На основе множества исторических источников автор, известный русский историк Г. Ф. Карпов (1838/9—1890) разворачивает картину противостояния Московской Руси и Польско-Литовского государства во второй половине XV – начале XVI вв., когда наша страна, окончательно преодолев зависимость от Орды, начинала новый этап своего развития.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
v 1.0 – создание файла – Haliz
© Ермаков С., подготовка текста, предисловие, 2025
© ООО «Издательство «Вече», 2025
Геннадий Федорович Карпов (1838/9—1890) – один из ярких русских историков XIX столетия, ученик С. М. Соловьева, доктор русской истории, профессор, основной сферой научных интересов которого была история Малороссии и процесс образования Русского централизованного государства.
Хотя его труды не содержат ярких идей, а порою вызывают заслуженную критику, последняя связана по большей степени с недостатками его подхода, но никак не с качеством собственной проделываемой работы.
Но современного читателя, конечно, в трудах Карпова привлекут не спорные выводы и обобщения. Тщательно и внимательно он обращается к большому числу исторических источников, рассматривая их достаточно критически, сопоставляя и анализируя. В труде, посвященном истории противостояния Московской Руси и Польско-Литовского государства, в ходе которого решалось будущее нашей страны, использован огромный корпус документов, причем самых разных. Карпов обращается не только к летописям и статейным спискам, он привлекает духовные грамоты, договоры, дипломатическую и частную переписку – буквально все, что может послужить для понимания не только основных тенденций того времени, но и пролить свет на важные, но малоизученные исторические эпизоды, показывая тем самым их значение.
Существенна и широта охвата Г. Ф. Карповым материала с точки зрения географии. Он наглядно показывает, что в противоборстве Москвы и Литвы прямо или косвенно участвовали не только приграничные государства, такие как Казанское ханство, Крымское ханство, Золотая Орда, Ливония, Молдавия, Чехия, но и Священная Римская империя, Турция и даже государства Скандинавии.
Хотя историк ошибается, считая правителей Польско-Литовского государства слабыми властителями, он все же вполне сумел показать, как, например, король Казимир постоянно и небезуспешно вмешивался во внутренние дела Московской Руси, интриговал, всячески стремился расстроить и без того непростые взаимоотношения Москвы с Новгородом Великим и Тверским княжеством.
Как следствие, читатель может составить достаточно яркое представление не только о конфликтах между двумя великими княжествами, но и об обстановке, в которой они развивались, получив возможность сделать самостоятельные выводы.
Государствованием Ивана III блестящим образом заканчивается средневековая русская история и еще блестяще открывается новая. Препятствием к дальнейшему развитию русской общественной жизни в XV столетии была так называемая удельная система. Московские государи, сооружая одной рукой государственное здание, в то же время другой под влиянием старых понятий клали препятствие к дальнейшему развитию своего дела, посредством поддержания в своей семье удельных порядков. Ко времени Ивана III лиц, заинтересованных в укреплении этих порядков, в Северной России было много; на первом плане здесь являются братья великого князя, потом князья не из семьи Василия Темного, владевшие независимыми княжествами, каковы Тверское, Верейское, Рязанское, далее огромная масса князей служебных и, наконец, опора старины, Новгород, а за ним младший его брат, Псков.
К концу великокняжения Василия Темного система московских князей восторжествовала над их врагами; но, умирая, Василий Васильевич оставил завещание, старинное по форме и почти по сущности. Приказывая своим детям жить за один и слушаться своей матери, а младшим сыновьям – и своего старшего брата, в отца место, завещал старшему своему сыну, Ивану, держать братьев меньших в братстве без обиды, и в заключение всего Василий Васильевич разделил свои владения между всеми детьми, хотя старшему при этом дележе досталась наибольшая часть. Ко всему этому, как препятствие делу всей своей жизни, Василий Васильевич поручил блюсти свою вдову и своих детей представителю всяких старых порядков, королю польскому и Великому князю Литовскому Казимиру[1].
Вскоре после смерти Василия Темного его сыновья, Иван Васильевич с братьями, заключили в подтверждение прежнего договор с тверским великим князем Михаилом Борисовичем и тверскими князьями. Иван Васильевич и Михаил Борисович, как равные, обязались взаимно везде друг другу добра хотеть и под владения не подыскиваться, а быть везде за один, на татар, на ляхов, на Литву и на немцев; князей врагов одного великого князя другому не принимать, а при отъезде служебных князей в их отчины не вступаться; боярам и слугам вольным – воля; с Новгородом Великим жить по старине[2]. В то же время Иван Васильевич вместе с братьями заключили договор с верейским князем Михаилом Андреевичем, который по родовой лестнице приравнивался к третьему брату московского великого князя и обязывался держать великое княжение честно и грозно, без обиды, а его московские князья обязывались держать в братстве, любви и чести, без обиды же; все внешние отношения, к Орде, к великим князьям и так далее, лежат на московском великом князе, который с этой стороны должен заботиться об интересах верейского князя, а этот обязывался, если с кем находится в крестном целовании, то его сложить; боярам и слугам вольным – воля, но князей служебных друг от друга договаривающиеся не должны принимать[3]. Только с Рязанью у московских князей не было заключено договора, потому что Иван Васильевич, как было при его отце, оставался опекуном рязанского великого князя, который в 1464 году поехал в свои владения и в том же году женился на сестре Ивана Васильевича. Спустя около трех лет после договора московских князей с верейским с последним Иван Васильевич заключил еще два новых договора. По одному из них Михаил Андреевич поступался сам Ивану Васильевичу Вышгорода с волостями, путями и селами и обещался в него не вступаться. Этот Вышгород был пожалован верейскому князю Василием Темным и потом самим Иваном Васильевичем. По другому договору верейский князь должен был по старшинству считать себе старшими не только двоих сыновей Василия Васильевича, но всех пятерых[4]. Относясь к каждому самостоятельному князю отдельно, Иван Васильевич стал относиться точно так же и к своим братьям. Второй из них, Андрей Васильевич Большой, князь Углицкий, был в постоянном соперничестве с великим князем, начиная особенно со времени походов на Новгород. Летописец в числе неправд Андрея Углицкого против старейшего своего брата упоминает, что он думал на лихо великого князя со своими братьями, Юрием, Борисом и Андреем, и для этого приводил их к крестному целованию. Очень может быть, он что-нибудь задумывал после первого похода Ивана Васильевича на Новгород, и вот до нас от этого времени дошел договор (в копии) с ним. В этом договоре мы не видим никаких особенностей относительно владения договаривающихся, и он как бы составляет середину между договором с тверским великим князем и князем верейским[5]. Но вскоре после этого явился случай, еще более расстроивший мир между братьями. В 1472 году в сентябре месяце скончался второй сын Василия Васильевича, Юрий. Под влиянием, должно быть, обстоятельств он в своей духовной грамоте точно распорядился о своей движимости, о поминовении своей души, но ничего не сказал определенного о своем уделе. Братья рассорились за удел Юрия Васильевича, потому что старший все взял себе. Иван Васильевич пошел на сделки: самому младшему своему брату дал Тарусу; с Борисом заключил договор в феврале следующего 1473 года, по которому удел Юрия Васильевича остался за Иваном Васильевичем, а он пожаловал брату Вышгород. Но с Андреем такой же договор был заключен только в сентябре этого же 1473 года: его за удел Юрия Васильевича вознаградила мать, великая княгиня Марья, давши Романов-на-Волге. В предшествующем договоре Андрея Васильевича со старшим братом сын последнего, Иван, назывался просто князем, а теперь братья великого князя называют Ивана Ивановича великим князем и обязуются его иметь себе старшим братом[6].
Окончательное подчинение Новгорода снова рассорило братьев. Недовольными оказались Андрей Большой и Борис Васильевичи, Андрей же Меньшой не принимал участия в их деле. Повод к ссоре подал отъезд от великого князя Оболенского-Лыко. Оболенский, не стерпевши излишне строгого суда за взятки, отъехал к Борису Васильевичу. Иван Васильевич приказал силой схватить Оболенского среди княжеского двора, но когда его отняли из рук великокняжеского чиновника, то великий князь приказал сказать брату, чтобы тот выдал Оболенского головой, тот же отвечал предложением суда о делах «отъезчика». Вместо этого Иван Васильевич приказал боровскому наместнику схватить Оболенского тайно; приказание было исполнено, и Оболенского, закованного, привезли в Москву. Услышав это, Борис Васильевич послал к Андрею Углицкому, жалуясь на великого князя, что он вот какую силу над ними чинит, что не вольно никому отъехать к ним; что они молчали, когда князь Юрий умер, великому князю вся его отчина досталась, а он им из той отчины не дал никакого надела; Новгород Великий вместе с ними взял, и ему все досталось, а им жеребья из него не дал; а нынче и здесь силу чинит: кто отъедет от него к ним, и тех бессудно хватает; уж не за бояр начал считать свою братию; а духовного отца своего забыл, как тот написал, почему им жить, да также забыл и докончанья, что на чем кончали после отца своего.
Борис Васильевич рассердился на старшего брата собственно по поводу дела Оболенского и при этом припомнил все другие обиды. Но в это время готовилось против Ивана Васильевича общее восстание всех его врагов. Новгород, подчиненный в 1478 году, хотел подняться снова; помощь ему обещал Казимир, вступивший для этой цели в сношения с Ахматом, ханом Золотой Орды. Во всех этих замыслах участвовал Андрей Васильевич Углицкий, и в этом его обвиняет летописец, пересчитывающий его неправды пред великим князем; поэтому жалобы Бориса Васильевича были для врагов московского государя весьма кстати, и Андрей начал с ним уговариваться о восстании. Об общих замыслах против себя Иван Васильевич не знал; он только узнал, что новгородцы приготовляются к восстанию, и поэтому, приехавши в самом начале 1480 года в Новгород, начал свой страшный розыск. Здесь крамольники сказали, что они имели ссылки с князьями Андреем и Борисом; Иван Васильевич не сказал об этом никому, но скоро скрывать было нечего, потому что в Новгород пришла весть, что братья от него отступили. Порешив новгородское дело, Иван Васильевич поспешил в Москву; сюда он приехал пред Великим заговеньем, и его приезду все были рады, потому что люди в страхе от восстания князей бегали по лесам и от стужи многие мерли; города же были в осадах; но восстание не было в полном разгаре.
Около тех же дней, когда Иван Васильевич прибыл в Москву, Борис Васильевич из своего удела Волока пришел к брату Андрею в Углич (на Масленой неделе). Из Углича князья, побросавши свои города, направились через Тверскую область к Ржеве, куда прежде из Волока была отправлена жена Бориса Васильевича вместе с детьми. Иван Васильевич послал к князьям в Ржеву боярина, приглашая их возвратиться, но они не возвратились и пошли из Ржевы вверх по Волге, к новгородским волостям. Войска князей сопровождали их жены и дети, также жены и дети их бояр и детей боярских. На дороге в Новгород, в Молвятицах, догнал князей другой посланный из Москвы, ростовский владыка Вассиан. В новгородских областях князья могли убедиться, что они пришли сюда поздно, потому что все было погромлено, и, может быть, поэтому повернули с дороги в Новгород к литовскому рубежу и в то же время по архиепископским речам послали для переговоров со старшим братом двух своих бояр, князей Оболенских, вместе с архиепископом. Вассиан вместе с княжескими боярами приехал в Москву на Страстной неделе; великий князь отпустил княжеских бояр к их князьям, и притом отправил к ним опять архиепископа Вассиана, вместе со своими боярами, наказав сказать братьям: «Идите в свои отчины, а я вас во всем хочу жаловать!» Кроме этого, бояре должны были предложить князю Андрею прибавку к его отчине и к тому, что ему дала мать, города Калугу и Алексин. Вследствие весеннего пути посланные к князьям ехали долго, а когда прибыли в Великие Луки, то все их предложения были отвергнуты. Мать великого князя, архиепископ Вассиан и многие другие лица хлопотали о примирении братьев, и Иван Васильевич, стесняемый другими обстоятельствами, вступил с ними в переговоры. Он много сердился на свою мать, подозревая, что она потакала его братьям, так как особенная ее любовь к Андрею Большому была известна, но она, прося великого князя за младших своих сыновей, посылала в то же время к ним, чтобы они не ходили к королю. Но дела князей не были в блестящем положении: вероятно, в надежде на помощь Казимира они отвергали предложения Ивана Васильевича, но король им не помог. Когда они пришли в Великие Луки, то послали к королю бить челом, чтобы он управил их в обидах с великим князем и помогал, но король отмолвил им, а только княгиням их дал на прожиток город Витебск. Приготовляясь защищать берег Оки против татар, Иван Васильевич оставил братьев в новгородских областях, но, видя, что из их бунта ничего не выходит, отказал и тогда им, когда они прислали к нему своих дьяков бить челом, и не принял их челобитья. Большую часть лета Иван Васильевич стоял на берегу в Коломне, ожидая нашествия Ахмата, а князья ходили по новгородским и псковским областям, где от их людей был грабеж, точно как от неверных. Когда Ахмат пришел под Угру, то Иван Васильевич приехал из Коломны в Москву 30 сентября, для того чтобы сделать различные распоряжения: в это время пришли послы от князей о мире. Говорят, будто бы эти послы предложения своих князей высказали не в форме челобитья, а следующим образом: «Если исправишься к нам и силы над нами не почнешь чинить, а будешь держать нас как братию свою, то мы придем к тебе на помощь». И будто бы Иван Васильевич, под влиянием страха татарского, дался во всю волю князей, и они поехали к нему на помощь, давши сначала помощь псковитянам на немцев; хотя, впрочем, этой помощи они и не давали, и псковитяне именно и говорят, что князья грабили их как неверные, и они насилу могли подарками привести их к тому, чтобы они ушли назад в новгородские земли. Невраждебная летопись к Ивану Васильевичу говорит, что он пожаловал свою братию, по печалованью своей матери, архиепископа Вассиана и верейского князя, отпустил их послов, приказав князьям идти к нему быстро. Князья пришли к великому князю, когда он был в Кременце, и потом пошли к Угре. Иван Васильевич, примирившись с братьями, дал Андрею Васильевичу не Калугу и Алексин, как прежде предлагал, а Можайск; говорят, что и Борису Васильевичу при этом примирении даны села, но в заключенных вскоре после этого примирения (2 февраля 1481 года) договорах Можайск укреплен за Андреем Васильевичем, а о Борисовых селах ничего не сказано. Вскоре после этих договоров умер младший сын Василия Темного, Андрей, не принимавший участия в замыслах старших братьев; он отдал свой удел Ивану Васильевичу, причем возложил на него и все свои долги; остальным своим братьям завещал по селу и некоторые вещи[7].
1480 год во многом разъяснил, кто чему сочувствует, Иван Васильевич примирился с братьями и покуда не трогал их. Но первый удельный князь, который потерял окончательно свои владения, был Михаил Андреевич Верейский. Этот примиритель князей уступил в 1482 году Ивану Васильевичу часть своих владений, Белоозеро, после своей смерти; Иван же Васильевич обязался за себя и за своих потомков, которые будут владеть Белоозером, поминать душу Михаила Андреевича[8]. Спустя некоторое время после этого тот случай, что Иван Васильевич хотел дарить вещами свою сноху, родившую ему первого внука, а эти вещи оказались отданными, без его спроса, Софией Фоминичной в приданое за ее племянницей, вышедшей замуж за сына Михаила Андреевича, Василия, повел к тому, что Иван Васильевич рассердился на верейских князей. Он послал к Василию Михайловичу взять у него приданое его жены и грозился при этом посадить его в заключение. Василий Михайлович побежал в Литву, а посланная за ним погоня не догнала его. Отец Василия Михайловича заключил с Иваном Васильевичем договор (12 декабря 1483), по которому обязался не ссылаться с своим сыном некоторою хитростью, и если тот кого пришлет к нему, то он должен был отослать присланного к великому князю; Верея с волостями была отобрана у князей, и Иван Васильевич отдавал ее во владение Михаилу Андреевичу до его живота, и после его смерти обещался, как и прежде, поминать душу Михаила Андреевича. Михаил Андреевич действительно скоро скончался, завещав своему господину и государю свою душу поминать и долги платить[9].
За Вереей очередь падения наступила для Твери. До восьмидесятых годов оба великих князя жили мирно; обстоятельства, при которых они заключили первый свой договор, к последнему времени совершенно переменились: уже почти кругом тверских владений находились московские. С другой стороны, Казимир, не помогший в 1480 году ни одному врагу московского великого князя, подготовлял теперь новое нашествие татар на Москву. Но это дело пошло к тому, что две Орды, Крымская и Золотая, начали между собой воевать, а в Ордах случился голод, вследствие чего все степные дела перепутались. Этого Казимир не мог, конечно, предвидеть; но в связи с татарским нашествием, для полного вреда московскому государю, при ничтожных волнениях в Новгороде, было полезно восстановить на него князя, могшего при этом нанести ему вред. Около того времени, когда Иван Васильевич порешил с Вереей, между тверским великим князем и Казимиром был заключен договор, по которому если тверскому великому князю придется с кем-нибудь быть немирным, то Казимир обязывался пособлять ему думой и помочью без хитрости, и стоять им везде заодно на всех врагов, не исключая никого[10]. Это нарушение предшествующего договора с московскими князьями со стороны Михаила Борисовича, естественно, вело к тому, что Казимиру необходимо было скоро исполнять свой договор. Этот союз на всех, хотя без имени, не укрылся от Ивана Васильевича, и он зимою 1484/85 года послал в Тверь сложить с себя крестное целование и приказал порубежной рати завоевать тверские области. Помощь из Литвы не приходила, татары не нападали на московские украины, и Михаил Борисович прислал к Ивану Васильевичу тверского владыку бить челом о мире. Мир был дан на всей воле московского государя: Михаил Борисович отказывался от союза с Казимиром, должен был сложить к нему крестное целование пред московским послом, во всех внешних отношениях следовать политике московского государя; вместо прежнего равенства Михаил Борисович приравнивался брату Ивана Васильевича, Андрею Углицкому[11]. Летописец рассказывает, что после этого мира московские бояре и дети боярские, где их рубежи сходились с тверскими, позволяли себе обижать тверитян, и эти их дела оставались безнаказанными, а где обидят тверичи, то великий князь посылает в Тверь с поношениями и угрозами, ответам не верит и на своих обидчиков суда не дает. Такое состояние дел вело к тому, что сначала двое служебных князей, а потом и все тверские бояре отъехали на службу в Москву. Отъезчикам такое дело было выгодно – в Москве их наградили: так, одному служебному князю, дорогобужскому, великий князь дал Ярославль, а другому, микулинскому, – Дмитров. Нашествие татар должно было произойти летом 1485 года, но, как уже сказано, в Ордах произошел голод, а между тем в Москве узнали, что тверской князь не прекратил своих связей с Литвой: был схвачен гонец тверского князя, и у него вынуты грамоты, посланные с ним в Литву. Михаил Борисович на угрозы из Москвы послал туда к великому князю опять своего владыку с челобитьем, но теперь челобитье не было принято, а явившийся с тем же из Твери, после владыки, князь Михаил Холмский не был пущен на глаза великому князю. В это лето, кроме возможности нашествия татар из степей, у Ивана Васильевича было на руках еще казанское дело. К 20 июля с Казанью было порешено, и после этого Иван Васильевич приговорил поход на Тверь. В августе большое московское войско пошло к Твери; бояре от Михаила Борисовича уезжали, помощи не являлось ниоткуда, и когда москвичи осадили Тверь, то ее великий князь, оставив свой родной город, побежал в Литву, к Казимиру[12].
