сидоренко (к.ф.н., политолог, обществовед, доцент, логик). Он читал все папины книги, читал также и дневники, и заметки, и пометки, которые не вошли в издание, так что представление о личности маршала у него сложилось достаточно четкое. В своем выступлении он вкратце выделил такую мысль: «Еще лет 15 назад в эпоху холодной войны у нас существовали две точки зрения на Вторую мировую войну: наши советские военные историки так изображали ВОВ, что она затеняла весь процесс Второй мировой войны. Аналогичная ситуация происходили и на Западе. Один из крупнейших западных военных историков Лидл Гарт написал 800-страничную книгу, в которой ВОВ было посвящено 48 страниц! Но время идет, и я, как обществовед, все явственнее чувствую (и не только я, естественно) проявление объективной тенденции всемирной интеграции мирового сообщества народов в единую планетарную социальную систему человечества. Этот процесс идет очень тяжело, с отставаниями, с погрешностями, с оплошностями, как угодно, но он идет. И когда мы уже живем в XXI веке и оглядываемся назад в XX век, то мы там видим не Великую Отечественную войну только, мы там видим Вторую мировую войну – событие мировой истории. И сидящие здесь ветераны, это не только ветераны ВОВ, это ветераны и герои Второй мировой войны, т. е. грандиозного события всего общечеловеческого мирового процесса.

Когда мы сегодня говорим о книге Андрея Ивановича Еременко, советского военачальника, и приводим в предыдущих выступлениях слова Василевского о том, что Еременко был величайший оперативник, я бы хотел добавить. Безусловно, оперативное искусство было подвластно Андрею Ивановичу. Но дело в том, что стратегический замысел Гитлера предполагал три месяца на войну с Советским Союзом, а Еременко в качестве командующего Западным фронтом (и хотя он потом стал заместителем Тимошенко, но это уже было Западное направление, а не Западный фронт, поэтому Андрей Иванович фактически оставался командующим войсками Западного фронта) под Смоленском задержал наступление гитлеровских войск, которые по стратегическому плану “блицкрига” шли на Москву. Причем не просто задержал, а остановил на два месяца при страшном разброде и шатании, при нарушении всей управленческой структуры, при дезорганизованности в снабжении войск, при дефиците боеприпасов и т. д. и т. п. Поэтому его действия носили стратегический характер, потому что Еременко срывал стратегический замысел противника. Это вторая мысль помимо той, которую я высказал чуть выше. А если их объединить, то я хотел бы заключить, что генерал Еременко, тогда генерал, впоследствии Маршал, генерал Еременко был военачальник высочайшего уровня и стратегического, и оперативного, и тактического. И в этом смысле он представляет достояние не только нашего советского прошлого, он представляет собой достояние всей мировой истории. И о нем нужно говорить как об одном из величайших полководцев Второй мировой войны, а не только Отечественной войны».

Считаю уместным дать небольшое пояснение и открыть секрет папиного назначения на Западный фронт, а перед этим – на Дальний Восток. Вот что рассказал отцу Борис Михайлович Шапошников, который дней восемь жил на Западном фронте, изучая войну. В то время он был членом Ставки ВГК, начальником штаба главкома Западного направления, а с 29 июля – начальником Генштаба РККА.

«Предполагалось, что если возникнет война, то она развернется одновременно на два фронта. На Западе и на Востоке. Вот с этим предположением и расстанавливались кадры старшего командного состава. Вы были посланы на Дальний Восток, на главное стратегическое направление, на должность командующего 1-й Отдельной Краснознаменной армией. Но как вам известно, японцы не вступили вместе с немцами, тогда встал вопрос о переброске вас на Запад. Я хочу открыть занавеску и показать причины вашего назначения на Восток и на Запад.

Так вот, голубчик мой, на больших сборах высшего генералитета, которые состоялись в декабре 1940 года, мы проводили ряд крупных учебно-оперативных мероприятий по подготовке и изучению командных кадров. На этих сборах вы, Андрей Иванович, показали себя с положительной стороны на военных играх, решая умело очень сложные оперативные задачи, но главное, голубчик мой, вот что. Вы были, как помнится, в моей группе, когда решали оперативно-стратегические летучки. Они проводились специально с целью изучения командного состава, их подготовки по оперативному искусству и стратегии, они решались в ограниченные по времени сроки, сугубо самостоятельно, не допускалось общение с другими лицами и никаких консультаций от руководителя.

Так вот, голубчик мой, из трех групп, которые решали эти летучки, лучшими решениями и более грамотными были ваши решения и на это обстоятельство обратили внимание все руководители: нарком, его заместители и Генеральный штаб. Потом мы заглянули в ваш послужной список, откуда узнали, что вы около восьми лет командовали полком, были заместителем командира дивизии, командиром дивизии, командовали казачьим кавалерийским корпусом, мехкорпусом и всегда были на хорошем счету, а кавалерийский и мехкорпус в бытность вашего командования были лучшие по боевой подготовке, и тогда мы вас отобрали как наиболее подготовленного командира.

Вот, голубчик мой, это дело прошлое, но так было. Я рассказал вам секреты истории.

Я поблагодарил товарища Шапошникова за лестный рассказ обо мне и напомнил, что если я чего стою по своей подготовке, то и он, Борис Михайлович, в этом “повинен”, так как много уделял нам внимания, когда я учился в Академии им. Фрунзе, будучи начальником Академии».

В эту группу кроме отца входили: Жуков, Кирпонос, Павлов, Конев, Кузнецов. Накануне декабрьского совещания отец был снят с командования 3-го механизированного корпуса Белорусского военного округа (БОВО) и назначен командующим войсками Северо-Кавказского военного округа, и в течение всего совещание и сборов он считался на этой новой должности. Однако вскоре это решение было изменено. Его направили на Дальний Восток командующим 1-й Особой Краснознаменной армией с задачей создания на базе этого объединения двух мощных укрепрайонов для отражения возможной угрозы на наших восточных рубежах. Командование этой армией было, несомненно, делом более ответственным, так как она по количеству войск вдвое превышала Северо-Кавказский военный округ и, как отца предупредил нарком, должна быть готовой к развертыванию во фронт. Работа по созданию укрепрайонов предполагала выполнение задач не только сугубо военно-организационного характера, но, учитывая особенности нашего Дальнего Востока, экономических и, более того, внешнеполитических задач в этом регионе.

19, 20 и 21 июня отец должен был работать в 39-й сд, но получил неожиданное сообщение 19 июня от начальника штаба фронта Смородинова о новом назначении командующим 16[-й] армией.

Из дневника Еременко

«Это назначение было для меня неожиданным. Чем оно вызвано, мне было непонятно… На Западе назревали события войны. Заключенный на днях договор между Германией и Турцией знаменовал собой рост обострений между СССР и Германией. Подготовка к войне с Германией началась наиболее активно с марта месяца и все нарастала в апреле – мае. Производилась переброска войск на запад, создавались ударные армии и т. д. Расставлялись кадры. Этим вызвана и моя переброска. Я собирался уезжать на 16-ю армию, как вдруг получил телеграмму лаконичного содержания: “Немедленно сдать армию начальнику штаба Шелахову и прибыть в Москву. Тимошенко”… Эту телеграмму я получил 20 июня. За два дня я расстался со всеми делами, армию сдал и подготовился к отъезду, хотя мне нечего было готовить, у меня был только один чемодан. 22 июня день был выходной, да и, кроме того, я был свободный, армию сдал, поспал часов до 11, не спеша поднялся, принял душ. Поезд мой отходил в 17 часов.

В 12 часов раздался звонок по ВЧ. Я поднял трубку и ответил:

– Слушаю.

– Говорит Смородинов.

– Я слушаю Вас, Иван Васильевич, – сказал я.

– Знаешь, немцы, сволочи, бомбят наши города.

– Как бомбят? Почему бомбят? – спросил я.

– Началась война. Фашисты напали на нашу страну. В 4 часа начали они бомбить наши города и аэродромы. Соберите весь руководящий состав армии и дайте указание, чтобы все были наготове к выступлению, но не выступать до распоряжения.

– Докладываю, что я сдал армию.

– Независимо от этого соберите людей и передайте эти указания.

После этого разговора я понял, почему меня вызывают. Я немедленно собрал руководящий состав армии и передал указание начальника штаба округа. Этим и закончилась моя миссия на Дальнем Востоке».

Отец выехал в Москву поездом, но в Новосибирске пересел на специально присланный за ним самолет. Прибыв 28 июня в Москву, он получил назначение на должность командующего Западным фронтом и уже 29 июня рано утром под Могилевом в штабе фронта принял дела у генерала Павлова.

Хочу акцентировать внимание читателя на книге «Сталинград».

После выхода в свет названной книги в 1961 году отец досадовал, что ход событий в битве изложен хотя и объективно, но там многое недосказано. Он признавался, что спешил с выпуском книги, чтобы как-то остановить мутный поток извращений о Сталинградской битве. Ведь договорились до того, сетовал отец, что утверждали, будто Паулюса пленил Винокур, что главный тут Жуков, Василевский и другие. Все это не соответствовало истине. Поэтому он спешил и не доработал книгу. Кроме того, в книгу попали отдельные чужие замечания, их нужно было исправить. Мы и дополнили, и исправили, потому что в папином личном архиве есть первый авторский экземпляр без цензурных изменений.

Отец задумал переработать свой труд с учетом использования новых материалов. Обновленную книгу он предполагал назвать «Великая Сталинградская битва», понимая, что обязан со всей ответственностью написать правдивую повесть о Сталинградской битве, рассказать о ней так, как она того заслуживает, восполняя все недосказанное и убирая все неистинное.

По словам отца, «много написано о Сталинградской битве, много защищено диссертаций на эту тему, но пользы от этого книжного потока маловато. Беда в том, что во многих напечатанных изданиях допущены исторические извращения, много неправды и домыслов, многие “писатели” потеряли совесть и врут не в меру, а истинных героев замалчивают или унижают всевозможными способами; многие просто примазываются к Сталинградской славе, незаслуженно выставлял себя напоказ. Воениздат поддержал меня и включил ее в план издательства. Тема большая, книга очень ответственная. Я как командующий сначала двумя фронтами, а потом одним – Сталинградским фронтом, войска которого сыграли главную роль в разгроме немцев под Сталинградом, должен и обязан со всей ответственностью написать правдивую повесть о Сталинградской битве. Я ее уже начал, но работа большая и займет много времени. Когда я осилю ее, трудно сказать. Напрасно силятся некоторые “друзья”, пытаясь показать, что они были чуть ли не главными руководителями Сталинградской битвы. Некоторые из них, наиболее ретивые, даже документы приводят, но такие документы, которые выгодны им, хотя сами они не играли той роли, которую себе приписывают. А главные документы, которые показывают истинную историю, не приводятся вовсе, о них умалчивают».

К сожалению, отцу не хватило жизни.

Почти одновременно с книгой А.И. Еременко вышли в свет замечательные книги В.И. Чуйкова о Сталинградской битве – «180 дней в огне сражений», «Начало пути», в 1975 году – «Сражение века».

Здесь уместно рассказать про освобождение генерал-лейтенанта Лопатина от командования 62-й армией и назначении на его место В.И. Чуйкова.

Отец знал Лопатина давно, еще в мирное время и характеризовал его как способного генерала, хорошо подготовленного, энергичного, храброго. Он два раза был в подчинении отца, когда он был командующим 6-м кавалерийским корпусом и 1-й Отдельной Краснознаменной армией на Дальнем Востоке. Лопатин командовал 6-й чонгарской дивизией и корпусом соответственно. В Сталинграде он был командующим 62-й армией.

Из книги Еременко «Сталинград»

«Учитывая, что 62-я армия уже трижды попадала под удар главных сил противника, терпела, в связи с этим серьезные неудачи и под ударами его превосходящих сил отступала, я все время уделял этой армии самое пристальное внимание. Вместе со своим командным пунктом я почти постоянно находился на участке этой армии, КП которой располагался позади моего в районе высоты 102,0 (Мамаев курган); мой же был поближе к переднему краю на реке Царица. Этим я поддерживал моральный дух войск, укреплял в них веру в успех нашей борьбы за Сталинград, показывая тем самым, что штаб фронта твердо остается на месте и не собирается сдавать город. Когда же наш КП оказался под непрерывным огнем автоматчиков противника, что затрудняло подход и выход из него и вообще лишило аппарат штаба возможности работать, мы вместе с оперативной группой передвинулись на насколько сотен метров назад поближе к Волге, оставаясь при этом впереди КП 62-й армии. С генералом Лопатиным установили две линии связи: одну прямую, другую – через центральную станцию. Сам факт расположения штаба фронта (вернее, двух фронтов) на участке 62-й армии способствовал прочности и непрерывности нашей связи. Управление было повседневным и твердым, если не сказать жестким. Так длилось много дней. Мне казалось, что мы тесно связаны с 62-й армией, что я хорошо знаю ее положение, характер ее борьбы и т. д. Так оно и было. Но 6 сентября произошел случай, вероятность которого даже трудно было себе представить.

Мой приказ “Ни шагу назад!” сегодня нарушен. Соединение Штевнева отходит на три километра назад на новые позиции. Как можно отходить по приказу командарма, если Штевнев двенадцать дней готовил себе позиции?

Противник сразу воспользовался тем, что свои подготовленные позиции бросило целое отделение, и на его плечах продвинулся на 3–4-километра. Наше оперативное положение серьезно ухудшилось, так как Штевнев, находясь ранее в районе разъездов Конный и Древний Вал, занимал выгодное положение, создавая угрозу флангам противника, прорвавшимся в район Лотошанка, Рынок. Удерживая этот район, мы были близки к тому, чтобы в ближайшем будущем соединиться с войсками Сталинградского фронта, действовавшими с севера, и замкнуть кольца вокруг немецко-фашистских войск, прорвавшихся к Волге в районе Лотошанка.

И вдруг – это неожиданное, совершенно ненужное, прямо-таки вредное оставление таких важных позиций. Нам был дорог каждый метр Сталинградской земли, а тут мы вдруг отдали такой большой участок.

Я не мог примириться с подобным отношением к делу, с нарушением приказа, запрещающего отход с этого рубежа хотя бы на метр. Посоветовавшись с Н.С. Хрущевым, мы решили освободить генерала Лопатина от должности и допустить к исполнению обязанностей командующего 62-й армией начальника штаба этой армии генерал-майора Н.И. Крылова, о чем тут же было доложено в Ставку. Наше решение утвердили.

Пристально занимаясь подбором достойной кандидатуры командующего армией, я оценивал и взвешивал качества многих известных мне командармов, их заместителей, других генералов. Мой выбор пал на заместителя командующего 64-й армии генерал-лейтенанта В.И. Чуйкова Ему были свойственны многие положительные качества: решительность и твердость, смелость в принимаемых решениях и большой оперативный кругозор, высокое чувство ответственности, сознание своего долга и многое другое. По мирному времени товарищ Чуйков был хорошо мне известен, да и сам Чуйков хорошо знал меня. Кроме того, он находился недалеко и мог немедленно вступить в командование.

Конечно, в тот период у Василия Ивановича Чуйкова имелись недостатки. Он, например, с трудом соглашался с решениями высших штабов, подчас даже пренебрегал ими. Порой он выдвигал нереальные планы, несоразмерные с силами, средствами и временем, которым он располагал. Все это я знал, но все «болезни» товарища Чуйкова “лечил” легко. Это было не главным в его руководящей и военной деятельности. Да и сам он вскоре стал не только освобождаться от подобных своих слабостей и “болезней”, но и прекрасно “лечить” других.

………………

Это было 14 сентября 1942 года, именно в этот день В.И. Чуйков вступил в командование 62-й армией, которая к этому моменту уже прошла значительный боевой путь и выдержала серьезные испытания. Хорошую, закаленную в жарких боях армию получил Василий Иванович Чуйков.

Я был уверен в этом человеке. В свои 43 года он уже прошел большую и суровую школу жизни. Будучи из крестьян Тульской губернии, он с 12 лет работал по найму. В октябрьские дни 1917 года, когда ему было 17, находился в Кронштадте, вместе со своими братьями, моряками Балтийского флота, принимал активное участие в революции.

Наряду с военным опытом генерал Чуйков имел серьезную военную подготовку – окончил академию им. Фрунзе. Военную теорию хорошо подкрепил боевой практикой, так как участвовал в освобождении Западной Украины и Западной Белоруссии, командовал армией в Финскую кампанию, хорошо знал обстановку в районе Сталинграда. Он не преклонялся перед установившимися тактическими приемами ведения боя, умел в ходе борьбы извлекать уроки, т. е. обладал такими качествами, которые нужны для борьбы с сильным врагом».

В феврале 2007 года Московский городской Совет ветеранов войны провел презентацию переизданной книги «Сталинград». Все выступавшие подчеркивали, что Сталинградская битва явилась воистину звездным этапом в карьере полководца А.И. Еременко, что оборона Сталинграда целиком и полностью лежала на Еременко и что недооценка Еременко как военачальника, выдающегося полководца – это как раз придворная возня, суета, всевозможные манипуляции. Все это чувствуется до сегодняшнего дня.

Отец был направлен на Сталинградское направление недолеченный. Не было других военных, которые настаивали – я, я поеду. А он поехал на фронт и справился с задачей. Ему, конечно, помогали. Дали воздушную армию, резервы подтягивали. Обычно все командующие фронтами выполняли операционные разработки Генштаба, с коррективами, разумеется, на месте. Отец был брошен на Сталинград без какого-либо операционного плана. Это был уникальный случай. Это не была операция. Его послали с одной задачей – удержать город и не дать форсировать Волгу. Ни шагу назад, а как он будет это делать – его дело.

Отец считал, что победа на берегах Волги неразрывно связана с непреклонным мужеством и выдающимся воинским мастерством тысяч советских воинов. 183 части и соединения, участвовавших в Сталинградской битве, были преобразованы в гвардейские, 55 награждены орденами, 44 получили почетные наименования – «Сталинградских», «Донских», «Кантемировских» и других. Легендарными стали дивизии, которыми командовали А.И. Родимцев, Н.Ф. Батюк, Л.Н. Гуртьев, Л.И. Людников, командиров танковых и механизированных корпусов В.Т. Вольского, А.Г. Кравченко, П.А. Ротмистрова и других; подвиги таких воинов, как Михаил Паникахи, Илья Каплунов, снайперы Василий Зайцев, Виктор Медведев, связист М. Путилов и многих, многих других.

Командующий Сталинградским и Юго-Восточным фронтами генерал-полковник А.И. Еременко напутствует бойцов перед боем.

Сталинградский и Юго-Восточный фронты. 1942 г.

В битве на Волге были свои панфиловцы, матросовы, гастелловцы, талалихинцы. Им посвящены многие страницы в книге отца. Под его командованием у Волжской твердыни сражались соединения и части таких командармов – будущих маршалов, как В.И. Чуйков, Ф.И. Толбухин, Р.Я. Малиновский, К.С. Москаленко, генералов Л.Н. Гуртьева, Н.Ф. Батюка, А.И. Родимцева, Л.И. Людникова и других.

Победа под Сталинградом показала всему миру, что наш народ хотел и смог сохранить себя как государство. Люди ощутили такой эмоциональный подъем, такой прилив сил, такую веру в себя, что уже никто и ничто не могло их удержать. Впереди была только победа.

Об этой решающей битве еще в ее ходе слагались легенды. Здесь Юго-Восточный и Сталинградский фронты успешно осуществляли целый комплекс оборонительных операций, вошедших в историю под общим названием «Героической обороны Сталинграда».

180 дней и ночей шли бои в окрестностях и в городе. Гитлер требовал во что бы то ни стало взять и «удержать в своих руках эту крепость». Но этого не случилось!

Перед генералом Еременко стояла боевая задача, которую он как командующий старался выполнять в рамках устава, правил и законов боевого искусства. Сам продумал и внедрил в военную практику много нового. Здесь он блестяще сделал свою работу, на высоком уровне управляя войсками. Отец воспринимал войну в целом, ощущал всю стратегическую линию войны, жил духом победы, опираясь на свое понимание войны. Почти везде на фронтах провалы, а здесь впервые нашествие не только Гитлера, не только немецкого фашизма, а всей Европы (кроме немцев на нас шли и румыны, и испанцы, и венгры, и поляки, и болгары, и итальянцы, и чехи, и словаки, и боснийские мусульмане) было остановлено! Нигде не было ничего подобного: ни в Юго-Восточной Азии, ни в Африке и даже ни на втором фронте, когда высадились в Нормандии – это все вспомогательные операции. Конечно, героизм солдат – это важная и основная составляющая успеха. Однако солдаты действуют под руководством боевых командиров, а те, в свою очередь, управляются одним человеком – командующим фронтом. Ни одна из частей или подразделений (взвод, рота, батальон, дивизия) не могла вести военные действия, если не было соответствующего импульса. Это боеприпасы, питание и т. д. Никакая армия не сможет себя сохранить без подпитки. А подпитка может быть только от вышестоящей инстанции. Этой инстанцией был фронт. Он тоже не может себя обеспечить, тем не менее у фронта есть возможность перетасовывать внутренние резервы. Это как раз и есть военное искусство, потому что при наличии достаточного количества войск отражать просто. Но когда в полной мере нет этой подпитки и приходится перестраивать, – это уже другое дело, здесь срабатывает военное мышление.

Операцию по окружению и ликвидации немецко-фашистских войск под Сталинградом тремя фронтами – Сталинградским, Донским и Юго-Западным – по праву относят к шедеврам советского военного искусства, ее триумфу, «Каннам XX века».

Весь мир был восхищен победой Красной армии, ее солдат и командиров, все в один голос: это поворот, переломный момент, меч из Англии везут… Со страниц наших и зарубежных газет, по радио на весь мир звучало все только в превосходной степени в адрес Советского Союза.

Сталинград в военном отношении – это не только переломный этап в ходе военных действий. Вопрос намного глубже, шире, перспективнее. Защищая бакинские нефтепромыслы, отец, как командующий Сталинградским фронтом, выполнял не только военную задачу удержать город и не дать перерезать водную артерию. Ему выпала историческая миссия предопределения статуса России, как нефтегазовой державы. Битва за Сталинград закрепила и укрепила этот статус. В Сталинграде он стоял насмерть и вышел из подчинения многих вышестоящих начальников, взяв на себя ответственность за Россию. Мы – сегодняшняя Россия – мы все дети Сталинграда, Сталинградской битвы. Не победи мы тогда, не было бы государства, не было бы России, ничего бы не было.

Но когда в Сталинграде основное было уже сделано, когда началась обратная прокатка войны, Еременко не фигурирует. На последнем, самом эффектном этапе без предварительного обсуждения Сталин отстраняет его от командования фронтом. Сталинградский фронт переименовывают в Южный (приказ Ставки Верховного главнокомандования № 170720 от 30. 12. 43), с 1 января 43-го лучшие армии (57, 64 и 62-ю) передают в состав Донского фронта, новый фронт направляют на Кавказ через Ростов, а Донскому поручают ликвидацию Паулюса и его армии. И когда в феврале всё было кончено, Андрею Ивановичу в качестве утешительных трофеев привозят «на память» револьвер и аккордеон Паулюса! Ну не насмешка ли?

Из выступления подполковника в отставке, к.ф.н. Сидоренко Александра Андреевича.

«Если рассматривать с сегодняшней позиции Вторую мировую войну, то для Гитлера, конечно, было важно взять Москву, захватить Сталинград, но это была его не первостепенная задача. Главной задачей для Гитлера было достать топливо, а это значит выйти к берегам Каспийского моря и захватить нефтяные плантации теперешнего Азербайджана. Дело в том, что как свидетельствуют обнародованные документы, Америка и Англия, Франция меньше, не принимали решения об участии второго фронта в борьбе с фашистской армией на территории Западной Европы до исхода битвы в Сталинграде. Если бы немцы прорвали Сталинградскую оборону и перерезали бы топливные пути Каспия на Урал и в Москву, то этим был бы нанесен сокрушительный удар всей структуре советской обороны, и война была бы проиграна. Это серьезные слова, потому что (как свидетельствуют рассекреченные документы из переписки Черчилля и Рузвельта) договоренность была такой: если Гитлер прорывает оборону на Волге, Англия высаживает экспедиционный корпус в район Баку, а Америка высаживает свой экспедиционный корпус на Дальнем Востоке под предлогом якобы противодействий японским войскам.

Поэтому победа под Сталинградом, командующим фронтом которого был Андрей Иванович Еременко, это не только важнейшее событие Великой Отечественной войны, но и Второй мировой войны – этого величайшего исторического события по масштабности, по значению, по последствиям, которое произошло в течение XX века. А участники Сталинградского сражения, переломившего ход Второй мировой войны, а не только Великой Отечественной войны, являются мировыми героями, а не только героями нашей страны. Поэтому командующий фронтом Андрей Иванович Еременко, который, кстати говоря, умалчивается до сих пор, а подчас даже не упоминается во многих публикациях, фильмах, которые показывают события с той или иной масштабностью, – это генерал, тогда генерал, впоследствии Маршал, был военачальником высочайшего уровня и стратегического, и оперативного, и тактического. И в этом смысле он представляет достояние не только нашего советского прошлого, он представляет собой достояние всей мировой истории. И о нем нужно говорить как об одном из самых величайших полководцев Второй мировой войны и именно в этом качестве следует рассматривать книгу, которую мы сегодня представляем здесь.

Генерал-полковник А.И.Еременко командующий Юго-Восточным и Сталинградским фронтами.

Сталинград. 1942 г

Я не военный историк, я не изучал глубоко операции наших союзников по Второй мировой войне, но, на мой взгляд, может быть субъективный, равного Еременко в западных штабах, среди командующих фронтами, направлениями, армиями по интеллекту военному не было. Книга показывает, что Еременко, будучи командующим Сталинградским фронтом, именно своими действиями как руководитель защиты Сталинграда сумел переломить ход всей Второй мировой войны, а не только Великой Отечественной. Поэтому, когда мы предлагаем эту книгу сегодня к продаже, чтобы ей воспользовались другие поколения, я хотел бы, чтобы они помнили, что знакомятся с мемуарами величайшего полководца Второй мировой войны, а не только военачальника советского периода.

Летом 1943 года Сталин лично выезжал на фронт, на Калининский фронт именно к Еременко. Верховный сказал Андрею Ивановичу, что незачем расстраиваться по поводу того, кто завершил Сталинградскую битву, все и так понимают, что когда будут говорить Сталинград, то будут подразумевать Еременко, а когда будут говорить о Еременко, будут подразумевать Сталинград. “А то, что Вам не дали пленить Паулюса и добить окруженную группировку в Сталинграде, так ведь привязанного зайца добивать-то легко”, – знаменитые слова Иосифа Виссарионовича, дословно приводимые Еременко в различных своих публикациях, начиная с записей в его фронт дневнике.

На сегодняшний день нет ассоциации у подрастающих поколений имени Андрея Ивановича Еременко со Сталинградской битвой. А если говорить откровенно, то мы, по существу, находимся сегодня в положении, может быть, сражений на дальних подступах к Сталинграду, или уже на ближних подступах, а может быть враг уже стоит на пороге самого города. Сегодня все в мире затевается ради углеводородных ресурсов и происходящие сегодня процессы фактически воспроизводят логику трагических событий лета 1942 года. Поэтому выход, вернее вторичное издание книги “Сталинград” мы должны понимать не только как дань памяти тому событию, но и как актуальный вклад в понимание процессов мировой Истории».

Мои общения с ветеранами (не только нашими, но и чешскими), ветеранскими организациями, историками, вдумчивыми журналистами, беседы с мамой, а также мои прежние ощущения выявили то, что в истории ВОВ объективно существует предвзятость и необъективность по отношению к А.И. Еременко.

Например, оборона Москвы, взятие Берлина ассоциируется с именем Жукова, Курская дуга – с Коневым и т. д. Но ключевой момент в ходе ВОВ и Второй мировой войны – Сталинградское сражение, а роль моего отца как руководителя Сталинградским фронтом почти не звучит, даже намеренно замалчивается. В Зале Полководцев на Поклонной горе (Музей Победы) Еременко не присутствует. Кто-то упорно по сей день сдерживает его.

Генерал-полковник А.И. Еременко.

1942 г.

По итогам Сталинградской битвы Еременко, как главная фигура, своими умелыми действиями в качестве военного руководителя, обеспечивший ей успешное завершение, не был отмечен Верховным главнокомандованием Красной армии какими-либо особыми отличиями. Он, как и другие командующие фронтами и некоторыми армиями, получил только что учрежденный высокий по статусу орден Суворова I степени. Однако ни очередного звания, как многим другим, ни звезды Героя Советского Союза ему не были даны. Складывается впечатление, что Сталинградская битва была рядовым сражением в ходе Великой Отечественной войны, а поэтому ее центральное действующее лицо не заслуживал какого-либо особого награждения.

А что же наши союзники, с напряженным и пристальным вниманием наблюдавшие за ходом Сталинградского сражения и, в зависимости от его исхода, предполагавшие даже изменить военно-политические и стратегические планы своих дальнейших действий? Они что, глубоко заблуждались относительно значимости этой битвы?! Например, генерал армии Дуайи Дэвил Эйзенхауэр, президент США с 1953 года, писал: «Как солдат… я проникся глубочайшим уважениям к великим подвигам Красной Армии… к мастерству ее руководителей». Британский фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери: «Россия совершила великий военный подвиг». Бригадный генерал Де Голль, будущий президент Франции, утверждал: «Сталинград – символ победы над врагом…»

Получается, что их средства массовой информации, воспевшие самыми восторженными эпитетами победу советских войск под Сталинградом и воздавшие самые высокие почести заслугам командующего Сталинградским фронтом, развернули не более чем «типичный буржуазный шабаш»? А английский король Георг VI, он что, вообще выказал полный военный дилетантизм, торжественно передав почетный меч доблестным защитникам этого ничего толком не значащего пункта обороны… И последующие оценки Сталинградской битвы со стороны военно-исторической науки, как коренного поворота в ходе не только Великой Отечественной войны, но и всей Второй мировой войны следует, вероятно, считать случайными оговорками.

В Германии понимали, что произошло там, впервые был объявлен трехдневный траур, такого не было ни до, ни после Сталинграда. А вот признания немецких генералов: «Красная армия умела защищаться и стоять насмерть» (немецкий генерал Гюнтер Блюментрит); «Русские с самого начала показали себя, как первоклассные воины, и наши успехи в первые месяцы войны объяснялись просто лучшей подготовкой… Они сражались с исключительным упорством, имели поразительную выносливость… Их командиры быстро извлекли уроки из своих поражений и вскоре стали высококвалифицированными» (немецкий генерал-фельдмаршал Эвальдфон Клейст).

Вообще линия на определенное умалчивание достижений полководца Еременко А.И., на его как бы вынесение за скобки исторической панорамы прошедшей войны, обозначившаяся даже раньше Сталинградской битвы, продолжалась и впоследствии, не прекратилась и не оборвалась до сегодняшнего дня. Отсюда и очередные вопросы.

Есть у отца поэтическая повесть «Сталинград», написанная сразу же после Сталинградской битвы, по ее горячим следам, когда он еще чувствовал дыхание этой грандиозной эпопеи. Поток чувств и переживаний переполнял его. Отец признавался, что Сталинград был для него тем величайшим событием в жизни, которое, как резкий порыв ветра, всколыхнуло все его существо до глубины души. После битвы командующий совершенно слег: раны, с которыми он прибыл на Сталинградский фронт, не только не зажили, как предполагал он сам и врачи, а наоборот, еще больше обострились и добавились новые. Ставка Верховного главнокомандования, чтобы спасти Еременко, направила его весной 1943 года в санаторий в Цхалтубо подлечиться.

Оставшись наедине с собой, отец понял, что у берегов Волги была не просто битва, а перелом. И тогда он, боевой генерал, вдруг в силу осознания исторического масштаба, глубины и великого значения по последствиям того события, чьим непосредственным участником он был, выразил свое отношение к нему в виде ритмических строчек. Думаю, создание поэмы «Сталинград» – это пример личной метаморфозы, личностного перевоплощения, которое происходит с неординарными личностями на переломных рубежах исторического процесса, когда неизбежно возникает определенная ритмика как форма поиска гармонии.

После войны в свободное от работы время отец дорабатывал свою повесть, и перед смертью Сталина она была готова. Но автор задержал ее публикацию, так как чувствовал что-то недоброе. После XX съезда КПСС не могло быть и речи об издании поэмы в том виде, в каком она написана. На ней лежала густая тень времени, она сплошь пронизана так называемым «культом» Сталина, здесь ведь речь шла о городе, носящем его имя, и битва называлась его именем – Сталинградская. Стало ясно, что поэму нужно коренным образом переделывать. Но после долгих раздумий отец пришел к выводу, что те первые впечатления – исторический факт, и перекраивать его в угоду политическим веяниям недопустимо.

Поэма А.И. Еременко «Сталинград», написанная в 1943 г.

По мнению моих хороших знакомых – народного артиста СССР, киноактера, поэта, композитора Михаила Ивановича Ножкина, народного артиста РСФСР, актера театра и кино, режиссера, поэта и писателя Валентина Иосифович Гафта и историка вооруженных сил Александра Вячеславовича Ярошенко – поэма пронизана глубочайшей победной энергетикой русского сталинского прорыва, остановить который нашим врагам не удалось даже в сегодняшние непростые дни. Несомненно, поэма уйдет в будущее и там станет сильнейшим литературно-художественным памятником подвигу русского народа. Осталось прочитать, осознать и оценить мощь и кровавую правду сталинградской поэмы и нам. (В настоящее время поэма находится в одном из московских издательств в процессе ее подготовки к публикации.)

Салют Сталинграду! (из поэмы)

Мужайся и ликуй, советская держава!Победой завершен у Волги страшный бой!Отныне и вовек да увенчает славаНарод-герой, воспитанный тобой.Свирепостью огня и мощью героизма,От Волги повернув к победе ход войны,Стал Сталинград закатом для фашизма,Сиянием лучезарным стал он для страны.В тяжелых битвах родилась великая победаНад миром вознеслась могучей красотой,Она произросла из героизма деда,Отвагой прадеда питая корень свой.Живут в ней Альпы, Измаил, Полтава,Сен-Готард, слава бородинских дней,В ней воплотилась вся советская держава,Труды ее людей, умы ее вождей.Она взлелеяна трудом тылов и армий,Штыком и молотом она возведена,В бою полита кровью благороднойИ потом трудовым в тылу орошена.Пускай гордятся все, кто созидал победу,В сражениях, труде не ведая преград,Кто, уничтожив тьму, открыл дорогу к свету,Кто носит на груди медаль за Сталинград.Так грянь по всей земле великой канонада,Все небо озари бенгальский огнепад,Хвала тебе, хвала, защитник Сталинграда!Салют тебе, салют, великий Сталинград!

В апреле 1943 года отец был назначен командующим войсками Калининского фронта. При передаче фронта присутствовал представитель Ставки секретарь ЦК и начальник Главного политического управления Красной армии Щербаков Александр Сергеевич. Во время неформальной встречи отец спросил разрешения показать свою поэму о Сталинграде. Александр Сергеевич согласился с большим удовольствием послушать. Отец прочитал две главы: «Начало битвы» и «Город в огне». Прослушав, А.С. Щербаков сказал: «Андрей Иванович, вы напрасно стесняетесь того, что написали повесть о Сталинградской битве не прозой, а в стихах. В молодости многие писали стихи, писал Ленин, писал Сталин, писал Горький и другие, так что не стесняйтесь. Поэзия – это очень трудная форма литературного произведения, не каждому она дается. Если у вас есть к тому тяга и призвание, пишите на доброе здоровье. То, что вы сейчас прочитали, написано здорово и заслуживает похвалы. Кровью сердца написано это произведение, с большой душой и глубоким смыслом. Кое-что, по-видимому, литературно следует подправить и обязательно издать. Я помогу вам в этом, даю слово».

Этого не случилось, т. к. на следующий день после Дня Победы Александр Сергеевич скоропостижно скончался.

Интересный факт. Фридрих Паулюс, командующий 6-й немецкой армией, во время Сталинградской битвы тоже занимался «творчеством», правда, несколько иным. По инициативе Гитлера надлежало создать памятный знак – «Сталинградский» щит для награждения военнослужащих 6-й армии и гражданских лиц, отличившихся в боях на Волге в период с октября 1942 по январь 1943 года. Дело в том, что в наградной системе Третьего рейха для поощрения тех военнослужащих, которые смогли переломить ход событий, разработали отдельную группу военных знаков – щиты за кампании. Щит носили в верхней части левого рукава и только на мундире.

Эскиз знака «Сталинградский щит».

Нашивка разрабатывалась для ношения на рукаве мундира немецких военнослужащих

Военный художник Эрнст Айгенер разработал эскиз: нарисовал в середине щита элеватор с развалинами волжского города и лежащего внизу убитого солдата, вокруг каски которого поместил колючую проволоку и написал по верхней части щита выпуклыми буквами: «Сталинград». Этот эскиз был отклонен главным штабом фюрера, с наложением резолюции: «Слишком деморализует».

Второй вариант был предложен фельдмаршалом Паулюсом: тот же элеватор, в нижней части стилизованное изображение реки и надпись «WOLGA». Естественно, что после полного поражения 6-й армии знак так и не был утвержден и запущен в производство.

В издательстве «Патриот» (2007, 2015) вышла книга, вернее фотолетопись «Маршал Андрей Еременко» о жизни и уникальном боевом пути выдающегося советского военачальника, одного из полководцев Великой Победы, Героя Советского Союза и Героя Чехословакии. В книге собраны уникальные фотографии из личного архива, из фондов Центрального музея Вооруженных сил Российской Федерации, Центрального архива Министерства обороны России, которые переплетаются с выдержками из воспоминаний и дневников самого полководца. Это фотодокументальная повесть о его непростой судьбе. Дана объективная оценка деятельности маршала не только в годы Великой Отечественной войны, но и в предвоенные и послевоенные годы, весьма далекая от банальных слухов и откровенных сплетен, которые приписывают отцу диванные историки даже сегодня.

Автор-составитель – ваша покорная слуга. 3 марта 2006 года состоялась презентация фотоальбома «Андрей Еременко» в большом конференц-зале московской мэрии.

В начале 2000-х в рамках программы Фонда памяти полководцев Победы, участницей которого я являюсь со дня его основания (2002), я активно участвовала в фотовыставках «Полководцы Победы» и как автор-составитель разделов, посвященных моим родителям, для книг: «Имена Победы» и «Из семейных альбомов».

Участники фонда – это дети и внуки видных полководцев и военачальников Великой Отечественной войны. Мы ведем активную военно-патриотическую и просветительскую работу по увековечиванию памяти своих отцов и дедов, хотя они и без нас увековечили память о себе своими делами, всей своей огненной биографией. Тем не менее наш фонд проводит выставки фотографий своих знаменитых родителей, которые хранятся у каждого в семейных архивах, совместно, а многие и самостоятельно, издаем книги, фотодокументальные альбомы, встречаемся с ветеранами, молодежью, ездим по памятным местам и т. д. Участвуем в научных конференциях и круглых столах, проводим уроки мужества с учащимися различных школ в Москве и Московской области, и не только. К примеру, мы с сыном и историком вооруженных сил А.Н. Крыловым не так давно побывали на местах боев 4-й ударной армии. Были в Понизовье, Торопце и Старой Торопе, где встречались и с жителями, и со школьниками. Подарили им компьютеры, книги отца и копию уникального подлинного документа, составленного двумя офицерами 4-й ударной армии про организацию боевой работы 4-й ударной армии зимой 1942 года.

Мы стараемся напоминать нашей молодежи, как все было на самом деле, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в масштабности Второй мировой и справедливости Великой Отечественной войны. А то ведь находятся те, которые стремятся смазать значение Советского Союза в прошлой войне, нагло исказить, пересмотреть ее итоги, осквернить священную память погибших героев и живущих ветеранов. Сегодня, когда ряд стран льет ушаты грязи на наших героев, беспардонно приравнивает гитлеризм к так называемому «сталинизму», а затем принимает соответствующие этому резолюции, а некоторые российские СМИ косвенно им подпевают, нужна мощная обратная волна, которая смоет всю скверну. И тогда предстанет перед глазами объемное, расцвеченное смелыми яркими сочными мазками полотно военного прошлого нашей страны, где каждый займет свое, присущее только ему место, и где громко прозвучит имя каждого полководца, связанное именно с его историческими победами.

В 2012 году в Московской гимназии № 1409 создан Военно-исторический музей имени Маршала Советского Союза А.И. Еременко. В 2014 году по итогам конкурса на лучший военно-патриотический музей Северо-Западного района столицы этот музей, несмотря на свой молодой возраст, занял второе место после музея имени Рихарда Зорге.

С 2005 года я была включена в состав Бюро международной группы «Россия – Чехия – Словакия» при Российском комитете ветеранов войны (в настоящее время Союз ветеранов войны), в 2014 году принята в Союз писателей России, являюсь почетным членом трех землячеств: Луганского, Волгоградского и Тверского.

Принимала участие в создании трех документальных фильмов:

– «Андрей Еременко» Луганского телевидения. Режиссер фильма – Оксана Власова, с который мы очень плотно сотрудничали. На теле-радио фестивале в Севастополе в мае 2011 года «Победили вместе» кинофильм занял первое место в номинации «Этих дней не смолкнет слава».

– «Сталинградская поэма» (Российское военно-историческое общество, режиссер С.И. Раздорский, 2014). Станислав Иванович задумал снять фильм как воспоминания детей сталинградских полководцев (комфронта, командарма и комдива): меня – дочери командующего фронтом А.И. Еременко, Александра Чуйкова – сына командующего 62-й армией В.И. Чуйкова и Ильи Родимцева – сына командира 13-й стрелковой дивизии А.И. Родимцева. Но к моменту сьемок Саша Чуйков умер, поэтому сняли только нас с Ильей. Примечательно, что С.И. Раздорский родом из Сталинграда.

– «Маршал Еременко» (из цикла Легенды армии, ТВ «Звезда», режиссер Марина Петухова, 2017).

В 2017 году в Музее техники Вадима Задорожного был издан еще один фотоальбом про отца «Маршал Еременко. Мир и война» из серии «Маршалы Победы». Это уникальная фотоповесть не только о боевом пути маршала, но и о его довоенной и послевоенной жизни, о его детях и жене – боевой подруге Нине Ивановне. Всего таких альбомов, посвященных маршалам и их семьям, музей издал 19.

Писатель А.А. Первенцев не только говорил о папе, но и писал. Систематизируя архивы, я натолкнулась на его интересный очерк под заголовком «Полководец несгибаемой воли», который в свое время не был опубликован в подготовленном к печати сборнике. В последний момент его почему-то не пропустила цензура. Прочитать этот материал можно в октябрьском номере журнала «Воин России» за 2004 год или в приложениях к данной книге (1).

Работая с архивами отца, нахожу потрепанную газету «Правда Украины» за 6 февраля 1946 года. Раскрываю. Статья «Генерал армии Еременко». Автор Александр Гуторович. Знакомая фамилия. Вспоминаю мамин рассказ, что еще весной 1942 года он, корреспондент «Комсомольской правды», приезжал к папе в госпиталь брать интервью. Папа ему надиктовал «Советы молодым бойцам. Как лучше громить фашистов у берегов Волги». «Советы» по цензурным соображениям тогда не опубликовали, но рекомендации Еременко Ставка использовала в предстоящих операциях.

Второй раз мне встретилась фамилия Гуторович на поздравительной телеграмме 1943 года:

«Командующему Южным фронтом генерал-полковнику Еременко. Дорогой Андрей Иванович. От имени коллектива редакции “Комсомольская правда” искренне поздравляю Вас с высокой правительственной наградой – орденом Суворова первой степени. В “Комсомольской правде” мы Вас издавна называли нашим маленьким Суворовым. Желаем Вам хорошего здоровья и быстрейшего разгрома фашистов. ГУТОРОВИЧ».

Теперь очерк. Он небольшой. Помещаю его здесь полностью.

Генерал армии Еременко

«Осенью 1942 года я был принят в блиндаже у Волги командующим Сталинградским фронтом. Командный пункт Еременко находился тогда в 300 метрах от передовой.

Помню, один командир дивизии пробовал доказать комфронта, что командовать с левого берега Волги более удобно и тактически выгоднее. Слушая его, Еременко хитро улыбался и в конце заметил:

– Если бы вы сказали, что командовать с левого берега более безопасно, чем в Сталинграде, я бы мог согласиться с вами. Но поймите, если командир дивизии переплывет через Волгу на восточный берег, разве солдаты не потянутся за ним? Нет уж, лучше деритесь вместе.

Все КП армий он также держал на правом берегу Волги, в гуще полков и дивизий, дерущихся за последние сотни метров земли Сталинграда. В разгар боя командующий приезжал в дивизию или в полк, ходил по окопам, в которых солдаты отбивали атаки, отлеживался с солдатом в одной траншее, когда в небе появлялись десятки и сотни немецких бомбардировщиков.

Сталинград в огне. 23 августа 1943 г.

Обычно, вернувшись из окопов, командующий собирал командиров штаба фронта и давал новые указания по обороне Сталинграда. Часто при этом он вытаскивал на совещании записную книжечку и говорил генералам: “Вот, солдат Макаренко из 295-й стрелковой дивизии, с которым я сегодня встретился в окопе, советовал…” И приказывал, что нужно сделать, чтобы от авиации было меньше потерь. Его приказы по фронту о том, как добывать «языка», как действовать в ночное время, как штурмовать дома, как превратить старые артснаряды в летучие мины, как удержать захваченный рубеж у противника, были подсказаны ему солдатами и командирами на поле битвы.

Командующий приезжал на передний край, чтобы лично проверять знания и волю командиров в часы, когда они отбивали атаки за атакой; чтобы взглядом полководца окинуть панораму битвы; побывать самому на месте и командира дивизии, и командира полка, и рядового солдата, на которых беспрерывно лезут танки, а с неба весь день пикируют “юнкерсы”.

Города уже фактически не существовало: остались одни стены, подвалы и камни. Шел холодный осенний дождь. Над Сталинградом стояло зарево пожарищ, и видно его было в степи за 50 км. “Русс, Иван, буль-буль!” – кричали немцы. Они находились всего в 300 метрах от наших окопов у берега Волги.

Сталинград был настоящей практической академией на поле битвы. Не только рядовые воины и командиры переднего края – здесь в ходе боя учились и штабы Красной армии. Военный ум будущих прославленных полководцев нашей Родины оттачивался тут, у Волги.

На КП у Еременко сходились нервы всего фронта. С вечера самолеты-разведчики доставляли данные, где немцы сосредоточивают танки для удара на Сталинград. С пяти утра наша авиация устремлялась туда, чтобы сорвать атаку. Днем во время боя вдруг звонит командарм 64-й Шумилов, тревожно сообщает, что к нему в «Овечий овраг» прорвалась танковая дивизия немцев. Еременко снимает с другого участка фронта бомбардировщиков и посылает их на выручку 64-й. Звонит Чуйков: “Товарищ командующий, наседают 17-й раз за день, а силенок у нас мало”. Командующий говорит спокойно: “Держитесь, сейчас выручу огоньком”. И через 5 минут 100 орудий начинают бить с левого берега Волги. Немцы 700 раз пробовали взять Сталинград, и 700 раз командующий фронтом, каждый раз по-новому, должен был нацелить свои войска на контрудары. И так 162 дня!

Когда, наконец, Еременко подписывал приказ о наступлении войск Сталинградского фронта, у него задрожали руки от волнения. Фронт выстоял, дал возможность Верховному командованию собрать могучие резервы для удара.

Когда армия Паулюса и 4-я армия Гота уже были зажаты в кольцо русскими войсками под Сталинградом, Еременко еще предстояло драться с Манштейном. Манштейн, получивший за взятие Севастополя звание фельдмаршала, шел на выручку немецким войскам, окруженным под Сталинградом. Гитлер, передав приказ об этом, сообщил, что вручает ему судьбу Германии.

Откуда и какими силами пойдет Манштейн, каково направление его главного удара – вот что прежде всего интересовало в те дни Еременко. Шли снегопады, самолеты не летали, и авиаразведка ничем не могла помочь командующему.

Еременко стремился разгадать замысел Манштейна.

– За Тормосином – степи, нет порядочных дорог. Зима, вьюги. В наступлении войска привязаны к железной дороге: подвоз боеприпасов, продовольствия, горючего. И хоть от Котельниково до Сталинградского “котла” 90 километров, а с Тормосина от Дона 18, выгоднее прорываться с боями от Котельниково.

Опыт боев с Гудерианом, фон Боком и другими генералами подсказывал ему это.

В зимние бураны он послал на Котельниково в разведку кавалеристов Шапкина и стрелковую дивизию Макарчука. На огородах под Котельниково на нее пошли сотни немецких танков. Направление главного удара было выявлено!

На войска Еременко, которые уже 120 дней и ночей не знали и часа отдыха в бою, теперь на узком участке фронта набросились 9 свежих немецких дивизий, с которыми наступали сотни танков.

Основная сила наших войск тогда сдерживала кольцо вокруг группировки немцев, окруженных под Сталинградом. Снять оттуда войска значило дать выход немцам.

План Еременко был труден, но прост: 1) сдержать натиск немцев, 2) выиграть время до подхода резервов, 3) с подходом резервов разгромить Манштейна.

На первых порах Еременко мог противопоставить Манштейну всего две стрелковых и одну кавдивизию. В них были старые обстрелянные солдаты Сталинграда, которые умели стоять насмерть. В битве у Котельниково вьюги мешали ввести в действие авиацию. Десять дней наши войска контратаковали и сдерживали немцев.

Когда немцы прорвали первый рубеж обороны, они натолкнулись на второй. Там их встретили нашмехкорпус и танковая бригада. За десять дней немцы прошли всего 50 километров. До Сталинграда оставалось 40. Но время было Еременко выиграно. Подошли резервы и вступили в бой. Завязалось наступательное, небывалое по напряженности встречное сражение. За двенадцать дней битвы противник был разбит и его остатки отброшены на многие десятки километров назад. Эта битва в значительной мере решила участь окруженной немецкой группировки под Сталинградом.

Командующий 2-м Белорусским фронтом Г.Ф. Захаров как-то рассказывал потом, что, когда он юго-западнее Минска взял в плен 18 немецких генералов, те показали, что два года изучали русскую тактику обороны Сталинграда. Захаров спросил: “Вы изучали, чтобы научиться окружать наши войска?” Генералы горько усмехнулись: “Нет, хотели научиться защищать города Германии”.

Еременко дал 10 генеральных сражений на театре военных действий от Балтики до Черного моря. Не только наступательные действия, но и оборона всегда носили у него активный характер. Москву он защищал с трех сторон: со стороны Смоленска, Брянска и Сталинграда и трижды не пропустил полчища немцев. Этим он помог Родине выиграть время, необходимое для подготовки контрударов. Обороняясь, он обескровливал немцев.

Военнопленные из 6-й армии Паулюса. Сталинград. Декабрь 1942 г.

Из семейного архива маршала Еременко

Больше всего он учился на поле битвы. Изучал все удачные и неудачные операции своих войск. На поле боя изучал, как лучше встречать танки противника, как вести атаку, как воевать в подвалах, ночью, в открытой степи. Любил сам допрашивать пленных офицеров, узнавал, когда и отчего они больше несут потери. Тут же вносил поправки в тактику боя, методы применения пушек, танков, авиации, минометов.

Где бы ни сражался Еременко со своими войсками – в подвалах Сталинграда, в болотах Смоленщины, в горах Крыма или Карпат, шел ли на штурм Риги или Праги, – всюду он с исключительным упорством выполнял поставленные ему задания. Сталин чуть ли не ежедневно разговаривал с командующим фронта, давал указания, помогал советами, в критические дни дополнительно высылал авиацию и танки, вносил свои поправки в разрабатываемые фронтом операции.

Начав войну под Смоленском и там командуя Западным фронтом, Еременко был среди тех, кто впервые остановил стотысячные армии немцев, без передышки прошедшие Европу. На широком фронте под Брянском Еременко дал танковое сражение Гудериану. Полтора месяца шли бои. Немцы потеряли 20 тысяч убитыми, 500 танков, 200 самолетов, до тысячи бронемашин, но не сдвинули войска Брянского фронта с занятого рубежа.

Затем, как полководец, Еременко проявляет себя в наступлении. Войска 4-й ударной армии Северо-Западного фронта в районе Пено – Торопец – Рудня прорывают мощную оборонительную линию немцев. Солдаты идут по болотам, ночуют на снегах в 40-градусные морозы, валят тысячи деревьев, чтобы проложить путь армии. В этих боях Еременко был ранен. 23 дня, утопая по пояс в снегах, санитары носили его на носилках, и он с носилок командовал армией, которая прекрасно выполнила поставленную ей задачу. Она разрезает северную группу войск противника на две части. Еременко наносит здесь сокрушительный удар хваленому немецкому генералу – сыну Гинденбурга, и продвигается с войсками на 300 километров.

В Сталинграде войска под командованием Еременко, совместно с воинами других фронтов, выполняя задание товарища Сталина, выигрывают величайшую битву в истории всех времен и народов. Ни один солдат из 330-тысячной армии Паулюса не вырвался из окружения.

Затем, до конца войны, имя А.И. Еременко мы часто встречаем в приказах товарища Сталина, адресованных командующим фронтов и армиями: за овладение Духовщиной – операцию, открывшую путь на Смоленск, за взятие Невеля; то вдруг он появляется в Крыму и со своей Отдельной Приморской армией гонит немцев из Керчи, Феодосии, Старого Крыма, Ялты и штурмует Севастополь; то дает о себе знать уже из Прибалтики, где войска 2-го Прибалтийского фронта берут Двинск, Режице, врываются в Ригу. То вести о нем летят из далеких заснеженных Карпат, куда он 31 год назад пришел солдатом, а теперь генералом армии, командующим 4-м Украинским фронтом. Войска Еременко освобождают Закарпатскую Украину, штурмуют крупный промышленный центр Чехословакии – Моравска Остраву, доходят до стен Праги.