Как Новгородом, так и Тверью Иван Васильевич овладел вместе со своими братьями, но и из тверского прибытка он не поделился с ними. В следующем году (1486) после взятия Твери Иван Васильевич заключил сначала договор с Борисом Васильевичем, 20 августа, а потом, 20 ноября, – с Андреем Васильевичем. Оба эти договора отличались один от другого: оба князя обязались не вступаться во владения старшего своего брата и его прибытки: Тверь, Кашин, Новгород, Псков, Верею; но в договоре с Борисом Васильевичем враги Ивана Васильевича названы по именам, именно: «с недругом нашим, королем и великим князем Казимиром, с великим князем Михаилом Борисовичем, литовскими панами и ни с кем не ссылаться никакою хитростью, а быть везде за один и неотступным от великого князя»; в договоре же Ивана Васильевича с Андреем Васильевичем враги не упоминались по именам, а говорилось только вообще о союзе[13]. Подобная выгода свободы действий Андрея Васильевича имела свои опасности. Прошел после этого договора только один год, и Андрею Васильевичу случилось быть в Москве. Здесь его боярин сказал ему, что великий князь хочет его схватить и заключить. Андрей Васильевич испугался и хотел тайно бежать из Москвы. Но когда его мысли отвратились от этого, то он послал к князю Ивана Юрьевича Патрикеева, велевши ему объявить то великому князю и спросить, за что он хочет это сделать над ним. Князь Патрикеев отрекся от поручения, и тогда Андрей Васильевич сам пошел к брату и объявил все. Князь великий начал клясться ему небом, и землей, и Богом сильным, Творцом всея твари, что и в мысли у него того не бывало. По обыску оказалось, что боярский сын, служивший великому князю, Мунт Татищев, пришел к боярину Образцу и пошутил, а Образец поворотил то в правду и сказал об этом князю Андрею, желая прислужиться ему, потому что тот не держал его в любимцах. За эту шутку Татищев был подвергнут торговой казни. Великий князь хотел ему велеть и язык вырезать, но митрополит выпечаловал то. В 1491 году Ивану Васильевичу необходимо было послать своих воевод против татар: он послал и к братьям, чтобы и те послали также своих воевод. Борис Васильевич исполнил требование, но Андрей Васильевич не послал своих воевод. В этом отношении Андрей Васильевич поступил не по договору, потому что и в договоре с ним условие о посылке воевод вместе с великокняжескими было помещено. Иван Васильевич в это время начинал войну с Литвой, поэтому существование в Северной России такого князя, который не хочет действовать с ним заодно, было опасно. И вот, через несколько месяцев после этого события, Андрею Васильевичу опять случилось быть в Москве. Великий князь его принял с почетом. На другой день Иван Васильевич послал к брату своего дворецкого и велел пригласить к себе хлеба ясти. Андрей Васильевич хотел за эту честь челом ударить своему брату старейшему, и когда он пришел к великому князю в комнату, называемую западней, и бил челом великому князю на чести, то последний, немного посидев с ним и мало поговоривши, вышел в другую комнату, приказавши ему подождать себя, а боярам князя Андрея приказал идти в гридню. Когда бояре вышли сюда, то были здесь пойманы и разведены розно. Князя Андрея великий князь велел поймать князю Семену Ряполовскому. Князь Семен со многими боярами и князьями вошел в западню, остановился пред Андреем Васильевичем, но от слез не мог ничего выговорить и наконец, уже рыдая, сказал: «Государь, князь Андрей Васильевич! Пойман еси Богом да государем великим князем Иваном Васильевичем всея Руси, братом твоим старейшим». Князь Андрей встал и сказал: «Волен Бог да государь, брат мой старейший князь великий Иван Васильевич, а суд мне с ним пред Богом, что меня неповинно имает». Это было в первом часу дня; до вечерен сидел Андрей Васильевич в западне, после его свели на казенный двор и приставили стеречь многих князей и бояр. Кроме этого, Иван Васильевич послал в Углич под начальством двух князей тысячу человек детей боярских схватить сыновей Андрея Васильевича, Ивана и Дмитрия; они были схвачены и посажены в Переславле в железах. Дочерей Андрея Васильевича оставил в покое, на самого его, на первой неделе после поимания, надеты были оковы, а сторожи, охранявшие его темницу, были приведены к крестному целованию. Андрей Васильевич скончался в темнице, младший же его брат, Борис, спокойно дожил свой век, потому что главным заводчиком смут был наследник владения Шемяки и всех его наклонностей князь Андрей Васильевич Углицкий. Летопись высчитывает его вины пред великим князем следующим образом:
«Он думал на великого князя лихо вместе со своими братьями, князьями Юрием, Борисом и Андреем, и для этого приводил их к крестному целованию; кроме того, грамоты посылал в Литву к королю к Казимиру, одиночась с ним на брата своего старейшего; отъезжал от великого князя вместе с князем Борисом; посылал грамоты свои к царю Ахмату Большой Орды, приводя его на великого князя Русскую землю ратью, да с великого князя ратью на ордынского царя своих воевод не посылал, и всем тем чинил измену великому князю, преступая крестное целованье»[14]. Поиманьем князя Андрея Васильевича деятельность сильных удельных князей Северной России прекратилась, и все средства, которыми они распоряжались, сосредоточились в руках одного великого князя. Это дело уничтожения князей при Иване Васильевиче продолжалось почти тридцать лет. Как ни была подкопана всей предшествовавшей историей удельная система, но этот тридцатилетний срок не был длинен, если вспомним, что в это же время Ивану Васильевичу приходилось иметь постоянно множество других дел: со степняками, с Новгородом, не говоря уже о том, что нужно было иметь постоянно в виду и отношения к Литве.
Мы видели, что князья, притесняемые великим князем, надеялись на Литву и в крайнем случае бежали туда. Это вело к тому, что в договорных грамотах великого князя с князьями имя Казимира короля упоминается почти постоянно, как врага Ивана Васильевича, и особенно в этом прямом смысле начинает оно упоминаться после нашествия Ахмата под Угру, или, лучше сказать, после 1482 года. Основой определений всяких отношений Москвы к Литве служил союзный договор Василия Васильевича Темного с Казимиром, заключенный в 1449 году[15]. О князьях, значительных по своей силе, в этом договоре было сказано, что Казимир обязуется не принимать Дмитрия Юрьевича Шемяку. Но после смерти Шемяки это условие теряло значение, а союзники Шемяки или подозреваемые в том бежали все-таки в Литву. О рязанском великом князе в этом договоре было сказано, что, если он захочет служить Казимиру, московский великий князь не должен за это гневаться на него и не мстить ему за то. Но мы выше видели отношения Ивана Васильевича к рязанскому князю, а в 1483 году с новым рязанским князем был у него уже заключен договор, по которому последний обязывался быть с московскими великими князьями на Казимира и везде за один, а если великие князья будут делать докончанье с королем, то и его, рязанского великого князя, в нем поместить[16]. О тверском великом князе в договоре Казимира с Василием Васильевичем сказано, что его считать на стороне Казимира, а с великим князем Василием он в докончанье. Но после падения Твери такое условие тоже почти ни к чему не вело, как увидим сейчас. Участие Казимира в делах князей Северной России мы видели выше, а, как об этих делах объяснялись между собою Иван Васильевич с Казимиром, это может нам указать дошедшее до нас посольство Казимира в Москву, по случаю дела тверского князя. В посольских речах литовцев говорится от имени Казимира: «Я уже посылал к тебе о тверском великом князе, а с чем посылал, то тебе ведомо; теперь же говорю о том; известно, что Михаил Борисович с нами в докончание и крестном целование, и теперь он приехал в Литву, мы его приняли, он бил нам челом, чтобы мы ему помогли, а мы думали, как бы он до своей отчины дошел мирно, без кровопролития, и по докончанью нашему с твоим отцом, которое мы заключили и на детей, мы Михаилу Борисовичу помощи на вас не дали, хлеба же и соли ему не боронили, и, покуда была его воля, до тех пор он у нас и был, и как добровольно приехал в нашу землю, так мы добровольно его и отпустили»[17].
Отъезжая из Северной России в Литву, князья уносили туда с собой только одни притязания; Казимир, как видим, не хотел им помогать в желании возвратить их прежнее значение, а только не отказывал в хлебе и соли. Эту хлеб-соль давали им в виде владений, и при этом князья из самостоятельных превращались в служебных. Самыми важными из них, сыгравшими роль в истории, были потомки старых отъезчиков из Северной России, Шемячич и Можайский. Их в Литве приняли и дали им в удел Чернигов, Стародуб и другие места, под боком у Московского государства и на границе степей. К этим отъезчикам Иван Васильевич относился так, что почти во всех своих союзных договорах поставлял условием не принимать этих князей и не ссылаться с ними.
Служебных князей, находившихся в службе у московского великого князя и у значительных удельных князей, было весьма значительное количество. Разрядные книги[18] показывают нам, что в Северо-Восточной России почти весь верхний слой общества состоял из князей. Некоторые из них владели целыми городами, с окружавшими эти города местами. Верховная власть над владениями служебных князей принадлежала великому, или удельному, князю, и поэтому в договорных грамотах времен Ивана III встречаем постоянным условием, что князей служебных с их отчинами на службу не принимать и в отчины их не вступаться. Это условие было необходимо не только потому, что князья имели особенную способность переходить из службы от одного князя к другому, но и потому, что верховные князья областей, принимая на службу князей, давали им во владения свои города, и, таким образом, после такого пожалованья, если не было бы вышесказанного условия в договорных грамотах, князь, переходя в службу, переходил бы с чужими отчинами.
Как эти князья жили в своих отчинах, нам известно очень мало. У каждого из этих служебных князей была своя дружина или, по крайней мере, дворня. Основная специальность этих князей была война. Родовые счеты и споры за границы давали повод к борьбе между ними, но с усилением одного великого князя эти решения споров мечом должны были прекратиться, потому что он не мог допустить в своих владениях войны всех против всех. Но, с другой стороны, сосредоточение огромной массы беспокойных служебных князей под властью одного великого князя ставило его в такое положение, что он для водворения в своем государстве покоя не имел возможности и средств постоянно разбирать их дела, и поэтому должен был дать им занятие. С этой стороны отношения Московского государства к соседям были таковы, что для этих военных специалистов было много дела. На границах со Степью была постоянная война: от Галича Костромского по московским границам, на юго-восток до Калуги, по несколько раз в году переменялись войска, и все большей частью под начальством князей; с другой стороны на запад и северо-запад шла почти безостановочно война с немцами и в Финляндии. Давая занятие и упражнение своим служебным князьям, по собственному усмотрению, великий князь вместе с тем и развивал их силы и в то же время возможностью иметь занятие и вознаграждение за него привлекал их от других. Исполнять волю московского государя и воевать, где он укажет, князья готовы были с великой ревностью, потому что они знали, что за свои подвиги будут вознаграждены. Так, после голодных войн с татарами Иван Васильевич задавал князьям, как пир, самые прибыточные походы, каковыми были два новгородских похода, в которых князья значительно обогатились; а когда силы Северной России положительно все сосредоточились в руках Ивана Васильевича, то он начал бесконечные Польско-Литовские войны. Но и эти войны начались по поводу все тех же служебных князей.
Отношения князей Северной России к своему верховному господину, московскому государю, остались навсегда неопределенными. Но мы несравненно больше знаем об определении отношения к верховному господину тех князей, которые жили в литовских владениях. Граница Московского государства с Литвой при Иване III до девяностых годов XV столетия была определена договором Василия Темного с Казимиром. Так как тогда Новгород и Тверь не были подчинены Москве, то московская граница с Литвой соприкасалась не во многих местах: не входя в подробности, ее можно определить так, что она шла от города Калуги и реки Угры почти прямою линией к городу Ржеву. На юго-запад от этой границы к Днепру находились владения многочисленных князей, по большей части Рюриковичей; все это пространство земель носило официальное название страны князей. Одни из этих князей имели родовые владения, а другие – пожалованные им литовскими великими князьями. Те князья, которые имели родовые владения, определяли свои отношения к своему верховному господину посредством договоров; договоры с князьями Новосильскими, Одоевскими и Воротынскими показывают, что они заключались так, что в них стояли, с одной стороны, Великий князь Литовский, а с другой – несколько князей вместе. Эти договоры, в сущности, сходны один с другим; вот их содержание: «Били мы челом королю Казимиру, государю великому князю, чтобы принял он нас в службу по докончанию дяди своего, великого князя Витовта. Нам ему служить верно во всем, без всякой хитрости, и во всем быть послушным, а ему нас в чести держать и в жалованье и в докончание, как держал дядя его, великий князь Витовт. Поступать нам по королевской воле, и с кем он будет мирен, с тем и мы мирны, и с кем он не мирен, с тем и мы не мирны. Королю и великому князю нас защищать, как и своего. Нам без королевской и великого князя Казимира воли ни с кем в докончанье не вступать и никому не помогать. После смерти королевской нам и нашим детям служить тому, кто будет на литовском престоле; если после нас не будет потомков, то нашей земле от Великого княжества Литовского не отступить. Королю, или кто по нем будет на литовском престоле, в наши земли, которые за нами, ни у нас, ни у наших потомков, не вступаться. Когда мы помрем, то нашим детям король, а потом и его дети, должны дать такое же докончанье, как теперь, и держать по нем; если же при нашей жизни Божья воля станется над королем, то его дети, что будут на Литовском Великом княжестве, должны дать нам такое же докончанье. Если докончанье не будет дано, или по нем нас не будут держать, то с нас крестное целование долой и нам воля. Суд нам с соседями по старине; а сопремся в суде, то положить все дело на короля»[19]. Князь, вступающий в службу к литовскому великому князю, уже, кроме того, что само по себе разумеется, давал присягу в верности, за вотчину, которую ему жаловали, и обязывался служить верно с того удела, еще должен был управлять вотчиной по старине, а жителям ее приказывалось служить своему князю и быть ему послушными, как самому великому князю[20]. Но так как в докончаньях служебных князей с великим князем, кроме ясных определений, когда они освобождаются от присяги, было и то, что если великий князь не будет их держать в чести, жалованье, защищать их от всякого, то подобные условия давали князьям возможность очень часто переменять своего господина.
Но так как в девяностых годах XV столетия такими верховными господами были только двое, московский и литовский великие князья, то могли ли они принимать к себе из службы другого князя? В договоре Василия Ивановича с Казимиром о князьях служебных было сказано только: «…которые князья служат тебе, Казимиру королю, со своих отчин и мне, великому князю, и моей братии младшей, блюсти их и не обижать, точно так же и тебе, королю, блюсти и не обижать князей, которые мне служат». Такое неопределенное условие давало возможность многое делать, и Казимир поспешил исправить эту ошибку относительно князей: в договоре его с тверским великим князем, заключенном в один год с договором с Василием Темным, о князьях было сказано, что, который из них отъедет, от одного великого князя к другому, тот своей отчины лишен[21]. Но это обязательно было только в отношениях к Твери, а в отношении московского и литовского государя было то, что каждый из них, не нарушая договора, мог принимать служебных князей и с отчинами, хотя то могло вести к запутаннейшим спорам. Впрочем, когда государи были в мирных и дружественных отношениях, и притом равной силы, то князья не могли иметь особенного значения в их отношениях, но совсем другое могло произойти, если государи из друзей превратятся во врагов и силы их не будут равны. Литовский великий князь и в то же время король польский, как государь двух государств, из которых каждое имело свои особенные интересы, естественно должен был быть государем, слабым по своей силе, потому что каждое из его государств относилось к другому враждебно, и притом ни одно из них не было настолько слабо, чтобы сразу вполне подчиниться другому. Занятый постоянно этой внутренней борьбой своих насильственно склеенных вместе государств, литовский великий князь поэтому не имел возможности, подобно московскому государю, сдавливать способности князей враждовать между собой; но к этому еще литовский государь, обремененный своими семейными делами, необходимо должен был поставить себе их на первом плане, так как государственные дела его государства не были в его в руках, поэтому и не направлял способностей князей в ту или другую сторону. Те вельможи и те князья, владения которых находились внутри Литовско-Русского государства, то есть на западной стороне Днепра и на южной стороне Западной Двины, ссорами между собой могли вредить государству только с той стороны, что нельзя было ожидать внутри него порядка и покоя; но те князья, которых владения находились на других сторонах выше сказанных рек, могли быть опасны и другим образом.
Что делали эти пограничные князья и чем занимались, мы подробно узнаем только с конца 80-х годов XV столетия, потому что с этого времени начинаются записанные дипломатические сношения Московского государства с Польско-Литовским, и начало этих государственных бумаг все поглощено этими княжескими делами. Оказывается, что князья ссорились между собой как за границы своих владений, так и за владение своими городами по роду и по старейшинству. Эти князья в своих ссорах за решением дел обращались на основании своих договоров к своему верховному господину. Как занимались литовские государи этими княжескими делами, об этом один из служебных князей хотел высказать великому князю, Александру Казимировичу, следующее:
«Тебе, господине, ведомо, что отец твой за мою отчину не стоял и не оборонил, и мне против той отчины городов и волостей не измыслил. И к тебе, господине, я посылал бити челом, чтобы ты меня пожаловал, в докончанье принял, городов мне измыслил против моей отчины, чем бы мог я тебе служить: и Твоя милость меня не жаловал, городов не дал, в докончанье не принял, а за отчину мою не стоял, бояр моих не жаловал и не чтил. Ино, господине, не я выступил, а Твоя милость, Государь, и поэтому на основании докончанья с Твоим отцом крестное целование с меня долой». Почти через год после того как Андрей и Борис Васильевичи поднялись против своего старшего брата в 1480 году и обратились за помощью к королю Казимиру, в летописи мы читаем под 1482 годом следующее известие: «Был мятеж в Литовской земле: захотели вотчичи Ольшанский, Олелькович да князь Федор Вельской отсесть Литовской земли по Березыне на великого князя; их обговорили, и король Ольшанского да Олельковича схватил, а князь Федор прибежал к великому князю, и он его пожаловал, дал ему город Демон в отчину да Мореву со многими волостями»[22]. Это дело князей было со стороны Ивана Васильевича месть и вместе с тем проба, насколько можно рассчитывать на литовских служебных князей.
Король не обращал внимания и не вступался в дела своих служебных князей, и поэтому князья решали свои дела посредством собственной силы. От этого в стране князей, на восточной стороне Днепра, происходила постоянная война. В ссоры и дела литовских служебных князей вмешивались соседние им московские служебные князья. В 1487 году королевский посол в Москве говорил, что Одоевские князья, служащие Москве, пред Успеньевым днем приходили на отчину князей Мезецких, город осадили, но не взяли; потом, захватив много пленных, ушли, пограбивши волость; князья Мезецкие, чтобы отнять этот плен, погнались за Одоевскими, но те против них бои поставили. В Москве отвечали, что князья Одоевские сами жаловались на князей Мезецких, что эти нападали на их отчину и много лиха сделали, жен и детей головами в плен повели, а князья Одоевские не могли того стерпеть, послали за ними погоню, и с этого у них начались ссоры.