В гуцульском селе, затерявшемся среди гор Северной Буковины, шло шумное предвыборное собрание. Гуцулы выдвигали своим кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР – пламенного советского патриота, верного сына украинского народа, бывшего крестьянина с Ворошиловградщины, генерала армии А.И. Еременко. Выступал 82-летний гуцул.

– Мы считаем генерала своим горцем, хотя он родился в степях Украины, – говорил он. – В Карпатах он еще молодым солдатом пролил за нас свою кровь. Он, как и мы, любит горы. Как настоящий горец, он поднял свое войско на вершины неприступных гор и провел его через хребты Карпат в долину, чтобы и на том склоне гор вырвать наших братьев в Закарпатской Украине из-под гнета немцев и мадьяр.

Пусть он и будет нашим депутатом!

А. ГУТОРОВИЧ».

В нашем архиве есть остравская газета за 1969 год с удивительно теплыми словами про отца:

«Его грудь украшают ордена и медали. Лицо избороздили сотни складок и тонких линий – начертала их жизнь солдата. Фронтового командира. Одного из великих. Глаза маршала ласковы. Как улыбка. В них беспредельная вера в человека. Но все это в одно мгновение сменяет решимость, бескомпромиссность, твердость, принципиальность, верность, как только он произносит слово партия, рабочий класс, коммунизм, советская родина. Произнося слово “дружба”, он улыбается. Как старший брат, как человек, понимающий все, для которого дружба – закон чувства, любви, морали и понимания. Маршал А.И. Еременко. Герой Великой Отечественной войны. Освободитель Остравы».

А вот интересная заметка московского корреспондента «Рейтер» о боевых качествах генерала Еременко:

«ЛОНДОН, 18 января (ТАСС). Как передает московский корреспондент агентства Рейтер из Зимовников, командующий Сталинградским фронтом генерал Еременко оставался на своем посту в течение всего сражения, несмотря на то что был ранен семь раз. “Когда я увидел его, – сообщает корреспондент, – он руководил операциями из своей Ставки – крестьянского домика где-то в Южной России. Этот коренастый, широкоплечий человек, постоянно прихрамывающий из-за ранений, поддерживает непрерывный контакт с Главнокомандующим всеми советскими вооруженными силами – Сталиным. В те мрачные дни, когда судьба битвы за Волгу решалась в Сталинграде, были долгие периоды, когда Еременко не покидал окопов первой линии. Последние главы этой эпопеи пишутся сейчас, когда окруженные армии Гитлера распадаются под непрекращающимися ударами частей Красной Армии. Еременко неоднократно награжден орденами за храбрость и качества руководителя во время прошлой мировой войны, во время гражданской войны и во время нынешней. Его младший сын убит немцами в первые дни этой войны”».

/19.01.43. ВЕСТНИК ИНОСТРАННОЙ СЛУЖЕБНОЙ ИНФОРМАЦИИ ТАСС. Лист 47—0/

27 апреля 2018 года в московском Фотоцентре Союза журналистов России на Гоголевском бульваре прошла церемония открытия уникальной фотовыставки «НАША ПОБЕДА!», посвященной 73-й годовщине Победы в Великой Отечественной войне, 75-й годовщине победоносного завершения Сталинградской битвы и Маршалу Советского Союза Андрею Ивановичу Еременко. Подготовка проекта прошла при поддержке фонда «Русский мир». В организации экспозиции приняли участие Фонд памяти полководцев Победы, общественная организация «Офицеры России», Московское отделение Всероссийской общественной организации ветеранов «Боевое братство», Музей техники Вадима Задорожного. Значительную помощь оказали Российский союз ветеранов, Московский комитет ветеранов войны, Полномочное представительство Республики Татарстан и Союз журналистов Татарстана. Информационную поддержку оказало агентство «Ветеранские вести». Многие СМИ откликнулись на это событие. Среди выступавших был народный артист СССР Михаил Иванович Ножкин, который, в частности, сказал:

«Еременко – это один из самых значимых полководцев Второй мировой войны. Биография его фантастическая. Он командовал восемью фронтами. Основная тяжесть обороны Сталинграда – на нем. А кто по указанию Сталина поехал снимать генерала Павлова? – Еременко, как самый доверенный командующий Сталина. Его вызвали с Дальнего Востока и послали на Западный фронт. И через неделю у немцев, которые до этого шли как по Парижу, начались потери. Да, мы отступали – но с боями.

Генерал-лейтенант А.И. Еременко – командующий Западным фронтом.

1941 г.

Потом Брянский фронт – там два дня уже было полное окружение, и только на третий день пришел приказ об отступлении. Значит, два дня пятая колонна все это тормозила. Те же люди сдавали Харьков. То есть предательство было с первых дней войны. В 1941 году были реализованы все планы, написанные Тухачевским в 1937 году: на пятый день Минск, отвести войска, слить бензин-керосин, боеприпасы к границе и т. д. И все было выполнено, потому что после восьми расстрелянных командующих остались их замы – все эти троцкисты, вплоть до лейтенантов. Почему вдруг такое начало войны – просто подумать до сих пор страшно. И в этих условиях Еременко командовал Западным и Брянским фронтами. Потом Южным. А перед этим, когда после катастрофы под Харьковом побежали к Сталинграду – именно он восстанавливал фронт, остановили панику. Два фронта: Юго-Восточный и Сталинградский – это опять Еременко. И мало кто об этом не знает. Рокоссовский был великим полководцем – но он пришел в самом конце, когда начали наступать. Потом Ржевская битва, где потери были больше, чем в Сталинграде – о ней 50 лет вообще молчали. И снова Еременко, Калининский фронт. Это к нему приехал товарищ Сталин в деревню Хорошево на окраине Ржева. Об этом тоже молчали. Маленький деревенский домик, в котором Сталин 4 и 5 августа 1943 года встречался с генерал-полковником Еременко – теперь на этой хате висит мемориальная доска. Они разрабатывали там Смоленскую операцию. 5 августа Сталину сообщили, что взяты Белгород и Орел. Именно в этой хате Сталин подписал указ о первом салюте – историческое событие. И Еременко тоже при этом присутствовал. Недавно ему там поставили бюст. После Смоленской операции Андрею Ивановичу довелось участвовать в третьем Сталинском ударе – ударе по Крыму. Он освобождал Крым с материка. Гитлером Крыму предназначалась роль “немецкого Гибралтара” на Черном море. Не получилось. После падения Севастополя 4 июля 1942 года “герою Крыма” фельдмаршалу Манштейну Гитлер подарил один из бывших царских дворцов крымской Ривьеры, а именно: дворец светлейшего князя Воронцова в Алупке, благодаря чему дворец практически не пострадал, хотя оккупанты вывезли много художественных ценностей. Небольшую часть картин удалось, правда, разыскать после войны и вернуть во дворец.

После победы в Крыму 2-й Прибалтийский и, наконец, 4-й Украинский фронт. И это все Еременко. 16 раз Москва салютовала войскам 4-го Украинского фронта. Они освободили 40 городов и свыше 1500 населенных пунктов в Чехословакии. Бои шли в сложных условиях горной местности по труднодоступным отрогам Карпат с форсированием многочисленных рек. Написал блестящую поэму, 13 глав – говорю вам как профессионал, – посвященную Верховному Главнокомандующему Сталину. И вот теперь уже много лет идет Великая Волгоградская битва – за Сталинград. Просто стыдно за сталинградцев, которые не сделали для этого ничего. Правда, сейчас хоть проголосовали – 70 процентов за возвращение городу имени Сталинград. Оказалось, что не правительство решает, не генсек, не президент – собираются горожане, и именно они должны принять решение о переименовании. Таков закон. Сталинградцы, так как же вам не стыдно? Ведь не Волгоградская битва. Тогда надо говорить Санкт-Петербургская блокада. Кстати, Ржев звание Город-герой так и не получил – что неправильно. И когда стали давать Города воинской славы – он тоже получил не сразу. Со второй попытки – я лично пробивал, просил Варенникова, Швецову о содействии. Но история все ставит на свои места. Вот кто такой Еременко. Это непризнанный забытый герой».

Издательство «Вече» с 2016 года издает серию книг «Сталиниана», где авторы пишут о малоизвестных фактах сталинской эпохи, развенчивают мифы о событиях 80-летней давности, которые мешают узнать историческую правду. Историки рассказывают о состоянии советского общества накануне Великой Отечественной войны; о трагедии немецкого плена и репатриации советских граждан по окончании войны; о фальшивках про Иосифа Виссарионовича Сталина; об особенностях его стиля руководства страной, о его поразительной способности вникать в самые сложные военные, финансовые и экономические вопросы и принимать по ним верные, полезные для страны решения; о внешней политике Советского Союза, проводившейся под руководством И.В. Сталина в 1920-х – начале 1950-х годов и др.

Среди авторов Сталинианы – российский публицист Иван Иванович Чигирин, автор работ по истории СССР, исследователь тайны смерти Сталина. В своей книге «Сталин. Болезни и смерть» он впервые опубликовал многочисленные материалы о болезни и смерти Сталина, в том числе истории болезни с 1921 по 1953 год, а также почасовые записи о состоянии больного и его лечении в марте 1953 года. По мнению Чигирина, если бы не четвертая роковая попытка отравления, Иосиф Виссарионович по состоянию своего здоровья смог бы прожить еще не менее 10 лет и тогда существованию Советского Союза и советской власти уже ничего бы не угрожало.

«В семьдесят лет отец был бодр и выглядел молодо, – вспоминал сын Сталина Василий. – На вид ему нельзя было дать больше пятидесяти. Он был бодр, крепок, деятелен. Казалось, верилось, что впереди у него еще много лет жизни. Я не мог предположить, что всего через четыре с половиной года отца не станет. Да и сам он не предполагал такого, строил планы на десять – пятнадцать лет вперед. Как жаль, что этим планам не суждено было сбыться…»

Познакомились мы с Иваном Ивановичем Чигириным на дне рождения Ричарда Ивановича Косолапова, профессора МГУ им. М.В. Ломоносова, доктора философских наук, талантливого ученого и мужа моей подруги Ольги. Ричард Иванович перед своей смертью завершил редкий выпуск сочинений Сталина. При жизни Иосифа Виссарионовича вышло всего лишь 13 томов, а затем, с началом гнусной антисталинской кампании, все было предано забвению: и труды, и идеи, и памятники, и само имя. Лишь полвека спустя группа энтузиастов-подвижников во главе с Р.И. Косолаповым, исходя из своих финансовых возможностей, постепенно возобновила уникальное сталинское издание. Восстановлен 14-й том, набор которого был рассыпан по личному указанию Н.С. Хрущева. Группа подготовила к печати и выпустила в свет 15-й и 16-й тома. Последний том сопровождается обширной полемической новаторской работой Косолапова: «Когда забудут Сталина». По словам автора-составителя, завершением собрания сочинений Сталина восстанавливается историческая справедливость. Ричард Иванович убежден, что «спустя много лет после кончины Сталин опять заговорил с читателем, в то время как все его оппоненты уже высказались. И вот что примечательно. В отличие от них только этот человек, которого в течение жизни целого поколения лишали слова, может толково поведать нашим современникам, как надо управлять Россией».

За праздничным столом, который накрыла Ольга, разговаривали о разном. В частности, Иван Иванович Чигирин предложил мне подумать над темой Сталин и Еременко, поскольку этих людей многое связывало, у них были довольно интересные и неоднозначные отношения. По мнению некоторых историков, Еременко считался «любимцем» Сталина, а быть любимцем Сталина за свои профессиональные качества – это надо быть чем-то незаурядным. Помимо профессионализма надо еще и не вызывать каких-то политических подозрений – это высший класс профессионализма.

И.В. Сталин посетил раненого А.И. Еременко. Госпиталь в Серебряном переулке. Москва. 15 октября 1941 г. Рисунок художника Герасимова

В одном из своих интервью мама сказала, что Сталин к Андрею Ивановичу относился хорошо, ценил его, даже называл «мой Багратион». К тому же Андрей Иванович никогда не сомневался в успехе, не пытался лезть в политику, то есть участвовать во всех там интригах наверху – это тоже импонировало вождю. Хорошее отношение к Еременко со стороны Сталина выражалось прежде всего в том, что он ему доверял как военному специалисту. Если посмотреть на историю Великой Отечественной войны, то Андрея Ивановича всегда назначали командовать на такие участки, которые были самыми сложными и казались безнадежными, и он справлялся с каждой задачей, которую перед ним ставили, поражения не имел ни одного ни на одном фронте, а назначений у него было за всю войну одиннадцать. Сталин был умный человек, и он, конечно же, не мог не ценить исполнителя такой высокой квалификации. Когда Андрей Иванович получил первое ранение в сражении под Брянском и попал в госпиталь, то Сталин приехал его навестить. И это при том, что немцы были почти у стен Москвы и у Сталина, наверно, было огромное количество дел. Сам Андрей Иванович был крайне удивлен этим посещением. Надо было жить в то время, чтобы представить себе исключительную значимость такого фактически частного визита со стороны Сталина. Более того, Сталин выезжал к Андрею Ивановичу даже на фронт. После XX съезда, на котором был разоблачен так называемый «культ» Сталина, очень много писалось о том, что Сталин ни разу не выезжал на фронт к войскам. Это не так! Сталин раз десять выезжал на фронт, правда, недалеко от Москвы, хотя вообще-то не царское это дело – выезжать на фронт Главнокомандующему, но единственный раз, когда Сталин все-таки проехал больше 200 км, это было в августе 1943 года. Тогда он приехал на Калининский фронт к генерал-полковнику А.И. Еременко, заехав по дороге на Западный фронт к Соколовскому. И дело здесь не в том, что он не доехал до линии огня, а в том, что он единственный раз за всю войну выехал так далеко за пределы Москвы на фронт конкретно на встречу с Еременко, и на этой встрече они несколько часов проговорили с глазу на глаз. Приезд Сталина – это исключительный случай. Вот примеры хорошего отношения Иосифа Виссарионовича к Андрею Ивановичу. Многие военачальники так и не смогли до конца своей жизни простить Еременко сталинского расположения.

В папиных тетрадках есть такая запись: «Кем-то надумана сказка о том, что Сталин воевал по глобусу, и о том, что он никогда не выезжал на фронт. Справедливости ради следует опровергнуть эту версию – эту клевету, как не соответствующую исторической правде. Нужно откровенно сказать: Сталин хорошо разбирался в военных вопросах, в вопросах стратегии и тактики, он много времени уделял вопросам вооружения армии. Не секрет, что все крупные операции, которые проводила наша армия, утверждались Сталиным, и не просто утверждались, а утверждались со знанием дела. Всегда, как правило, вносились коррективы и поправки. Сталин, конечно, мудрый человек. Я не раз был убежден в этом».

Вернемся к праздничному застолью. После обеда за чашечкой кофе разговор зашел о Хрущеве, о его сыне от первого брака – Леониде и загадочных обстоятельствах его смерти. Иван Иванович спросил, что мне известно по этому щекотливому вопросу, ведь отец хорошо знал Никиту Сергеевича по войне, может, что-то писал. Нет, ничего нет. За 1944 год в личном архиве отца сохранилась всего одна рабочая тетрадь, да и в других его сочинениях (книгах, статьях, брошюрах) об этом ничего не сказано. Я слышала только, что Леонид Хрущев был расстрелян за предательство. Подробностей не знаю, а вот с Н.С. Хрущевым мой отец оказался связан силою обстоятельств.

Связь эта неоднозначна. Во время войны Никита Сергеевич был членом Военного совета у отца на трех фронтах: Юго-Восточном, Сталинградском и Южном. Он был не военным человеком, а политическим работником, членом Политбюро, т. е. представителем группы высшего политического руководства страны. Он никогда не вмешивался в боевую работу, всегда поддерживал решения командующего, чем очень импонировал отцу. Позже, когда Хрущев стал 1-м секретарем ЦК КПСС, он поднял отца до маршала. Звучит-то хорошо, но все дело в том, что недоподнял: имя полководца замалчивалось, фотографии публиковались крайне редко. В 1957 году, убрав Жукова с поста министра обороны, Хрущев поставил на его место Малиновского, а не Еременко, хотя из Москвы (мы тогда жили в Ростове-на-Дону) было много звонков с поздравлениями. В последнюю минуту Хрущев, вероятно, передумал. Он, должно быть, прикинул, посмотрел: да, хороший военачальник Андрей Иванович, но не политик, такой не прогнется. Поэтому вот тебе маршала, вот тебе другое, но связываться с тобой… Сейчас ты говоришь «спасибо», соглашаешься, а завтра ты скажешь, что надо по-другому… А не надо. С кем ты разговариваешь? Чего надо? Все, что надо, тебе сказано. Профессионального человека ставить опасно. Это как больной, когда он выбирает между врачами. Один ему говорит: знаете, вы через два месяца умрете. А второй: кто вам сказал два месяца, вы проживете еще три года. Через два месяца больной умирает, но умирает с надеждой от второго врача, а не с жестким приговором от первого. Поэтому никто не хочет врача, который бы сказал жесткую правду. Отец был человеком, который не ставил утешительные диагнозы.

В дневниковых тетрадках отца есть такая запись:

«1958 год. Когда Хрущев со своими лакеями расчищал себе дорогу к вышкам неограниченной власти, то он, прежде всего, разделался с авторитетными военными кадрами; убрал с активных должностей всех маршалов Советского Союза, бывших командующих фронтами во время Великой Отечественной войны, а в мирное время командующих военными округами. Это сделано по двум причинам: во-первых, чтобы убрать из армии авторитетных людей, унизить их, даже оклеветать, на что Хрущев имел особую способность, чтобы себя – совершенно бездарную личность в военном деле – выпятить. Хрущев – это интриган высшей марки, он давил на нас морально. Мы все здоровые, с большим опытом – только работай! Во-вторых, он не считался с государственными выгодами, а только со своим тщеславием. Все это он делал хитро, его предательская в отношении нас политика часто рядилась в тогу заботы о нас. На самом деле он издевался над нами. Он начал с меня. Несмотря на то, что дела в округе, которым я командовал (СКВО), шли очень хорошо, меня освободили, даже никто со мной не побеседовал.

Когда я получил решение о моем освобождении, я полетел в Москву к Малиновскому. В беседе он сказал мне, что мое освобождение произошло по решению свыше. Он указал на Хрущева. Я пошел к Хрущеву. Он принял меня очень холодно – снял маску, в которую маскировался, но все же не сказал прямо, что это сделал он, а сослался на Малиновского. Тогда я снова пошел к Малиновскому и сказал, что Хрущев говорит: “Это сделал Родион Яковлевич”. Малиновский ответил на это: “Как решено, так и будет”. Вот как принимали меня…

Какой большой травмой было для меня освобождение от должности. Я, совершенно здоровый и еще относительно молодой, остался за бортом».

На фоне моих юношеских впечатлений об отце и по мере знакомства с его бесценными архивами у меня начал складываться образ удивительно цельного, волевого, профессионально грамотного, самоотверженного и справедливого человека. Многие загадочные и необъяснимые для меня на первый взгляд эпизоды жизни отца стали проясняться. Меня заинтересовало «белое пятно» в его личном деле, а именно: длительный перерыв между командованием 1-м Прибалтийским фронтом и Отдельной Приморской армией. Он находился в резерве Ставки, но почему? Читаю в папиной книге «Годы возмездия. 1943–1945»:

«…Требовалось всесторонне проанализировать создавшуюся обстановку, чтобы найти уязвимое для врага направление.

Но 19 ноября 1943 г. приехал генерал армии Иван Христофорович Баграмян и вручил мне приказ Верховного Главнокомандующего о передаче ему командования 1-м Прибалтийским фронтом…

3 февраля 1944 г. я был вызван в Ставку Верховного Главнокомандования…

– Есть мнение, – сказал И.В. Сталин – направить вас в качестве командующего в Отдельную Приморскую армию…»

Два с половиной месяца никаких новых назначений! В чем причина? Ответ нахожу в авторском варианте книги:

«…После Невельской операции 12 октября 1943 года Ставка переименовала Калининский фронт в 1-й Прибалтийский и отобрала у нас 3-ю ударную армию, подчинив ее 2-му Прибалтийскому фронту; таким образом, в его район отошли Великие Луки и Невель. В силу этого 1-й Прибалтийский фронт лишился единственной железной дороги, по которой шло все снабжение, и войска оказались в очень трудном положении.

Командование фронта стремилось овладеть Невелем с расчетом дать войскам надежный тыл для дальнейшего наступления, возможность быстро снабжать их всем необходимым для развития наступления, получилось же, к сожалению, совсем по-другому.

1 ноября 1943 г. войска 1-го Прибалтийского фронта начали Полоцко-Витебскую операцию. Стояла глубокая осень, распутица в этом болотистом районе особо чувствовалась, но, несмотря на это, наступательная операция развивалась вполне удовлетворительно.

4 или 5 ноября позвонил мне по ВЧ секретарь ЦК – начальник Главного политического управления Советской армии товарищ Щербаков и здорово пожурил меня за то, что без его ведома я наградил нескольких работников фронтовой газеты.

Под конец наш разговор обострился и принял неприятный оборот. Я защищал и себя, и людей, которых наградил. Я сказал, что актом награждения я никакого преступления не совершил, наоборот, считаю, что поступил правильно.

– Мне законом предоставлено право награждать любого военнослужащего фронта. Люди, которых я наградил самыми маленькими наградами, вполне заслуживают этого, они изо дня в день снуют по передовым позициям, выискивая материал, подсматривающий героику. Это настоящие труженики. Вы должны благодарить меня за проявленную заботу, а не ругать.

Такое мое поучение еще больше взбесило Щербакова, он даже накричал на меня:

– Бросьте читать мне нотацию, мы приказ ваш о награждении отменим, а вы отберите выданные вами награды.

Я тоже не выдержал, вскипел и ответил:

– Я наград отбирать не буду, можете сами это делать, а если мой приказ о наградах отмените, то мне нечего здесь делать, присылайте нового командующего.

Он ничего мне не ответил, положил трубку.

Эта моя стычка с Щербаковым, с этим властным человеком, не терпевшим возражений, имела свои последствия. Конечно, и мой приказ о наградах был отменен.

Не могу без возмущения вспоминать этот случай. Отбирать у людей награды, которые они заслужили, выданные не Щербаковым, а Еременко – это же чудовищно! Если допустить на минутку, что я как командующий поступил неправильно, даже в этом случае нельзя отнимать у людей награды. Можно наказать меня, но зачем травмировать людей, зачем издеваться над ними.

До этого я уже командовал не одним фронтом, оправдывал доверие партии и народа, а здесь Щербаков начал меня “молотить”. Сталин же только смотрел да смеялся. Теперь все это неприятно вспоминать, но так было! История не приказ, ее не отменишь».

Вот так обстояли дела на самом деле. В прижизненном издании этот эпизод был удален.

Корреспонденты фронтовых газет с большим уважением относились к отцу. Покажу строчки из письма подполковника П. Корзинкина, военкора фронтовой газеты Калининского фронта «Вперед, на врага».

«Дорогой Андрей Иванович! Никто из командующих нашим фронтом не проявлял такой заботы о газете, такого понимания специфики газетной работы, никто не руководил газетой так оперативно (даже самолет к нам Вы посылали), со знанием того, что ждут от газеты ее читатели и чем она может помочь в борьбе за победу, как это делали Вы! Я ведь тоже начинал свою армейскую службу в 1-й Конной армии в 1919 году 13-летним мальчишкой. Мой дядя Г.Ф. Беляков погиб вместе с А.Я. Пархоменко 3 января 1921 года в бою с махновцами. Всю Отечественную войну я проработал в редакции газеты Калининского фронта “Вперед на штык”. И если нас снова ждет война, то и на этот раз я бы хотел идти вперед на врага вместе с Вами, Андрей Иванович. Разрешите пожать Вашу руку».

На Калининском фронте отец сочинил несколько стихотворений, в частности про подполковника Кассина, редактора фронтовой газеты (печатается впервые).

Может сложиться впечатление, что папа только и делал, что работал. Это не так. Он умел отдыхать, причем со вкусом. Среди его пристрастий были теннис и бильярд, коньки, водные лыжи и верховая езда, охота и рыбалка. Папины земляки частенько привозили из Марковки гостинцы: лук, сало, поросят, подсолнечное масло и, зная его страсть к рыбалке, огромные круглые пластины пахучего спрессованного жмыха – отходы маслобойного производства, – которому папа радовался больше всего и как заправский повар готовил из него разные вкусности для рыб. Никому не доверял. Моим братьям поручал накопать червей, разве что. Папа и маму втянул в рыбалку, причем у нее всегда был отличный клев, даже если они забрасывали удочки рядом.

А.И. Еременко на рыбалке. Подмосковье, санаторий «Барвиха». 1960-е годы

Однажды, вернувшись из Чехословакии, отец показал подарок чешского ветерана – губную гармошку и, весело подмигнув, исполнил на ней славную мелодию, чем премного удивил всех нас. Но самое главное увлечение отца – это шахматы. Он был не только любитель этой игры, но очень вдумчивый и жесткий по стилю игрок. По поводу его шахматных способностей мнение было единым – обыграть его практически невозможно, даже если он, добродушно посмеиваясь, предлагал партнеру переходить ход. Шахматы – это была не просто его страсть, а его образ мышления, присущий ему не только как военачальнику, но и как личности в целом. Папин земляк Иван Семенович Незнайко, который проработал в Марковке 1-м секретарем райкома 18 лет, 10 лет был председателем райисполкома и 2 года вторым секретарем райкома, рассказывал, как они однажды ехали из Москвы:

«В вагоне нас было трое: Андрей Иванович, Леонид Васильевич Романенко, первый секретарь и я. Играем в шахматы, и Андрей Иванович нас обыгрывает как школьников. Да еще такой он интересный – поблажку нам дает: “Да ничего, ребята, можете переходить свой ход”. А какой там переходить. Там даже и вопросов никаких не могло быть, он с нами в два счета справлялся».

Отец разыгрывал партии дома с приятелями и на турнирах, а также с любителями на Гоголевском бульваре, благо мы одно время жили по соседству. Если не было партнера, решал шахматные задачки из журналов. Пробовал свои силы с таким гроссмейстером как В.В. Смыслов. Сыграли вничью. Представьте себе, когда мой внук Тимур был в начальной школе, в соседнем классе училась правнучка Смыслова. Занятно. Меня обучал очень терпеливо. Рассказал про ходы всех фигур, про стадии партий и их цели, разъяснил, что такое шах, мат и пат, показал всяческие ловушки и… вперед! Думай. В итоге на детском любительском турнире в Варне (Болгария) я стала чемпионкой.

На уток папу обычно сопровождали три помощницы – его любимые охотничьи собаки: Джуля – ирландский сеттер, и две спаниели – Ласка и Зорька. Кстати, у нас всегда были овчарки. В Новосибирске с нами жил Джульбарс, подарок сына Берии, начальника областного управления НКВД. Пес – зверь, натренированный на охрану лагерей. Он однажды чуть не растерзал солдата, который подошел что-то доложить отцу во время их отдыха с мамой на лавочке. Отец молниеносно среагировал – подставил руку, и собака ее прокусила. Потом Джульбарс просил прощения, ползал у ног, жалобно скулил, но отец вернул такой опасный подарок.

А.И. Еременко решает шахматную задачу. Москва. 1960-е годы

Однажды с охоты папа привез двух живых орлов с подраненными крыльями. Они жили у нас в Ростове во дворе на цепи у дальнего забора. Мы с братьями их кормили, бросая издалека куски сырого мяса. Когда крылья птиц окрепли, их выпустили на свободу.

Как-то я напросилась поехать на охоту. Отец меня разбудил часа в четыре утра. Подъехали к реке. Вижу лодку, а в ней две огромные бочки. Одна стоит на носу, другая на корме. Оказывается, это наша маскировка. В переднюю поместился папа, в другую меня усадил. На воду опустил резиновую подсадную утку. Время от времени дул в какую-то штуковину, и она крякала по-утиному. Сидели долго-долго. Разговаривать нельзя, шевелиться нельзя, дышать можно, но бесшумно. Все тело затекло. С рассветом утки оживились, стали вылетать. Что тут началось! Грохот невообразимый от выстрелов… Больше ни ногой на охоту, а папа частенько ездил. На столе постоянно была вкусная дичь. Мясо почти черное. Ели осторожно, потому что попадались дробинки.

Татьяна внимательно следит за игрой отца.

Москва. 1960-е годы

Комкор А.И. Еременко – охотник.

1940 г.

А.И. Еременко после удачной охоты на уток. 1960-е годы

В подмосковное охотничье хозяйство «Завидово» отец с братьями ездили регулярно. Брат Андрей рассказал, как однажды они охотились на уток вместе с Л.И. Брежневым, который, кстати, очень хорошо стрелял. Утром всех развезли по разным местам, а вечером, собравшись по обычаю на общее застолье, стали сравнивать добычу. Леонид Ильич подстрелил 15 уток, а папа с Андреем каждый по 18, поэтому они по 3 или 4 утки тихонько отложили в сторону, чтобы не обидеть Леонида Ильича. Он, довольный, сказал: «А я вас перестрелял!»

Отец очень трепетно относился к процессу увековечивания Сталинградской битвы. Он был уверен, что «пройдут века, сотрутся в памяти людей многие события, но человечество никогда не забудет героических дней Сталинградской битвы. Те, кто отдал жизнь за счастливое настоящее и еще более светлое будущее нашей страны, за сохранение цивилизации и культуры всей нашей планеты, достойны того, чтобы память о них сохранилась вечно… Я мысленно встаю и обнажаю голову перед вечной памятью тех сталинградцев, которые без раздумий отдали свои жизни во имя счастья всех грядущих поколений. О Сталинграде написано много военно-исторических исследований, о нем пишут не только участники битвы, но и те, кто не принимали в ней непосредственного участия. Широко отражен Сталинград в художественной литературе. Это – роман Некрасова “В окопах Сталинграда”, повесть Симонова “Дни и ночи”, роман Гроссмана “За правое дело”, книга А. Коптяевой “Дружба”. О Сталинграде пишутся стихи и поэмы, сценарии и пьесы, создаются кинокартины, художественные полотна, скульптуры. Отражают героику Сталинградской битвы музей-панорама, памятники-монументы и ряд других сооружений. Но почти все они находятся в черте города, поэтому нельзя признать, что Сталинградская битва освещена достаточно полно».

При ознакомлении с эскизом панорамы, созданным Студией военных художников им. М.Б. Грекова к 1963 году, у отца возник ряд соображений о том, как полнее и ярче могла бы быть запечатлена в живописи битва на Волге.

Поскольку панорама – центральный компакт в живописной экспозиции мемориального комплекса, она должна отражать наиболее важный период битвы – ее кульминационный пункт, относящиеся к середине декабря 1942 года. Отец обоснованно, с реальными фактами доказывал, что первоначально взятая художниками дата 31 января 1943 года относится ко времени, когда битва фактически уже заканчивалась. Это период агонии окруженных, ведь через день с ними все было покончено. Показ ожесточенной борьбы в эту дату выглядит, по мнению отца, надуманно, ибо организованное сопротивление врага было сломлено значительно раньше, а в тот день сохранились лишь отдельные разрозненные и малочисленные очаги борьбы. В тот день не действовала в сколько-нибудь значительных масштабах ни авиация, ни артиллерия, ни танки.

Студия военных художников им. Грекова. А.И. Еременко и В.И. Чуйков обсуждают эскиз Сталинградской панорамы. Москва. 1963 г.

Отец, как профессионал, настаивал, что «в битве на Волге таким моментом во втором периоде было время с 5 по 28 декабря 1942 года, когда наши войска выполняли двойную задачу: сжатие кольца окружения и отражение ожесточенных ударов врага, направленные на деблокаду окруженных плюс разрушение воздушного моста противника. В этот момент решался исход всего комплекса наших операций в районе Сталинграда, ибо, если бы врагу удалось деблокировать окруженных, все что было достигнуто нами, оказалось бы под угрозой. Действия наших войск на внутреннем фронте окружения, сковавшие группировку, лишили Паулюса возможности нанести встречный удар. Одновременные действия на внешнем фронте вначале воспретили продвижение ударной группировки Гота – Манштейна, а затем с подходом свежих сил 2-й гвардейской армии Р.Я. Малиновского полностью уничтожили ее. В итоге этих боев был окончательно и бесповоротно решен вопрос о судьбе окруженных. Отрезанные от внешнего мира, они были обречены на разгром. Именно поэтому и целесообразно взять один из дней этого этапа битвы. Лучше всего 24 декабря, когда начались действия 2-й гвардейской армии».

К мнению отца «прислушались» в кавычках: на холсте дату чуть сдвинули и показали 26 января 1943 года – соединение 21-й и 62-й армий Донского фронта на западном склоне Мамаева кургана.

По утверждению отца, тема разгрома фашистов в ходе Сталинградской битвы не исчерпана в сюжете панорамы. Группа консультантов, а также Министерство культуры РСФСР на совещании, состоявшемся 10 февраля 1961 года, одобрили предложение отца, а именно: панораму должны дополнить «спутники» – диорамы или картины, которые отобразили бы ряд важнейших этапов в ходе разгрома фашистов под Сталинградом, без которых нельзя понять сущности Сталинградской битвы, ни тем более разгрома немецко-фашистских армий под Сталинградом.

Маршал Еременко рассказывает про Сталинградскую битву членам китайской делегации. Сталинград. Мамаев курган. 1960 г.

Отец предлагал создать двенадцать – пятнадцать диорам или картин, чтобы полнее, ярче и исторически более правильно ознакомить наших современников и грядущие поколения с одним из самых драматических и грандиозных событий минувшей мировой войны, и не только ознакомить, но и взволновать величием народного подвига. Причем отец подробно описал не только тактические основы картин (диорам), но и их сюжеты. (С темами, которые отвечают исторической действительности, можно ознакомиться в книге Еременко «Служба Родине».)

Первая картина (диорама) посвящается началу битвы. Вторая – боям в районе Абганерово и разъезда 74-го км в начале августа 1942 года. Третья картина изображает форсирование Дона гитлеровцами и прорыв нашей обороны на внешнем обводе, на участке Вертячий, Песковатка. Четвертая картина (диорама) изображает удар противника на Сталинград 23 августа 1942 года. Пятая имеет целью показать участие моряков Волжской военной флотилии под Сталинградом. Шестая посвящается военным понтонерам и волжским речникам. На седьмой картине следует изобразить мощь нашей артиллерии, которая сыграла большую роль в разгроме фашистских войск под Сталинградом. Восьмая, девятая и десятая картины посвящаются прорыву фронтов при начале нашего наступления 19–20 ноября 1942 года. (Имеется в виду Сталинградский, Юго-Западный и Донской фронты.) Одиннадцатая картина диорамы должна запечатлеть момент соединения войск Сталинградского и Юго-Западного фронтов в районе Кривомузгинская (Советский) 23 ноября 1942 года, в результате чего было завершено оперативное окружение сталинградской группировки врага. Двенадцатая картина (диорама) посвящается разгрому группировки Гота – Манштейна, пытавшейся деблокировать окруженных. Разгром этой группировки предрешил разгром окруженных. На тринадцатой картине показать разрушение «воздушного моста» противника. Взять за основу один день – 12 декабря 1942 года, когда наша истребительная дивизия сбила всю колонну воздушного транспорта противника (16 тяжелых самолетов и 4 истребителя). Захвачено в плен 34 летчика, сбросившихся на парашютах.

В настоящее время в Музее-панораме есть только четыре небольшие диорамы: 1. «Стойкость, победившая смерть» про подвиг 4-х бронебойщиков и батареи 76-мм пушек в районе станции Клетской; 2. «Переправа через Волгу»; 3. «Разгром ударной группировки Манштейна»; 4. «Захват аэродрома станции Тацинская танкистами генерала Баданова».

Отец с сожалением писал, что «построенное на “Мамаевом кургане” здание под панораму Сталинградской битвы с затратой больших средств и времени – три года – по настоянию тов. Вучетича было передано в его распоряжение для организации в нем зала Воинской славы советского народа. Все были за то, чтобы оставить за панорамой ее здание: и министры культуры СССР и РСФСР, и военные консультанты, и Академия Художеств и ее президенты Ягансон и Серов, и вся общественность страны, но Вучетич добился своего – угробил панораму». Когда был создан эскиз панорамы в одну треть ее величины, т. е. 5 метров высотой и 40 метров длиной, на этом полотне уже ярко было видно величие этой панорамы, то Вучетича, увидевшего ее, чуть ли не хватил инфаркт. Он понял, что народ, возродивший Сталинград, будет восхищаться не скульптурой женщины, весом в 3000 тонн, поставленной в центре города, а батальной живописью, отражающей реальную битву на Волге – героику нашего народа. Для того, чтобы такая живопись не давила своим высоким художеством на скульптурные композиции, решил ее удалить. Так что здесь играет роль личный момент. Вучетич хочет прославить не Сталинградскую битву, а себя, вот в этом весь смысл изгнания панорамы с горы Мамаев курган».

Отец утверждал, что для более глубоко осознания величия битвы необходимо побывать на местах боев в тех районах, где произошли важнейшие события этой неповторимой эпопеи, которая подняла на небывалую высоту советскую военную науку и военное искусство. Для этого на местах наиболее важных боевых событий он предлагал соорудить обелиски – своеобразные маяки – свидетели того, что здесь происходило, когда это было, кто участвовал в этих боях и какой их результат для того, чтобы ясно увидеть героику советских воинов, которые так мужественно и храбро дрались за свою Родину, чтобы у нынешнего молодого поколения, наших детей и внуков и у всех будущих поколений было правильное и полное представление о тех поистине исторических событиях, которые ознаменовали собой поворот в кровопролитнейшей из войн, когда-либо пережитых человечеством.

Таких обелисков отец предлагал установить восемнадцать. На одной либо двух сторонах поместить списки частей и командиров, которые участвовали в этих боях, на двух других в коротком изложении описать характер боев, в честь которых поставлен данный обелиск, прозой или стихом, взятом из поэмы отца «Сталинград».

Конечно, сегодня в Волгограде (Сталинграде) много памятных мест. Это: мемориальный комплекс на Мамаевом кургане – сам Мамаев курган, Стены-руины, Площадь Стоявших насмерть, скульптура «Родина мать зовет!» и Зал Воинской славы. А также Мельница Гергардта, Волгоградский тракторный завод, панорама «Сталинградская битва», Центральный универмаг, Дом Павлова, памятник Михаилу Паникахе, Героям Волжской военной флотилии, бронекатер БК-13, Плавучий памятник погибшим речникам. Мемориал волжским речникам, катер «Гаситель», памятник чекистам – защитникам города, истребителям фашистских танков – служебным собакам-подрывникам, памятник командующему 62-й армией Чуйкову, Ополченцам Сталинградского тракторного завода, танк Т-34 у Тракторного завода, памятник морякам-североморцам, защищавшим Сталинград, памятник воинам-сибирякам в Сталинграде, а также мощный памятник скульптора Евгения Викторовича Вучетича «Соединение фронтов». Это радует. Однако если возвести обелиски по проекту отца и составить описание Сталинградской битвы в виде путеводителя для экскурсантов с правдивыми и доходчивыми рассказами про исторические места сражения, это станет знаковым событием не столько для города, сколько для всей нашей страны, укрепит победный дух народа в наше непростое время.

Первый обелиск отец предлагал поставить западнее города Калач в ознаменование начала Сталинградской битвы в этом месте и изложить на нем, как завязалась эта битва, ее ход и напряженность. Второй обелиск поставить в районе Абганерово в знак замечательного события – семидневного сражения с 4-й танковой армией противника. Третий обелиск поставить в знак трагичного для нас события – прорыва нашего фронта в районе Вертячий – Песковатка. Четвертый обелиск поставить в городе Сталинграде в районе командного пункта Сталинградского и Юго-Восточного фронтов в знак тяжелых событий, которые произошли 23 августа 1942 года (коротко описать эти события). Пятый обелиск поставить в районе Пещанка, Воропаново в знак боев на ближних подступах. Шестой обелиск поставить у городского вокзала (дать характеристику боя в центре города, у вокзала, у банка и т. д.). Седьмой обелиск поставить на Мамаевом кургане. Восьмой обелиск поставить на берегу Волги в районе Красная Слобода в память великого подвига саперов-речников и моряков Волжской военной флотилии. Девятый обелиск поставить в районе заводов Красный Октябрь, Баррикады и СТЗ в честь боев на северных окраинах города и в районах поселков этих заводов. Десятый обелиск поставить в районе КП Сталинградского фронта в Красном саду или в Райгороде в знак того, что здесь разрабатывался и зрел план контрнаступления. Одиннадцатый обелиск поставить в районе прорыва фронта противника, где действовали 64-я и 57-я армии. На обелиске с двух сторон поместить список частей и соединений и их командиров. На других сторонах обелиска поместить следующее: «КОНТРНАСТУПЛЕНИЕ ПОШЛО».

И вот, когда по горизонтуНочную тьму рассвет прогнал,Готовому на подвиг фронтуБыл дан условленный сигнал.Свершилось! СветопреставленьемГнет ожиданья свергнут вразИ мир, вздохнувши с облегченьем,России шепчет: «В добрый час!»Ударив ревом диким в уши,Поколебав весь белый свет,Пропели страшные «катюши»Свою прелюдию побед.………………………………………………………………………….

Двенадцатый обелиск поставить на участке прорыва 51-й армии.

Тринадцатый обелиск поставить в районе прорыва фронта противника Юго-Западным фронтом. Четырнадцатый обелиск поставить в районе станции Кривомузинская (ныне Советская) в знак соединения двух фронтов, Сталинградского и Юго-Западного. На обелиске написать на одной грани части и командиров Сталинградского фронта, на второй поместить части и командиров Юго-Западного фронта.

ОКРУЖЕНИЕ

Венцом атаки сталинградскойИ торжеством больших трудовВ угрюмый этот день ноябрьскийСвершилась встреча двух фронтов.………………………………….………………………………….

Пятнадцатый обелиск поставить в районе Верхне-Кумской в честь героических боевых действий 4-го кк, 4-го мк, 13-го мк, танковой бригады и противотанковой бригады, которые задержали группу Манштейна, пока не подошла 2-я гвардейская армия.

РАЗГРОМ МАНШТЕЙНА

Совет Военный, как и прежде,Событья видел наперед,Что Гитлер в гаснущей надеждеСпасти две армии дерзнет.………………………….…………………………Шесть суток в бешенстве атакМы здесь противника держали.Был трижды в Верхне-Кумской врагИ мы в ней трижды побывали.Мы здесь сломили вражью спесь,Манштейну карты мы смешали;Шесть дней здесь немцы проиграли,Шесть дней мы выиграли здесь........................................................................................

Шестнадцатый обелиск поставить в районе Котельниково или Крепь, где было принято решение на разгром Манштейна. На гранях обелиска записать части и командиров – участников разгрома Манштейна. На других сторонах обелиска написать следующий текст:

Так трепещи, фашист проклятый,Дрожи, Манштейн, – час пробил твой,Ты страшною заплатишь платойЗа зло, свершенное тобой.……………………………..…………………………….Манштейн положен на лопатки,Великий понеся урон.И жалкой армии остаткиБегут за Маныч и за Дон.

Семнадцатый обелиск поставить в районе Гумрак в знак ликвидации окруженных (коротко описать бой по их ликвидации). На двух сторонах обелиска записать фамилии командиров частей и соединений, принимавших участие в ликвидации окруженных. На других гранях обелиска поместить следующий текст:

.....................................................................Иди, Германия, и взоромКлонись к земле, впадая в дрожь,Навек покрыв себя позором,Ты к верной гибели идешь.Иди, но помни, что РоссиюНикто вовек не победит,И не одну еще стихиюОна в сей правде убедит.Со славой кончен бой победный,Наш Сталинград среди руинИз пушек сделал залп последнийИ двинул войско на Берлин.

Восемнадцатый обелиск поставить у здания Сталинградского горсовета и написать на нем текст «Возрождение» (из поэмы). На других двух гранях обелиска поместить описание событий на Волге.

...................................Здесь ночи каждые подрядТакие были переправыИ потому наш СталинградШагал к вершинам светлой славы.

Я показала небольшие фрагменты из поэмы отца. Полностью про надписи на обелисках можно прочитать в книге «Служба Родине».

В своем предисловии к поэме, которую так и не издали при жизни отца, он признавал, что «в этой поэзии есть шероховатости, и это мне понятно, но, уважаемый читатель, пойми меня. Я ведь не поэт, а воин, и то, что мной написано, шло из глубины души, от всего сердца, здесь описана реальная жизнь. Я заботился не об украшении, а об истине».

Я родилась в городе Тирасполе в 1923 году в семье военнослужащего. Отец был офицером пограничных войск. Мама была артисткой драматического театра. После седьмого класса я поступила в медицинское училище, которое успешно окончила летом 1941 года в звании лейтенанта медицинской службы. Правда, я хотела поступать в театральное училище, мечтала стать актрисой, как мама, или певицей, тем более что голос у меня был очень хороший, сильный и правильно поставленный от природы. Но я не посмела ослушаться отца, мы, молодежь, были воспитаны в уважении и почитании старших вообще, а родителей в особенности.

После выпускного бала пришла домой усталая, счастливая, и только заснула, как мама в испуге тормошит меня:

– Дочка, вставай, немцы, война.

Повсюду грохот взрывов, крики, плач детский. Ужас!

Папа по тревоге уехал в свою часть (мы жили в Минске), а нам с мамой велел спасаться, уезжать немедленно в Москву. Мы спешно собрались и рано утром двинулись в путь. Перед Смоленском нашу машину разбомбило, многие погибли тут же. Так мне сразу пришлось столкнуться один на один с войной. Прежняя жизнь осталась далеко позади.

Младший лейтенант медицинской службы Нина Гриб награждена орденом Красной Звезды. Москва.

Осень 1941 г.

Я, не помня себя от горя, бросилась в лес, а там наткнулась на раненых бойцов, было их человек двадцать, может больше. Как они, бедные, мучились от ран, изнывая от боли и жажды, взывали о помощи! Недолго думая, я стрелой помчалась обратно к дороге. Не помню, как, но я остановила две грузовые машины, раненых погрузили, а ехать-то нельзя – светло. Дождались вечера. Времени я не теряла: одним перевязки делала, другим жгуты накладывала, раны промывала. Одним словом, оказывала медицинскую помощь. Вот такой была моя первая самостоятельная врачебная практика.

Ночью подъехали к Москве, у Белорусского вокзала спросили про ближайший госпиталь. Нам указали дорогу в Сельскохозяйственную академию имени Тимирязева, которая уже была превращена в госпиталь. Там я и осталась работать. Этот госпиталь обслуживал Западный фронт.

Группа «моих», теперь уже выздоравливающих, раненых бого-творили меня, называли «дочкой». Ведь я их спасла, потом старательно ухаживала, облегчая страдания не только перевязками, уколами и таблетками, но и спиртиком, который втихаря приносила в палату. Так вот, эта группа раненых бойцов подала рапорт комиссару госпиталя с описанием действий по их спасению и высказала пожелание представить меня к награде. Трудно поверить, но через два месяца меня пригласили в Кремль, и Михаил Иванович Калинин вручил мне орден Красной Звезды. Была осень 1941 года. Мне исполнилось всего 18 лет. Что было дальше, я помню смутно. Очнулась на Красной площади, когда меня остановил строгий голос:

– Товарищ лейтенант, почему не приветствуете старшего по званию?

– Извините, товарищ майор, – козырнула и показала на орден Красной Звезды. – Я так счастлива!

– Поздравляю. – Офицер обернулся к товарищам. – Качать лейтенанта.

Сильные руки мгновенно подхватили меня и с зычным «аканьем и уханьем» несколько раз подбросили в воздух. Внутри все замирало от восторга, а душа от страха уходила куда-то в пятки.

Я продолжала работать в госпитале и со своими обязанностями, вероятно, справлялась неплохо, потому что вскоре меня перевели в хирургическое отделение и назначили старшей хирургической сестрой. Это было повышение вследствие признания моих способностей. Меня ценили как сестру милосердия и за профессионализм, и за особое отношение к людям.

Весной 1942 года в наше отделение поступил тяжелобольной генерал с запущенной раной на ноге. Это и был Андрей Иванович Еременко. Меня сразу прикрепили к нему и к другому генералу – Константину Константиновичу Рокоссовскому, который поступил немного позже и лежал в соседней палате. Трудно выразить словами то чувство гордости, полета, возвышенности и ответственности, которые я ощутила, потому что именно меня выделили, именно меня оценили, именно мне доверили. Поэтому я старалась по-особенному, можно сказать по-матерински, относиться к этим двум взрослым людям.

В предвоенные годы между руководителями и простым народом не существовало того разрыва, который появился позже, после войны. К людям на высоких должностях мы относились с уважением, почтением и абсолютным доверием. Лозунг «Народ и его руководители – едины!» был не просто словами, так воспринималось на самом деле.

Как только я в первый раз вошла в палату к Андрею Ивановичу и увидела его такого измученного, такого обессилившего, мне сразу захотелось обнять его, поцеловать, погладить по голове, сказать что-нибудь ободряющее. Так я и поступила, а уже потом обработала рану и сделала перевязку. Я почувствовала, что должна совершить все возможное для того, чтобы этого человека поднять на ноги.

Все семь долгих месяцев, проведенных Еременко в госпитале после тяжелейшего ранения, я не отходила от него, и, получая от меня всю необходимую теплоту и заботу, Андрей Иванович откликнулся на это: постепенно наши отношения становились все более доверительными. Часто по вечерам я ему читала газеты, сводки с фронтов, стихи поэта Тараса Шевченко на украинском языке.

Андрей Иванович мне рассказал, что перед войной его семья жила в Вильнюсе (он не успел их перевезти на Дальний Восток, куда был направлен по службе). Вильнюс в первые же дни войны был оккупирован немцами, и Андрей Иванович считал, что, скорее всего, его жена и младший сын Ванечка погибли.

Несмотря на свой возраст (49 лет), Андрей Иванович казался гораздо моложе своих лет. Физически он был очень сильным, крепким и даже при таком тяжелом ранении выглядел молодцевато.

Первое время с ним и разговаривать-то нельзя было – уж очень тяжелый был больной. Нога вся в гипсе, а там, где рана, гипс вырезали размером с тарелку, чтобы был доступ к ране, которую ежедневно утром и вечером обрабатывали, накладывали специальные мази, в основном мазь Вишневского. Долго держалась высокая температура, несмотря на жаропонижающие лекарства. Ел то, что давали, чаще это был бульон и картофельное пюре, но он предпочитал омлет и овощи.

Хоть и лежачим был, продолжал изучать английский язык с учительницей. Говорил, что, хотя сейчас мы воюем с немцами, но знать английский язык все равно надо.

Я была молодой девушкой, очень далекой от каких-то специальных военных и политических вопросов. Вообще мои представления о войне, о военных действиях, в которых принимал участие Андрей Иванович, появились у меня, наверно, тогда, когда в 1958 году он попал в группу генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Именно в тот период он начал активно заниматься работой над мемуарами.

Из госпитальной жизни вспоминается рассказ Андрея Ивановича про то, как он навсегда простился с одним из лучших своих боевых друзей Лестьевым, который был членом Военного совета у Еременко в его бытность командующим Западным фронтом.

Когда в 1941 году после первого ранения Еременко лежал в госпитале, 16 ноября его навестил дивизионный комиссар Д. Лестьев, они с ним долго беседовали и даже тайком от врачей выпили по рюмочке коньяку. Потом тепло простились, пожелав друг другу успехов.

На следующий день Лестьев прислал записку, которую Андрей Иванович мне показал, сказав при этом, что это, пожалуй, последнее, что Лестьев написал в своей жизни.

«Здравствуй, Андрей Иванович! Как здоровье? Желаю успеха. К тебе просьба – пришли из своего неприкосновенного запаса папирос. Получилась с этим продуктом заминка.

С приветом, от души желаю скорейшего выздоровления. Д. Лестьев.

17.11.41 г.».

Андрей Иванович передал папиросы и собрался вздремнуть, как вдруг в палату внесли на носилках человека, покрытого белой простыней.

На вопрос: «Кто это?» – Андрею Ивановичу сообщили, что это дивизионный комиссар Лестьев. «Серьезное ранение?» – взволнованно спросил Еременко. «Нет, он уже умер», – ответил начальник госпиталя.

– В условиях войны, Ниночка, – сказал мне тогда Андрей Иванович, – это случай, по существу, не выходящий за рамки обычного. Тем не менее он потряс меня до глубины души: вчера человек был полон сил, энергии, 20 минут назад я послал ему папирос, и вот Лестьева нет в живых. Я навсегда сохраню светлую память об этом прекрасном человеке.

Андрею Ивановичу потом сообщили, что Лестьев поехал на Западный фронт в одну из армий, командный пункт которой был, к сожалению, размещен крайне неудачно – в домах вдоль Можайского шоссе. Авиация противника непрерывно бомбила колонны войск, идущих по шоссе. Одна из бомб разорвалась напротив домика, где у окна находился Лестьев; ее маленький осколок величиной не более одного квадратного сантиметра попал ему в затылок и поразил какой-то жизненно важный центр.

Про первое свое ранение Андрей Иванович рассказывал немного, сказал только, что, когда после налета вражеских самолетов одна из авиабомб разорвалась буквально в трех шагах от него, спас мощный ствол сосны, но все-таки разлетевшиеся осколки попали в его правую ногу и плечо. Ранение было настолько тяжелым, что нужно было срочно вылетать на операцию в Москву. Ночью на вязкое поле опустился самолет По-2 с молодым красавцем-пилотом лейтенантом Павлом Кошубой. Хрупкий самолетик никак не мог оторваться от земли, пришлось облегчить машину, снять любимого адъютанта В. Хирных. Прощаясь, они сказали друг другу: «До встречи!» Но встреча не состоялась. На следующий день Хирных был убит.

Но перелет в Москву для Андрея Ивановича тоже не обошелся без происшествия. Не долетев где-то 100 км до столицы, самолет потерпел аварию и совершил вынужденную посадку на поле. К счастью, и раненый Андрей Иванович, и молодой пилот остались живы, хотя удар при посадке был сильным настолько, что Андрей Иванович надолго потерял сознание. Правда, рядом находился какой-то поселок, в котором нашлись энергичные люди, сумевшие связаться с Москвой. Оттуда пришла машина, и Андрея Ивановича сумели быстро доставить в госпиталь, где он сразу оказался на операционном столе. А героический летчик, спасший ему жизнь при авиакатастрофе, за свой подвиг получил звание Героя Советского Союза.