Ссоры князей литовских не разрешал их государь, и за это дело взялся Иван Васильевич. Когда Северная Россия была объединена окончательно около Москвы, когда там не поднималось никакого шума, все было тихо, а извне спокойно, литовский же великий князь, по прежним своим делам, сделался настоящим врагом московского государя, который уже называл себя «государем всея Руси», то начались такие дела: к ссорящимся литовским служебным князьям являлся московский посланец и объявлял, что государь хочет их жаловать, взять их к себе в службу с их отчиною и их беречь, они могут воевать за свою обиду своих врагов, и, которые города возьмут, на тех городах им сидеть; в эти завоеванные города и в их собственные великий князь не будет вступаться, а будет только защищать. Соглашавшимся князьям на эти предложения, в подтверждение этих слов, посланец великого князя давал правду; эту правду потом подтверждали бояре. Князья при этом обязывались иного государя, кроме московского великого князя, себе не искать, и над воеводами, которых к ним пошлют, никакого лиха и хитрости не учинить. Для приезда в Москву князьям давались опасные грамоты. Эту боярскую присягу и опасные грамоты сами князья считали в уровень с теми договорами, которые они заключали прежде с Великими князьями Литовскими; московское же правительство, конечно, на это смотрело другими глазами. Обещание, что те города, которые князья завоюют, будут им принадлежать, исполнялось московским правительством: этими городами князей жаловали[23].
С конца 80-х годов XV столетия начинаются отъезды князей из литовской службы в московскую. Князья отъезжали при этом со своими отчинами, московский государь их принимал и этим, как уже сказано, не нарушал договора. Первый, начавший это дело, был князь Иван Михайлович Воротынский. После отъезда он послал к королю своего человека сложить за себя свое крестное целование. Король князя Воротынского из крестного целования не выпустил, а еще жаловался Ивану Васильевичу, что князь Иван Михайлович перед отъездом пограбил смоленских мещан (впрочем, этот грабеж был не совсем удачен, потому что королевские воеводы пришли на князя Воротынского изгоном и захватили многих в плен). Отвечая на жалобы короля по поводу дела Воротынского, Иван Васильевич говорил: «Король Казимир напрасно называет князя Ивана Михайловича своим слугою и не хочет его выпустить из присяги; эти князья и прежде служили на обе стороны». За отъездом Ивана Михайловича приехал служить к московскому государю другой князь Воротынский, Дмитрий Федорович (в 1490 году): он перешел служить своими отчинами. После этого еще приехал служить князь Иван Васильевич Бельский. Король не выпускал и этих князей из своей службы и объяснял московскому государю, что это он делает на основании докончанья князей с ним; тем более он не признавал права отъезда с отчинами, потому что по докончанию эти отчины, если и род князей прекратится, должны принадлежать Литовскому Великому княжеству, да, наконец, у князей владения не все родовые, a многие пожалованы королем им и их отцам за службу. Королевский посол кончал это объяснение следующими словами от короля к Ивану Васильевичу: «Сам того посмотри, гораздо ли так делаешь: слуг наших принимаешь с их отчинами и нашими городами и волостями, а мы от тебя твоих слуг не принимаем по докончанию с твоим отцом, которое мы кончали и на вас». На эти слова последовал ответ, подобный ответу по поводу отъезда князя Ивана Михайловича Воротынского: «Эти князья прежде служили, как нашим предкам, так и королевским, и теперь они приехали служить нам со своими отчинами, и поэтому теперь они наши слуги».
Когда отъезжал князь Иван Михайлович Воротынский, то королевский посол жаловался, что он произвел грабежи; теперь же по поводу отъезда последних князей королевский посол говорил: «Князь Дмитрий Федорович Воротынский, запамятовавши свое крестное целование, бил тебе челом в службу со всею своею отчиною и с уделом брата своего, Семена Федоровича Воротынского; он казну его всю взял, а бояр и слуг его поймал и к присяге привел насильно, приказавши им служить себе. Да, кроме того, он наших панов и слуг города и волости за себя побрал и наместников своих посажал; эти города: Серепек, Бышковичи, а волости Лычино, Недоходово». На эту жалобу в Москве отвечали, что «не знают того, точно ли это владения чужие, а сначала опытают, а потом ответ дадут».
Опираясь на обещание московского государя, князья, отъехавшие из литовской службы, вместе с князьями, давно служившими московскому государю, и при помощи пограничных московских войск, начали мстить своим врагам и родственникам в литовских владениях. Князь Воротынский, со многими татарами и людьми калужскими и перемышльскими, ограбил волости брянские. Князь Иван Васильевич Бельский, когда убежал из Литвы, то тайно напал со многими людьми на отчину своего брата, Андрея Васильевича, и изловил там третьего своего брата, князя Василия, привел его силой к крестному целованию, чтобы он не служил королю, а отчину Андрея за себя забрал и заставил бояр и слуг присягнуть себе. Кроме жалоб на этих князей, и о князьях Одоевских посол Казимира в Москве говорил в 1492 году: «Бил нам челом слуга наш, Иван Федорович Одоевский, что когда он уехал с Одоева, то его братья, которые тебе служат, захватили его матерь, засели его отчину, половину города Одоева, волости и казну побрали, а бояр к целованию привели, так ты бы их сказнил за их дела, и чтобы они матерь их освободили и в отчину наших слуг не вступались, предоставляя им владеть подлуг давнего обычая». На это в Москве отвечали: «Наши слуги, князья Одоевские, сказывают нам, что они ничего не делали, на что жалуются их родственники, а есть у них слово о вотчине, о большом княжении по роду и старшинству, пригоже, сказывают, быть на княжении нашему слуге, Ивану Семеновичу Одоевскому, и они посылали к брату своему, князю Федору, чтобы он о большом княжении с ними смолву учинил. Поэтому король приказал бы князю Федору смолву учинить и выслать для решения дела своего пана, а великий князь вышлет своего боярина».
Так Иван Васильевич отвечал о князьях Одоевских, о других же прямо требовал, чтобы король разрешил их от присяги, а своим людям приказал бы не делать обид отчинам этих князей. Король отвечал, что не выпустит их из присяги, что князья грабят, а великий князь берет земли, принадлежавшие Великому княжеству Литовскому. Король упирался в своем, но силою не поддерживал своих слов, тогда Иван Васильевич послал к нему настоящий вызов. 18 мая 1492 года поехал московский посол Берсень к королю; посол должен был говорить ему от имени великого князя: «Мы не знаем, какие кривды делаются от наших земель твоим землям и где наши люди начали твоим людям лихо чинить; а волостей, земель и вод твоих за собою не держим, а с Божией помощью держим земли и воды, которые нам дал Бог. Ты говоришь, что от наших земель делаются тебе кривды, а того не памятуешь, какие кривды делаются нашим землям от твоих людей: наши города, волости и земли за собою держишь, так ты бы нам наших земель поступился, а обидным делам дал управу». Берсеню дана была память, что если взмолвят: «Которые волости великого князя за собою держит король?», то отвечать: «Город Хлепень с волостями, да Рогачев и иные волости». Какие это иные волости? Наказ Берсеню не говорит, да и Казимиру не пришлось слышать слов этого посольства, этих тайных намеков. Берсень короля не заехал, потому что короля не стало[24], и он воротился, а к королевичу Александру не поехал. Этому королевичу, когда отправилось к нему первое посольство из Москвы, то посол говорил уже прямо, и Иван Васильевич также в верющей грамоте писал, что московской государь есть государь всея Руси. Впоследствии объяснили значение этого титула, что города Киев, Смоленск и другие русские города суть отчина московского государя.
После смерти Казимира москвичи решились разорвать свои сношения с Литвой, и княжеская война пришла в полный разгар уже при помощи московских войск. Наши летописи как будто бы считают Ивана Васильевича в постоянной войне с Литвой и не относят начала ее к началу государствования Александра Казимировича в Литве. Но обе стороны смотрели на это дело так: литовцы относили все эти враждебные действия к пограничным ссорам и не хотели признавать существования войны, Иван же Васильевич хотел представить дело так, что у него с Литвой война, хотя, впрочем, он ее не объявлял и не посылал, как бы следовало по обычаю, сложить с себя крестное целование к литовским государям, а это было необходимо, так как договор Василия Темного с Казимиром был заключен и на детей. Ивану Васильевичу нужна была война, потому что за войною должен следовать мир, а этим миром Литва должна утвердить не только теперешние приобретения от нее, но признать за Москвой и многие другие права.
Эта княжеская война, со времени вступления на литовский престол Александра Казимировича, шла следующим образом. Осенью 1492 года отъехал из литовской службы в московскую князь Семен Федорович Воротынский, вместе со своим племянником князем Иваном Михайловичем; они отъехали с отчинами. Князья Воротынские, едучи в Москву, заняли, на имя великого князя, города Серпейск да Мещовск. Смоленский воевода вместе с литовским служебным князем Семеном Ивановичем Можайским, пришедши со многой силой, заняли опять эти города. Тогда Иван Васильевич послал к Воротынским на помощь уже своих воевод, вместе с князем Рязанским, возвращать раз занятые на его имя города: Серпейск и Мещовск были отняты, но воеводы зашли по дороге к Опакову, город сожгли, жителей привели к крестному целованью на имя великого князя, а литовцев и смолян захватили в плен. Кроме князя Семена Воротынского, перешел из литовской в московскую службу князь Михаил Романович Мезецкий; он захватил силой двух своих братьев, князей Семена и Петра, и привел их в Москву. Иван Васильевич пожаловал князя Михаила Романовича его же отчиной и приказал себе служить, а его братьев сослал в Ярославль. Но самое важное приобретение, сделанное при помощи этих княжеских ссор, была Вязьма. Князь Андрей Юрьевич Вяземский был в ссоре с другими князьями Вяземскими; он объявил желание поступить в службу к московскому великому князю; Иван Васильевич отправил к Вязьме своих воевод, и город Вязьма был взят; вяземские князья были приведены в Москву, их пожаловали городом Вязьмой же и приказали служить своему новому государю. Эти новые московские подданные продолжали свои дела под видом набегов, им их враги отвечали тем же, но, кроме этого, эти князья делали грабежи, с целью вознаградить себя за потерянные ими имения, которые находились внутри литовских владений[25]. Все эти дела литовцы не хотели признавать войной московского правительства. Но, чтобы сдержать Ивана Васильевича, они начали сватовство своего государя к дочери московского. Во время пересылок по этому поводу, когда отправилось из Москвы первое посольство к Александру, то Иван Васильевич требовал от литовского государя признания всех князей, отъезжавших в московскую службу из литовской, московскими подданными. Но один из этих князей, слагая с себя присягу к Александру Казимировичу, хотел объяснить пред литовским государем причину своего отъезда: то был князь Семен Федорович Воротынский. Его отъезд замечателен тем, что при Казимире его родной брат, отъезжая в московскую службу, ограбил и занял его удел. Казимир только требовал у московского государя возвращения занятого и ограбленного, но самого Семена Воротынского ничем не вознаградил, не вознаградил его точно так же и Александр. Тогда Семен Федорович решился искать управы уже указанной дорогой, отъехал в московскую службу и занял Серпейск и Мещовск. Грамоту Семена Федоровича Воротынского, в которой излагал он причины своего отъезда, мы выше привели, как указание общих причин отъездов князей. Но эта грамота не попала по назначению. Человек князя Воротынского, который должен был за него сложить крестное целование к Великому князю Литовскому, ехал с московским послом, Дмитрием Давидовичем Загряжским. Последний, узнавши о существовании такой грамоты, не дозволил подать ее в руки великому князю, а отобрал ее и привез в Москву[26]. Московское правительство не хотело, чтобы князья выставляли такие причины отъездов; оно само объявляло, что князья приехали служить к своим прежним государям. Кроме выше исчисленных князей и приобретений москвичей при помощи их, других отъездов и приобретений в начале 90-х годов XV столетия больше не совершалось. Когда между Москвой и Литвой был заключен мир, то литовские послы потребовали внесения в договорные грамоты условия, чтобы вообще князей служебных с отчинами не принимать. Москвичи согласились на это условие. Но служебных князей, которые могли нанести такой же вред своим отъездом, как и отъезчики 90-х годов, в Литве было еще довольно значительное количество. При начале второй войны Ивана Васильевича с Александром Казимировичем начались тоже отъезды князей. Отъехали князья Семен Бельский, Шемячич, Можайский и другие, со своими отчинами. Московское правительство при начатии войны не только нарушило условие прежнего договора с Литвой, но и отказалось от старой своей вражды к роду Шемяки и Можайского. Сами эти князья, как ни выгодны были условия отъезда, могли опасаться, что Иван Васильевич может вспомнить обиды себе и своему отцу, происшедшие от отцов и дедов этих князей. Но Иван Васильевич предупредил это; так, например, Шемячич получил такого рода опасную грамоту: «что какое лихо учинилось от твоего деда, князя Дмитрия Шемяки, нашему отцу, великому князю, Василию Васильевичу, то мы тебе даем опасную грамоту, что нам за то на тебя нелюбки не держать». Но для того чтобы показать, что приемом в службу этих князей московское правительство не нарушало условия своего договора с Литвой, то этот прием оно объясняло таким образом: Иван Васильевич, принявши на себя роль защитника православия от притеснений латинства и начавши по этому поводу войну, объявил, что и князей он принял в службу, потому что они приехали к нему, не стерпя гонений за веру. Князь Семен Бельский, когда его человек отправился к Александру Казимировичу слагать за своего господина крестное целование, послал с ним, с согласия московского правительства, грамоту, в которой, как прежде Воротынский, объяснял свой отъезд немилостями к нему великого князя Александра, но при этом говорил, что эти немилости происходили оттого, что его хотели обратить в римскую веру, а он на принятие римского закона не согласился и в заключение уехал от насилия, под покровительство православного государя. Эта грамота попала по назначению, т. е. была подана Александру Казимировичу. На объяснения московского правительства, почему оно приняло в свою службу Бельского, литовцы отвечали от имени своего государя: «Бельский лихой человек и изменник наш, мы уже его третий год и в глаза не видали; у нас получше его есть князья и паны греческого закона, и им никакого принуждения нет в вере. Ради такого изменника ломать докончанье не стоит, а следует его выдать». Об Можайском и Шемячиче литовцы говорили: «Отцы этих князей пришли в Литву, сделав над самим Иваном Васильевичем и над его отцом известно какую измену; их в Литве приняли и дали им отчины на прожиток, а они, по привычке, заимствованной от своих отцов-изменников, изменили теперь и литовскому государю, да по той же привычке наверно сделают то же и со своим новым государем».
Князья Шемячич и Можайский были последними князьями с чисто старым удельным характером. Их отъезды были для них весьма удачны: владения их остались за Москвой. Но зато отъезчик, последовавший их примеру через несколько лет после их отъезда, – Глинский, немного выиграл в свою пользу. Не будучи служебным князем и в то же время совсем не народный вождь, Глинский представлял собой личность, в которой выразился переход от прежних средневековых деятелей к новым государственным людям. Совсем другого характера был современник и сотоварищ Глинского, Остафий Дашкович: он не был ни служебный князь, ни народный вождь, ни государственный человек, а только казацкий предводитель. Пока не попал на эту последнюю деятельность, он сначала управлял литовским городом Кричевом. Недовольный литовскими порядками, он в 1504 году, может быть, под влиянием Можайского и Шемячича, с несколькими дворянами, ограбив прежде им управляемых, убежал в московские владения, и здесь его приняли. Так как он отъехал без всяких владений, то литовское правительство требовало его выдачи как изменника, беглеца и лихого человека. На это требование дан был ответ, что по договорным грамотам следует выдавать татя, беглеца, холопа, раба, должника, но по исправе. Остафия же Дашковича вообще к этим разрядам нельзя причислять, потому что у короля Александра он управлял значительными городами и, приезжая служить, как говорят, ничего не делал дурного, а служить и прежде ездили без отказа, и поэтому Остафий Дашкович наш слуга. Но Остафию Дашковичу не понравились и московские порядки; он, посланный вместе с другими отъезчиками помогать Глинскому, во время его бунта снова перебежал в литовскую службу, но уже после этого вскоре сделался предводителем казаков[27].
Литовцы всех этих отъезчиков называли изменниками и были преисполнены к ним страшной ненависти, так как действительно эти отъезды обошлись чрезвычайно дорого Литве. Но мы не имеем права сказать, чтобы не было измен и в Москве. Когда совершились первые отъезды князей, то зимой 1493 года был казнен князь Лукомский с тремя товарищами за то, что пересылали вести из Москвы к литовскому великому князю. Летописец говорит, что князь Лукомский был послан королем Казимиром служить великому князю Ивану Васильевичу, с тайным обязательством отравить последнего. У Лукомского было вынуто зелье, данное ему королем; когда Лукомского схватили, то он оговорил князя Федора Бельского, что будто тот хотел бежать служить в Литву; Бельский был схвачен и сослан в заточение в Галич[28]. Но более знатный, чем эти люди, был изменник князь Константин Иванович Острожский. Он, взятый в плен при Ведроше, вступил потом в московскую службу, но во время бунта Глинского бежал в Литву и сделался предводителем войск в войне против Москвы[29].
Но Острожский бежал в Литву, а не отъехал из московской службы в литовскую с владениями; более важных измен нужно было ждать от других, а именно от князей служебных отъезчиков. По мере того как границы московских владений отодвигались на запад, князья-отъезчики начинают исчезать в толпе других князей. Но из числа их о некоторых остались известия, могущие дать понятие об их положении в московской службе и их занятиях. Московский государь предоставил этим князьям, в продолжение своих войн с Литвой, сколько угодно воевать литовские владения. Во время бунта Глинского князья, посланные ему на помощь, пробыли целое лето за Днепром и делали набеги к Вильне и Гродно. Когда шли рати московского государя, то князьям приказывалось приставать к ним; но пока князья не попали в общий ряд всех московских служилых людей, то в этих походах они почти и не занимали никакого определенного места. Так, например, когда пошли воеводы выручать прежде занятые князем Семеном Федоровичем Воротынским города Серпейск и Мещовск, то воеводы были разряжены по полкам, а князьям Воротынским, Одоевским, Белевским и князю Михаилу Мезецкому велено присоединиться к воеводам и быть подле передового полка с правой или с левой стороны, где похотят; только старшим из них князьям, Дмитрию и Семену Воротынским, приказано быть подле большого полка, где прихоже[30]. Когда не было войны с Литвой, то эти князья постоянно упоминаются в разрядах и летописях, как занимающиеся отогнанием татар от русских границ. В этих делах особенно отличался князь Иван Михаилович Воротынский. Заманить татар внутрь страны, потом обойти им в тыл и затем гнать их в леса, в болота, топтать на бродах рек было обыкновенным маневром Воротынского. Князья-отъезчики хорошо знали, что в Литве готовы воспользоваться их изменой, и Иван Михайлович Воротынский употреблял и это в свою пользу. Во время войны с Литвой в 1516 году Воротынский со своей дружиной отправился из своих владений к Рославлю, объявляя, что бежит от великого князя к королю; рославцы поверили и дали ему с города корм; он же под Рославлем не стоял даже и дня, а пошел далее, притворяясь, что идет к королю; отошедши верст тридцать, он стал на ночлег, а утром, снарядившись, со всей своей силой воротился к Рославлю, где его не ожидали, и ему удалось захватить город; после этого из-под Рославля Воротынский пошел с пушками под Мстиславль. За все эти подвиги Воротынский получил похвалу от государя[31].