Андрей Иванович, будучи тяжело больным, тем не менее стремился вернуться в строй. Только по его поведению в ту пору я как-то почувствовала (и, кстати, это чувство во мне укреплялось на протяжении всей жизни с Андреем Ивановичем), что он не столько «рвался в бой», как это было у большого количества людей того периода, сколько страстно желал вернуться к работе. У меня уже тогда создалось ощущение, что он воспринимает войну как тяжелую, но крайне необходимую для страны работу. Он осознавал себя военным специалистом, и он хотел именно работать по той специальности, которой овладел в высочайшей степени.

Андрей Иванович был очень беспокойный пациент. Врачи принимали меры, чтобы он не сбежал. Многие из навещавших его людей качали головами: наверно, Андрей Иванович отвоевался. А он упорно, раньше времени, тренировался ходить, сначала на костылях, потом с палкой, постоянно звонил куда-то, писал рапорты, требовал, чтобы его скорее вылечили и отпустили на фронт. «Если я 23 дня командовал с носилок в ледяную стужу, то летом я и на одной ноге попрыгаю». За ту блестяще проведенную операцию Андрей Иванович не получил звания Героя Советского Союза, первое представление где-то потерялось, вторичное представление было подано Сталину в 1945 году, но безрезультатно. Документальная копия этого документа хранится в личном архиве нашей семьи¹.

Для нас, простых людей, нападение Гитлера было полной неожиданностью. В рассуждениях же Андрея Ивановича меня удивила его совершенно противоположная точка зрения. Он не раз говорил, что страна имела исключительно высокую подготовленность к войне. Но при этом всегда подчеркивал, что нашим военачальникам и войскам на первом этапе не хватило элементарной организованности.

В 60-е годы, я помню, Андрей Иванович упоминал командующего Западным фронтом Павлова, и его оценка была достаточно высокой. Он уважал этого человека. И вина-то Павлова была не в том, что он не был как командующий в состоянии дать отпор врагу, а в том, что Павлову, по существу, не хватило времени для восстановления организованности войск после стремительного и мощного удара со стороны противника. А если бы у Павлова было бы еще какое-то время, то, как считал Андрей Иванович, он сумел бы справиться с ситуацией, поскольку все необходимые качества военачальника у него были. В любом случае, по словам Андрея Ивановича, нельзя было так поспешно и жестоко расправляться с опытными кадрами. Уж слишком показательный и заведомо устрашающий характер носила эта расправа.

Еще во время пребывания в госпитале Андрей Иванович уже начал серьезно задумываться о будущем сражении на Волге.

Дело в том, что уже с весны 1942 года военная обстановка развивалась таким образом, что становилось ясным стремление Гитлера прорвать фронт на юге, захватить Сталинград и пойти дальше за Волгу. Лежа в госпитале, Андрей Иванович не только отслеживал ситуацию на фронтах, но и продумывал возможные действия советских войск по разрушению планов фашистов. Что касается Сталинграда, то он, к моему тогдашнему удивлению, почему-то совершенно не сомневался, что Сталин поставит именно его на Сталинградское направление. Вот, скажем, один из примеров в подтверждение того, что Андрей Иванович еще в госпитале задумывался о характере боев при обороне Сталинграда. Помню, как Андрей Иванович в своих ответах корреспонденту газеты «Комсомольская правда», который пришел в госпиталь взять интервью, интересно рассуждал о том, кто сильнее – танк или человек, о том, останется ли пехота царицей полей и как победить на войне время и пространство. Они беседовали долго, Андрей Иванович надиктовал «Советы молодым бойцам. Как лучше громить фашистов на берегах Волги». Статью по цензурным соображениям печатать запретили, но мысли Андрея Ивановича были приняты во внимание Ставкой. В конце беседы корреспондент извинился, что занял у раненого генерала столько времени.

– Ну что вы! – ответил Андрей Иванович. – Если мои советы помогут молодым бойцам в битве с фашистами, то для этого и здоровья не жалко.

– Редакция газеты просила передать вам свои искренние пожелания, чтобы вы скорее залечили свои раны.

– Спасибо, только вряд ли я тут долго вылежу…

– Но вы же еще не можете ходить даже на костылях, – высказал свое сомнение корреспондент. – Притом врачи мне говорили…

Андрей Иванович, не дав ему договорить, с досадой ответил:

– А-а, врачи, врачи!.. Когда Россия кровью исходит, находиться вне армии… Я еще в Первой конной Деникина громил. И в эту войну, защищая Москву, воевал против танков Гудериана. Сейчас наши знания, знаете, как армии нужны! Мы должны не только выиграть войну с фашизмом, но и выиграть ее малой кровью. Я вам скажу по секрету… Наклонитесь-ка ко мне… Я каждый день учусь ходить с палкой. Врачей я уговорю, а вот как в Ставку прийти без палки?.. Доверят корпус или армию – поеду на Волгу фашистов бить. Мне кажется, что там начинаются главные военные события.

– До свидания, товарищ генерал-полковник. Желаю как можно быстрее возвращаться в строй.

– До скорой встречи в окопах у Волги, – ответил на прощание Андрей Иванович.

Так все и получилось. Андрей Иванович как в воду глядел. В волжскую воду.

Звонок из Кремля раздался в полночь 1 августа, а через три дня утром мы уже летели в Сталинград, сопровождаемые ястребками. В самолете нас было человек десять: А.И. Еременко, его адъютант Дубровин, другие офицеры, назначенные для работы в штаб, и я. Позже Андрей Иванович мне признался, что когда Каплан, главный хирург госпиталя, сказал, что одного его не отпустит на фронт, то Андрей Иванович настойчиво просил прикомандировать именно меня для оказания ему столь необходимой ежедневной врачебной помощи.

Пока летели, я думала о том, что город, освещенный именем Сталина, в опасности. Все знали, что враг действует на южном направлении, и чем дальше мы спускались на юг, тем более чувствовалась близость фронта. Большими и малыми группами пролетали наши самолеты, на дорогах сплошной лентой тянулись обозы, мчались автомашины, на красавице-реке Волге дымились пожары: одни угасали, другие только разгорались. Кто-то из пассажиров объяснил, что это горят нефтеналивные суда, зажженные авиацией противника.

Вот показались клубы черного нефтяного дыма, высокими столбами вздымающегося к небу. До них было еще далеко, но отличная видимость скрадывала расстояние.

– Это Сталинград! – сказал кто-то.

Солнце стояло еще высоко, когда после 4-часового перелета мы вышли из кабины самолета. Андрей Иванович поблагодарил летчика за прекрасный перелет и на машине товарища Хрущева отправился к нему на штаб-квартиру. Я здесь же, рядом. Машина быстро катила к центру города по улицам исторического города.

– Смотрите, – говорил Андрей Иванович, глядя в окно, – какая сухая, выжженная солнцем и огнем степь. Ровная, такая ровная, что здесь негде спрятать ни танк, ни пушку, здесь солдату негде укрыться. Воды почти нет. Да, настроение… ну, какое может быть настроение в дивизиях, отходящих под ударами противника?!

Подъехали к домику, где вместе жили и работали Н.С. Хрущев и командующий Сталинградским фронтом В.Н. Гордов. Андрей Иванович вошел в дом, попросив меня подождать на улице. Я села на лавочку. Вскоре за мной пришел порученец, пригласил к столу.

Здесь я впервые увидела Никиту Сергеевича Хрущева, члена Военного совета фронта, будущего главу Советского государства. Но тогда никто этого не знал.

Впечатление от встречи было очень приятным. Хрущев мне показался живым, подвижным, остроумным. Несмотря на усталость (он только что вернулся из поездки по армиям), Никита Сергеевич выглядел как-то озорно и все подшучивал над Марией Ивановной (личной официанткой, которую он привез с собой в Сталинград из Киева), которая хлопотала по хозяйству и носилась из комнаты в комнату:

– Смотрите, Мария Ивановна, не ударьте в грязь лицом перед новым командующим.

– Что вы, что вы, Никита Сергеевич, разве это возможно, – возражала она, всерьез принимая шутку Хрущева.

Андрей Иванович после дорожного туалета находился в отведенной ему комнате и сидел у стола, рассматривая карту Сталинграда.

– Чем занимаетесь, Андрей Иванович? – шумно спросил Хрущев, распахивая дверь.

– Занимаюсь топографией, изучаю местность.

За столом шли оживленные разговоры на военные темы между Хрущевым, Гордовым и еще кем-то. Андрей Иванович все больше молчал.

После легкого обеда работа закипела. Андрей Иванович ушел в кабинет Хрущева, где передал Гордову директиву о разделении фронтов, потом вызвал начальника штаба, от сбивчивого доклада и непродуманных предложений которого по действиям наших войск его просто бросило в жар. Хорошо, что я была рядом, потому что у него нога заныла, разболелась рана, надо было все обработать, поменять повязку. В комнате стояла страшная духота, в открытые окна не было никакого притока свежести, на улице просто пекло, температура воздуха почти 40 градусов, на небе ни облачка.

Интересно, что Андрей Иванович еще не вступил в командование, а к нему сразу, в первый же день потянулись люди и военные, и гражданские с множеством неотложных вопросов.

Сделав перевязку, я ушла, он мне даже «до свидания» не сказал. Я не обиделась, я все понимала, ведь обстановка была жуткая: самолеты с черными крестами хозяйничают в знойном небе, танковые колонны с черными крестами рвутся к Волге, а нужно срочно организовать новый фронт, продумать оборону города. Я слышала, как Андрей Иванович говорил собравшимся, что необходимы дисциплина и стойкость, исполнительность и требовательность, взаимодействие войск, армейская разведка, гибкость, маневренность. Всего уже не помню. Одним словом, он призывал штаб решить массу вопросов по восстановлению организованности в управлении армиями, чтобы достойно противостоять врагу.

Только на следующий день вспомнил Андрей Иванович обо мне. Меня вызвали из медсанчасти санитарного управления фронта, где я работала, к нему на перевязку.

В 20-х числах августа, через несколько дней после нашего приезда, в Сталинграде такое началось! Кто пережил тот день, тот его не забудет. Около шести часов вечера сплошной черной тучей налетели самолеты и началась бомбежка одновременно всего города. Горело все, все превратилось в развалины, по улицам невозможно было ни пройти, ни проехать. Люди не знали, куда им деваться, метались из стороны в сторону, кричали и стонали женщины и дети, стонали и кричали раненые мирные жители, ведь в городе у нас войск почти не было. Немцы прорвались через Дон. Волга горела, потому что самолеты ударили по нефтебазам. Нефть разлилась по реке, и Волга загорелась. Пристань горит, асфальт на тротуарах горит. Горящая нефть достигала блиндажей и штабов. Совершенно нечем было дышать от пыли, дыма и огня. И одновременно атакуют, несутся на город танки, сметая все своим огнем. Лето. Сорокоградусная жара. Три месяца не было дождей. Все, как порох, сухое. И город на пятьдесят километров вокруг запылал. Трудно представить, что происходило в те дни. Это был кромешный ад! И все последующие за этим месяцы, да-да, именно месяцы я воспринимала как сплошное военное действие. Постоянно, непрерывно раздавались взрывы. Я была поражена – это шло круглые сутки без перерывов. Вокруг все дымилось и горело, казалось, что земля и та горит. Многое я там видела, но в основном я слышала все эти звуки войны: страшный и нескончаемый гул стоял в воздухе, заглушая все остальные звуки, не позволял нормально разговаривать. Уши отказывались воспринимать грохот, порождавший постоянную мучительную боль. Все время что-то шипело и визжало, человеческие возгласы, пронзительные и долгие, тонули в этом хаосе звуков. Земля содрогалась от постоянных бесчисленных разрывов снарядов, мин и бомб, ходила волнами под ногами. Штабные блиндажи сотрясались, словно находились в центре мощного землетрясения, от взрывов все предметы смещались с места, как в каютах кораблей во время сильнейшей бури. Слава богу, что Андрей Иванович почти всегда был на КП или в войсках, потому что домик, в котором он жил, вернее, в котором он иногда ночевал, взлетел на воздух.

Одним словом, военные действия шли непрерывно в течение месяцев.

После войны мне довелось побывать на одном крупном металлургическом предприятии. Так вот огонь, дым, шум работающих станков в цехах этого завода – все это до боли в сердце напомнило мне Сталинград.

Казалось, что все живое должно было погибнуть в этом разбушевавшемся море огня и металла, что человеческие нервы бессильны выдержать подобное напряжение. Но сталинградцы выдержали, хотя выдержать было необычайно трудно.

Я впервые столкнулась с тем, что делают военные во время войны. Я увидела очень объемную, очень сложную и вместе с тем очень слаженную работу. Именно работу, потому что я не ощущала ни паники, ни отчаяния. Это была слаженная ежедневная и еженощная работа, каждый занимался своим делом. Но всякой работе необходим организатор, и, кстати говоря, я уже очень скоро почувствовала, что это относительное спокойствие, эта слаженность в работе, исключительная сосредоточенность людей на выполнении своих обязанностей – все это каким-то образом зависело от действий командующего.

Немецкая техника, выведенная из строя в ходе Сталинградской битвы

Я как женщина очень хорошо чувствовала, что даже когда Андрей Иванович отсутствовал, выезжая куда-то там на позиции, то его присутствие все равно ощущалось во всем. А уж когда он появлялся в штабе с собранной информацией, а это было обычно к концу дня поздно вечером, то все люди как бы замыкались на нем, они как бы сбрасывали напряжение своей работы на него. А он, обработав потом всю информацию, как волшебник какими-то своими указаниями переводил подчиненных ему людей на новый этап работы.

Вот, например, в знаменательный для Андрея Ивановича день 14 октября – это был день его 50-летия, были наиболее ожесточенные бои. Утром он получил много поздравлений: от Сталина, от Хрущева – по телефону, от писателя Ильи Эренбурга и других товарищей – телеграммы². Это его волновало, но еще больше волновало другое: очень тяжелое положение в 62-й армии Чуйкова, это был самый трудный участок в Сталинграде в эти дни. Андрей Иванович решил съездить к Чуйкову и на месте разобраться во всем, потому что оттуда приходили тревожные сообщения.

«Тов. Еременко 15.10.1942 г.

Противник, введя новые силы пехоты и танков, наступает на северную группу Горохова. Одновременно развивает удар на юг. 37-я и 95-я сд, всего 200 человек, не могут задержать противника, двигающегося на юг и выходящего на КП штаба армии и тылы 308-й сд.

Положение осложнилось. Оставаться дальше на КП невозможно. Разрешите переход КП на левый берег, другого места нет.

Чуйков, Гуров, Крылов».

«Тов. Чуйкову. 15.10.1942 г.

Оставаться на КП в Сталинграде…

Еременко».

«Военному Совету фронта 15.10.1942 г.

Дивизионная артиллерия на правом берегу огня прицельно вести не может. Доставка снарядов слабая… Прошу дивизионную артиллерию переправить на левый берег. Здесь оставить полковую и батальонную артиллерию.

Чуйков, Гуров, Крылов, Пожарский».

«Тов. Чуйкову 15.10.1942 г.

То, что находится из артиллерии на правом берегу р. Волги – должно остаться там.

Еременко».

Все в один голос отговаривали его от столь рискованной и опасной поездки.

– Везде сейчас опасно, – отвечал Еременко. – У нас на днях бомба разорвалась чуть ли не на КП. Троих – насмерть. А что было, когда наш командный пункт в Сталинграде находился… 17 октября в сопровождении офицеров на бронекатере, который, кстати сказать, пробивался любой пулей, Андрей Иванович отправился в смертельно опасное путешествие на правый берег. Он всегда появлялся в войсках в самый трудный для них период, чтобы ободрить и поддержать людей.

Все десять километров по реке они шли под вражеским огнем. А потом еще пешком более 4 км по берегу и тоже под обстрелом. Некоторые из сопровождавших были убиты или ранены. Идти по искореженной, изрытой воронками набережной было трудно даже здоровому человеку, а уж Андрею Ивановичу с его больной ногой, на которую он хромал, вообще ходить было тяжело.

После переговоров с Чуйковым, Крыловым и командирами дивизий – в обратный путь. Опять шествие по развалинам, опять переправа через Волгу под свинцовым дождем. И на этот раз все обошлось благополучно.

Я помню то напряженное чувство, которое охватило всех работников штаба, и то нетерпение, с которым они ожидали возвращения командующего. У меня так просто замирало сердце, и когда Андрей Иванович вернулся, я ему сказала о своем страхе. Он мне ответил: «А тем солдатам, которые там воюют, разве не страшно? Ведь для них приезд командующего к ним на позицию – это большое подспорье. Это добавляет им уверенности в нашей победе». И действительно, я представляю себе тех измученных боевыми действиями бойцов, которые, узнав о приезде на их позиции командующего фронтом, с еще большей силой осознали, что все идет по плану командования, что враг обязательно будет остановлен.

Конечно, оценить значимость обороны Сталинграда я не могла тогда, равно как и дать анализ военным действиям, назначениям. Но я прекрасно понимала и видела, что мозгом этой работы был Андрей Иванович Еременко. Признаюсь и повторю, что было просто страшно из-за непрерывного воздействия огня противника, но люди работали, я это видела. Андрей Иванович умел сбрасывать их напряженность, ставил новые задачи, как бы расставлял все на свои места. Так было всегда. Он был решительным и умным руководителем, в нем чувствовалась глубинная уверенность, он был настоящим мужчиной, и я думаю, что это было одной из главных причин, почему я к нему потянулась. Я стала на него смотреть другими глазами.

Никита Сергеевич Хрущев был очень общительным и обходительным человеком. Всегда весел, с шутками, с анекдотами. Он одинаково добродушно разговаривал и с генералами, и с простыми солдатами. Когда он появлялся в штабе и встречал меня, то обязательно говорил самые милые комплименты. И даже мог ручку поцеловать. Он считал меня самой красивой девушкой. «Нинушка, – скажет, бывало, – что-то у меня горло побаливает, посмотри».

Я ведь была постоянно в штабе или на КП в ожидании Еременко, который непрерывно пропадал в войсках, на передовой. А его ноге ведь нужен был покой для лучшего заживления ран, но покоя не было ни днем, ни ночью, так что рана не только не заживала, а напротив, она постоянно воспалялась. Даже через толстый слой марлевой повязки иногда просачивался гной. Температура у Андрея Ивановича вечно была повышена (37,7 – это обычно, а когда напряжен, а напряжен он был постоянно, – 39 градусов). Рубашки расползались от пота. Да, работа командующего – это работа в постоянном накале, в невероятном напряжении всех физических и душевных сил. Так что я постоянно обрабатывала и перевязывала, перевязывала и обрабатывала, обтирала все тело холодной водой.

Хрущев при Андрее Ивановиче становился серьезным, всегда внимательно слушал все, что говорилось, никогда не возражал, говоря, что он не военный человек, что для него главное – боевой дух войск.

Андрей Иванович, конечно, относился к нему уважительно. Он понимал, что Хрущев по своим обязанностям должен информировать «верхи», доносить о любых неблагополучных делах. Но тем не менее Андрей Иванович подчеркнуто старался посвящать Никиту Сергеевича во все детали обстановки на фронте, обсуждать с ним даже самые незначительные свои замыслы по организации боевых действий. Он хотел видеть в Хрущеве своего соратника. И мне кажется, оба они хорошо играли свои роли. Правда, как-то раз, когда мы были одни, и я в очередной раз перевязывала ногу Андрею Ивановичу, он не выдержал и признался мне.

Дело в том, что фронт нас очень сблизил, вернее сказать, та ужасно напряженная обстановка на фронте, и Андрей Иванович иногда в разговорах со мной становился откровенным, чего раньше никогда не было.

Так вот, в тот раз он мне сказал:

– С этим Хрущевым надо что-то делать. Иногда его политические и идеологические замашки вредят общему делу. Вот мы с ним обсудили в доверительной беседе очень серьезный вопрос о наших планах на ближайшее будущее, а он вышел за дверь и сразу начал хвастаться: «Вот мы сейчас решили… мы им покажем… мы такой немцам сюрприз приготовили…» И потом без остановки своим пропагандистским голосом трезвонил об этом всем и каждому вплоть до рядовых солдат в окопах.

Потом, когда мы с Андреем Ивановичем находились в Грузии, где он подлечивал ногу, он мне рассказывал, что ему в Сталинград звонил Сталин и говорил грубые вещи о Хрущеве. Андрей Иванович сказал тогда, что он не поддержал эту линию разговора со Сталиным, потому что почувствовал, что Сталин не столько втягивает его в какие-то нехорошие комбинации, сколько предупреждает о необходимости осторожных отношений с Хрущевым.

Андрей Иванович тогда сказал:

– Я сначала подумал, что Сталин хотел своим звонком подтолкнуть меня к тому, чтобы написать донос на Хрущева. Но сейчас я думаю, что это не так. Для Сталина все-таки важнее было в первую очередь дело. А Никита Сергеевич своими сообщениями наверх не прояснял боевую ситуацию на фронте, а затуманивал ее какими-то несущественными мелочами.

Вообще Андрей Иванович к политработникам на фронте относился по-разному. По большей части они его раздражали своей совершенной некомпетентностью в военных вопросах.

Вообще Андрей Иванович старался о политике и высших руководителях особо не рассуждать. Для него политика была сферой постоянных интриг, от которых его коробило. А они, интриги, играли в его судьбе довольно коварную и существенную роль.

Из всех политических руководителей нашей страны он однозначно позитивно признавал только Сталина, прежде всего, как он говорил, за «прозрачность» его решений. По словам Андрея Ивановича, которые он нередко произносил, особенно в конце 60-х годов, когда работал над мемуарами, Сталин, конечно, был диктатором, но его стремления и цели были четкими и понятными и совпадали с чаяниями народа. Народ любил его и верил ему.

Когда Сталинградская битва закончилась Андрей Иванович по его просьбе был отправлен на лечение в связи с обострением прежнего ранения в ногу. Мы приехали в Цхалтубо в Грузию в санаторий, нас встречали руководители республики с какой-то особенной искренней радостью и теплотой. Они поместили Андрея Ивановича и меня в санаторий, но не просто в санаторий, а в особняк, специально построенный для Сталина; правда, Сталин им никогда не пользовался, потому что никогда не приезжал туда.

И вот там с Андреем Ивановичем стали происходить удивительные на мой женский взгляд вещи. Дело в том, что он был страшно измотанным, изможденным и усталым после Сталинграда. К тому же нога находилась в ужасном состоянии. Но постепенно отдых и лечение начали сказываться. Грузины народ прекрасный, радушный. Они уважали Андрея Ивановича, старались повкуснее накормить, напоить, вина грузинские подавали самые изысканные: «Киндзмараули», «Ахашени», «Цинандали», «Хванчкару». За период лечения мы очень привыкли к грузинской кухне. Особенно Андрею Ивановичу были по вкусу пресные лепешки с начинкой из сыра – «хачапури», он всегда заказывал на завтрак именно хачапури. Приносили всегда свежие, горячие, только что из печи. Кофе никогда не пил, только чай и обязательно полстакана красного вина за завтраком и ужином, так как его убедили, что от этого вина кровь улучшается, а ведь он крови потерял очень много. К завтраку он обычно выходил в халате, наброшенном на пижаму. Еще ему нравилось блюдо под названием «сациви», это отварная курица под соусом из грецких орехов. Вкусно, пальчики оближешь. После завтрака мы отправлялись на процедуру – принимать ванну, он для ног, я – для рук, потому что от постоянного соприкосновения с дезинфицирующими растворами кожа на моих руках иссушилась и потрескалась, к тому же еще и ногти испортились, стали расслаиваться и ломаться. Приняла я и несколько ножных ванн. Дело в том, что как-то в начале ноября в Сталинграде мне пришлось участвовать в эвакуации раненых с правого берега. Волга к тому времени уже почти замерзла, были целые участки льда. В то время как мы вместе с ранеными перебирались на плоту через реку, немцы усилили обстрел, и один снаряд разорвался рядом с нами. От взрыва меня ударило о плот, довольно сильно поранило ногу и сбросило под лед. Я едва не утонула, потому что нога отказала, а намокшая одежда тянула вниз. К счастью, кто-то – не знаю кто – вовремя протянул мне руку и тем самым спас. Но ударенная и обмороженная нога потом еще долго болела. Отсюда и необходимость ножных ванн.

После процедур мы обязательно отдыхали. В Цхалтубо был просто рай: вкусная, здоровая пища, удивительное вино, целительные источники, воздух, – все это помогло реабилитации после ранений, вернуло силы и здоровье; да и лечение пошло на пользу. Здоровье начало поправляться, и Андрей Иванович все больше стал сосредотачиваться на осмыслении Сталинградской битвы. Он не только вспоминал и пытался обобщить свои воспоминания, но и много читал, а читал он газеты, которые освещали события в Сталинграде осенью и зимой 1942 и начала 1943 годов. Подшивки этих газет он специально попросил у грузинских товарищей, и они ему их привезли.

Насколько я понимала, ему было очень важно соединить свои впечатления от боевых действий в Сталинграде с тем восприятием общества, которое отражалось на страницах газет в течение всего периода Сталинградского сражения. И вот в какой-то момент я почувствовала, что Андрей Иванович стал другим. Это случилось как-то вдруг, внезапно. Он весь преобразился, можно даже сказать, расцвел. Он много со мной разговаривал, ведь, по существу, я была единственной постоянной его собеседницей. И из этих разговоров я поняла, что произошло – он почувствовал себя в полной мере счастливым. Он понял, что произошло. Понял это в полной мере, всесторонне. Ведь когда там, в Сталинграде, шли бои, и Андрей Иванович почти сутками следил за их ходом, направлял, исправлял ситуации, отдавал распоряжения, т. е. руководил, – то для него это была работа. Повседневная, сложная, но работа. А когда он попытался осмыслить ее уже по прошествии какого-то времени, то он увидел, что Сталинградская битва была последним испытанием нашего народа на прочность. И наши солдаты и все, кто работал по обеспечению фронта в тылу, это испытание выдержали. И не просто выдержали, а победили. И когда битва была завершена, уже ни у кого не осталось сомнений в том, что произошел перелом и в нашей Отечественной войне, и во всей Второй мировой войне, да можно сказать, и в Истории. Все это Андрей Иванович вдруг осознал и понял, что ему выпала редчайшая или, как сегодня говорят, уникальная возможность стать сопричастным такому великому историческому событию. И мне кажется, что он почувствовал огромное облегчение, когда понял, что его долг перед человечеством, тот долг, который возлагается на человека с момента его рождения, ему удалось выполнить. Ведь человек, вступая в мир, настоящей личностью становится тогда, когда совершает нечто значимое для других людей. Но такая удача выпадает очень немногим людям. Говорят, что для этого нужно оказаться в нужном месте и в нужное время. Наверно, это так. Но ведь и человек, который попадает в это нужное место и в нужное время, должен соответствовать этим обстоятельствам.

Я уверена, что вот именно там, в Цхалтубо, Андрей Иванович пришел к четкому пониманию, что в том массовом героизме, которое проявляли наши солдаты в сражении под Сталинградом, есть и доля участия и его самого. Собственно говоря, иначе и нельзя было подходить к оценке этой ситуации. Ведь Андрей Иванович в Сталинграде был не только одним из воинов, но он был командующим всеми войсками. И от его действий, конечно, немало зависело.

Нина Ивановна Гриб (Еременко).

Цхалтубо. 1943 г.

После войны уже появилось немало всевозможных работ о Сталинградском сражении. Везде писали, что Сталинград сломал хребет фашистскому зверю, послал в нокаут военную машину Германии, переломил ход Второй мировой войны и т. д. Кстати сказать, у нас дома среди архивных документов Андрея Ивановича есть альбом, в котором собраны высказывания наших и иностранных государственных деятелей, ученых, прессы о Сталинградском сражении, а также письма немецких солдат и младших офицеров, где эта же мысль проходит красной нитью³.

Более того, все, что происходило в Сталинграде, наглядно проявилось в послевоенной встрече Андрея Ивановича с фельдмаршалом Паулюсом, о ней тоже можно прочитать в наших архивных материалах, будет интересно. Во время этой встречи Паулюс вторично признал свое поражение от советских войск и противостоящего ему советского военачальника, генерала Еременко А.И.

Но ведь есть еще одно очень важное следствие героической обороны Сталинграда. Андрей Иванович сказал тогда, а мне это врезалось в память на всю жизнь:

– Массовый героизм наших солдат под Сталинградом сделал ясным одно: теперь ни у кого, ни у солдата, ни у военачальника, ни у советских войск, ни у союзников нет больше морального права не быть героями.

То, что происходило с Андреем Ивановичем, естественно, не могло меня оставить равнодушной. Взволнованность его была настолько сильной, а он, действительно, был настолько эмоционально возбужден, что стал даже говорить стихами. Вы представляете, 50-летний генерал, только что прошедший через месяцы напряженной боевой обстановки, словно 20-летний юноша, вдруг начал писать стихи, и не просто стихи, – он написал целую поэму о Сталинградской битве. Видимо, ощущение того, что ему удалось осуществить самое главное дело его жизни – именно это не позволяло его душе говорить прозой.

Ну и каково было мне, молодой неопытной девушке 20 лет, оказаться не вовлеченной в этот взметнувшийся вихрь эмоций? Конечно, еще во время Сталинграда у меня начала появляться к Андрею Ивановичу чисто женская симпатия как к мужчине, но та атмосфера, которая возникла в Цхалтубо, заставила меня посмотреть на него не только глазами женщины. Я в нем увидела исключительно интересную личность, незаурядного, выдающегося человека. У меня о нем сложился образ, далеко выходящий за пределы всех моих тогдашних представлений о жизни. Конечно, я оказалась полностью покорена им. Я думаю, что для женщины важнее не столько то, чем конкретно занимается избранный ею мужчина, сколько то, как он сам воспринимает свое дело. Одним словом, я влюбилась. Нет, лучше сказать, я полюбила этого человека и была ему безрассудно благодарна за то, что он меня вовлек в свою счастливую взволнованность и тем самым окрылил меня на всю оставшуюся жизнь.

Что сказать о дальнейшем? Мы поженились. Я родила ему троих детей: двух сыновей и дочь. До самой кончины Андрея Ивановича меня не покидало чувство близкой причастности к великому человеку.

Если одной фразой охарактеризовать личность Андрея Ивановича: он был абсолютно военным человеком, для которого военная служба Родине была не профессией, а образом жизни. В те времена мы все жили с ощущением, можно сказать, монархическим к Сталину. Все воспринимали его как Хозяина. Но, наверно, он и был Хозяином по существу. И поэтому служение Родине Андрей Иванович понимал и как служение Сталину. Это сегодня легко давать Сталину такие определения как тиран, безжалостный диктатор – многое изменилось. А в то время в Сталине действительно видели Хозяина. И, наверно, дело не только в пропаганде. Народ просто так не обманешь. Я помню, как люди плакали, узнав о его смерти. И такое представление о руководителе страны, как о Хозяине, уже не возникало в связи с Хрущевым, Брежневым, Горбачевым, а уж тем более с последующими лидерами.

Андрей Иванович вообще старался не задумываться над политическими вопросами. Он знал и о массовых репрессиях, в том числе и среди военных, и о страшном голоде на Украине в начале 30-х годов. Но, задумавшись об этих страшных вещах, можно было сойти с ума. Поэтому он сосредотачивался на своей профессиональной работе, исходя из того, что четко выполненное дело, которым он занимался, идет на пользу Родине. В этом он не сомневался. Сталин не был в его глазах предателем, предателем интересов народа. Мне приходилось часто слышать от Андрея Ивановича уже в послевоенные годы после смерти Сталина, как он говорил о каких-то действиях советских руководителей: «Вот Сталин не допустил бы подобного предательства».

Командирский стиль Андрея Ивановича формировался именно из-за хорошего знания всех нужд бойца. Ведь он сам начинал военную службу еще в годы Первой мировой войны простым солдатом. Именно с тех пор, как говорил мне очень часто Андрей Иванович, у него сложилось твердое убеждение, что солдат на поле боя воюет за свою жизнь. И поэтому его не надо ни воодушевлять, ни понукать, он сам в ситуации, когда его жизнь находится под угрозой, найдет наилучшее решение для выполнения своей боевой задачи. Поэтому солдата не надо гнать в бой, ему надо помогать воевать. А чем помогать? Андрей Иванович говорил так: солдат должен быть одет, обут, накормлен, вооружен и обучен. Да, да, именно обучен. Это Андрей Иванович считал главнейшим. Даже в период напряженных боевых действий находил время и возможность для проведения учений тех частей, которым предстояло вскоре участвовать в бою. «Доверяйте солдату, – все время говорил Андрей Иванович подчиненным командирам, – но при этом ваша самая важнейшая задача помогать ему, помогать ему артиллерией, авиацией, танками, саперами, своевременным подвозом боеприпасов и пищи и т. д.». Это было вообще жизненное правило Андрея Ивановича. Он даже мне по отношению к нашим детям очень часто говорил: «Прежде чем взыскивать, сначала научи».

Андрей Иванович был генералом, и между ним, как генералом, и солдатами была большая дистанция, которую заполняли подчиненные ему командиры. И вот именно они, по убеждению Андрея Ивановича, должны были по-отцовски заботиться о своих солдатах. Поэтому если ему во время его поездок по позициям встречались неухоженные, голодные простые бойцы, то он не разыгрывал перед ними спектакля о своей отеческой заботе о них. Он поручал своему адъютанту вызвать к нему на определенное время непосредственных командиров этих бойцов, и вот им-то он уже «вламывал» по первое число, и им уже приказывал устранить недостатки к такому-то времени, причем потом через кого-то обязательно проверял исполнение. Таков был его стиль как генерала, как командующего, кстати говоря, не только в военное, но и в послевоенное время.

Семья Еременко. Новосибирск. 1950 г.

Почему имя Еременко не так часто на слуху, как, скажем, имена Жукова, Конева, Рокоссовского, Чуйкова? Если говорить о Жукове, то здесь совсем особая история. Конева он всегда уважал, в Рокоссовском тоже отмечал незаурядные полководческие качества, а Чуйкова после Сталинграда ставил очень высоко, постоянно подчеркивал его упорство, его независимость как военного командира, его способность к самостоятельным неожиданным решениям. А вот у Андрея Ивановича и Георгия Константиновича отношения не сложились еще с 30-х годов, с предвоенного времени. Между ними возникла какая-то обоюдная неприязнь, которая проходила сквозной нитью через все отношения этих двух людей до самого конца. Дело в том, что Жуков и Еременко представляли собой два разных типа советского военачальника. Жуков обладал очень сильными волевыми качествами, но укреплял свою волю за счет, так сказать, политической подпитки, за счет своей постоянно поддерживаемой и тщательно оберегаемой им самим близостью к руководству страны и прежде всего к Сталину. Искусство военачальника он, видимо, старательно соизмерял, даже подчинял политическим интересам Верховного главнокомандующего, каковым был Сталин. Отсюда возникал его, как сегодня говорят, имидж волевого, всесокрушающего полководца, который он сам демонстрировал открыто, напоказ. Но вся кухня, где готовился этот имидж, абсолютному большинству людей была не видна и поэтому не понятна. А Еременко знал Жукова и оценивал его с точки зрения сугубо военного человека. И для педантичного, чуждого по своей сути политических интриг Андрея Ивановича образ Жукова наполнялся совершенно иным содержанием. Для Еременко, который знал Жукова еще до войны и с военно-профессиональной точки зрения подмечал в нем, как ему казалось, многочисленные недостатки, подобный тип военного руководителя (несомненно, волевого, но не всегда компетентного) не мог вызвать вот такого полного бездумного признания. Если бы Андрей Иванович был более гибким, дипломатичным, то основания для конфликта бы не было.

В конце концов, в таком грандиозном явлении, как война, и политика, и военное искусство находятся в неразрывной связи. Поэтому в Великую Отечественную войну для нашей страны нужны были все: и такие как Сталин, и такие как Жуков, и такие как Еременко. И кстати, несмотря на свою неприязнь к Георгию Константиновичу, Андрей Иванович вполне отдавал себе отчет в том, что если для воюющей страны нужен был такой убедительный символ общего политического руководства, как Сталин, то и для чисто военных сражений нашей армии против фашистских войск также нужен был символический военный руководитель, каковым и стал Жуков. И не случайно, что когда в 1957 году Хрущев из-за каких-то там своих политических соображений снял маршала Жукова с поста министра обороны страны и отправил его в полную опалу, то Андрей Иванович, говоря мне об этом, взволнованно и возмущенно заметил: «Уж если воплотили в Жукове образ победоносного героя войны, то и относиться к нему нужно с должным уважением».

Из дневников Андрея Ивановича очень отчетливо следует, что он, пожалуй, единственный из командующих фронтами на заключительном этапе войны не стал маршалом. Более того, за Сталинградскую битву, и прежде всего за ее оборонительную часть, т. е. самую напряженную и самую ответственную, Еременко вообще не получил никаких наград, кроме ордена Суворова 1-й степени, как и многие другие, ни более высокого воинского звания, ни вполне заслуженного звания Героя Советского Союза. И записи в дневниках явно свидетельствуют, что за этим он угадывал происки именно Жукова, успешные из-за его близости к Сталину.

Несомненно, какие-то нелестные для Андрея Ивановича оценки его деятельности из уст Жукова на заседаниях Ставки звучали. Но в реальной жизни, а тем более во время войны, для объяснения каких-то вещей, для их понимания нужно было, прежде всего, чувствовать и общую атмосферу, и характеры конкретных живых людей.

Оборона под Сталинградом продолжалась более четырех месяцев, три с половиной из которых этой обороной руководил Еременко. Для защитников Сталинграда, а я, простая медсестра, в тот период тоже была одной из защитниц, там был настоящий ад! Мы огорчались из-за каждого метра, отданного врагу, и радовались каждому метру, отвоеванному у врага, – такое было ожесточенное, ужасно кровопролитное противостояние. Я же почти все время находилась в штабе и своими глазами видела, как неимоверно тяжело приходилось Андрею Ивановичу и его подчиненным командирам организовывать боевые действия наших войск, удерживать оборону города. Боеприпасов было мало, авиации было мало, в дивизиях, в которых по штату должны были быть тысячи человек, оставалось всего по сотне бойцов. Было безумно трудно защищаться, немцы были и многочисленнее и гораздо лучше вооружены. Натиск их был беспрецедентным. Ведь Гитлер очень хорошо понимал чрезвычайную важность захвата Сталинграда. Он даже генералу Паулюсу присвоил звание фельдмаршала, чтобы подчеркнуть эту важность. И вот, несмотря на такой натиск, Сталинградский фронт не сдавался. Все, и солдаты, и их командиры, стояли насмерть. Поэтому для защитников Сталинграда и для Еременко как их организатора и руководителя каждый день, даже каждый час, когда оборона не сдавалась, был победным! А из Москвы, из Ставки, из окон Кремля ситуация выглядела по-иному. Там накапливалось раздражение и недовольство тем, что затягивалась оборона города. Достаточно было одной реплики: «Что-то Еременко необоснованно тянет с разгромом противника, целые месяцы тянется эта канитель», – чтобы эти слова вызвали гневную реакцию Сталина. Я своими глазами видела, как радовался Андрей Иванович после телефонного разговора со Сталиным, в котором тот тепло поздравил его с днем рождения и сказал, что хорошо понимает критический характер положения на Сталинградском фронте. А буквально за неделю до этого я видела слезы на глазах у Андрея Ивановича, когда он читал директиву из Ставки за подписью Сталина, в которой руководство войсками, обороняющими Сталинград, Сталин оценивал как совершенно неумелое. Вот такую неоднозначность оценок Сталина, конечно же, нельзя рассматривать как результат перепада его настроения. Кто-то там наверху умело формировал эти настроения, и одним из этих «кто-то» вполне мог быть Жуков.

Общая же оценка Сталиным действий Еременко как командующего Сталинградским фронтом прозвучала в телефонном разговоре с Андреем Ивановичем уже после битвы. «Мы, – сказал Сталин, – понимаем, что вы сделали невозможное. Страна вас за это никогда не забудет». На фоне этих слов любые происки и интриги там, наверху, выглядят мелкими.

После Сталинграда Андрей Иванович очень переживал, что не получил звания Героя Советского Союза, пока в полной мере не почувствовал, что в действительности произошло под Сталинградом. Он, как и многие тысячи советских солдат, стал Героем Сталинграда, а звание Героя Сталинграда, я думаю, выше звания Героя Советского Союза. Советский Союз ушел в историческое прошлое, а Сталинград остался неоскверненным.

Наша армия, наш народ, практически каждый человек в то время совершал сверхчеловеческие подвиги, и у каждого, наверно, был такой крайне критический, переломный момент, как «свой Сталинград». Но все-таки настоящий Сталинград был один!

Такое уважительное отношение к Еременко проявляли многие известные люди той эпохи. Никогда не забуду, как тепло относился к мужу югославский лидер Иосип Броз Тито. Он часто приглашал нас к себе в гости. Эти встречи были очень теплыми, частенько мужчины вместе охотились. Тито любил повторять, что без Еременко не было бы разгрома немцев под Сталинградом, а без Сталинграда не было бы Югославии. Помню, как однажды приезд в Югославию совпал с юбилеем нашей свадьбы. Тито устроил нам шикарный прием, подарил Андрею Ивановичу золотой портсигар, всем нашим детям – золотые швейцарские часы, а мне его жена Йованка преподнесла серьги и браслет из крупных кораллов в золотом обрамлении. Я немного даже растерялась, а Тито мне сказал: «Когда у Вас будет золотая свадьба, вместо них (он показал на кораллы) будут бриллианты».

Подарки от Иосипа Броз Тито: портсигар, серьги и браслет. Югославия. 1967 г.

Меня всегда поражало то, что волею судьбы Андрей Иванович умер в этот день начала контрнаступления под Сталинградом. Это совпадение как бы лишний раз подтверждает, что оборона Сталинграда стала для Андрея Ивановича главным и высшим достижением жизни. И то, что он скончался именно 19 ноября, показывает, что в этот день 62 года тому назад он выполнил свой долг перед Историей и в этот же день спустя 28 лет он подвел итоги своего жизненного пути.

Н. Еременко

Сентябрь 1997 года

¹ Представление к награде.

«Верховному Главнокомандующему

Маршалу Советского Союза

товарищу СТАЛИНУ И.В.

Доношу, что я, будучи командующим Северо-Западным фронтом, представлял к правительственной награде Командующего 4-й ударной армии генерал-полковника тов. ЕРЕМЕНКО, ныне командующего 4-м Украинским фронтом. Он награды не получил (наградной материал утерян), в то время как его командиры дивизий, начальник штаба армии и член Военного Совета армии награды получили, только он, наиболее заслуживавший награды, не получил ее.

Справедливость и моя командирская честь настойчиво подсказывают мне, чтобы я снова повторил это представление за блестящее проведение Торопецкой операции в январе 1942 года, в результате которой войска 4-й ударной армии под командованием тов. Еременко А.И. в тяжелых зимних условиях прорвали сильно укрепленную оборонительную полосу противника на участке Осташков – Пенно и продвинулись до 300 км в глубину, разрезав этим Северную группу войск противника на две части. При этом войска 4-й ударной армии с меньшими силами разбили превосходящего противника – полностью разгромили девять пехотных дивизий противника, захватив колоссальное количество трофеев и много пленных.

В самый разгар операции тов. Еременко А.И., руководя лично штурмом города Торопец, был тяжело ранен и, несмотря на это исключительно тяжелое ранение, он проявил мужество и патриотизм, оставался в строю и 23 суток командовал войсками с носилок до конца операции.

За блестящее проведение Торопецкой операции, в результате которой противнику нанесены большие потери, и проявленную при этом личную храбрость и мужество, – вторично ходатайствую о награждении тов. Еременко А.И. высшей правительственной наградой, – второй Золотой Звездой.

Бывший командующий Северо-Западным фронтом

Генерал-полковник Курочкин 26 июня 1945 года».

А. Первенцев

/Очерк «Полководец несгибаемой воли» напечатан под названием «Полководец неиссякаемой воли» в журнале «Воин России», № 10, октябрь 2004 г./.

Есть люди, биографию которых нельзя отделить от истории государства, от судьбы народа, настолько они слиты. Поэтому, рассматривая жизненный путь таких выдающихся людей, естественно обращаешься ко времени, когда свершались события, непосредственно влияющие на формирование их личности. Горы разрушаются под воздействием бурь, ливней и обвалов, реки меняют русла, волны океанов размывают берега, сменяется поколение за поколением, неумолимо закономерно движение.

Меня привлекает человек во всей сложности своей судьбы и характера. Мне хочется увидеть в человеке не только то, что значится в анкетах и формулярах, а личность во всей ее многогранности, понять и проследить, что сформировалось в ней под влиянием эпохи, что было заложено в нее природой, а главное то, что внес талантливый человек, как, поняв сущность развития, он лично изменил окружающую действительность. Ведь на протяжении жизни человека перестраивались материальные условия, а за ними социальные и моральные категории. Личности, одаренные богатырской силой характера и несгибаемой волей, появлялись среди заурядных людей в любые времена. Вспомним лермонтовского Мцыри, знавшего «одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть» – страсть к борьбе и свободе; его героический, но в общем-то бесцельный поединок с барсом.

Андрею Ивановичу, как говорится, повезло, он возмужал в годы, когда пламенная страсть к свободе, несгибаемая воля, ненависть к поработителям родины смогли проявиться в полную меру и слиться с деяниями всего народа.

Об этих не новых истинах говорю не для красного словца. Нигде как на войне требуется несгибаемая воля, преданность делу, которому служишь, талант, который помогает приобрести умение, мастерство, овладеть наукой побеждать, именно наукой, как утверждал Суворов. Если говорить о нашей армии, можно уверенно констатировать – мы победили благодаря воле к победе, идейной убежденности в правоте своего дела, умению воевать, своему превосходству над врагом.

Как получилось, что Вооруженные Силы Советского Союза, подвергшиеся вероломному нападению сильного врага и понесшие серьезные потери в ходе начального периода войны, сумели овладеть положением на всем протяжении советско-германского фронта, остановить врага и на решающих направлениях повернуть его вспять?

Не так же ли «загадочно» расправилась Красная армия с вымуштрованной многочисленной белой гвардией и интервентами из 14 держав в Гражданскую войну? Тогда казалось, что молодая армия начинала с «нулевой отметки», солдатами и унтер-офицерами, а иной раз и гражданскими людьми заполнялись должности среднего и высшего командного состава. Партия, правда, сумела привлечь и всех честных и искренне преданных родине офицеров царскай армии.

Ведь и тогда мало было простого численного превосходства, необходимы были несгибаемая воля к победе, преданность идеалам коммунизма, умение воевать грамотней своих высокообразованных противников, добиваться скрытого превосходства сил на решающих направлениях, то есть уметь маневрировать войсками, организовать связь, разведку, уметь добиться от командного состава выполнять точно и в срок запланированные операции, обеспечивать службу тыла. Нужны были люди, обладавшие моральным правом требовать от подчиненных исполнения самых сложных и опасных заданий, связанных с каждодневным риском для жизни. Военный талант, все незаурядные качества воли и разума Маршала Советского Союза Андрея Ивановича Еременко особенно ярко проявились в годы Великой Отечественной войны, поэтому я должен сделать одно небольшое отступление от основной темы своего очерка.

Нужно сказать несколько слов о И.В. Сталине, ибо данный очерк посвящен полководцу, работавшему непосредственно под руководством Верховного главнокомандующего. Здесь нет возможности трактовать этот вопрос подробно, ибо это совсем особая тема: ведь речь идет о личности во всех отношениях незаурядной, о политическом деятеле, который почти тридцать лет стоял у руля нашего государства. Я полагаю, что, взвесив все «за» и «против», мы должны, осудив отрицательные явления культа личности, сказать, что деятельность Сталина сливается в едином потоке с деятельностью народа, закладывавшего фундамент нового общества, в том самом потоке, который прорезывал твердь земную и выводил историю человечества в новое социалистическое русло.

Сталин, судя по всему, доверял генералу Еременко, ценил его и, испытывая его на практической деятельности, убеждался в его способностях. Причины такого доверия крылись прежде всего в самом генерале. Сталину импонировал, употребим это нерусское слово, Еременко как подлинный представитель народа, бывший солдат Первой мировой войны, ревкомовец, а позже партизан-красногвардеец, пришедший с партизанским отрядом в Красную армию и сливший тогда же свою судьбу с коммунистической партией. Таким образом, Еременко являлся для Сталина как бы живым примером революционного воздействия партии на народ, когда стремительно поднимались таланты из «простолюдинов», когда воплощалась в реальность мысль Ленина о прогрессивном значении пролетарской революции не только для экономики, но и для формирования кадров, способных управлять государством и защищать его.

Немалое значение имело также и то обстоятельство, что Еременко сражался в 1-й Конной армии, которую Сталин любил, считал ее в какой-то мере и своим детищем. С Конной армией у Сталина были связаны боевые воспоминания о собственной молодости.

Еременко знал Сталина по Гражданской войне. Сталин, очевидно, его лично не знал. Еременко, обладавший поистине несгибаемой волей, беззаветной отвагой в период Гражданской войны, стал помощником командира полка, так как его непосредственный начальник очень часто болел. Волею судьбы «пархоменковец» Еременко впоследствии стал командиром дивизии, в рядах которой он громил беляков на самых разных участках фронта, прорывал фронт под Касторной, освобождал Кубань, дрался против панской Польши, Врангеля и Махно. Первый орден Красного Знамени Еременко получил на Польском фронте.

Само собой разумеется, что для дальнейшего продвижения по службе в мирное время, когда армия становилась кадровой, мало было лишь твердой воли, личной отваги, тактической сметки и солдатской находчивости. И после Гражданской войны Еременко заканчивает Высшую кавшколу, прежде чем стать командиром полка. И только после пятилетнего успешного командования полком, ставшим одним из лучших в Красной армии, приобретя опыт, он завершает свое образование в высшем военном училище, в московском Сен-Сире, как называли французы Академию имени М.В. Фрунзе.

Итак, 14-я кавалерийская дивизия. Ее по праву сам Еременко называет родной. Еще бы, служил здесь с восемнадцатого по тридцать восьмой! Двадцать лет, лишь с небольшими перерывами для учебы!

Кавалерия доживала свой золотой век. В армию властно вторгались машины. Механическая тяга, как бы в шутку исчисляемая в лошадиных силах, наглядно доказывала колоссальное превосходство металла, «оживленного мотором», над силой животных.

Пока накапливались механические «лошадиные силы» на советских заводах, в поразительно короткие сроки, созданные рабочим классом под руководством партии в годы первых пятилеток, кавалерия не сходила с авансцены.

Военный талант выделяет Еременко среди его сверстников, он назначается командовать 6-м казачьи кавкорпусом, одним из наиболее сильных в Красной армии, неспроста носившем имя Сталина. Это соединение постепенно передислоцируется из разных районов к западным границам.

Идет война в Европе. 13 марта 1938 года Австрия насильственно включена в состав Германской империи. В Мюнхене происходит позорный сговор с Гитлером и европейские «джентльмены» Чемберлен и Даладье отдают на заклание Чехословакию. Пресловутый Бенеш, один из отцов чехословацкой демократии, замахал обеими руками, когда Советский Союз предложил свои войска, чтобы драться с немецкими фашистами. Бенеш капитулировал. Немецкие танки перевалили Судеты и широким потоком заполнили Чехословакию. Никто, кроме советских людей, не обратил внимания на заломленные руки народа.

Маршал Пилсудский, глава тогдашней Польши, подобно Бенешу, категорически отказался от предложенной ему советской помощи и даже от разрешения пропустить советские войска через свои воеводства, чтобы они могли войти в соприкосновение с агрессором! Никогда, ни в коем случае!

1 сентября 1939 года 53 дивизии вермахта вторглись в Польшу из Восточной Пруссии, Померании и Силезии. Мы, современники тех событий, слышали, как в эфире громоподобно раздавались самые мрачные фуги Баха, когда пророкотали моторами 2500 танков и 2000 самолетов, превратившие за неделю Польшу Пилсудского и Рыдз-Смиглы в безымянную «территорию государственных интересов Германского рейха». Патриоты сражались до последнего патрона. Три недели держалась Варшава, откуда сбежали, укрылись у Антонеску, польские правители.

Советские войска перешли границу, чтобы спасти западных украинцев и белорусов. Боевые дивизии 6-го казачьего корпуса стремительным броском без промедления разворачиваются навстречу немцам. Для генерала А.И. Еременко отныне начинается новая военная страда. Да, приходится многое переосмысливать, безбоязненно отбрасывать старые представления. В составе конного корпуса были танки, и Еременко овладевает тактикой их вождения на поле боя, он проявляет присущий ему героизм, когда одурманенные шовинистической пропагандой пилсудчики кое-где пытаются оказать сопротивление Красной армии.

Так он принял личное участие в форсировании реки Неман и в броске на Новогрудок – родину великого польского поэта Адама Мацкевича в составе подвижной группы корпуса (31-го танкового полка и мотострелкового батальона); трижды противник повреждал танки, в которых находился командир корпуса, но он пересаживался в другой и продолжал вести за собой корпус. Характерно, что комкор не погнушался действовать за рядового танкиста с тем, чтобы воочию в бою узнать сильные и слабые стороны броневых машин, с помощью которых потенциальный враг его Родины – фашистский вермахт добивался столь быстрых успехов. Как, быть может, это было ни горько, но Андрей Иванович расстался с романтическим представлениями о коннице.

«Танки, вперед!» – патетически возглашал тогда Гудериан. И советский военачальник понял, что этот пафос основан на трезвом представлении о значении брони, мощного артогня, несомых сильными моторами. Лошадь отходит в прошлое. Маневрировать беззащитными массами живых, легко уязвимых существ, – к чему, ради чего? – если индустрия сказочно быстро может производить высокоманевренные, снабженные броней «боевые колесницы», вооруженные артиллерией и пулеметами.