Во время мира и перемирья все посольства литовцев, в которых они излагали пограничные обиды, полны жалобами, что князья нападают на литовские земли, жгут, грабят, режут, людей в плен ведут и волости заседают на свое имя, а людей приводят к крестному целованию. Князья были недовольны, что между Москвой и Литвой существует мир, или перемирье, и готовы были разорвать их. Они постоянно следили за тем, что делается в Литве; так в 1503 году было заключено перемирие между Иваном III и Александром, и московские послы отправились в Литву, для снятия присяги с Александра на договоре: там они были задержаны; первый, давший о том весть в Москву, был князь Семен Бельский. В 1504 году Александровы послы в Москве говорили о князьях следующее: «Наши изменники, которые к тебе отъехали с отчинами, не перестают зацепки чинить: грозят нашим людям и отповедные листы к ним посылают; по этим листам, которые мы к тебе прислали, ты можешь уразуметь, что эти изменники, которые никогда не бывали верны своим государям, хотят этими зацепками перемирье взрушить до урочных лет». На эти слова был дан ответ: «Мы те листы слушали, ино которые зацепки чинят теми листами наши слуги?» К сожалению, эти отповедные листы не дошли до нас. Литовские государи, раз не умевшие удержать князей в своем подданстве, вследствие того что оставляли их на произвол судьбы, готовы были принять их обратно к себе, не обращая внимания на то, что сами их называли образцовыми изменниками. К этим князьям подсылались литовские агенты, на них действовали и посредством крымского хана, прося его передать, например, Шемячичу, что если он перейдет в литовскую службу, то король ему даст еще более того, чем он теперь владеет, особенно когда будет завоевана Москва. Но московские государи знали хорошо польские интриги и удерживали князей различными средствами. Так как князья были более способны к измене во время мира, когда у них не было занятий, то из Москвы старались возбуждать в князьях патриотизм, потом привязывали их к себе посредством родственных связей. Так, Василий Иванович выдал за Можайского свою свояченицу Сабурову. Более верным средством сдерживать князей были московские войска, которые не выходили из Северы, под видом охранения страны от литовцев и набегов крымцев. Наконец, князей постоянно окружали московские шпионы; но самыми лучшими шпионами у князей были сами же князья. Мы видели, что взаимные ссоры князей повели к тому, что они отъехали туда, где им давали возможность безнаказанно мстить своим врагам, но и эти враги в заключение тоже переехали в Москву. Московское правительство не давало князьям воевать между собой: тогда они начали постоянно слать в Москву друг на друга доносы, обвиняя врагов в измене и ссылках с королем. Так, например, кроме Воротынских, одновременно отъехавшие в московскую службу Шемячич и Можайский были в постоянной ссоре, и вот история вражды. Князь Семен Иванович Можайский несколько раз присылал к Ивану Васильевичу доносы, что Василий Иванович Шемячич хочет изменить. После смерти Семена Ивановича сын его, Василий Семенович, точно так же доносил на Шемячича. Шемячич просил великого князя, Василия Ивановича, чтобы он дозволил ему приехать в Москву и оправдаться, но ему отвечали, что приезжать не нужно, ради государского и земского дела. В 1510 году Шемячич прислал просьбу в Москву, что дошли до него слухи, что князь Василий Семенович хвалится, что государь, по его оговору, хочет положить опалу на него, Шемячича, поэтому последний просил опять дозволения приехать в Москву и оправдаться, причем так же просил о присылке к нему опасной грамоты, чтобы можно было ехать в Москву без боязни. Опасная грамота была дана, и Василий Иванович при этом объявлял Шемячичу, что как он обоих князей жаловал, так и теперь жалует и нелюбви к ним не держит. Шемячич приехал в Москву, оправдался и снова был отпущен в свои владения. Но Василий Семенович этим не довольствовался и в 1517 году прислал двух своих слуг, из которых один был в Литве в плену и слышал там, что у Альбрехта Немировича, киевского наместника, был гонец от князя Василия Шемячича, который предлагал, что когда помирится король с крымскими царевичами, то Альбрехт шел бы с царевичами под города Шемячича, а он хочет королю служить с городами. Кроме этого доноса, явился еще другой, из Стародуба: оттуда прислал князь Пронский человека, говорившего то же самое, что и человек Шемячича. Великий князь по этим доносам отправил к Шемячичу своих посланных; они должны были объявить о доносах все и сказать потом: «Тебе хорошо ведомо, что и наперед того к нам на тебя такие безлепичные речи прихаживали, и мы им не верили, а тебя жаловали; таким речам мы и теперь не верим и хотим тебя жаловать. Ты теперь ехал бы к нам, и мы тебя укрепим в том, чтобы тебе быть без мысли в нашем жалованье, и боярам нашим велим тебе так же крепость учинить; а чтобы тебе ехать без всякого опаса, то наши посланные в том тебе правду дадут». Но Шемячич, еще не дождавшись этого посольства, а узнавши, что Василий Семенович послал на него донос, отправил к государю своего человека с следующими словами: «Государь! Брат мой, князь Василий Семенович, прислал к Тебе, и сам ныне говорит: “Либо я этим своего брата, Василия Ивановича, уморю, или сам от государя буду под гневом; лучше чему-нибудь одному быть, а не оставаться так”. Государь, бью Тебе челом, позволь мне быть у Тебя и стать очи на очи с теми людьми, которые обо мне говорят, и обыщешь, Государь, в том деле мою вину, то голова моя перед Богом и перед Тобой, а не обыщешь, государь, и Ты бы меня оборонил, потому что брат мой, Василий Семенович, стал уж крепко на мой живот наступать. Тебе, государю, ведомо, сколько раз он меня обговаривал; да также и то знаешь, что какие присылки ко мне не были из Литвы, и я от Тебя ни в чем не утаивал; а если и в самом деле кто слышал такую нелепицу про меня в Литве, так, государь, там вельми ради, чтоб нас, Твоих холопей, на Украине не было». Князю Шемячичу было дозволено приехать в Москву, чтобы его укрепить и дело обыскать; но в то же время посланные с этим разрешением должны были явиться к князю Можайскому и сказать ему речи о береженье, а также похвальную. Когда Шемячич приехал в Москву, то его приняли с почетом и сказали, что прежде от князя Василия Семеновича никаких речей доносных не слыхали, а сказали это простые мужики; а так как государь не потакает таким речам, то поэтому ему и выдается человек князя Пронского. Шемячич просил, чтобы ему выдали и человека князя Василия Семеновича, но на это ответили, что его выдать нельзя, потому что тот человек был в плену в Литве и слышал те речи, и поэтому как же было ему их не сказать? После этого Шемячич был приведен к крестному целованию, бояре ему дали против его правды тоже правду.
Из этого дела мы можем видеть, как московское правительство нянчилось с князьями; но, с другой стороны, замечательно то, что Шемячич и другие князья, так легко отъехавшие из литовской службы с отчинами, из московской же князь, владения которого были так далеки от Москвы, притом по доносу злейшего его врага, мог решиться перейти на службу королю с отчинами только при помощи самих литовцев, которые должны быть притом в союзе с татарами. Князя Василия Семеновича хвалили за береженье, но в том же году, менее чем через месяц после приезда Шемячича в Москву[32], в официальных бумагах записано, что князя Василия Семеновича Можайского не стало, и его владения стали вполне принадлежать московскому государю. Но недолго пришлось пользоваться свободой и Шемячичу; осенью 1522 года между Василием Ивановичем и Сигизмундом было заключено перемирие, а весной 1523 года Шемячич «поиман бысть с княгиней его и с дочерью».
Воевать с Литвой было уже не нужно, да в Москве и не желали, а с татарами московские государи могли управляться и без помощи таких князей, как Шемячич. Уничтожению Шемячича радовались многие. Известен рассказ о юродивом, ходившем по московским улицам с метлой, и на замечание об этом говорившем проходящим, что «государство еще нечисто, и пора из него вымести последний сор». А митрополит всея Руси, хотя прежде и был на стороне Шемячича, после его поиманья говорил: «Бог избавил государя от запазушного врага». Около 1520 года к Москве было присоединено Великое княжество Рязанское, князья которого были в постоянной опеке у московских государей, и когда последний из них захотел поднять значение своего княжества при помощи татар, то попал в руки московского государя, а когда во время нашествия татар на Москву (в 1521) бежал в свои родовые владения, то, не находя там поддержки своим притязаниям, ушел в Литву[33].
В то время как часть князей со старым удельным пошибом только и знали, что воевать с кем бы то ни было, лучшие из них старались тесниться около московского государя, чтобы принять участие в управлении русскими делами.
По-видимому, служить московскому государю было невыгодно, так как он беспощадно истреблял все стремления, похожие на восстановление старых порядков; но мы в то же время видим, что князья и бояре едут служить в Москву. Скупость Ивана III прославлена, но это была скупость домохозяина, который боится истратить напрасно лишнюю копейку и в то же время бросает работникам тысячи, в полной уверенности, что от их работы, не только его преемникам, но и ему самому, будет можно собирать миллионы. Во вкус хозяина входили и лучшие из его работников: не за деньги и вотчины продавали свое старое положение князья и бояре, не за блестящий двор, не за улыбку московского деспота соглашались они служить ему, а за то, что этот деспот руководил великим делом: введение внутреннего порядка в государстве, свержение татарского ига, стремление истребить степняков степняками; потом великая идея, выраженная в самой простой форме титула «Государя всея Руси», идея единого Русского государства, которое нужно собрать, государства, в котором должен быть один государь, окруженный всем русским народом, исповедующим одну православную веру; собрать такое государство, которое должно господствовать над потомками Чингисхана, свергнуть власть Польши с братьев по вере и народности, отобрать у немцев русские земли и не дать им осуществить их замыслов, превратить эти занятые ими земли в «Новую Германию» и заимствовать у них только то, что они выработали и приобрели из плодов цивилизации Древнего мира; только сознание, что работа клонится к осуществлению этих идей, могла собрать около московского государя все силы Северной России. Главная роль в этой колоссальной деятельности выпала на долю русских князей и бояр, а Иван III умел дать им в этом отношении занятие и много блестящих и славных дел. Людей для этой работы Ивану III не нужно было искать, а только пользоваться ими; притом предшествующее время и смута при его отце уяснили цель, к которой нужно стремиться, и в то же время выработали известную, довольно точно определенную систему.
Не буду излагать подробно той борьбы, которая шла при московском дворе за права и власть. По мере того как государственный порядок брал всюду верх, этот порядок тронул и притязания князей, а потом и бояр. Они главным правом считали за собой управлять землей; Иван III во всех делах советовался с ними, они всюду на первом месте; в совете они прямо высказывали свои мнения, и Иван Васильевич любил и жаловал тех, которые и против него говорили. Но первым делом его было отнятие у князей права отъезда от себя; еще в 1471 году князь Данило Дмитриевич Холмский дал на себя запись, что он обязуется государю служить верно и не отъехать от него ни к кому и что государь за его вину в казни его волен. Чем далее дело шло, тем более князья начинали терять свое значение. История князей Патрикеевых и Ряполовских известна, а общий ход обстоятельств привел к тому, что при сыне Ивана III начинают играть важную роль дьяки, с которыми государь, запершись сам-третей, у постели решал дела. В это время на государствование Ивана III указывали как на образец старого правления, когда великий князь был добр и до людей ласков, и куда ни посылал людей, то везде с ними был Бог. Очень важной причиной такой перемены выставляли прибытие в Москву греков, Софии Фоминичны, которая, «какова бы она ни была, говорили ее враги, а к нестроению нашему пришла»[34].
Среди этой сильной деятельности князей и бояр на их долю выпадали иногда печальные случаи для их личности, и об одном из них считаю долгом здесь упомянуть как событии, словно выхваченном из римской истории и перенесенном в русскую. В 1481 году после нашествия Ахмата был отправлен в Крым послом боярин Тимофей Скряба. В наказе ему, под влиянием тогдашних обстоятельств, было сказано, что Иван Васильевич ведет переговоры с королем Казимиром о мире, и Менгли-Гирей пусть поступает, как думает. Менгли-Гирей после этого объявил, что он помирился с королем на основании слов великого князя. Но в это время обстоятельства переменились, и ответом на посольство Менгли-Гирея было следующее. Юрий Шестак поехал в Крым и вез с собой боярина Скрябу, чтоб выдать его татарам, и говорил именем Ивана Васильевича к хану: «Я тебе ничего этого не приказывал, а если все это наговорил тебе наш боярин Тимофей, то он это говорил не по нашему наказу: вот он перед тобой». Как поступили в этом случае татары, мы не знаем, но знаем, что боярин был выдан им, и после этого имени Тимофея Скрябы в официальных московских бумагах не встречается[35].
Здесь должно сказать еще несколько слов о дружинах княжеских. По мере того как князья скучивались около московского государя, их дружины должны были входить в состав государственного войска, которое, вследствие этого, естественно, значительно увеличивалось. В предшествовавшее время все беспокойные люди в обществе собирались около князей, которые своими усобицами давали им занятие, и в то же время этим же самым и создавали в обществе этих беспокойных людей. Этот воинственный дух многих людей при водворении государственного порядка не мог скоро уничтожиться, потому что государственная власть не была так сильна, чтобы сдерживать эти бродящие внизу силы. Войско времен Ивана III отличалось какой-то отчаянной удалью, начиная с самих воевод: с запальчивостью бросалось оно на неприятеля, при этом часто теряло всякий порядок, и за это молодечество иногда платилось собственным поражением. Но не все люди, которые прежде шли к князьям на службу, готовы были теперь вступать в государственное войско, в котором все должно было делать по заранее обдуманной и определенной свыше форме. И мы, по мере того как государство начинает подбирать под себя князей, начинаем получать все более и более известия о казаках. Их весьма много находилось на службе, как у государя, так и у князей. Занятие их было разъезды по степям, выведывание, не бродят ли где-нибудь татары, провожание послов в Крым. В числе казаков много встречается имен татарских, и это может нам объясниться тем, что в это время орды ослабели, разбивались на ничтожные шайки, а эти постоянно разгонялись, так что оставшиеся одни, без предводителей, татарские грабители вступали в службу московского государя или князей, оставляя за собой свободу распоряжаться своей личностью, и смешивались с русскими казаками. Людей, носивших имя Казаков, Севрюков, было много на службе Шемячича, и жили они около городов Путивля и Чернигова, на границе Степи. Кроме того, появлению казаков в это время много способствовали татарские набеги. На московской украине татары останавливались у Оки, литовская же и польская украины с юга были открыты для татар. Литовские государи плохо защищали оружием свои украины от татар, и из населения страны необходимо должны были выставиться люди для борьбы с степняками. Для этих людей около Днепра скоро отыскалось место, а также и предводитель: то был Остафий Дашкович. Еще на другом месте России, по-видимому, должны были показаться казаки, так как в этом месте постоянно шли войны, здесь говорится о Белоруссии. Но во время войн Белоруссия только терпела опустошения, но до того, что города стояли почти в пустыне, народонаселение было подавлено и разорено. Казаков оно не могло выставить, так как, во-первых, не знали, против кого их выставлять, а во-вторых, здесь казаки были бы задавлены и москвичами, и литовцами[36].
Главное и первое, на чем Иван Васильевич поссорился с Казимиром и чего никогда не могли забыть в Литве, – это полное подчинение Новгорода Московскому государству. Но, прежде чем приступить к изложению истории подчинения Новгорода Москве, нужно сказать, что такое Новгород, и почему он в отношениях Москвы к Литве сыграл такую важную роль. Здесь я не намерен говорить что-нибудь новое, кроме давно известного.
Новгород – средневековая торговая община, пользующаяся своего рода самоуправлением. Точно определенную грань между понятиями самоуправления и независимостью, в отношении к Новгороду, чрезвычайно трудно провести. Новгородское самоуправление или, пожалуй, независимость, самостоятельность, была следующего рода. Вся деятельность новгородской общины была направлена на торговлю, остальные отправления общественной жизни у нее были развиты несравненно в меньшей степени, чем эта. Новгородцы, во-первых, постоянно нуждались в князьях. Пребывание этих князей в Новгороде в XV веке определялось той же самой нуждой, какая заставила новгородцев призывать к себе князей в IX веке. Новгородская земля была велика и обильна, порядка же в ней никогда не было, и князья должны были в ней княжить. Новгород не мог сам по себе управляться и сам себя защищать. Князья вместе со своими дружинами призывались в Новгород княжить, судили новгородцев между собой, бились с их врагами и за все это пользовались материальными выгодами. Последнее было довольно точно определено новгородцами; власть же князей определялась почти что одним чисто личным значением и личными отношениями каждого князя к новгородцам. С изначала у большей части князей проявляется стремление увеличить свою власть в богатом Новгороде, но для вольных новгородцев всякое чересчур значительное хозяйничанье у них было противно; они строго наблюдают за князьями и при малейшем недовольстве указывают им путь из Новгорода и на место одного князя призывают другого. Новгородцы хотели бы призывать к себе только того князя, который был им люб, но в сущности за что они князя могли выпроводить от себя, это главное определялось обстоятельствами, т. е. что он им не люб. Так как только князь, опиравшийся на свою собственную силу, мог сделать что-нибудь в свою пользу в Новгороде, то новгородцы для ослабления их сил явились опорой всяких смут между князьями, а поэтому городом, ненавистным для мирного населения остальной России. Но, при всех хлопотах новгородцев по этой части, к началу новой истории в Северной России был московский князь с прежними притязаниями относительно Новгорода, и притом настолько сильный, что другие князья подчинялись ему. Противником ему, относительно Новгорода, мог явиться другой, довольно могущественный русский князь, который был вместе с тем Великим князем Литовским и королем польским. Но для новгородцев здесь выступал новый вопрос, неизвестный им из прежних их отношений к князьям; то был вопрос об исповедании: можно ли было им призвать к себе княжить князя-католика? В Новгороде при конце его самоправления по поводу этого вопроса была поднята смута.
Итак, Новгород для полноты своей общественной жизни нуждался во власти, которую сам у себя не мог создать. Другим мерилом полноты самоуправления и независимости всякого общества служит церковь. Всегда бывало, что общество, которое желает быть вполне самостоятельным, устраивает так, чтобы за решением дел церковных не обращаться к власти, находящейся вне его. Так как это не всегда делается сразу, то по мере зависимости в обществе церковной иерархии от власти, находящейся вне его, можно судить о зависимости и независимости самого общества. Новгородский и псковский архиепископ был первый епископ в России, после митрополита всея Руси; новгородцы сами для себя его избирали, он у них был пожизненный сановник, принимавший участие и в их общественных нецерковных делах. Но новгородский архиепископ за собственным посвящением и за решением всех важных церковных дел должен был обращаться к митрополиту и подчиняться ему, на основании церковных законов. Этот митрополит прежде жил в Киеве, а потом перебрался в Москву. Такое положение новгородской церкви нельзя называть ее независимостью. Но во второй половине XV века явилась возможность для новгородцев, если не совсем сделать свою церковь ни от кого и ни в чем не зависимой, то значительно увеличить ее самостоятельность тем, что, смотря по обстоятельствам за решением важных дел, обращаться к разным митрополитам, так как в это время в России митрополитов было два, и оба назывались митрополитами всея Руси. Кроме митрополита, жившего в Москве, был еще митрополит в Литве; но он зависел от католического государя, самого его подозревали в склонности к католицизму, потому что он был ученик Исидора, прежде митрополита всея Руси, потом кардинала Римской церкви и, наконец, временно униатского патриарха в Константинополе. Новгородцы хотели как-нибудь решить это дело, а у них как в вопросе о князьях, так и в вопросе о верховной церковной власти одновременно поднялся вопрос о православии.