Ныне для тех, кто поверхностно представляет обстановку того времени, покажется вполне логичным лишь одно-единственное мнение: коня в колхоз, пересядем на танк, бронемашину… Однако не все было так легко, как кажется ныне. Привычки, традиции, воспоминания, назовите по-любому, тяготели над командиром, который ведь был человеком во плоти и крови. Вспомним, как паровой котел одолевал парус, как трудно рассыпался привычный сомкнутый строй, как упрямо цеплялись за линии Мажино, Маннергейма, Зигфрида сторонники позиционной войны…

А.И. Еременко одним из первых «изменил коню». Пусть его строго не судят бывшие его товарищи, с которыми он лихо бросался в кавалерийские атаки, бесстрашно мчался по просторам родной Украины, благодатной Кубани, засушливой Таврии наперерез превосходящим силам вымуштрованных в кавалергардских полках деникинцам, заносчивых польских драгун или разбойно-отчаянных махновцев, а в мирные годы преодолевал препятствия, рубил лозу, глиняную голову, вольтижировал и даже занимался вольной джигитовкой. Теперь об этом можно говорить с юморком, а ведь поклонники кавалерии находились, и довольно рьяные. Правда, предлагалась не «голая кавалерия», а модернизированная: коней, мол, можно перебрасывать машинами, оснащать полки танками, броневиками, прикрывать авиацией. И действительно, конно-механизированная группа, действовавшая даже в конце Второй мировой войны против империалистической Японии, достаточно успешно сыграла свою последнюю роль, но это частности, а дело идет о стройной системе взглядов, о революции в области военного дела, первопричиной которой явилось массированное применение танков и авиации.

Еременко давно отстаивал прогрессивную точку зрения о необходимости создания крупных танковых и мотомеханизированных соединений. Иначе, казалось бы, и думать нельзя. Но, представьте себе, только перед самой войной одержали верх сторонники создания крупных механизированных соединений. Над многим тяготел опыт гражданской войны в Испании, где в силу специфики условий местности и развития боевых действий эффективным оказалось самостоятельное применение небольших танковых подразделений или даже отдельных танков. Господствовала «весовая» оценка качества дивизий. Сравнивались вес залпа нашей дивизии и дивизии потенциального противника. Сама по себе правильная мысль о гармоническом развитии вооруженных сил не подкреплялась в полной мере материально, ибо промышленность не могла еще изготовить достаточное число всех видов вооружения. Поэтому медленно входили в серию танки Т-34 и КВ, их производство в достаточной степени не форсировалось.

Притом сама эта гармоничность принималась упрощенно, поскольку, например, в артиллерии мы не уступали врагу, а в бронетанковых войсках и авиации уступали. Старые образцы самолетов, находившихся на вооружении, медленно заменялись новыми аппаратами, созданными в короткие сроки нашими выдающимися авиаконструкторами: Туполевым, Ильюшиным, Яковлевым, Микояном, Гуревичем, Горбуновым, Петляковым…

Враг врезался в стыки серий. Этот термин отлично понятен не только узким специалистам. В войне моторов, «врезаться в стыки серий» само по себе уже может означать половину успеха. Чтобы не вызвать кривотолки, хочется все же добавить, что наша индустрия время даром не теряла. Авиазаводы добились выпуска в год свыше трех с половиной тысяч самолетов, а танкостроители давали свыше трех тысяч машин. Много или мало? Вообще – хорошо! Но мы не могли ограничиться столь оптимистической оценкой вообще, ибо имели перед собой реально существующего противника, прибравшего к рукам весь экономический потенциал Европы. Немцы строили в год 11 030 самолетов и 5200 танков.

Правительство и Наркомат обороны оценили гибкость разума бывшего кавалериста. Еременко поручается формирование 3-го механизированного корпуса. Берется он за новое дело с жаром. Энергичный комкор комплектует части, настойчиво «выбивает» технику, переучивается сам и переучивает подчиненных из кавалеристов в танкистов. Но Еременко революционер по сути своей натуры, и он быстро умел переубедить и переучить консерваторов.

На большом Военном совете, состоявшемся в самом конце 1940 – начале 1941 года, А.И. Еременко вместе с Я.Н. Федоренко и П.Л. Романенко высказал здравые мысли о необходимости всемерного форсирования развития танковой промышленности и создании не только танковых корпусов, но и танковых армий. Это была очень дальновидная идея, к сожалению, осуществить ее удалось лишь в конце 1942 года.

Подготовка к войне шла вовсю. Партия знала неминуемость схватки. Советское правительство готовилось к войне с фашистской Германией. Были приняты чрезвычайные законы по рабочей силе, создана сеть ремесленных училищ для подготовки кадров из молодежи, намечены дублирующие площадки эвакуации, форсированными темпами развивалась восточная угольная и металлургическая базы, накапливалось стратегическое сырье и глубинные зерновые запасы. Урал, Сибирь, Дальний Восток покрылись пунктами формирования и срочного обучения резервных армий. Да, время торопило, времени не хватало, еще бы годик, другой, ну хотя бы несколько месяцев. Опасения провокационного начала войны с Германией заставляли обдумывать каждый шаг, чтобы его по-своему не истолковал противник. Необходимость выиграть время, накопить резервы, подготовить страну во всеоружии не оставалась за пределами пристального внимания противника. Там тоже знали, что к чему. И они упредили, нанесли удар раньше и не пожалели средств на ошеломление.

Любое государство от такого удара разошлось бы по швам, треснуло и развалилось. Уже сам факт, что Советский Союз не треснул и не развалился, доказывал прочность арматуры социализма, если можно так выразиться.

Опасность на Западе не снимала опасности на Востоке. Политическая доктрина трактовала о двух очагах будущего военного пожара. Никто не был уверен в лояльности Японии. Квантунская армия существовала, и цель, поставленная перед японскими генералами, была абсолютно ясна.

Япония по-прежнему являлась ненадежным соседом и коварным противником. Военный пожар в Европе, зажженный гитлеровской Германией, разгорелся с согласия дальневосточного партнера по антикоминтерновскому пакту. Одна половина «оси» лежала там, в районе Страны восходящего солнца.

15 января 1941 года нарком обороны маршал С.К. Тимошенко принял генерал-лейтенанта А.И. Еременко, получившего новое назначение командующим 1-й Особой Краснознаменной армией на Дальнем Востоке.

Нарком предупредил, что армия может быть развернута во фронт. Вместе с Еременко на Дальний Восток направлялся генерал-лейтенант И.В. Смородинов, назначенный на должность начальника штаба Дальневосточного фронта.

А.И. Еременко не успел принять Северо-Кавказский военный округ, куда первоначально назначался. Дальний Восток был более опасным рубежом, чем Юго-Западный. Спустя несколько дней он принял от генерала М.М. Попова армию, по количеству войск сильно превышающую Северо-Кавказский округ.

После войны А.И. Еременко тщательно исследовал первый период войны, и лейтмотивом этого исследования военно-стратегической подготовки армии и страны к войне является разносторонняя предусмотрительность, основанная на тщательном и научном анализе противника и собственных сил. Война подкрадывается незаметно, она теперь не объявляется, а начинается внезапным нападением. Ничего сетовать на врага. Будь готов в любую минуту. Вероломство можно аналогизировать с военной хитростью, а военное искусство, если брать его в первооснове, не терпит ссылок на моральные категории. Время рыцарских поединков давным-давно прошло, и Святослав, со своим «иду на вы», показался бы наивным простачком в эпоху упреждающих ударов.

Вскоре 1-я ОКА делится на две армии из-за слишком громоздкого своего состава и растянутости территории. Штаб 1-й Красно-знаменной размещается в Спасске. Еременко с прежней энергией проводит реорганизацию армии, формирует 39 танковых и механизированных бригад. Чтобы там ни думали в центре, а уважающий себя военачальник никогда не должен рассчитывать на отсидку в обороне, тем более, плох или хорош оказался политический лозунг доктрины, а на всех плакатах значилось «воевать малой кровью на чужой территории».

Война на советско-германском фронте началась 22 июня 1941 года в 4.00 по среднеевропейскому времени. А за три дня до нападения нарком вызвал Еременко в Москву. Шифровка предлагала немедленно сдать армию начальнику штаба генералу Шелахову и срочно выехать. Причин вызова не указывалось. И только в день отъезда, в воскресенье, когда на Дальнем Востоке было за полдень, а в столице занималась заря, генерал-лейтенант Смородинов сообщил по телефону драматическую новость о нападении Германии. Теперь стала ясна неопределенная причина вызова. Надо было спешить. С курьерского пересесть на самолет и с аэродрома явиться на улицу Фрунзе.

Маршал Тимошенко объявил Еременко решение правительства о назначении его командующим Западным фронтом. Это было наиболее угрожаемое направление, недаром группа немецких армий, возглавляемая фельдмаршалом фон Боком, именовалась «Центр».

В группе армий «Центр» действовали в основном танковые соединения и наиболее мобильные, волевые генералы Гот, Штраус, Гудериан, фон Клюге.

Превосходство противника, и численное, и техническое, ярый напор, связанный с графиком «блицкрига» по плану «Барбаросса», потеря связи, а отсюда разъединение целого на части. А раз так, никакая отвага львов не могла решить успех дела. Фронт, казалось бы, катастрофически откатывался, легкобронированные танки горели, они были устаревших конструкций.

Однако справедливости ради следует напомнить, что отступление не являлось катастрофой, как оно иногда казалось панически растерянному комвзвода или не искушенному в делах военных журналисту. В стране проходила мобилизация, по всему ее просторному периметру создавались резервные армии, планомерно и яростно спаивались патриотические силы. Общей растерянности не было, паники также, и государственный организм мужал день ото дня. Сказывалась предварительная работа партии, вера в нее, желание защитить дело Октября.

В первые дни дали отпор все наши военно-морские базы, самоотверженно встретили врага славные пограничники, защитники Брестской крепости. Уже когда А.И. Еременко был на Западном фронте, подошли полки прославленной Пролетарской дивизии Я.Г. Крейзера, самоотверженно сражался генерал Петровский, сын «старосты» Украины Г.И. Петровского, да мало ли их великих и малых, известных и поныне оставшихся безвестными, на чьи могилы не приходят, ибо нет таких могил, некогда было хоронить и запоминать дорогие приметы…

У Д.Г. Павлова на его командном пункте в лесу близ Могилева собрались К.Е. Ворошилов, начальник Генштаба Б.М. Шапошников и новый комфронта.

Сомнений не оставалось – немцы пробивали дорогу к Москве по давнему маршруту иноземных пришельцев, через Минск и древний Смоленск. Наиболее крепкий кулак «Барбароссы» замахнулся именно здесь, на участке, именуемым Западным фронтом.

Существует документ – директива № 14, отданная 1.7.41 г. в 17.45 мин. из штаба Западного фронта, из Могилева. Ее подписали Еременко, член Военного совета Фоминых и начальник штаба Маландин. В директиве есть такая откровенная строка: «Справа и слева фланги открыты». Каждому более или менее сведущему военному долго гадать не приходится, что это значит. И в таком положении нужно было нацелить войска, определить рубежи, поставить конкретные задачи. Больше того, директивой разрешались отходы и предлагались расчеты на движение и закрепление на более удобных рубежах.

В директиве, кроме известной доли оптимизма (она, конечно, вызвала у подчиненных вздох облегчения – наконец-то начали командовать), имеется задача авиации. И вот на фронте, имевшем 120 исправных аппаратов, концентрированными атаками вывели из строя 60 немецких самолетов, при своих потерях 18 машин.

Много в такое время значит умение сохранить самообладание.

Борисов и Могилев отныне стали опорными пунктами сопротивления, теми надолбами, о которые с хрипом и ревом разбивались стальные волны вторжения.

Генерал Гот, командующий танковой группой армий, наступавший в последующем совместно с Паулюсом на Сталинград, с педантичной точностью установил: «Таким образом, оказалось, что 3 июля на всем фронте наступления 3-й танковой группы продвижение было остановлено».

3 июля Сталин приблизился к микрофону и своим глуховатым голосом произнес обращение к народу, историческое обращение к «братьям» и «сестрам», в котором он от имени Ленинской партии объяснил драматизм положения первой в мире страны социализма, России, и изложил способы для реального отношения к наиглавнейшей задаче – остановить, повернуть вспять и разгромить ненавистного врага.

Всего несколько суток потребовалось командующему, чтобы переломить положение. И эти несколько июльских суток позволили определить наиболее мощный таран основного удара, стянуть сюда подкрепления, насытить глубину обороны очагами сопротивления.

Под руководством А.И. Еременко, умевшего безапелляционно приказывать, а когда нужно, дать практический совет, на подступах к Орше развернулась и достойно встретила врага 20-я армия генерал-лейтенанта П.А. Курочкина. Еременко помог генералу А.В. Борзикову умело встретить грудь в грудь свирепые танки Гудериана и Гота.

На подступах к Днепру, на рубеже Западной Двины особое мужество проявили бойцы 5-го и 7-го механизированных корпусов, где можно отметить особую доблесть танкистов генерал-майора И.П. Алексеенко, бывшего начальника Ленинградских Красно-знаменных бронетанковых курсов, участника Гражданской войны. Бесспорен героизм танкистов и то, что А.И. Еременко сделал все от него зависящее, чтобы этот контрудар дал эффект в тех невероятно трудных условиях.

На крайнем правом фланге Западного фронта действовала 22-я армия под командованием храброго, требовательного и настойчивого генерала Ф.А. Ермакова.

Растянувшись на 200 километров от Себежа до Витебска, армия имела на дивизию 30-километровый участок, что безусловно сказывалось на обороне, и прорвать такую ниточку было нетрудно. Тем более что на армию навалились два армейских корпуса и танковая группа Гота, насчитывавшая 14 полноценных дивизий. Еременко приезжает на этот сложный участок фронта в момент наибольшего напряжения. Здесь он наблюдает примеры массового героизма бойцов. Он находится на передовой.

Впоследствии, выступив одним из первых на поприще военно-исторического исследования начального этапа войны, А.И. Еременко полностью опровергает надуманную, играющую на руку врагам версию о нашей растерянности, о невежестве главного командования, о напрасно пролитой крови. Любители острых ощущений, так сказать, трухлятинки, полностью разбиваются аргументированными доказательствами правдивого пера маршала.

Каким образом получилось, что, несмотря на внезапность нападения, просчеты, иной раз излишне приписываемые «результатам культа личности», все же «блицкриг» захлебнулся, сник, затоптался на месте и на четвертый месяц заскрипел по всем швам.

Осенняя распутица? Мороз? Отсутствие ватных штанов у танкистов Гудериана? Нужда в горючем или изношенные цилиндры двигателей?

Нет и нет! Придется вывести необычную для скептиков формулу из интеграла – организация врага, педантичная, буква к буквочке, фашистская кровожадность, если говорить о нравственном облике, столкнулись с советской организацией, с волей свободного народа, не желающего терять добытое мучениями и кровью, с русским характером, добрым к друзьям, но жестоким к врагу. Нравственная воля к сопротивлению зиждилась не на слепой дисциплине, не на страхе, не на насилии, а на сознании необходимости победить или умереть. Страна всколыхнулась от края и до края, и редкие одиночки зудели над ухом истории, выискивая, отчего и почему. Народ узнал: победить можно только противопоставлением своей организации той нацистской организации. Поляки не сумели, датчане, бельгийцы, французы растерялись, быстро подняли вверх руки, доверили свою честь пэтенам и квислингам в силу того, что в этих странах царил строй капитализма, а русские, советские люди вверили себя партии коммунистов.

Одним из первых маршал Еременко нарисовал эпические картины Могилевской обороны и Смоленского сражения. Нашлись литераторы, которые исказили образы героев, хотя в их распоряжении находились материалы о событиях того времени, и они могли бы изображать их правдиво.

А как пишут представители вермахта о том же периоде, анализируя события тех дней!

«Русские контратакуют и обороняются упорно и храбро и часто гибнут на том месте, куда они были поставлены приказом своего командира. Если уничтожают всю первую волну, продолжают двигаться вторые и третьи волны русских».

Там, на полях сражений в отражении броска на Москву, запланированного в первых же строках свитка «Барбороссы», открылась подлинная правда советской России, поднимался вулканический смерч гнева, вступали в действие тектонические силы социалистических наций, сплотившихся для отпора в едином строю.

Таким образом, с именем А.И. Еременко связано становление организованного сопротивления наших войск на главном направлении вражеского удара. Директивой нового командующего фронтом войска были отведены на выгодный оборонительный рубеж и дали здесь жестокий бой зарвавшемуся врагу. Под руководством Еременко развернулось Смоленское сражение, охватившее громадную территорию в центре советско-германского фронта, где враг хотел проложить себе кратчайший путь к советской столице, но был остановлен и протоптался здесь тот срок, что был отведен для всего блицкрига.

Для начального периода войны во взаимоотношениях с войсками для Еременко, как военачальника, было характерно умение вдохнуть в душу каждого воина непоколебимую уверенность в неизбежность победы Советской армии над сильным и коварным врагом. А.И. Еременко всем своим поведением на фронте в ту тяжелую пору олицетворял несгибаемую волю к победе, превосходство советского человека над фашистскими захватчиками, опьяненными легкими победами на Западе.

Его смелость, когда он, командующий фронтом, возглавлял дерзкие атаки сравнительно небольших групп наших воинов, могла показаться безрассудной, но именно такое поведение командующего в те дни лучше всего убеждало воинов, солдат и офицеров, что не так страшен черт, как его малюют.

Когда беседуешь с Андреем Ивановичем об этом периоде, он меньше всего говорит о себе, а все время рассказывает о военачальниках и рядовых воинах, не жалевших в этих неравных боях своей крови и самой жизни.

Здесь, на Западном фронте, проявилось поистине незаменимое в тех условиях качество командующего быть всегда с войсками, добиваться при самых грозных условиях их спасения от окружения и плена. А.И. Еременко вывел через Соловьевскую переправу и другие переправы Днепра основные силы Западного фронта в конце июля 1941 года. Это были 20, 16, 19, 13-я и другие армии.

Еременко был затребован в Москву в начале августа. Приказ застал его на Соловьевской переправе.

Сталин находился в хорошем расположении духа. Положение фронтов в какой-то мере стабилизировалось, время выиграно, удалось изрядно измотать и обескровить врага, и во всем этом есть доля ратного труда, разума и полководческого таланта Еременко. К тому же тактика врага была изучена. Резервные дивизии не сгорали как мотыльки на огне, а насыщали оборону в глубину, крепко вкапывались в матушку-землю. Теперь Красная армия обзавелась союзниками, намечался план еще более мощной антигитлеровской коалиции.

Зачем был вызван Еременко?

Маршал Шапошников, докладывая обстановку в присутствии Сталина и прибывших генералов А.И. Еременко и Ф.И. Кузнецова и членов ГКО, предлагал создать самостоятельный фронт на брянском направлении и Приморскую армию для прикрытия южного крыла фронта по Черноморью.

Брянский фронт выпал Еременко. Учитывалось его «знакомство» с Гудерианом на Западном фронте, а также давняя страсть к развитию танковых и механизированных соединений.

Сталин сказал:

– На Брянский фронт мы возлагаем очень ответственную задачу, главная ваша цель – прикрыть Московский стратегический район с юго-запада и не допустить прорыва танковой группы Гудериана через Брянский фронт к Москве.

– Задача ясна, постараюсь выполнить ее, – заверил Еременко.

Приказы по этим решениям были заготовлены и подписаны тут же. Такой стиль был установлен в Ставке.

Нетрудно понять, что значит создать новый фронт в условиях непрекращающегося наступления противника, причем значительно превосходящего и в людях, и в технике. Две армии, отданные фронту, были потрепаны в боях, истекали кровью. От некоторых остались лишь громкие названия.

Понадобилась невероятная энергия комфронта, чтобы создать штабы, оперативное управление, добиться бесперебойной связи с войсками и Ставкой.

Брянский фронт попал в поле зрения противника, здесь прощупывался фланг для прорыва на Москву, в этом направлении лежала кузница оружия – Тула, и изощренный в своем ремесле генерал Гудериан торопился разгромить брянский заслон на дороге к столице русских.

Если ему это не удалось, то исключительно из-за возросшего сопротивления. На разных этапах, с переменным успехом действовали 50-я и 13-я, а затем и вновь сформированная, но очень слабая 3-я армия Брянского фронта. Немцы имели трех- и четырехкратный перевес в людях и в артиллерии и абсолютное превосходство в танках.

30 сентября 2-я танковая группа, войдя в прорыв на левом фланге Брянского фронта, открыла генеральное наступление на Москву.

3 октября пал Орел. Дальше лежала Тула. Левый фланг полосы наступления по операции «Тайфун» стремительно нес стрелу к сердцу страны.

А пока, вплоть до 13 октября, изо дня в день, не зная ни сна ни отдыха, лично появляясь в войсках, вступая в бой с противником, рассекающим своими подвижными отрядами систему обороны, работает комфронта. Да, это работа, невероятная по напряжению всех физических и духовных сил, в постоянном накале. Что и говорить, комфронта не имел ни возможности, ни права классически руководить войсками, как советуют, «из хвойной ванны». Мощные рассекающие удары обрушились со всех сторон, войска удержали свои позиции от фронтальных ударов, но враг прорвался в тыл и вышел на фланги. Зловещая весть о полном окружении холодом сжала сердца воинов, но это было еще не самым страшным. Командующий знал, если не разорвать кольца и не выйти на новые рубежи, путь к столице будет открыт. А обстановка все сгущалась, мотопехота врага нанесла удар по командному пункту фронта. Генерал-полковник с автоматом в руках встал в одну шеренгу с рядовыми. Атака была отбита. Управление войсками восстановлено, разработан план удара с перевернутым фронтом выхода на новые рубежи с расчетом, чтобы наиболее сильная армия фронта – 50-я оказалась в районе Тулы и заперла эти южные ворота столицы.

Враг не выдерживает искусных дерзких ударов, внутреннее кольцо прорвано на нескольких участках, армии с тяжелыми боями идут по дремучим Брянским лесам, натыкаются на новые заслоны и прорывают их.

И вот, когда враг отброшен, налетают пикировщики, и одна из бомб разрывается в трех метрах от командующего фронтом. Спасает литой ствол сосны, но все ее разлетевшиеся осколки попадают в правую ногу и плечо. Тяжелое ранение, буквально на глазах командарма 3-й Я. Крейзера, члена Военного совета Ф. Шекланова и начальника штаба А. Жадова.

Дальше буквально кадры из приключенческого кинофильма. Ночью опустившийся на вязкую стерню поля между скирдами кукурузник с молодым красавцем пилотом Павлом Кошубой не в силах оторваться от земли. Приходится облегчить машину, снять адъютанта В. Хирных. Преданный юноша прощается со своим начальником. Неужели он не сумеет облегчить его страдания? «До встречи!» – говорит Еременко скромному, мужественному юноше. Встречи не состоялось. На следующий день Хирных убит…

А в эту глухую, осеннюю ночь, наполненную грохотом разорванных на части сражений и артиллерийских дуэлей, утлый самолетик падает в огород колхозницы Седякиной в деревне Пилюгино Иваньковского района Тульской области.

Тяжелораненый командующий и летчик Павел Кошуба без сознания. Первым оправляется летчик, находит крестьян, объясняет, в чем дело, генерала переносят в дом крестьянина Петяшина, где ему оказывает первую помощь Антонина Петяшина, а ее свекор через районный центр связался с Москвой, откуда утром 14 октября пришла санитарная машина.

Операцию по извлечению осколков производил сам начальник Центрального госпиталя в Серебряном переулке, известный хирург полковник Мандрыка. Один из осколков, засевший в грудной клетке, вынуть не удалось. Положение раненого было тяжелое, хотя он и находился теперь в полном сознании.

Это было наиболее тревожное время в Москве. Мягкий, теплый снег сменялся метелью, начинались те самые свирепые холода, которые позже получили название «генерала зимы». Столица вступила в великую битву. Сюда зловеще приближался «Тайфун». Партия принимала экстраординарные меры для обороны. Полмиллиона жителей вышли копать рвы, сваривали из распиленных рельсов ежи, набивали мешки мерзлым песком, на улицах укреплялись орудия прямой наводки. На подступах к столице насмерть встали войска Западного фронта. История завязала узел из пламенных дней суровой ответственности. Отсюда лучевыми потоками распространится надежда, в небывалом накале родятся тысячи и тысячи героев, возвеличится дух нации. Гитлеровцы шли на зимние квартиры, смакуя предстоящее тепло, мародерство, разгул, а воины армий Страны Советов, до крови прикусив запеченные, жаркие губы, сосредоточившись до твердости металла, решили либо победить, либо лечь костьми.

Месяца не осталось до годовщины Октября, еще не объявил с трибуны Мавзолея Верховный главком имена предков, но люди созрели, сбросили шелуху недомолвок, страха, беспечности, ибо раз и навсегда решалась судьба Родины: быть или не быть?

В коридоре послышался шум голосов, предупреждающий шепот у двери палаты, выходившей окнами на заснеженный переулок, раненый попытался приподняться, еще не остывший от фронтового нервного перенапряжения и мук, перенесенных на операционном столе. Забинтованный накрест, с рыжеватой щетинкой на впавших щеках, с лихорадочно блестевшими глазами, настороженно смотрел он в белую лазаретную дверь.

В палату вошел Сталин, в сереньком френче, еще холодный с мороза, с запотевшими в тепле седоватыми усами. Он глазами и кивком головы попытался успокоить раненого, прикоснулся к его широкой, крупной руке, присел поближе на кем-то услужливо подвинутый белый стул.

– Как же это вас угораздило, товарищ Еременко? – спросил он строго и, как показалось раненому генералу, с неодобрением.

Оправдываться в таком положении нет никакого смысла, да и вины-то не было, но и состояние человека, пославшего его командовать фронтом, можно было объяснить.

В истории случалось нечто подобное. Хотя бы эпизод с маршалом Даву, который лично, участвуя в атаке и будучи раненным, не получил от императора поощрения, в то же время другие маршалы, пребывавшие в безопасности, вдали от стычек, были награждены. В ответ на упрек Наполеон ответил: «Храбрость командующего отлична от храбрости командира гренадерской роты, маршал!»

– Пора привыкать к новой войне, – сказал Сталин, – прежний период войн, судя по всему, безвозвратно ушел…

– Как войска Брянского фронта?

– Не волнуйтесь, – Сталин впервые улыбнулся. – Ваши армии сохранили боеспособность, они фактически уже вышли из окружения. 50-я на подходе к Туле. Если вам нетрудно и вы в состоянии, товарищ Еременко, расскажите, что там происходило.

Он приготовился слушать, причем внимательно, не пропуская ничего, задавая вопросы, направляя мысль взволнованного его появлением человека, прежде всего подначального ему, дисциплинированного, такие до гроба верны своему делу и ответят за него, пока теплится хотя скудный огонек жизни.

Это необычное свидание явилось тем краеугольным камнем понимания и сближения, когда Сталин, человек до чрезвычайности недоверчивый, привыкший видеть возле себя разных людей, нередко блудливых совестью, неясных в той или иной мере, по-якобински жестко и впечатлительно воспринимал людей.

Началась не просто война, а смертельная схватка двух полярно противостоящих миров, и в этой борьбе, пока еще с туманным финалом, центральное место обязаны были занять все же люди; не механизмы, не штабные планы с самыми шикарными названиями, а люди, вот такие, простые в своем земном существовании, рожденные в саманных или бревенчатых хатах и избах, выкормленные жеваным ржаным хлебом, дети крестьян и рабочих, с обостренным чувством родины, и прежде всего русские в том широком понимании национальности, какое свойственно только советским людям, украинцам, белорусам и даже татарам или чувашам, гордившимся принадлежностью к общему горю новой, близкой им России.

Отсюда, от госпиталя близ старого Арбата, узкой и кривоватой боярской улочки, наметилась духовная близость этих двух совершенно неодинаковых людей, но связанных накрепко чувством взаимной ответственности перед Родиной.

– Хорошо, товарищ Еременко, – Сталин по свойственной ему привычке почти никого не называл по имени и отчеству, и сам не любил, чтобы его так именовали, – выздоравливайте. Москва на осаде, поэтому мы решили вывезти вас на Волгу, в Куйбышев. Там вами займется профессор Спасокукоцкий. Самолетом отправить, – Сталин обратился к сопровождавшим его. – Передайте мое указание товарищу Хрулеву.

Трудно поверить, однако факт остается фактом – распоряжение Сталина «переиграли». Вместо самолета раненого отправили в Куйбышев поездом, причем устроили на носилках на полу, так как вагон не был приспособлен для санитарных целей.

Что ж, зато я отлично помню, как некоторые «белобилетчики» из мира литературы и искусства уезжали в специальном эшелоне в международных вагонах вместе с дипломатическим корпусом. Андрей Васильевич Хрулев, будучи начальником тыла Красной армии, сумел разыскать затерянного генерала, поругал кого следует, распорядился, чтобы Еременко перенесли в вагон начальника эшелона.

Поезд быстро вытолкнули из Москвы, но, как известно, движение в тот момент массовой эвакуации шло далеко не по графику. По ниточкам коммуникаций вытягивались почти буфер к буферу длинные составы с людьми, оборудованием заводов, материалами, ценностями музеев, хранилищ, уникальными произведениями искусства… Застрявший в Рязани состав теперь уже протолкнуть было некому. Сам Еременко приказывает позвонить секретарю обкома товарищу Тарасову, который приезжает на станцию, вывозит генерала в обком, к себе в кабинет, связывается с Хрулевым, и тот посылает самолет. В очень тяжелом состоянии Еременко поступает в распоряжение прославленного хирурга Сергея Ивановича Спасокукоцкого.

Примерно восемь месяцев спустя мне также пришлось попасть на излечение в ту же больницу, и к тому же хирургу. Спасокукоцкий рассказывал мне об Еременко, о его невероятной жизнеспособности, страсти к выздоровлению: «Нам пришлось его выписать, направить в Москву. Ему хотелось быть ближе к войне… Мы заражались оптимизмом, верой в хорошее от этого русского могучего человека».

В то время Еременко командовал Сталинградским фронтом. Руководимые им войска отбивали сотни атак. Город горел. Оттуда приходили неутешительные сводки. Тяжело переживали это мы, раненые, и все же узнавая о том, что там Еременко, верили в стойкость – не могли немцы перешагнуть Волгу, вторгнуться в Заволжье, что считали вполне вероятным американские и английские корреспонденты, аккредитованные в тыловом Куйбышеве.

Мне пришлось забежать вперед, хотя я поступаю так сознательно, чтобы подвести читателя к центральной площадке истории, к Сталинградской битве.

У каждого полководца есть свой кульминационный взлет. «Умри, Денис, лучше не напишешь!» – сказано было создателю комедии «Недоросль». Ганнибал славен Каннами, Наполеон – Аустерлицем, Кутузов считал самым славным делом своей жизни – штурм Измаила.

Еременко как бы чувствовал, что все, сделанное им, была только предыстория, ему хотелось полностью раскрыть себя, и отнюдь не для ловли чинов или звезд. Ранение на окраине Борщева выбило его из колеи. Ему не терпелось снова в бой. События развивались успешно. Битва за Москву окрылила мечты, вдохнула радужные надежды в сердца патриотов, врага били, да еще как! Под ударами молотов по раскаленному металлу уплотняется его микроструктура. Наша армия выдержала испытание огнем, не раскололась на наковальне, упругой стала сталь, подтвердились вновь слова великого певца России:

Битва за Москву выявила резервы духа, пробудила в самой высокой форме чувство активной любви к родине, необоримое стремление к ее защите. Давно ушло благодушие, оно уступило место священной ненависти: «Смерть немецким оккупантам!» На время сменило общепролетарский лозунг Маркса в правом уголке газетных листов.

«Мое лечение подходило к концу, – пишет Еременко, – 23 декабря 1941 года я доложил в Ставку о выздоровлении и готовности приступить к служебным обязанностям. 24 декабря меня принял Верховный Главнокомандующий. Я назначался командующим 4-й ударной армией, входившей в состав Северо-Западного фронта, которым командовал П.А. Курочкин, бывший мой подчиненный на Западном фронте».

А. Еременко

Прошло уже более двух лет, как народы Советского Союза ведут Отечественную, освободительную войну против гитлеровской Германии. Без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны 170 германских дивизий с огромной массой самолетов и танков внезапно вторглись в нашу страну. Немецкое командование рассчитывало молниеносным ударом опрокинуть и смять Красную армию, в кратчайший срок добиться полной победы. На протяжении громадного фронта – от Северного Ледовитого океана до берегов Черного моря развернулись тяжелые, кровопролитные бои.

Несмотря на огромные потери в людях и технике, немцы безудержно рвались вперед.

Ценой колоссальных потерь они захватили большую часть Украины, Белоруссию, Молдавию, Литву, Латвию, Эстонию, вплотную подошли к Ленинграду и Москве. Уже в первые месяцы борьбы Красная армия нанесла врагу ряд чувствительных ударов.

Под Ростовом был разгромлен бронированный кулак Клейста, под Тихвином – группа войск генерала Шмидта, под Брянском – армия пресловутого генерала Гудериана, идеолога танковой войны, автора нашумевшей книги «Внимание, танки!» Жестокий разгром потерпели немецко-фашистские войска на подступах к Москве.

Уже зимой 1941–1942 гг. гитлеровские войска под могучими ударами Красной армии откатывались на запад. В условиях многоснежной зимы наши войска прошли на запад с наступательными боями 400 километров. В результате зимней кампании 1941–1942 гг. немецкая армия стала значительно слабее, чем в начале войны. Как дым развеялась под ударами Красной армии легенда о непобедимости немецкой армии.

Весна и лето 1942 года принесли, однако, новые тягчайшие испытания для нашей Красной армии. Отсутствие второго фронта в Европе дало немцам возможность не только оправиться от зимних поражений, но и вновь перейти к активным действиям.

Гитлер стянул на Восток все свои резервы. Красной армии пришлось принять на себя удар 240 фашистских дивизий, трехмиллионного войска Германии и ее вассалов.

Немецко-фашистские армии прорвали фронт в юго-западном направлении, захватили Ворошиловград, Ростов, Краснодар, районы Кубани и Дона, вышли в районы Воронежа, Новороссийска, Пятигорска. Создалась непосредственная угроза для всего Черноморского побережья. Красная армия отступала с кровопролитными боями, изматывая врага, истребляя его живую силу и технику.

В августе 1942 года развернулись ожесточенные бои за Сталинград. Гордому своей славой Сталинграду суждено было снова стать ареной величайших исторических битв.

Сталинград стал поворотным пунктом в истории Великой Отечественной войны. Немцы не забудут его вовеки. Сталинград стал символом упорства, мужества и геройства.

Немцы бросили под Сталинград свои лучшие дивизии, огромную массу танков, самолетов, артиллерии. Свыше пяти месяцев под Сталинградом кипела гигантская битва, невиданная по своим масштабам. Начавшись в августе с тяжелых оборонительных боев, она закончилась торжеством наших войск, полным окружением и уничтожением противника.

История войн не знала подобных примеров окружения и уничтожения столь большого количества войск, до предела насыщенных современной военной техникой. На всем ходе этого сражения, одного из самых крупных в истории войн, лежит печать сталинского гения, сделавшего эту битву величайшим образцом стратегического искусства.

Немецкое командование в своих планах войны на 1942 год уделяло Сталинграду наибольшее внимание. Захватив его, немцы намеревались обойти Москву с востока, отрезать ее от волжского и уральского тыла и, захватив Москву, закончить войну в течение лета. На Сталинград немцы нацелили свой главный удар, стремясь расчленить наши армии севера и юга. Захватом этого стратегического плацдарма и крупного промышленно-экономического центра Гитлер хотел нанести также удар и по политическому престижу Красной армии, ибо значение Сталинграда в истории освободительной войны нашей Родины общеизвестно.

Все эти планы гитлеровского командования с треском провалились.

Тот, кто был под Сталинградом, до конца своих дней будет помнить эту величественную эпопею, в которой воины Красной армии, ее солдаты и офицеры явили миру такой пример мужества и упорства в бою, какого еще не знало человечество.

В течение многих дней и ночей, беспрерывно, час за часом, не считаясь ни с какими потерями, немцы вели бешеный натиск на город. Ожесточенная битва шла на подступах к Сталинграду и на его улицах, среди развалин домов и заводов. Никогда и нигде еще защитникам городов не приходилось вести такой напряженной борьбы, какая выпала на долю героев обороны Сталинграда. И мы можем с гордостью сказать, что сердца наших бойцов оказались крепче стали!

Противник предполагал захватить город коротким, стремительным ударом. Для этого Гитлер бросил под Сталинград отборные, имеющие большой боевой опыт, немецкие дивизии, обильно оснащенные всеми современными средствами борьбы. Однако стойкая оборона наших войск сорвала все расчеты немцев и привела к крупнейшему поражению, когда-либо испытанному Германией.

Мне лично, как и другим участникам этой битвы, никогда прежде не приходилось участвовать в таких ожесточенных сражениях, как под Сталинградом. Авиация противника круглые сутки, днем и ночью бомбила наши порядки. 1000–1500 самолето-вылетов в день – это было рядовой нормой немецкой авиации. Были дни, когда противник производил 2000–2500 самолето-атак. Только за период с 5 августа по 20 ноября 1942 года, то есть до начала нашего наступления, сбросив до миллиона бомб разного калибра, что составляет свыше 100 тысяч тонн или около 10 тысяч железнодорожных вагонов.

О масштабе воздушных боев дает представление первый большой налет вражеской авиации на Сталинград, когда над городом было сбито до 90 фашистских бомбардировщиков.

За этот же период, по далеко не полным данным, минометные и артиллерийские части противника только в направлении главного удара выпустили по нашим боевым порядкам 900 тысяч снарядов и мин общим весом не менее 20 тысяч тонн. Помимо того, надо учесть огонь танковой и малокалиберной артиллерии, как и других видов оружия.

В общей сложности за этот период противник выпустил на каждый километр фронта 76 тысяч снарядов, мин и бомб.

Но ведь дело не ограничивалось только обстрелом и бомбежками, за ними следовали танки. Таких атак сталинградцы отбили 700. В отдельные дни на главных направлениях в атаку одновременно шло свыше 8 дивизий во взаимодействии с 500 танками. В среднем противник предпринимал до десятка атак в сутки. Немцы располагали также огромными позиционными преимуществами. Они прижали нас к широкой реке. Водная и степная гладь, открытая для обзора и обстрела, неимоверно затрудняла подвоз необходимых материальных и людских ресурсов, а противник обладал командными высотами, скрытыми подходами, большим количеством естественных прикрытий в виде оврагов и кустарников. Но, как известно, и позиционные преимущества не помогли немцам.

Чтобы читатель полнее представил картину сражения под Сталинградом, приведем некоторые частные цифровые данные, характеризующие действия войск Красной армии.

В период обороны Сталинграда одними только гвардейско-минометными частями отбито свыше сотни атак неприятеля. На головы фашистов была выпущена 247 741 мина, что составляет около 10 тысяч тонн.

Отбивая атаки немцев, наши доблестные артиллеристы и танкисты неоднократно устраивали форменные «поля смерти», усеянные вражескими трупами. Достаточно, например, сказать, что при отражении одной немецкой атаки у Мамаева кургана на фронте протяжением 400 метров осталось свыше 700 трупов вражеских солдат и офицеров. Таких случаев можно привести очень много.

За период, предшествующий окружению вражеских войск в районе Сталинграда, немцы потеряли на подступах к городу свыше 700 тысяч солдат и офицеров, в том числе только убитыми более 200 тысяч человек. Немцы потеряли при этом 1458 танков, 1024 орудия и 1337 самолетов.

Наша первоклассная артиллерия (не считая мелкокалиберной) только за 3 месяца произвела около 500 тысяч выстрелов. Вес выпущенных снарядов составил почти 12 500 тонн. Кроме того, зенитной артиллерией за этот же период было выпущено по самолетам и наземным целям 532 855 снарядов. Авиация также не осталась в долгу перед врагом. За три месяца только одним соединением нашей авиации была сброшена на головы немцев 358 061 бомба общим весом в 10 910 тонн. Другое соединение ночных бомбардировщиков сбросило 151 392 бомбы общим весом в 18 081 тонну.

Только за три месяца оборонительных боев на небольшой сравнительно территории противником и нами было израсходовано более 3 миллионов бомб, мин и снарядов. Если к этой цифре прибавить число залпов малокалиберной артиллерии, громадное количество выстрелов танковой артиллерии, противотанковых ружей, выстрелы, произведенные из многих тысяч автоматов, винтовок, огромное количество израсходованных ручных гранат, противотанковых и других мин, то станет понятным, почему Сталинградская битва не имеет себе равных в истории.

Однако ярче цифр об этой эпической битве могут рассказать поступки людей. Оборона Сталинграда останется в веках сверкающим образцом мужественной борьбы наших войск. День и ночь в течение долгих месяцев гремели орудия и раскаленный металл покрывал каждый сантиметр сталинградской земли. На долю защитников города выпали невиданные испытания. Но сталинградцы все вынесли, все претерпели. Они сказали себе: «Назад нет пути!» – и, стиснув зубы, забыв обо всем, кроме своего долга перед Родиной, они до последней капли крови бились за каждый клочок русской земли.

И они победили! Они сумели вырвать инициативу из рук врага, перейти от обороны к наступлению.

Весь мир преклоняется перед бессмертным подвигом 33 бойцов, отразивших гранатами и зажигательными бутылками атаку 70 вражеских танков: 27 танков были сожжены, остальные были вынуждены повернуть обратно.

Красноармеец Алехин один сражался против 45 фашистских танков. Он подбил 2 танка. Израсходовав запас гранат, Алехин хладнокровно продолжал вести огонь по смотровым щелям и люкам, истребляя экипажи вражеских машин. Мужественный боец задержал танки противника до тех пор, пока наша артиллерия мощным огнем не принудила их повернуть обратно.

8 наших воинов во главе с лейтенантом Лагутиным и заместителем командира роты Коргаковым сдержали натиск целого немецкого батальона. В этом бою они истребили до 100 гитлеровцев, сами же потерь не имели. 10 гвардейцев под командованием Герасимова выдержали атаку 20 вражеских танков, 12 танков гвардейцы расстреляли. Уцелевшие фашистские бронированные чудовища позорно бежали. 7 отважных героев пали смертью храбрых, но через рубеж, защищаемый гвардейцами, враг не прошел.

В этой беспримерной стойкости, в самопожертвовании и беспредельной любви к Родине наших бойцов и командиров секрет сталинградской победы. В этом секрет того, почему немцы, бросив на небольшой участок протяжением в 25 километров 25 отборных дивизий, обломали себе зубы.

От некоторых танковых и пехотных дивизий противника еще в период нашей обороны остались одни лишь номера. 14, 16 и 24-я танковые, 3-я и 29-я мотострелковые дивизии немцев несколько раз пополняли свою материальную часть и личный состав. Все немецкие части несли колоссальные потери. Как правило, личного состава дивизии хватало на один-два дня. Так, 305-я и 79-я пехотные дивизии в первые же три дня после прибытия были почти полностью уничтожены. Позже, когда мы перешли в наступление, потери противника возросли еще больше.

Бои под Сталинградом заставили немцев прекратить всякие активные действия на всех других фронтах, за исключением Северного Кавказа. Сталинград впервые по-настоящему испугал немцев. «Длительность борьбы за Сталинград показывает немецким солдатам силу русских. Неслыханное упорство и стойкость русских танков таковы, что поражают немецких солдат и пугают их», – это признание военнопленного офицера 670-го пехотного полка 371-й дивизии весьма характерно.

Упорство и стойкость русских воинов, не сдавших врагу нашей волжской твердыни, опрокинули весь стратегический план немцев на 1942 год и существенно повлияли на весь ход войны. Доблесть наших воинов позволила командованию Красной армии накопить силы и подготовить такой удар, который роковым образом отразился на судьбе Германии. Сталинград больше, чем что-либо другое, подорвал престиж Гитлера.

Некоторые сравнивали Сталинград с Верденом. Такое сравнение неправильно: Верден – первоклассная крепость, она строилась и совершенствовалась годами. В Сталинграде не было укреплений; Верден имел относительно прочные, не наблюдаемые противником сухопутные коммуникации – у нас за спиной протекала широкая, двухкилометровая Волга, воды которой просматривались в течение круглых суток; защитники Вердена находились под прикрытием мощных железобетонных сооружений и бронированных колпаков, которых у нас не было; во времена Вердена никто и думать не мог о таких массированных ударах новейшей техники и, в первую очередь, авиации и танков, каким подверглись защитники Сталинграда, находившиеся в обычных полевых укреплениях и городских постройках.

Сравнение Вердена со Сталинградом поэтому не выдерживает критики. После окружения немецких войск под Сталинградом Гитлер со свойственным ему бахвальством заявил, что он принял все меры к тому, чтобы освободить окруженные войска. Гитлер назначил даже срок их освобождения – к Рождеству, то есть к 25 декабря 1942 года.

Для этой цели он собрал свои лучшие части: 6, 17 и 23-ю танковые дивизии, 16-ю мотодивизию и мотодивизию «Викинг», 4-ю и 8-ю пехотные дивизии, 5-ю и 8-ю кавдивизии румын. Всего 9 дивизий при 750 танках и большом количестве авиации. Во главе этих войск Гитлер поставил лучшего своего фельдмаршала – Манштейна – и поручил ему пробиться из района Котельникова на помощь окруженной группировке в районе Сталинграда.

Восемь дней шло жесточайшее сражение. И Красная армия победила: группировка Манштейна была разбита. Противник оставил на поле боя не менее 25 тысяч трупов. Было разбито и захвачено много военной техники, в том числе 571 танк, взято 10 тысяч пленных.

Так рухнули последние надежды Гитлера на спасение окруженной группировки.

Если в сражении при Вальми в свое время Гете мог воскликнуть: «С этого места и с этого дня начинается новая эпоха мировой истории!» – то что же можно сказать о Сталинграде!

Под Сталинградом германская армия потерпела самый большой в летописи войн разгром. Разгром военного могущества Пруссии под Иеной не может идти ни в какое сравнение с колоссальными потерями, понесенными Гитлером под Сталинградом.

6-я германская армия, которая в свое время под командованием фон Рейхенау переправилась через Маас в Маастрихте (Голландия), напала с тыла на Бельгию и затем как ураган пронеслась по Франции, приведенная Паулюсом на волжские просторы, была целиком уничтожена. Участь 6-й армии разделила 4-я танковая армия под командованием генерала Гота. Воины Красной армии с гордостью могут сказать, что антигитлеровские бойцы, погибшие под Дюнкерком и Туром, ныне отомщены: 6-я германская армия Паулюса и 4-я танковая армия генерала Гота целиком перестали существовать.

Сталинград явился переломным моментом в ходе Великой Отечественной войны. В цепи блестящих побед, одержанных нашей Красной армией зимою 1942–1943 гг., битва за Сталинград была важнейшим звеном.

Но она была далеко не единственной. Вслед за жестоким поражением, нанесенным немцам на Северном Кавказе и под Сталинградом, войска Красной армии одержали победы на Дону, под Воронежем, в районе Великих Лук, южнее Ладожского озера, под Демьянском и Ржевом. За три месяца тяжелой зимней кампании Красная армия освободила от захватчиков огромную территорию в 480 тысяч квадратных километров, очистив целиком Воронежскую и Сталинградскую области, Чечено-Ингушскую, Северо-Осетинскую, Кабардино-Балкарскую и Калмыцкую автономные республики, Ставропольский и Краснодарский края, Карачаевскую и Адыгейскую автономные области, почти всю Ростовскую и Курскую области и другие территории, долгое время бывшие под немецкой пятой.

Наши успехи у Сталинграда были достигнуты под личным и непосредственным руководством товарища Сталина. Мне как командующему Сталинградским фронтом больше всех известно о той гигантской роли, которую сыграл товарищ Сталин в борьбе за этот город, дважды в течение четверти века покрывший себя немеркнущей славой. Именно его гениальному замыслу, его неиссякаемой энергии Родина обязана тем, что Красная армия ликвидировала отборную группировку вражеских войск, насчитывавшую, по меньшей мере, 330 тысяч человек. Именно его блестящему руководству наши войска обязаны захватом колоссального количества вражеской военной техники, пленением около 90 тысяч солдат, 2500 офицеров и 24 неприятельских генералов во главе с фельдмаршалом Паулюсом.

В ходе войны обнаружилось несомненное преимущество нашей передовой военной мысли, нашей стратегической науки над стратегической мыслью противника. Наша подвижная и изобретательная тактика выявила свое превосходство над шаблонной тактикой немцев. Теперь всему миру очевиден просчет гитлеровской стратегии, переоценившей силы и возможности немцев и недооценившей силы противника. Очевиден и скандальный провал гитлеровской шаблонной стратегии.

«Немцы аккуратны и точны в своих действиях, – говорил товарищ Сталин в своем приказе в связи с 25-летием Красной армии, – когда обстановка позволяет осуществлять требования устава. В этом их сила. Немцы становятся беспомощными, когда обстановка усложняется и начинает “не соответствовать” тому или иному параграфу устава, требуя принятия самостоятельного решения, не предусмотренного уставом. В этом их основная слабость».

Это преимущество нашей стратегии и тактики над стратегией и тактикой немцев – существенный фактор нашей грядущей победы.

В отличие от авантюристических планов Гитлера стратегический план окружения и разгрома фашистских войск под Сталинградом был разработан нашим командованием с трезвым учетом реальных возможностей. Мудрость этого плана заключается в гениальном предвидении, во всестороннем обеспечении, твердой и последовательной реализации поставленных стратегических оперативных целей. Именно поэтому Сталинград, словно гигантское землетрясение, до основания поколебал всю немецкую армию.

Непревзойденная по своим размерам и конечным результатам битва под Сталинградом обогатила науку о войне классическим примером полного окружения и уничтожения врага.

До Сталинграда немцы любили говорить о Седане. Легкая победа над армией Наполеона Ш долго кружила головы немецким разбойникам. Теперь немцы не вспоминали о Седане. Они не могут забыть Сталинград.

В сталинградской операции ярче, чем где-либо, нашли свое выражение новые формы оперативного искусства, которое зиждется на разработанной товарищем Сталиным современной военной науке. Эта наука требует, чтобы отсталая линейная тактика уступала свое место современной тактике маневрирования. Она учитывает широчайшие перспективы, открываемые новой техникой для ведения операций с решительными целями – на окружение и полный разгром врага. Конкретный пример этому – массированное применение танков при ликвидации сталинградской группировки противника.

План использования танков был построен на трезвом учете их возможностей без тени авантюризма и вместе с тем дерзновенно.

Умелая разработка и осуществление плана прорыва вражеской обороны на всю ее глубину, развитие боевых действий в глубине обороны противника, окружение и разгром расчлененных вражеских группировок, умелое планирование многочисленных контрманевров неприятеля, – все эти и многие другие этапы великой Сталинградской битвы являются убедительным свидетельством возросшего оперативного мастерства Красной армии.

В сталинградской операции с небывалой до тех пор широтой был применен новейший опыт взаимодействия родов войск – координация артиллерийского и авиационного наступления, сочетание быстрых и глубоких ударов танков и мотопехоты с действиями пехоты.

Сталинградская операция открыла новую страницу в истории военного искусства. Она дала наиболее совершенный образец стратегии и тактики современного наступления, направленного на окружение и полный разгром врага. Эта операция свидетельствует о зрелости командных кадров Красной армии. Офицеры Красной армии успешно сочетают отвагу и личное мужество с умением руководить войсками на поле боя. Они все в большей степени становятся мастерами руководства войсками.

Немцы отказались от своей пресловутой стратегии «молниеносной» войны. Гитлеровские генералы хвастаются уже не молниеносным наступлением и победами, а… успешным уходом из-под охватывающих ударов войск Красной армии и войск наших союзников.

Провал стратегии «молниеносной» войны – это явление гораздо более глубокое и принципиальное, чем переход от одного тактического метода к другому. Нельзя забывать, что вся немецкая стратегия от Бисмарка до наших дней строилась на идее внезапного и молниеносного удара по расчлененным, не успевшим объединиться и отмобилизоваться противникам. В этом заключалось косвенное признание Германией своей относительной военной слабости. Характерно, что ни Россия, ни ее союзники никогда не выдвигали идеи «молниеносной» войны.

В теперешнем отказе немцев от идеи «молниеносной» войны нельзя не усмотреть фактора огромной важности. Немцы отказались от основной и, по сути дела, единственной стратегической доктрины. Гитлеровская Германия зашла в тупик, из которого ей нет возврата.

Победа под Сталинградом во многом предопределила весь последующий ход военных действий на советско-германском фронте. Вслед за Сталинградом немецко-фашистским войскам был нанесен ряд сокрушительных ударов. От немецкой оккупации была освобождена огромная территория.

Гитлеровские заправилы все надежды возлагали на лето этого года. Сконцентрировав огромные силы, они 5 июля начали свое «последнее за победу Германии» и «решающее» наступление. Но Красная армия, отразив атаки врага, сама перешла в наступление и нанесла немецко-фашистским войскам жестокое поражение.

Вслед за Орлом и Белгородом освобождены Харьков и Таганрог. Началось массовое изгнание немецко-фашистских войск из Советской страны.

Победы Красной армии создали благоприятную обстановку для развертывания наступательных операций наших союзников на Западе и обеспечили их успехи в Северной Африке, на островах Средиземного моря и в Сицилии.

Сейчас, как никогда, обстановка благоприятствует открытию второго фронта на западе Европы. Нужно только не упустить время, использовать создавшуюся благоприятную обстановку для нанесения решительного удара по врагу. Кризис гитлеровской армии налицо. Его не смеют отрицать и сами гитлеровцы. Поэтому теперь как никогда нужны дружные и решительные объединенные удары по врагу всех свободолюбивых народов.

Удары героической Красной армии должны быть поддержаны более решительными действиями доблестных войск наших союзников. Славянские, как и другие народы временно оккупированных немцами стран и областей, дополнят эти удары с фронта ударами с тыла. Все силы свободолюбивых народов на разгром врага! Смерть немецким оккупантам! Победа будет за нами!

Генерал армии Андрей Еременко. Ежемесячный журнал Всеславянского Комитета «Славяне», 8 августа 1943 г.