Кроме неопределенной власти князей в Новгороде и весьма определенной власти митрополита, какие же собственно были новгородские власти в Новгороде? Кто, например, мог указывать князьям путь из Новгорода? Историк, написавший похвальное слово новгородской свободе, сказавши о том, что вся автономия Великого Новгорода опиралась на вече, тут же прибавляет, что это народное собрание не было чем-нибудь определенным юридическим[37]. Эти слова служат объяснением многого в истории Новгорода, но не в его пользу. В то время как все кругом Новгорода, в общественном устройстве Северной России, определялось и слагалось в известную теорию, в Новгороде оставались при старой своей теории – полного равенства, неограниченной свободы всех членов общины. Если дело касалось одного лица или немногих, то они свое дело могли устраивать, как им заблагорассудится; если же дело касалось многих или целого Новгорода, то заинтересованные в нем собираются для совета, где придется или на месте, на котором привыкли собираться, на вече на Ярославовом дворе. Кто имел право созвать вече, кто мог на нем говорить и обязан молчать – этого ничего точно не было определено. Когда у заинтересованных в деле были различные мнения об его решении, то спор шел по обычаю, сохранившемуся почти всюду в России до наших дней, с криком, гамом, так что никто никого хорошенько не понимал; мужики-горланы, мироеды, здесь были на первом месте. Если, наконец, стороны обозначились, то большинство не убеждало меньшинства, а заставляло его подчиниться себе; если меньшинство стояло крепко на своем, то его начинали убеждать наиболее чувствительным образом – посредством кулаков, палок и, наконец, отправлением противников в Волхов. Подобные вещи выходили из-за того понятия, что решение только тогда действительно, когда на него все согласны, а между тем свободный человек затем он и свободен, чтобы думать и делать, как ему нравится, и со своим мнением не отступать ни перед кем. Большинство, заставивши замолчать таким образом меньшинство и не принимая совсем во внимание его мнений, действует, как хочет, но и меньшинство, если члены его остались целы, не думает уступать: оно собирается втихомолку, сговаривается, богатые подкупают бедных, и, наконец, превратившись в большинство, поступает в делах с противниками точно таким же образом, как те обращались прежде с ними. Кроме этой борьбы, недовольное меньшинство, не видя средств победить противников, если захочет, то выделяется из общества, уходит и образует как бы отдельный Новгород, чтобы действовать самостоятельно. При подобном отправлении общественных дел первое, что бросается в глаза, это вместо свободы крайний деспотизм сильного над слабым. Сами вечники, оплакивая свою печальную судьбу, характеризовали то, как они управлялись сами собой, следующими словами: «Злые поклепы и лихие дела, увечья и кричанья, так что голова не знала, что язык говорил; неуменье своего дома строить и желание городом управлять; такое самоволие и непокорение друг другу привело много злого на них».
Во всяком случае, если подобная постоянная борьба нейдет дальше Новгорода, то в ней может быть только дурна форма; но если меньшинство или даже большинство захочет призвать к себе на помощь против своих противников князя, не захочет ли этот князь повернуть борьбу новгородцев в свою пользу? Не захочет ли он, за свою помощь, выговорить что-нибудь себе, или, наконец, призвавшие его за победу над своими врагами, не выдадут ли князю и всю новгородскую свободу? Но к этому можно еще присоединить то, что при таком состоянии общества человек, сильный характером, богатством, партией, защищая какой-нибудь общественный интерес, может многое сделать, но окончательно повести общество в ту или другую сторону он не сможет, потому что должен быть всех сильнее, всех богаче. Всех сильнее в Новгороде князь, который защищает новгородцев от внешних врагов и судит граждан; всех богаче из новгородской торговой аристократии это архиепископ. Главный общественный интерес у новгородцев – торговля, и ей они занимаются и охраняют все; другой интерес общий – это общественный порядок, могущий быть нарушенным, при новгородском устройстве, несколькими сильными лицами до такой степени, что слабые из них, бедные например, будут во всем поддерживать князя-судью, и тогда князь, действуя в свою пользу, явится еще и защитником чисто новгородских интересов. Архиепископ в этом отношении, по-видимому, мог бы состязаться с князем, но новгородским папой сделаться он не может, потому что церковная иерархия Восточной церкви есть государственное учреждение, подчиненное верховной власти общества, и для папства архиепископу нужно уничтожить все уставы Церкви, выработанные тысячелетием и вошедшие в сознание масс народа; а новгородцы все православные и желают поэтому в архиепископе иметь только сановника самого уважаемого, как представителя нравственных начал в обществе. Самое же духовенство у новгородцев – это чиновники, исправляющие известную службу, точно такую же, какую духовенство впоследствии исправляло у казаков.
Были еще два лица, могшие, защищая общественные интересы, сделать что-нибудь и в пользу своих личных выгод. Это двое новгородских сановников – посадник и тысяцкий. Но сделать для себя они ничего не могли, потому что были представителями партий, боровшихся на вече.
Это последнее об них можно говорить, потому что выбирались они, конечно, на вече; а как они выбирались, мы не знаем, но, судя по общему характеру веча, можно думать, что выкриком, как выбирались, например, в кругах и на радах казацкие предводители, гетманы и атаманы. Срок, на который они выбирались, неизвестен; но что они не были пожизненными сановниками, то это доказывается тем, что в Новгороде бывало по несколько посадников или тысяцких, из которых только один заправлял делами. Поэтому можно предположить, что когда одна партия брала верх, то и ставила своего посадника и тысяцкого; за торжеством противников могла следовать и смена сановников. Пространство власти этих сановников, как и все, подобное этому в Новгороде, неопределенно и точно не отделено у одного от власти другого.
Заговоривши о сановниках, мы должны сказать еще об одном новгородском должностном лице, не потому, чтобы оно имело особенную силу и значение, а потому, что могло иметь известного рода влияние, – это вечевой дьяк, заседавший в вечевой избе; он записывал решения веча; на нем, конечно, лежало известного рода ведение дел: имел ли он влияние на доклад их? Был ли он хранителем вечевых преданий? Или новгородцы занимались так своими делами, что этот дьяк был просто машина для записывания решения других? Но ниже увидим, что с очень важным делом имя вечевого дьяка соединилось очень трагически.
Подобный вопрос, на который выше обращено внимание, кто мог повредить новгородской свободе, – особенно играл важную роль в половине XV века. В это время почти всюду водворялся новый государственный порядок; новгородский князь вместе был государем московским, и мог захотеть быть государем и в Новгороде. Конечно, может быть (но только может быть), из новгородского общественного устройства, при дальнейшем его развитии, при борьбе партий могло выработаться весьма характерное какое-нибудь новое устройство; но в течение всего времени, когда Новгород сам по себе играл важную роль в истории, движения вперед в его общественной жизни мы не видим. Но при этом можем смело сказать, что только уживчивым характером и способностью русского человека почти все переносить можно объяснить, почему Новгород при своих порядках и еще в таком блестящем виде мог просуществовать до половины XV века. Географическое же положение Новгорода было таково, что до него всякий сильный враг мог добраться и потому мог завоевать его. Болота, окружавшие Новгород, бывали и летом проходимы для войск, а зимой к Новгороду можно было всегда пройти. Врагов себе новгородцы должны были всегда иметь, потому что общественное устройство их и образ жизни делали им врагов из всякого соседа. Это происходило оттого, что те же самые причины, которые заставили впоследствии государство наложить свою руку на казаков и нескольким государствам разделить Польшу, были поводом к ссорам Новгорода с государством в XV веке.
Вследствие этого сходства причин мы должны сделать сравнение общественной жизни казаков с общественной жизнью новгородцев. Как казаки признавали над собой власть государя, так новгородцы нуждались в присутствии у них князя. Новгородское вече, казацкий круг, рада и, наконец, польский сейм это все одно и то же, разница только в названиях.
Причины, почему государство порешило с казаками только в XVIII, а с новгородцами – в XV веке, были нижеследующие. Казаки – военная община, а новгородцы – преимущественно торговая. Казаки свои ряды пополняют, главное, бегущими из государства, новгородцы же признают необходимым семью, и поэтому поддерживают свое существование не только беглецами из остальной России, но главное нарождение у себя. Когда в России водворялся государственный порядок, то люди, недовольные им, делались казаками и уходили в степь, где руки государства долго не могли достать их, и по мере расширения границ государственных, казаки отодвигались все дальше и дальше, по течению рек, вглубь степей, и так они уходили от государства, до тех пор пока оно не прижало их к морю. Новгородцам нельзя того делать, что делали казаки, потому что они прикреплены к земле, у них есть главный город, им принадлежит целая область с городами и деревнями, где живут не все торговые люди, но много земледельческого населения. Этот город с областью не Сечь; нельзя их, как делали казаки с Сечью, перенести с одного острова реки на другой.
Кроме того, что Московскому государству нужно было дать выгодное занятие своим дружинам, кроме того, что великие князья всегда хотели попользоваться богатством новгородцев, были в самых порядках новгородцев, как и у казаков, такие явления, которые не давали им возможности жить мирно с соседями; это, во-первых, существование ушкуйников. Новгородцы – вольные люди, хотят они торгуют или делают что им угодно; человек, у которого нет желания заниматься мирными делами, у которого есть охота разгуляться, подраться, собирает себе товарищей, эту новгородскую голытьбу, и идет вон из Новгорода; спускается эта дружина по рекам, нападает на всякого встретившегося: удается предприятие, то удальцы возвращаются в Новгород богатыми, добыв себе зипунов; не удается, то складывают они свои буйные головы на чужой стороне. Умается человек в такой жизни, то идет в монастырь и становится строгим постником, как прежде был страшным разбойником. Казацкая голытьба, когда не шла против государства, то нападала на неверных, новгородские же ушкуйники, когда не воевали с немцами, то должны были броситься на русские земли, где в XV веке на востоке образовалось государство, которое не могло допустить таким охотникам безнаказанно воевать и грабить своих подданных.
Как существование ушкуйников могло ссорить Новгород с государством, так точно ссоры новгородцев у себя привлекали на него государство. Эта главная новгородская ссора была между богатыми и бедными. У казаков заводчиками смут была голытьба, люди бедные, богатые же, владельцы собственности, хотя и готовы были стоять за казацкое устройство своего общества, но были в то же время людьми, которые за порядок соглашались многим жертвовать. Так было, например, у донских казаков, но в Новгороде, как в Малороссии после Хмельницкого, идет постоянная ссора из-за того, что бедные, которые не ушкуйники и не аристократы, а земледельцы и рабочие, находятся в постоянной ссоре с богатыми, желающими жить на их счет. Бедные не могут отыскать себе суда на вече, потому что оно в руках у богачей, и поэтому готовы искать суда в другом месте и променять для них ничего не значащую новгородскую свободу на правительство, не признававшее у себя вечей, но за то не допускающее давления слабого сильным настолько, чтобы первого превращать в раба последнего, поэтому бедные стоят за мир с мужицким государством, богатые же, аристократы, по этому самому ненавидят подобное государство. Эта ненависть новгородских богачей к государству во многом объясняется тем, что они на свое положение смотрят подобным же образом, как смотрит на свое казацкая голытьба. Новгородские богачи по преимуществу купцы, поэтому по большей части владельцы движимой собственности, с которой богач, по-видимому, как вольный казак, может уйти куда захочет. Ошибкой подобного взгляда богачей на свое положение оказалось, когда государство добралось до Новгорода; тогда вышло, что богачи более, чем бедный человек, прикреплены к земле в том обществе, где земля имеет значение.
В половине XV века новгородский князь был московским государем и был настолько силен сам по себе, что не мог допускать как деятельности ушкуйников в отношении к его подданным, так и того, чтобы нарушали его права, обижали его представителей, и что если новгородцы обратятся к нему за судом, то чтобы его решения теряли всякое значение, одним словом, такой князь, которому трудно было указать путь из Новгорода. Когда государство прижало казаков к морю, то им приходилось или переменить свои общественные порядки и при этом стать действительно независимыми от государства, или подчиниться государству; если казаки не хотели ни того ни другого, то им оставалось или бежать к неверным, или, если можно, тряхнуть Москвой. Казаки выбрали самое последнее; новгородцы, когда государству, в начале его образования, пришлось столкнуться с ними, решались предупредить дело точно так же, как и казаки. В это время, как после выразились фигурно вечники, налетел на Новгород многокрылатый орел, исполнивший крылья львовых когтей; московский государь породнился с Византией, решился принять ее герб, и, из новых рук, на кого выпускали этого двуглавого орла, тому трудно было спастись, первый же, кто попал под его когти, был Новгород, а жителям этого города некуда было от него уйти, нельзя было с места двинуться, земля же под ними не расступалась, а вверх не взлететь, оставалось одно – пасть со славой, попытаться тряхнуть Москвой.
Для борьбы с государством степные казаки выставили Стеньку Разина, Булавина, Пугачева, но у новгородцев, торговых казаков, не явился предводителем ни атаман ушкуйников, ни посадник, ни служебный князь, проникнутый понятиями удалых князей XII века; говорят, заводчиком смуты была женщина, Марфа Борецкая. Если это правда[38], что женщина взялась бороться с государством, стала на месте Пугачевых, Булавиных и Разиных, то противником ее был не польский король, как случилось у Хмельницкого, а московский государь, Иван III, этот достойный предшественник Алексея, Петра и Екатерины.
В договоре Василия Васильевича с Казимиром о Новгороде и Пскове было постановлено, что Казимиру в Новгород Великий и Псков не вступаться и не обидеть; захотят они отдаться королю, то ему их не принимать; в чем они королю сгрубят, то он, обославшись с великим князем, может с ними ведаться, а последнему тогда за них не вступаться; королю с новгородцами держать опричный мир, и со псковичами опричный мир; если псковичи и новгородцы будут воевать между собой, то в их ссоры королю не вступаться; если же в чем новгородцы и псковичи сгрубят великому князю, и захочет он их казнить, то королю в это дело не вступаться[39]. Здесь не поставлено, что в последнем случае московский князь должен ли хотя обослаться об этом с королем, и когда после этого Василий Васильевич сказнил новгородцев, то в мирном договоре с ними ничего особенного не упоминалось о Казимире, а новгородцы обязались держать честно и грозно великое княжение[40]. Но как смотрели новгородцы после этого на своего великого князя, служит указанием следующий рассказ летописи, что когда он приехал в 1460 году в Новгород с двумя младшими своими сыновьями, Юрием и Андреем, то новгородцы собрались на вече у Святой Софии и совещались об убийстве великого князя вместе с детьми, но владыка новгородский Иона встал перед заговорщиками и говорил: «Безумные люди! Если вы убьете великого князя, то что этим приобретете? Этим только большую беду наведете на Новгород, потому что старший сын великого князя, Иван, услышавши ваше злотворенье, тотчас же, испросивши рать у царя, пойдет на вас и вывоюет всю вашу землю». В 1462 году сел на московский престол Иван III, Новгород же «не исполнял стеснительного договора с Василием Темным, как и прежде это делалось, что договоры эти оставались только на бумаге»; так говорит прославитель новгородской свободы[41], но Иван III был настолько силен, что мог потребовать исполнения договора.
Между тем в Новгороде было все по-старому, и ничтожный случай мог повести к волнениям, несколько своевольников могли нарушить договор. Страх перед московским могуществом заставлял новгородцев опасаться за свою самостоятельность, и они в каждом поступке могли видеть покушение на их вольности. Но дело началось вскоре тем, что слабейшие вечники стали выдавать сильнейших. Псковитяне отправили грамоту к великому князю (в 1463 году) с челобитьем за помощь против немцев; при этом в одной грамоте было написано: «хотели слать к тебе, своему государю, бить челом людей честных, посадников псковских и бояр, да затем не послали, что не пропустит их Великий Новгород». Великий князь выказал удивление: «Как это вы того опаслись от моей отчины, Великого Новгорода? Как им не пропустить ко мне послов, будучи у меня в крестном целовании?» Но, кроме этой жалобы, псковитяне в это же время просили у великого князя, чтобы он их пожаловал, велел бы митрополиту поставить владыку в Псков, и притом из псковитян. Против этой просьбы был ответ: «Это дело великое, и мы об нем хотим с своим отцом, митрополитом, хорошенько подумать; он пошлет за нашими богомольцами, а за своими детьми, архиепископами и епископами, и если можно то сделать, то мы вам ответим, когда будут у нас ваши послы». Спустя некоторое время, после вторичной просьбы псковитян и после думы с митрополитом, Иван Васильевич ответил псковитянам относительно епископа, что его поставить в Псков нельзя, потому что там его искони не бывало. Такие просьбы и жалобы псковитян были вследствие того, что они находились в ссоре с новгородцами. Иван Васильевич так отказал им о владыке, а о непропуске к нему новгородцами послов говорил:
«Что моя отчина, Великий Новгород, ваш брат старейший, не пропустил ко мне ваших послов, ино мне было вельми досадно; но ныне ко мне моя отчина, Великий Новгород, прислал своих послов, и жаловались мне на вас, мою отчину, о многих делах, да просили у меня на вас воевод и хотели идти на вас; я же князь великий, желая мира между вами и тишины, воевод им своих не дал и ходить на вас не велел; а что они не пропустили ко мне вашего посла, то я на них вельми помолвил, а они о том мне били челом, и теперь вам путь чист по-старому, через нашу отчину, Великий Новгород». Псковитяне помирились с новгородцами, но в 1468 и 1469 годах опять подняли дело об устройстве у себя более самостоятельного церковного правления. Теперь новгородский архиепископ, при помощи великого князя и митрополита, замял дело[42].
Но, в то время как Иван Васильевич стоял за старину в Пскове, о ней же он напоминал и в Новгороде. Туда явилась грамота к архиепископу следующего содержания: «Брат наш, Казимир, король польский и Великий князь Литовский, прежде присылал к нам послов, чтобы мы приняли его митрополита, Григория; а тебе известно, откуда Григорий пришел и от кого поставлен. А так как святыми отцами утверждено, чтобы нам с латинами не соединяться, то поэтому отец наш еще, когда Григорий появился, писал к королю, чтобы он не принимал его, потому что никогда на Руси от Рима не бывало митрополитов, да и самое избрание их есть право московских великих князей; но Казимир Григория принял и подчинил ему у себя русские церкви». Вследствие этого великий князь напоминал архиепископу, чтобы он держался обещаний, данных им при своем поставлении, и удерживал бы своих духовных детей[43]. Причина такого послания была та, что между новгородцами явились люди, задумавшие «к тьме неведения приложиться и с латинами соединяться».
Послание митрополита к новгородцам в 1471 году, а за ним летопись рассказывают вины новгородцев пред великим князем следующим образом: «Новгородцы возгордились, хвалились множеством своего народа и стали оказывать великому князю в законных делах ослушание; они, забывши старины, дел великокняжеских в отношении земли не стали исполнять, а пошлин не отдавать, земли и воды, от которых они отказались в пользу великого князя, за себя взяли, а людей к целованию привели на новгородское имя; из новгородских волостей отчине великого князя и его братии молодшей и их людям позволяли делать всякие насилия, потом с общего новгородского веча присылали на Городище многих людей, которые наместников великого князя и его посла бесчествовали; кроме того схватили на Городище двух князей и многих людей свели в город и мучили за то, что были представителями имени великокняжеского, и тем всем, – говорит летопись, – новгородцы грубили великому князю, держа у себя мысль отступить от великого князя и задаться за короля латинского». Как видно, эти вины были совершены в течение одного года. Далее в тех же источниках для истории этих событий рассказывается, что благочестивый государь несколько раз посылал своих послов в Новгород, чтобы отчина его исправилась во всем, никакого лиха не чинили, а жили бы по старине, и великий князь от их поступков терпел многие досады к нему и непокорства, ожидая от них к себе чистого исправления и правого челобитья. Подобные неисправления со стороны новгородцев, при их внутреннем устройстве, были, в сущности, вещью обыкновенной, но, как видно, теперь в Москве не хотели их считать такими. Новгородцы понимали это последнее, но помочь горю не могли, и вот приехал из Новгорода послом к великому князю посадник Василий Ананьин и правил посольство о делах земских новгородских, не упоминая о том, что считали в Москве новгородскими винами, и на вопрос об них отвечал боярам: «О том Великий Новгород не мне приказал, то мне не наказано». И государю, великому князю, то вельми грубно стало, что они посылают о своих делах земских, а об своих винах не говорят; он положил на них свой гнев и хотел на коня сести, а с Василием Ананьиным приказал новгородцам сказать: «Исправьтесь ко мне, моя отчина, сознайтесь, а в земли и воды мои, великого князя, не вступайтесь, имя мое, великого князя, держите честно и грозно по старине, а ко мне, великому князю, посылайте бить челом по докончанью, я же вас, свою отчину, хочу жаловать и в старине держу». С этим Ананьин был отпущен великим князем, который возвещал своей отчине, что ему уже не в истерп, что он более терпеть не хочет от них их досады и непокорства[44].
Но в Новгороде пошли в своих делах дальше; был отправлен посол к королю Казимиру, чтобы он дал князя в Новгород. Казимир дал им православного князя, Михаила Олельковича. Этот князь был принят в Новгороде честно, но новгородцы наместников великого князя не сослали с Городища. Михаил Олелькович приехал в Новгород 8 ноября 1470 года и застал здесь всех в волнении. Кроме разделения партий на вече, вследствие отношения к Москве, повод к волнениям подавало то, что за два дня до приезда Михаила Олельковича скончался новгородский архиепископ Иона. По обычаю произведен был выбор из трех кандидатов по жребию, и вынулся жребий священноинока Феофила. Также по старому обычаю отправили посла в Москву об опасе для нареченного архиепископа, чтобы ехать ему к митрополиту на поставление. Опасные грамоты были даны по старине от великого князя и митрополита. Но в это время партия, недовольная московским великим князем, задумала другое дело. В числе этой партии были сыновья посадника Борецкого, руководимые своей матерью, Марфой. Летопись, которая говорила так согласно с посланием митрополита, прибавляет, что Марфа Борецкая, находясь в единомыслии с Михаилом Олельковичем, присутствие которого в Новгороде была грубость перед великим князем, думала выйти замуж за литовского пана и вместе с ним, от имени короля, управлять Новгородом. В единомыслии с Марфой был чернец Пимен, бывший ключником архиепископа Ионы и потом в числе трех кандидатов на архиепископию после его смерти. Пимен желал быть новгородским архиепископом, но его жребий при выборе не вынулся, и он говорил после этого: «Хотя меня на Киев пошлите, и туда я на свое поставление еду». Делая такое предложение, Пимен из архиепископской казны много повынимал золота и передавал его Марфе Борецкой, для подкупа людей, чтобы те помогали им. Преподобный же священноинок Феофил останавливал новгородских людей от таких мыслей и говорил, что хочет ехать на поставление в Москву. Но Пимену так действовать не удалось долго, и Псковская летопись нам рассказывает, что Пимена новгородцы схватили, сильно избесчествовали, казну его разграбили и взыскали 1000 рублей.
Таково было состояние дел в Новгороде, и московская летопись рассказывает, что там постоянно были шумные веча, а когда явился туда посол, ездивший в Москву за опасной грамотой для нареченного архиепископа, и объявил, что великий князь жалует свою отчину и дает опасные грамоты, то этому нареченный владыка и многие обрадовались, другие же, приходя на вече, кричали: «Не хотим зваться отчиной великого князя, мы люди вольные, а московский великий князь нам обиды многие чинит, хотим за короля польского и Великого князя Литовского, Казимира». Противники подобных речей говорили:
«Нельзя тому быть, чтобы за короля отдаться и архиепископа поставить в Киеве». В этих спорах успеху врагов великого князя помогло то, что когда в Новгороде поднимались волнения и новгородцы не удовлетворяли требований, шедших из Москвы, то великий князь послал в Псков сказать: «Если мне не добьют челом новгородцы о моих старинах, тогда бы вы, моя отчина, Псков, послужили мне, великому князю, на Великий Новгород за мои старины». Это посольство пришло в Псков, когда в Новгород приехал Михаил Олелькович. Псковитяне, выслушав слова великого князя, послали сказать в Новгород: «Нас великий князь поднимает на вас, а от вас хочет себе челобитья, мы же за вас, за свою братию, если вам нужно, готовы к нему своего посла отправить и великому князю челом бить по миродокончальным грамотам; а вы бы нашим послам дали путь чист к великому князю по своей вотчине». Вследствие такого посольства на новгородском вече враги великого князя взяли некоторый верх; они кричали о том, что «великий князь дает опасные грамоты для нашего нареченного владыки и в то же время поднимает на нас Псков». Псковитяне на свое предложение услышали слова: «Вашего посла к великому князю поднимать не хотим, также не хотим и сами бить ему челом, а вы бы за нас против великого князя на коня сели, по своему с нами миродокончанью». Новгородский посол получил в Пскове ответ: «Как вам князь великий пришлет разменную грамоту, то нам объявите, и мы, подумав о том, ответ дадим».
На Псков новгородцам было трудно надеяться, и они, все идя вперед в своих делах, наконец, почти совсем отступили от московского великого князя к королю Казимиру. Казимир заключил с вольными мужами, с Великим Новгородом договор, по которому обязывался держать Новгород по крестной грамоте: на Городище держать наместника греческой веры; если пойдет на Великий Новгород московский великий князь или его сын, или его брат, или поднимет он на Новгород какую землю, то королю сесть на коня со всей радой литовской и защищать; если великий князь пойдет на Великий Новгород во время отсутствия короля из Литвы, то защищать его раде литовской; веры греческой король у новгородцев не должен отнимать, церквей римских в Новгороде и Новгородских областях не ставить; новгородцы, где захотят, там и поставят своего владыку; если умирит король Великий Новгород с великим князем, то взять ему за то черный бор по волостям новгородским; держать королю Великий Новгород, мужей вольных, по старине и по крестной грамоте, и король целует на ней крест за себя и за свою раду литовскую[45]. Этот договор носил на себе, во-первых, печать всей неопределенности, какая была в отношениях Новгорода к Москве; новгородцы как бы уверены, что московский великий князь, за это отступление от него, непременно будет воевать с ними, и нанимают на свою защиту короля, от которого, впрочем, также могут отступить, когда он их замирит с великим князем; поддерживая православие, они оставляют лазейку, пожалуй; и в пользу Литвы, потому что могут поставить владыку, где захотят. Говорят, что самое критическое время в отношениях Московского государства к Польско-Литовскому было тогда, когда Новгород отдавался Казимиру, и помоги ему Казимир, то история Восточной Европы была бы совершенно другая; но Казимир промахнулся… Так говорит об этом времени г. Костомаров[46]. Но поляки говорят еще, что если бы Ягайло ударил в тыл Донскому, когда тот сражался с Мамаем, то тоже история Восточной Европы была бы другая. Но так как этих если бы в истории каждого народа бывает много не только каждый год, но и каждый час, то об этом не будем говорить, а скажем о другом. Как Казимир промахнулся, об этом будет ниже, но главное-то: отдавался ли Новгород Казимиру? Как сейчас из договора видели, Новгород оставлял за собой все старины; по старине он переменял у себя князя и нанимал его на свою защиту; после он мог точно так же переменить и Казимира на Ивана III. Чтобы подчинить себе Новгород, Казимиру нужно было еще с большими трудами точно так же завоевать его, как завоевал Иван III; большие труды он должен бы был приложить, потому что, кроме уничтожения самостоятельности, нужно было уничтожить в корне православие, которое и при заключении последнего договора для всей массы народа было совершенно ограждено и выставлено на первый план. Нельзя смотреть на один случай в истории народа, как на главный в его судьбе: если единоверный московский государь должен был завоевать Новгород, то католическому польско-литовскому государю это нужно было сделать тем более: а завоевывала ли что-нибудь прочно оружием Польша со времени своего соединения с Литвой? До самых разделов она только теряла и ничего прочно не приобретала. Господин Костомаров совершенно справедливо замечает, что Московское государство наступало на Литву в силу самосохранения; действительно, вследствие оборонительных завоеваний, начатых из города Москвы, Восточная Европа превратилась в Российскую империю; в описываемое же время, в силу этого же самосохранения, Иван III был должен предупредить все, что может произойти только из того, что хотя на время литовский князь усядется в Новгороде. Начинать борьбу с Новгородом Ивану Васильевичу теперь было можно, потому что он хорошо знал, что в городе существует полнейший разлад, вражда партий, и чрезвычайно многие стоят за союз с Москвой; этот же разлад увеличивается все более и более вследствие посольств из Москвы.
Иван Васильевич прислал с таким увещанием к новгородцам: «Отчина моя, люди новгородские! Изначала вы не отступали от нашего рода, а мы вас жалуем и бороним; за королем и Великим князем Литовским вы никогда не бывали, я же над вами никакой силы не чиню, более того, что было при отце и предках; вы же от православия не отступали бы и к латинству не прилеплялись». В начале 1471 года явилось уже послание от митрополита: он, изложив все обстоятельства неудовольствия новгородцев на великого князя и оправдывая последнего, что он требовал только исправления новгородцев по старине и их челобитья и что после посольства Ананьина он гнев на новгородцев положил, но когда явился за опасом для нареченного архиепископа новгородский боярин, то он, по челобитью его, митрополита, и своей матери, гнев свой отложил и грамоту опасную дал; великий князь – православный государь, говорит митрополит, а ваши предки всегда были неотступны от его предков, теперь же вы хотите заложиться за латинского государя, так вспомните: царствующий град Константинополь попал в руки неверных, когда царь и патриарх соединились с латинянами; так и вы поберегите свои души и от православного государя не отступайте, в церквах Божиих у вас неподобной новины не бывало бы: на эктениях имя государя иной веры, не православной, не поминалось бы»[47].
Читая подобные послания и слушая посольства великого князя, приверженцы Москвы прямо указывали, что, ссорясь с великим князем, новгородцы навлекут на себя войну, которой не было, а соединение с Литвой есть связь с латинством.
Поэтому волнения продолжались и веча не прекращались в Новгороде; литовская партия нанимала мужиков-вечников и не хотела слушать ни посла митрополита, ни посла великого князя, толкуя то, что Новгород сам себе государь; так говорит Московская летопись[48]. Так дело шло до марта месяца, когда князь Михаил Олелькович поехал из Новгорода к себе в Киев. Псковский летописец рассказывает о том, что пребывание Михаила Олельковича в Новгороде обошлось очень дорого новгородцам, как относительно кормов, так и даров, и что он когда ехал из Новгорода, то в Руссе пограбил оброки, да от Руссы до литовского рубежа воевал области, захватывая не только имущество, но и жителей в плен, и все это привел с собой в Литву. К этому рассказу тот же летописец прибавляет о новгородцах: «Все это они делают, не исполняя старин в отношении к своим государям, великим князьям, а помощи себе требуют от литовских князей и от самого короля, и тем подвергают себя таким убыткам, а от великого князя немилосердие и великую нелюбовь сами наводят на себя и на свои волости кровопролитие».
В конце марта из Москвы было отправлено еще послание митрополита в Новгород. В послании говорилось, что после дачи опасных грамот и его митрополичьего первого послания «новгородцы великое земское дело отложили и по опасным грамотам не приехали; теперь мы слышим, что у вас в молодых людях, которые не навыкли доброй старине, как стоять и побороть по благочестии, а иные из них, не имея доброго научения своих отцов, благочестивых родителей, потому что по смерти их остались ненаученными, собираются в сонмы и стремятся на многие дела и великое земле неустроение: не тишину, а великий мятеж, думая ввести и раскол в церкви, оставивши православие и старину, приступить к латинянам. Ты, нареченный владыка, ничего ко мне об этом не пишешь, а вы, старые посадники и тысяцкие, бояре и купцы, и весь Новгород, православие поберегите и старшие молодых научите, а лихих остановите»[49]. Но ни это вторичное послание митрополита, ни посылка о том же великого князя не вели ни к чему, и в Новгороде стояла смута. Партии, как видно, боролись, но окончательного верха никто не брал из них. Московская летопись говорит, что нареченный архиепископ хотел сдерживать волнения, но ничего не мог сделать и поэтому даже хотел уйти обратно в монастырь, но его не пустили.
Новгородцы шумели на вече, но ничего не предпринимали, Иван же Васильевич решился начать дело. Он послал в Новгород складную грамоту, прописавши в ней неправды и измены новгородцев к нему и объявляя, что сам идет на них ратями. Пред посылкой разметной грамоты, Иван Васильевич советовался с братьями, боярами и другими лицами, идти ли на Новгород ратью летом или отложить поход до зимы. Решено было выступить летом. Вопрос о времени похода был весьма важен, потому что Новгород летом считал себя безопасным от нашествия врагов, так как был закрыт почти со всех сторон реками, озерами и болотами, непроходимыми летом. Прежние великие князья когда ходили на Новгород летом, то теряли много людей; однако же решено было идти летом. К этому принуждали два обстоятельства: во-первых, в Москве наверное знали, что у Казимира было дело на Западе, а именно, избрание его сына на чешский престол. Второе, что заставляло идти на Новгород летом, это отношения Ивана Васильевича к степнякам. Видно, что Иван Васильевич в этот год находился в мирных отношениях к Золотой Орде; однако, в летописи записано, что Казимир, еще в конце 1470 года, послал к царю Ахмату своего татарина, Кирея Кривого, со многими речами и обговорами на великого князя. Кирей предлагал дары царю и его князьям и челом бил от короля, чтобы вольный царь пожаловал пошел на московского великого князя со всей своей ордой, а король пойдет со всей своей землей. Татарский князь, Темир, и другие князья стояли за королевское дело, но царь продержал Кирея до осени 1471 года и отпустил его к королю ни с чем, летописец говорит по этому случаю, что не сбылась мысль окаянных, а царь сделал это ради своих зацепок. Но можно предположить, что и Ивану Васильевичу эти зацепки чего-нибудь да стоили.
Пославши в Новгород разметные грамоты, Иван Васильевич вместе с братьями приготавливался к походу и в то же время послал в Тверь к великому князю Михаилу Борисовичу, прося помощи на Новгород, а в Псков отправил своего дьяка сказать, чтобы псковитяне садились на коня, шли бы на своего брата, Великий Новгород, и послали бы туда разметные грамоты. Дьяк требовал от псковитян, чтобы они скорее садились на коня и шли бы с ним в землю Великого Новгорода воевать. Псковитяне обещались, что пойдут, как только услышат, что рать великого князя в новгородских землях. В то самое время, когда в Пскове был московский посол, новгородцы прислали к псковитянам своего незначительного боярина Подвойского, и не с поклоном, не с челобитьем, но гордо говоря: «Врекаетесь ли пособить нам против великого князя?» Псковитяне подумали и, положив упование на Бога по здоровью великого князя, послали в Новгород разметную грамоту. Эти события были в конце мая и начале июня 1471 года[50].
Между тем Иван Васильевич делал распоряжения к походу: 31 мая отправил войска в Двинскую землю и на Вятку[51], 6 июня были отправлены воеводы, князь Данило Холмский и Федор Давидович, с войсками великого князя и детьми боярскими князей Юрия и Бориса Васильевичей; воеводам приказано было идти к Руссе; 13 июня был послан князь Василий Оболенский-Стрига с войсками великого князя и многими татарами царевича Дарьяна; им было приказано идти к Вышнему Волочку, а потом по Мсте. Князь Андрей Васильевич Большой и сын великого князя Иван остались охранять Москву; другим своим братьям и князю Михаилу Андреевичу Верейскому великий князь приказал идти со своих вотчин разными дорогами к Новгороду. 20 июня выступил сам Иван Васильевич с главной ратью. Всем войскам дозволено было в новгородских землях воевать, жечь, сечь и в плен вести; ограничены в подобных действиях только татары. Войска, как только вступили в новгородские владения, то и начали приводить в исполнение данное им дозволение. Кроме войска, Иван Васильевич хотел поражать еще другим оружием: он взял у своей матери дьяка Степана Бородатого, который хорошо знал летописи и поэтому, когда придут к великому князю новгородцы, должен был им говорить по летописям, как они изменяли предкам великого князя[52].
В Торжке пристали к великому князю войска тверские, для помощи против Новгорода; здесь же встретили великого князя ехавшие к нему псковские послы с известием, что псковитяне сложили к Новгороду крестное целование и все готовы к войне; великий князь отпустил послов с приказом, чтобы псковитяне шли немедленно воевать. Но, еще прежде чем псковские послы приехали из Торжка домой, в Петров день (29 июня) в Псков приехал с дружиной во 100 человек боярин Зиновьев; он был отпущен князем Холмским из Руссы. Зиновьев говорил, чтобы псковитяне садились на коня, потому что он отпущен к ним великим князем в воеводы, а рати великого князя уже Руссу извоевали и пожгли, а великому князю в самый Петров день быть в Торжке. Как доказательство начала войны Зиновьев привел 300 лошадей новгородского плену и всех их распродал псковитянам. Псковитяне начали собираться и 10 июля выступили из своего города; 12 июля к ним приехали и послы, ездившие к великому князю и отпущенные им из Торжка, а с ними боярин Кузьма Коробьин с 150 человек. Коробьин говорил: «Великий князь в Петров день был в Торжке, а на вторую неделю быть ему в Руссе, и вы бы, по его наказу, выступали в Ильин день (20 июля), или не более как неделю спустя». Но псковитяне в этот же самый день (12 июля) начали воевать новгородские волости.
До сих пор мы имели источником для описания ссоры Новгорода с великим князем московские официальные бумаги и летописи Псковскую и Московскую. В Новгородских же летописях ничего не говорится об этих предшествующих войне событиях. Если не утрачены вполне в Новгородских летописях известия их об этой войне, то описание собственно события войны, помещенное в летописи, носящей название Новгородской четвертой[53], начинается именно так, как мог описывать их новгородец. В этой летописи вся причина войны выставляется только гневом великого князя, а почему этот гнев появился, новгородцу было трудно объяснить самому себе, так как то, что вызвало гнев, это совершалось постоянно в Новгороде и естественно выходило из всего устройства общественной его жизни. Но описание Новгородской летописи подтверждает то, что говорят московские летописи о внутреннем состоянии Новгорода в это время, т. е. что там все были в ссоре и каждый действовал так, как думал. Так, когда новгородцам нужно было защищать самих себя от наступавших на них врагов, то нареченный новгородский архиепископ приказал своему полку, чтобы он сражался только с псковитянами, а на войско великого князя рук не поднимал бы. В Московской летописи говорится, что новгородское войско было составлено из плотников, гончаров и тому подобных лиц, которые от своего рожденья на лошади не бывали, но теперь были выгнаны на войну силой. Новгородская же летопись подтверждает это тем, что рассказывает, как во время битвы эти ремесленники стали кричать выгнавшим их: «Я человек молодой, испотерялся конем и доспехами». Таково было состояние Новгорода в то время, когда нужно было воевать; но лица, затеявшие все это дело, надеялись на короля Казимира. К нему был отправлен посол с известием, что пришло время исполнить договор, и король садился бы на коня для защиты Новгорода. Этот посол поехал в объезд через Ливонию, но должен был возвратиться назад, потому что Магистр не дал пути через свои земли в Литву. Между тем московские войска шли беспрепятственно по новгородским землям, опустошая все на пути. Лето было жаркое, болота просохли и поэтому не мешали движениям москвичей. Передние войска под начальством князя Холмского и Федора Давидовича дошли до Руссы, сожгли город и опустошили окрестные места. Отсюда они пошли к Коростыню. Здесь, на берег Ильменя, высадились новгородцы и тихонько подошли к станам московских войск, но сторожа предупредили вовремя, и войска успели вооружиться, бросились на новгородцев, разбили их и многих захватили в плен. У пленных обрезали носы и губы и в таком виде отпускали в Новгород, доспехи с пленных снимали, но себе их москвичи не брали, так как не нуждались в них, а бросали в воду или жгли. В тот же день пришла другая новгородская рать к Руссе, но воеводы бросились на нее, побили и послали с известием о победе к великому князю. Воеводы пошли от Руссы к Демону городку, но великий князь приказал им идти за реку Шелонь, соединяться с псковитянами, а под Демоном велел стоять князю Михаилу Андреевичу Верейскому с сыном. Так как к Шелони шли псковитяне, то новгородцы, услышавши это, выслали воевод с войсками. В числе воевод был Дмитрий Борецкий, сын Марфы. Войск новгородских насчитывали около 40 000; в числе их находился полк архиепископа, а составлены они были так, как выше сказано. Поэтому можно судить, на чьей стороне должна была быть победа, когда новгородцы вместо псковитян, встретили войска князя Холмского. Врагов разделяла река, и они ехали по берегам друг против друга. Московские войска вдруг бросились в реку и переправились через нее. Новгородцы были разбиты, и воеводы их попались в плен. Это было 14 июля, а 18-го в Яжлобицы прискакал от воевод гонец к великому князю, объявляя, что Бог воеводам помог: они рать новгородскую побили[54]. После этого приехал к великому князю из Пскова посадник, извещая, что псковитяне вошли в новгородские земли и воюют их. В это время великий князь придвигался со своей ратью к Руссе, и 24 июля был там. С дороги к Руссе он отпустил в Новгород присланного к нему от архиепископа и всего Новгорода за опасом.
По мере дальнейшего вступления великокняжеских войск в новгородские земли, для новгородцев зло войны все более и более увеличивалось; разорение земель простиралось даже до Наровы. В Новгороде же и после шелонского поражения по-прежнему спорили на вече, и одни хотели быть за королем, другие – за великим князем. На случай осады около города были выжжены посады, причем многие находившиеся там церкви и монастыри обгорели; множество сторожей занимали стены и переменялись день и ночь. Много было пагубы новгородцам, но, наконец, наступило горе особенного рода: вздорожал хлеб, и не было ржи на рынке; был только пшеничный хлеб, да и тот в недостатке. Теперь на лучших людей встали меньшие, упрекая их в том, что они привели великого князя на Новгород. Действия Ивана Васильевича еще более увеличивали эту вражду меньших людей к лучшим. Когда он пришел в Руссу, то, узнав о волнениях, продолжавшихся в Новгороде, велел казнить четырех новгородских воевод, взятых в плен на Шелони; им была объявлена такая причина казни: «Вы хотели за короля отдаться». Доказательство их передачи королю было в руках Ивана Васильевича, потому что московские воеводы, во время победы при Шелони, захватили договорную грамоту новгородцев с Казимиром и даже человека, который ее писал. Других плененных новгородских воевод Иван Васильевич отправил в Москву и Коломну, где и велел посадить их в тамошние темницы. Так Иван Васильевич поступал с воеводами, меньших же людей он отпускал в Новгород, где таким образом увеличивалось число голодных и недовольных войной[55]. Явилась в Новгороде и явная измена: переветник Упадыш был казнен за то, что пушки заколачивал железом.
Все это повело, наконец, к тому, что когда 27 июля Иван Васильевич стал со своим войском на устье Шелони, а псковитяне приближались к Новгороду с другой стороны, то в шелонский стан явился нареченный архиепископ, Феофил, с посадниками, тысяцкими и житьими людьми от всех концов новгородских. До 11 августа продолжались челобитные новгородских послов о мире, как самих лично, так и через братьев великого князя и бояр. Сначала Иван Васильевич приказал прекратить войну в новгородских землях, а потом согласился написать договорные грамоты, показывая, что это делает вследствие всеобщего ходатайства и увещания митрополита, который еще на пути к Новгороду прислал к нему грамоту о милосердии к новгородцам, если они покаются и будут бить челом о своих проступках[56]. Великий князь обещал сложить гнев к Новгороду, а жалующихся лиходеев на владыку, посадника и тысяцкого не слушать; великий князь отпускал пленных без окупа и обещался держать Новгород по старине, а все, что случилось во время войны, предавалось забвению; новгородцы обязывались за короля и Великого князя Литовского не отдаваться ни которой хитростью и быть неотступными от великих князей; князей из Литвы ни в Новгород, ни в пригороды не принимать и не просить; лиходеев великих князей, которые есть и которые могут быть, в Новгород не принимать; владыку избирать по старине, но не ставить нигде в ином месте, а только в Москве, у гроба Чудотворца Петра и у митрополита, который будет у великих князей[57].
После заключения договора великий князь почтил владыку и новгородских послов и отпустил их домой, а вслед за ними послал своего боярина приводить новгородцев к крестному целованию на договоре. Победители возвращались домой с прибылью. Кроме многих земельных уступок, новгородцы заплатили великому князю за свою проступу 15 000 рублей; братья великого князя и бояре были обогащены подарками за ходатайство о мире, дружины же их в продолжение войны производили страшный грабеж и теперь все награбленное оставили за собой. На возвратном пути в Москву Иван Васильевич получил известие о победе над новгородцами своих войск на Двине. В празднование Нового года (1 сентября) Иван Васильевич с торжеством вступил в Москву. С таким же прибытком и торжеством возвратились домой и псковитяне. Их великий князь примирил с новгородцами по старине, на всей псковской воле, и даже больше того, чего хотели сами псковитяне.
Что было на радость победителей, то на печаль побежденным. То же известие о двинских событиях, которое радовало москвичей, пришло и в Новгород. Земля Новгородская была извоевана, а тут еще нужно платить огромнейший окуп за свой проступок. Кроме естественных последствий войны, были также несчастья: жители Руссы, возвращаясь из Новгорода в свой сожженный город в судах Ильменем, вследствие бури потонули в большом количестве. В декабре 1471 года приехало из Новгорода в Москву посольство; в числе послов был нареченный архиепископ, приехавший для посвящения к митрополиту: он должен был вместе с послами просить великого князя об отпуске тех пленных, которые еще сидели в московских темницах. Посвящение владыки совершилось 15 декабря, относительно же пленных великий князь принял челобитье и отпустил их в Новгород.
Новгород был так разгромлен, что не скоро мог оправиться, и, несмотря на свое устройство, не был в состоянии скоро, делами своих жителей, задеть интересы великого князя. Однако ж новгородские порядки вели к тому, что хотя не сильных соседей, но все-таки они задевали. В сентябре 1475 года скопились новгородские боярские ключники и ночью разбоем бросились на псковскую волость Гостятино; псковитяне успели собраться, отбили грабителей, некоторых из них успели захватить в плен и повесили, другие же разбежались. Так было извне; внутренние же ссоры новгородцев заставили великого князя вмешаться во внутренние дела их общины и таким образом дали возможность, и то через четыре года, сделать еще наступательный шаг против новгородского самоуправления. Вскоре за нападением новгородцев на псковскую волость, 22 октября, Иван Васильевич выехал из Москвы со многой свитой и многими людьми в Великий Новгород. Поехал он туда миром на суд и управу, а призвали его, говорит Псковский летописец, как бедные люди, так и богатые, потому что посадники и великие бояре позволяли себе обижать других, а судить их никто не имел силы. Все это происходило оттого, что Новгородская земля, говорит другой летописец, много лет жила в своей воле, о великих князьях не заботилась и их не слушалась; много в этой земле было зла, происходили между ними убийства, грабежи, напрасное разорение домов, каждый обижал того, которого был сильнее. 5 ноября на Волоке Ламском встретили великого князя новгородские жалобники на своих же новгородцев; здесь же встретил от владыки Феофила посол с поминками. 16 ноября опять встретили великого князя жалобники многие. Иван Васильевич ехал в Новгород медленно, на каждом стану была ему встреча с подарками; встречали вместе и друзья и враги; наконец, 21 ноября, он въехал на Городище. 22 ноября владыка, степенный посадник, Василий Ананьин, старые посадники, тысяцкие и бояре новгородские были на обеде у великого князя.
В этот же день многие новгородские жалобники и всякие люди, даже из ближних новгородских мест, пришли бить челом великому князю: одни – просить приставов, чтобы не быть грабленными от воинов великого князя, другие – с жалобами на свою братию новгородцев, каждый о своем управлении. 23 ноября Иван Васильевич объявил, что будет у обедни у Святой Софии. Архиепископ с духовенством, как указано было великим князем, встретил его с крестами; после обедни был пир у владыки, на котором присутствовал великий князь; после пира он отправился к себе на Городище. 24-го числа начали приходить новгородцы на Городище, одни – чтобы поднести дары великому князю, другие – видеть его, но в числе приходивших было много жалобников. Наконец, 25-го числа, в присутствии владыки, многих посадников и бояр новгородских, явилось множество новгородцев, две улицы, Славкова и Никитина; жаловались они на степенного посадника, Василия Ананьина, Федора Борецкого, Богдана Есипова, Ивана Лошинского и многих старых посадников и бояр, что они со многими людьми напали на те две улицы, людей переграбили, многих до смерти убили, а животов людских взяли на 1000 рублей. В тот же день явились другие важные жалобники, бояре братья Полинарьины; жалоба их была схожа с предыдущей и состояла в том, что несколько бояр, в том числе были и из тех, на которых жаловались улицы Славкова и Никитина, наехали на двор бояр Полинарьиных, людей их перебили, а животов взяли на 500 рублей. Выслушав жалобы, великий князь дал жалобникам приставов на тех, на которых они жаловались, и при этом обратился к владыке и посадникам со следующими словами: «Скажите нашей отчине, Великому Новгороду, чтобы дали на тех сильников приставов, как и я дал, потому что хочу я это дело рассмотреть и дать обиженным управу, а ты, богомолец наш, и вы, посадники, будьте у меня тогда!» Тогда же послал великий князь своих бояр в Новгород, чтобы даны были приставы на тех обидящих. Приставы новгородские, вместе с великокняжескими, объявили ответчикам, чтобы стали они наутро перед великим князем. Наутро обиженные и обидчики стали на Городище, и начался суд. Великий князь, обыскавши, жалобников оправил, а тех, которые находили, били и грабили, обвинил. Василия Ананьина, Федора Исакова, Ивана Лошинского, Богдана Есипова великий князь велел поймать своим приставам, а товарищей их всех отдал за крепкие поруки в истцовых 1500 рублях; их взял на поруки архиепископ. Тогда же великий князь выслал от себя вон Ивана Афанасьева и его сына, а велел он их поймать за то, что они мыслили Великому Новгороду отдаться за короля. При этом нужно заметить, что двое других бояр Афанасьевых были в числе осужденных за грабеж улиц Славковой и Никитиной.
Этот суд был в воскресенье, а во вторник посадники и владыка явились на Городище бить челом великому князю от Великого Новгорода о пойманных боярах, чтоб пожаловал, смиловался, казни им отдал и отпустил бы на поруки. Челобитье не было принято, и великий князь отвечал:
«Ведомо тебе, богомольцу нашему, и всему Новгороду, отчине нашей, сколько от тех бояр и наперед сего лиха чинилось, а ныне то, что ни есть лиха в нашей отчине, то все от них чинится: ино как мне за то их лихо жаловать?» В этот же день все эти шестеро бояр были отправлены в оковах в Москву с приставами великого князя. 1 декабря, в пятницу, владыка с посадниками, тысяцкими, многими боярами и житьими людьми явились на Городище бить челом великому князю от Великого Новгорода о взятых владыкой на поруки, чтобы великий князь пожаловал, казни им отдал и велел бы взыскать с них пошлины по суду и истцовы убытки. Это челобитье было принято и с виновных взыскано, что следовало.
С 4 декабря в Новгороде шли пиры для великого князя. 26 января Иван Васильевич поехал из Новгорода и 8 февраля прибыл в Москву. Дорого обошлось Новгороду это посещение его Иваном Васильевичем. Псковский летописец говорит об этом в таком смысле: «Был великий князь в Новгороде девять недель полных, сам стоял на Городище, а сила его по всем монастырям, по обе стороны около всего Великого Новгорода; от них, т. е. от свиты, было много насилий, много христиан пограблено по дорогам, по селам, по монастырям; также владыке, посадникам и всему Новгороду кормами, дарами и всяким удовлетворением убытка нанесено числа и края нет, – сколько золота и серебра повывезено от них!» Новгородский летописец говорит о следствиях этого посещения, что «было Новгороду много убытка с кровью».
31 марта приехал в Москву владыка с посадниками и многими житьими людьми бить челом об отпуске пойманных бояр, которые были уже разосланы в Коломну и Муром. Приехавшие привезли с собой много даров; для них в Москве были пиры, но великий князь не отпустил никого по их прошенью, и они 7 апреля поехали назад в Новгород. В течение следующего года между Москвой и Новгородом происходило что-то важное. Московская летопись говорит, что Иван Васильевич привел новгородцев к тому, что они забыли старый порядок о том, что, кроме Новгорода, новгородца не судить. Как только приехал великий князь в Москву, то начал давать новгородским жалобникам приставов и назначать сроки, когда стать перед ним. После этого начали из Новгорода приходить в Москву много жалобников на своих обидчиков; великий князь посылал на обидчиков приставов в Новгород, и те являлись в Москву. Через год после последнего посольства владыки новгородского в Москву, приехал туда посадник, Захарий Овинов, за приставом великого князя, вместе со многими новгородцами: иным отвечать, а на иных искать. После этих жалобников пришли другие: посадники, житьи люди, поселяне, монахи и монахини, вдовы и все обиженные, тоже одни искать, а другие отвечать.
Прежде с просьбой о помиловании шести пойманных бояр ездили владыка, посадники, бояре и житьи люди, бедного простого народа не видно; теперь же пришли судиться в Москву люди из всех слоев общества. Прежде новгородцы крепко стояли за свою старину; теперь в отвержении ее пошли весьма далеко. Кажется, весьма естественно могла зародиться у новгородцев мысль, и в Москве могли на нее указать, что младший брат Новгорода, Псков, живет мирно с великим князем и его старины не нарушаются, потому что Псков во всем угождает великому князю. Новгородцы пошли по следам псковитян, хотя бросанье из одной крайности в другую в заключение оказалось еще более вредным для новгородцев. Здесь можно сравнить отношения Ивана Васильевича к Новгороду с отношениями его к Андрею Васильевичу Большому, а отношение к Пскову – с отношениями к какому-нибудь князю Воротынскому или Шемячичу. Андрей Васильевич Большой совсем не такой беспокойный князь, как Шемячич, но он руководитель старых идей и на них опирается, и вот он только не послал своих воевод с воеводами великого князя, и его тотчас же поймали; а между тем в это же самое время служебные князья, которым нужно только, чтобы их личное положение оставалось по-старому, да было бы им с кем воевать, едут к Ивану Васильевичу на службу, потому что выгодно у него служить; в Москве этих князей оставляют в их старом положении, до тех пор пока княжеская их деятельность полезна для государства, а потом превращают или в настоящих подданных, или уничтожают. То же самое с Новгородом и Псковом. Псковитяне называют Ивана Васильевича и государем, и царем, обращаются к нему со всеми нуждами; подерутся, как раз и случилось, они из-за кочана капусты с пьяным наместником великого князя, Иван Васильевич побранит их за это, псковитяне смирятся, а он простит их и переменит наместника. Псковитянам нужно, чтобы только их община оставалась устроенной внутри по-старому, и она так живет до 1510 года, когда нашли необходимым сделать и эту общину положительно частью государства, но все-таки оставили некоторые местные привилегии. Новгород – другое дело: он образец всякой старины во всей России и руководствуется этими идеями старины в приложении ко всяким отношениям, и вот в Новгороде только наделали какие-то насилия и обругали каких-то представителей власти великого князя, как этот великий князь объявляет Новгороду войну, а потом, только что новгородцы назвали Ивана Васильевича государем, то он и стал их спрашивать, какого они хотят государства, и когда в ответ последовали требования новгородцев, чтобы все дело шло по старине, уничтожает новгородскую свободу окончательно. При этом надо заметить, что все эти непрошеные руководители русских, в новых и старых идеях, Новгород и князья, всегда обыкновенно и начинали и кончали союзом с врагами России – с поляками. Дело уничтожения новгородской свободы было так: одни из новгородцев ездили в Москву только судиться, другие же, во время своего пребывания там, давали великому князю присягу, что служить им ему, своему государю, верно и добра хотеть; наконец, случилось следующее (предшествующие, обозначенные точно в летописи, приезды новгородцев для суда в Москву были в феврале 1477 года): в марте приехали в Москву от архиепископа и всего Великого Новгорода к великим князьям двое послов, Назар Подвойский и Захар – дьяк вечевой; они били челом от пославших великим князьям и называли их себе государями. А наперед того не бывало, как земля Новгородская стала, ни которого великого князя не называли они себе государем, а только господином. Спустя уже месяц после этого посольства, 24 апреля, Иван Васильевич назначил посольство к владыке и всему Великому Новгороду подкрепить того, какого хотят государства их отчина, послы ехали довольно медленно в Новгород, так что туда явились только 18 мая. Здесь нужно принять во внимание срок того, как долго тянулось дело, и можно предположить, что в Москве не сразу попали на мысль воспользоваться этим обстоятельством. Когда московский посол явился на вече, то говорил следующую речь: «Вы прислали к великим князьям своих послов с грамотой, называли их себе государями и за них задались: чтобы суду его у вас быть в Великом Новгороде, но всем улицам сидеть их тиунам, Ярославово дворище очистить великим князьям, а в их суд не вступаться». Вече поняло смысл этих речей, и, дозволив себе уже одну крайность, новгородцы бросились назад в другую. Редакция грамоты и речей новгородских послов принадлежала многим лицам; один из послов был вечевой дьяк. И вот новгородцы напали на посадников и бояр, которые отправляли это посольство, обвиняя их в том, что они сделали это без ведома Великого Новгорода. У этих лиц животы их были пограблены, дворы и доспехи отняты, вместе со всей ратной приправой. Потом начали хватать тех, которые в своих поступках чересчур вдались в новость, был схвачен Захарий Овинов; он обговорил Василия Никифорова, который был тоже схвачен и приведен на вече, где кричали ему: «Переветник! Был ты у великого князя и целовал крест на нас». На это был ответ: «Целовал я крест великому князю, что служить мне ему правдой и добра хотеть, а не на государя своего, Великий Новгород, и не на вас, своих господ и братьев!» Оправдание не помогло, и Василий Никифоров тут же на вече был иссечен топорами на части. Захарий Овинов был убит, вместе со своим братом, у владыки на дворе. Кроме трех упомянутых лиц, хотели еще казнить нескольких бояр, но пощадили.
Московские послы присутствовали при этих волнениях в Новгороде; в Москве о них хорошо знали, и еще послы не были отпущены из Новгорода, как 7 июня приехал в Псков посол великого князя, Иван Зиновьев, со свитой, уговаривать псковитян идти на помощь великому князю против Новгорода и положить последнему взметные грамоты. Через неделю Зиновьев поехал назад в Москву с ответом, что псковитяне пришлют обо всем том своих послов, и, как государи скажут, так они и будут делать. 21 июля псковичи послали в Москву за спросом, как им поступать в отношении к Новгороду, и получили ответ, что будет от великого князя посол с его наказом. Этот ответ пришел в Псков только 27 августа. В Новгороде же в это время происходило то же самое, что и в 1471 году. Псковитяне, перед отправлением послов к великому князю, послали сказать новгородцам: «Нас великий князь поднимает на вас, и если у вас есть какое дело до великих князей, то мы ради за вас слать к ним послов и бить челом». Новгородцы ответили на это, что и прежде, на подобное предложение:
«Если вы крест поцелуете на всем нашем пригожестве, исключая Коростынского докончанья, то мы все сделаем по крестному целованию; если вы этого не сделаете, то мы не хотим никакого вашего ходатайства, ни челобитья, ни послов ваших к великим князьям».
Новгородцы по-прежнему не двигались определенно ни в ту, ни в другую сторону; как прежде, они, принявши себе литовского князя, не сослали с Городища великокняжеских наместников, так и теперь, в продолжение всех волнений и брани, которой они осыпали озорную Москву, держали у себя московских послов, честили их, но не давали им ответа. Наконец через шесть недель послы были отпущены и получили такой ответ великим князьям: «Мы вам, своим господам, челом бьем, а государями себе не зовем; суд вашим наместникам на Городище по старине, а вашему суду и вашим тиунам у нас не быть, и дворища Ярославова вам не даем; на чем мы на Коростыне мир с вами кончали и крест целовали, по тому докончанью и хотим с вами жить; те же, которые тебе, великому князю, брались так делать, то ты выдаешь сам, и как хочешь, так и казни, а мы которого изловим, хотим казнить; вам же, своим господам, челом бьем, чтобы вы нас держали по старине, по крестному целованию». Послы великокняжеские воротились в Москву уже в июле и рассказывали то, что видели в Новгороде, что новгородцы взбесновались, точно пьяные, и некоторые говорили: «К королю хотим». Но такие вести приносили в Москву не одни великокняжеские послы, но и новгородцы, потому что посадники, которые были приятны великому князю, разбежались все, когда в городе стало такое волнение.
Иван Васильевич готовился к войне. 15 сентября приехал от него посол в Псков с приказом, чтобы псковитяне тотчас же послали в Новгород складные грамоты. Приказ был исполнен, и 30 сентября псковский посол положил грамоты на вече, а 1 октября были на вече положены грамоты великого князя. В Новгороде сначала стояла смута; с 15 сентября начали в Псков и Литву бежать низовские купцы с своими товарами. Но когда стали приходить в Новгород слухи о приготовлениях великого князя, то новгородцы, в противоположность предшествующим поступкам, показали всем, что теперь они перепугались: из Новгорода был отправлен посол в Москву об опасной грамоте для проезда владыки и новгородских послов. Но этого опасчика велено было задержать в Торжке. Потом, еще после того как были положены на новгородском вече складные грамоты, то, не обращая внимания на объявление войны, в Псков приехал посол из Новгорода с просьбой, чтобы псковитяне отправили послов своих к великому князю, и что сами они тоже шлют своих; но здесь был получен такой же успех, как и в отношении опасной грамоты: московский посол, приехавший поднимать Псков на Новгород, схватил новгородского посла на псковском вече и только по просьбе псковитян отпустил его.
Иван Васильевич жаловался всем, что в Новгороде происходит то же, что пред шелонским отступлением, что они сами просили у него государства, а теперь заперлись и на него ложь положили. Он положил свой гнев на Новгород, стал вооружаться на свою отчину, на отступников и крестного целования преступников. Новгородцы не знали, что делать, хотя у некоторых и вырывались крики о короле Казимире (что и сообщает Московская летопись), но, как видно, большинство не думало о нем. Теперь из Москвы не шли уже увещательные грамоты, ни от митрополита, ни от великого князя; последний решился кончить новгородское дело. 9 октября Иван Васильевич пошел к Новгороду ратью; еще прежде этого были разосланы требования и просьбы о помощи на Новгород к братьям великого князя и в Тверь, и эта помощь собиралась. 16 октября прислали сказать Ивану Васильевичу, что в Торжок приехал другой новгородский посол об опасе, но и этого посланного велено было задержать до прибытия в Торжок великого князя; но по прибытии сюда Иван Васильевич опасу не дал, а велел опасчиков вести за собой; только 8 ноября, когда Иван Васильевич был уже у Спаса на Яглинах, велел позвать к себе опасчиков; те явились, били ему челом от владыки Феофила и всего Великого Новгорода, прося опаса для послов у великого князя и называя его государем; великий князь пожаловал – дал опас. Здесь замечательно то, что как в Псков новгородцы посылали о ходатайстве пред великим князем, не обращая внимания на то, что уже псковитяне объявили войну Новгороду, так и теперь уже два опасчика были у великого князя и не возвращались назад, но новгородцы послали еще третьего; этот третий опасчик прибыл на другой день после того, как дан был опас первым опасчикам; и третий опасчик называл великого князя государем. Но, как этот опасчик, так и первые два, еще находились в войске великого князя, и только 11 ноября третий опасчик испросил у великого князя пристава, с которым пройти им его воинство; пристав был дан, и опасчики уехали.
С 19 по 23 октября Иван Васильевич пробыл в Торжке; здесь он распоряжался, как и какой дорогой должны были идти к Новгороду войска. С Торжка же его начали встречать некоторые новгородцы и били челом в службу. Хотя опасные грамоты были даны, но Иван Васильевич готовился к войне.
19 ноября он на Полинах разрядил войска, где кому быть[58] и в то же время отпустил воевод своих под Новгород занимать Городище и загородные монастыри, чтобы новгородцы не успели сжечь их. 21 ноября был послан приказ в Псков, выступать псковитянам вместе с наместником, идти к устью Шелони и там дожидаться дальнейших распоряжений; псковитяне исполнили приказ. Со времени последней войны великого князя с Новгородом Новгородская земля должна была понравиться значительно, а теперь ее снова немилосердно разоряли княжеские дружины, новгородцы же не выставляли даже и прежнего сопротивления. Они все думали, что все устроится по старине, если они, за свою грубость, сделают уступки великому князю. Как только опасчики приехали в Новгород, то владыка Феофил, в сопровождении новгородских послов, прибыл 23 июня в стан великого князя. «Господине государь, князь великий Иван Васильевич всея Руси! – говорил владыка от себя и от новгородского духовенства. – Бьем тебе челом, что положил ты гнев свой на свою отчину, Великий Новгород, и меч твой ходит по Новгородской земле, и кровь христианская льется; смилуйся над своею отчиной, а мы тебе, своему государю, со слезами челом бьем. Да воспалился ты на бояр новгородских и на Москву свел их в первый свой приезд: пожалуй, государь, отпусти их в свою отчину, в Великий Новгород!» Посадники и житьи люди от своих доверителей повторили по пунктам челобитье владыки, и один из посадников просил, чтобы великий князь пожаловал, дозволил говорить с его боярами[59]. После речей великий князь пригласил послов, по обыкновению, на официальный, данный для них, обед. На другой день послы отправились к брату великого князя, Андрею Меньшому, с поминками и били ему челом, чтобы он пожаловал, печаловался великому князю. После этого послы пошли к великому князю с официальной благодарностью за вчерашнее угощенье да били челом и о том, чтобы великий князь пожаловал, велел с боярами говорить. Высланы были на говорю князь Иван Юрьевич Патрикеев с двумя товарищами. Послы говорили: «Государь наш, великий князь свою отчину, Великий Новгород, мужей вольных, пожаловал бы: нелюбье отдал, а меч свой унял, пойманных новгородских бояр выпустил бы и челобитье о том владыки и всего Великого Новгорода принял; ездил бы в Новгород на четвертый год, и брал тогда по 1000 рублей; наместник его судил бы в городе с посадником, и чего они не управят, то управил бы великий князь, когда приедет в Новгород на четвертый год; позвы же в Москву для суда государь отложил бы…» и т. д. После всех этих речей один из новгородских послов говорил: «Чтобы государь пожаловал, указал своей отчине, как ему Бог положит на сердце, отчину свою жаловать, а отчина ему, своему государю, челом бьет».
Ответ должны были услышать послы на другой день, а в этот день сделано распоряжение по войскам занять Городище и все монастыри под городом. Воеводы ночью прошли по льду Ильменя, захватили Городище и все подгородные монастыри[60]. Наутро послы были приглашены выслушать ответ на их речи. Бояре от имени великого князя сначала изложили причины войны: «Сами вы, через своих послов, назвали себе великих князей государями и потом заперлись, что будто об том не посылали, и возложили на нас ложь, будто мы над вами силу чиним; да еще много иных неисправлений от вас к нам; мы же сначала поудержались вас за это наказывать и посылали к вам, чтобы перестали вы от зол ваших, а мы хотим вас жаловать; вы же не восхотели сего и поэтому как чужие нам сделались: за все то мы положили на вас гнев и пошли ратью». После этого вступления бояре говорили: «Вы поставили в речах своих о боярах, на которых прежде сего я восполелся, чтобы их пожаловать, отпустить; так ведомо тебе, богомольцу нашему и вам всем, за что с ними так поступлено; а судил я их вместе с вами, да и некоторые из вас тогда были в истцах; я хотел этих бояр тогда казнить, но по вашему челобитью казни им отдал, и вы теперь речи о тех винных вставливаете и коли вы нам не по пригожу бьете челом, то как же нам вас жаловать?» В этих речах только и состоял ответ; о других же условиях, о которых послы говорили, бояре и не упомянули. Заключение великокняжеского ответа было произнесено князем Патрикеевым: «Восхочет нам, великим князьям, своим государям, отчина наша, Новгород, бить челом, и они знают, отчина наша, как нам бить челом».
Выслушав ответ, владыка с послами попросили себе пристава проводить их до города; пристав был дан. Это было 26 ноября, а после этого владыка с послами явились для переговоров только 4 декабря. В это время Иван Васильевич почти со всем войском стал около Новгорода; главная его квартира находилась около Юрьева монастыря. Великий князь при этом дозволил воеводам отпустить половину людей за кормами, с тем чтобы они по Николине дни (6 декабря) все были под городом. Когда приехал владыка с послами, то на их речи, чтобы государь пожаловал, указал, как он хочет свою отчину жаловать, дан был ответ, слово в слово, как и прежний. Тогда послы опять попросили дозволения съездить в город и, воротившись на другой день, били великому князю челом, чтобы он смиловался над ними, и повинились в том, с чем посылали Назара да Захара и в чем заперлись перед великокняжескими послами[61]. Не в пользу послужило и это признание новгородцам; выслушав их речи, великий князь приказал им отвечать: «Если ты, владыка, и вся отчина наша, Великий Новгород, признали себя виновными перед нами, что от тех речей, с которыми к нам посылали, отпирались, то теперь, сами на себя свидетельствуя, спрашиваете[62]: “Какому нашему государству быть в нашей отчине, на Новгороде? ” – мы, великие князья, хотим своего государства здесь такого же, как и на Москве». Владыка после этих слов бил челом великому князю, чтобы государь освободил их в город ехать и о том подумать, и назначил бы срок, когда быть у него. Послы были отпущены думать, и срок назначен через день, 7 декабря. В назначенный срок послы пришли и начали предлагать на переговорах условия, служащие как бы подробным объяснением тех слов московских послов, которые их спрашивали о государстве: «Чтобы государь пожаловал, велел судить наместнику вместе с посадником в городе; чтобы государь пожаловал, пригороды новгородские держал своими наместниками, а суд был бы по старине; чтоб вывода из Новгородской земли не делал и позвов из Новгорода в Москву не было бы». При этом все послы вместе били челом о следующих условиях:
«Чтобы новгородцам службы в Низовой земле, на берегу, не было, а которые рубежи сошлись с новгородскими землями, то они, по повелению государей, готовы защищать; да не вступался бы государь в вотчины и земли боярские». В числе условий было то, чтобы государь брал с волостей новгородских дань с сохи по полугривне новгородской. Выслушав это, бояре пошли к великому князю и воротились с ответом: «Били вы челом, чтобы мы указали, какому нашему государству быть в отчине нашей, в Великом Новгороде, и я, князь великий, уже сказал, что хотим такого государства, какое у нас государство в Низовской земле, в Москве, а вы теперь указываете мне и определяете порядок нашему государству: какое же это наше государство?» Послы опять били челом, что «они своим государям не указывают порядков их государства, но пожаловали бы они, указали бы, как быть их государству в их отчине, потому что отчина их, Великий Новгород, не знает низовской пошлины, как государи держат свое государство в Низовой земле». Здесь новгородцы говорили не совсем правду: они, в своих условиях, пересчитали не только такие условия, как, например, не делать позвов для суда в Москву, но все тяжести, лежащие на низовских жителях, а именно: стояние на берегу Оки, а также необеспеченность права собственности высших сословий и наклонности московского правительства, как облагать большими податями, во время нужд государственных, так и для известных целей, передвигать целое население областей на другие места. Новгородцев остановили в их запросах, и когда они стали просить объяснений, то был дан прямой ответ: «Наше государство великих князей таково: “Вечевому колоколу в Новгороде не быть, посаднику не быть, а государство нам держать; волостям и селам быть, как у нас в Низовой земле; а которые земли наши великих князей за вами, и то было бы наше”». К этому было еще прибавлено: новгородцы предлагали условия великому князю, и он их не принял, а теперь сам ими пожаловал, объявив, что «вывода не опасались бы, в боярские вотчины не будут великие князья вступаться, а суд будет по старине». С 7 декабря по 14-е послы находились, кажется, в стане великого князя, потому что из летописи не видно, чтобы они просились отпустить их в город[63]. 14 декабря владыка с послами пришли к великому князю, и потом боярам сказали, что они вечевой колокол и посадника отложили и, повторив почти все просьбы о том, чем уже государь их пожаловал, прибавили просьбу: «Да пожаловал бы государь, на службу в Низовскую землю не наряжал». Великий князь и этим пожаловал их. Тогда послы начали просить, чтобы государь дал крепость отчине, Великому Новгороду, крест поцеловал бы. На это был ответ: «Не быть моему крестному целованью». На просьбу, чтобы бояре поцеловали крест, тот же ответ; потом они просили, чтоб поцеловал крест наместник, который будет в Новгороде, и на это был тот же ответ, что этому не быть. Теперь послы били челом об опасной грамоте для проезда в Новгород, но великий князь и того им не дал. По первому своему полномочию послы новгородские должны были теперь переговариваться в стане великого князя, хотя они могли предполагать, что обстоятельства могут и перемениться. Когда им не дали опасной грамоты, то они пробыли в стане, в виду Великого Новгорода, до 29 декабря. В это время послы придумали то, чтобы льготы, обещанные Великому Новгороду, но не утвержденные ничьим крестным целованием, были, по крайней мере, обеспечены, что называется, крепким словом того, от которого их неприкосновенность вполне зависит. Вследствие этого послы обратились к боярам великокняжеским с следующими словами:
«Если государь не жалует, не только крестное целование отложил, но и опасной грамоты не дает, так нам бы своего государя жалованье от его уст слышать, без боярских высылок». Бояре доложили об этом великому князю, он согласился дать это крепкое слово и велел послам войти к себе.
«Вы били мне челом, – говорил Иван Васильевич представителям Новгорода, – чтобы я гнев на нашу отчину, Великий Новгород, отложил, вывода бы из Новгородской земли не учинял, в вотчины и животы людские не вступался, позва московского не бывало бы, а суд был бы по старине в Новгороде, да и на службу вас в Низовскую землю не наряжал бы: всем этим я жалую вас, свою отчину, и все то отложил». Слышавши то, послы ударили челом государю, и когда вышли, то Иван Васильевич выслал за ними бояр говорить о волостях и селах.
Бояре говорили послам от великого князя:
«Отчина наша, Великий Новгород, дали бы нам волости и села, потому что нам, великим князьям, нельзя без того держать свое государство на нашей отчине, Великом Новгороде». Владыка и послы отвечали: «Скажем то, Господине, Новгороду»[64]. 1 января послы пришли к великому князю и явили ему волости: Луки Великие да Ржеву Пустую, но он того не взял. После этого послы предложили десять волостей, принадлежащих владыке, богатым монастырям и все земли новгородские в Торжке, чьи бы они ни были. На это предложение также был отказ. Теперь послы били челом, чтобы «государь сам умыслил, как ему свою отчину жаловать и сколько ему волостей взять; отчина его полагается на Бога да него, своего Государя». Тогда великий князь велел сказать послам: «Взять мне половину всех волостей владычных и монастырских, да новоторжские все, чьи бы ни были». Послы отвечали:
«Скажем то Новгороду». В Крещенье (6 января) послы пришли к великому князю и били челом, «чтобы государь пожаловал, взял бы все, что требует, но только бы не брал земель у тех монастырей, которые убоги, и земель у них мало». Великий князь отослал послов в Новгород и велел написать на список половину волостей владычных и монастырских; «да не таили бы ничего», было прибавлено к этому приказу, «а что утаят, то та земля великих князей». Послы пришли на другой день с требуемыми списками: тогда великий князь пожаловал владыку, не взял у него половины волостей, а взял только десять; также пожалованы были бедные монастыри.
Но мы остановимся здесь в рассказе о переговорах, потому что в сущности они пришли к концу, и скажем о том, как велась осада Новгорода и что делали новгородцы в то время, когда двуглавый государственный орел своими страшными когтями уже потрясал стены Великого Новгорода и тенью крыльев своих покрывал храм Святой Софии. Как сказано уже, Иван Васильевич встал со всем своим войском около Новгорода и занял подгородные монастыри и посады. Это стояние великого князя для новгородцев было «вельми притужно»; они сбежались в город в осаду, затворились и устроили через Волхов деревянную стену на судах. Но Иван Васильевич не думал свои войска слать на приступ и делал это потому, как говорит псковский летописец, что видел, как город крепко укреплен в осаде, и если пойти под стены, то начнут с обеих сторон головы падать и кровь литься, а он не хотел производить кровопролития и начал стоять под стенами стоянием, со всеми своими силами. 30 ноября он послал к псковитянам сказать, чтобы они шли немедленно с пушками и со всей приправой. Посланный встретил псковитян на Шелони. В это время половина войск великокняжеских сбирала корм по новгородским волостям. Эти войска попленили и пожгли всю страну от Заволочья до литовского рубежа; дошедши до немецкого рубежа, перешли реку Нарову и там много повоевали. Такой сбор корма был тяжел для Новгородской земли, даже тяжелее первой войны, так как тогда летом многие крылись от воинов в лесах и за водами, а теперь зимой это делать было нельзя, и многие в лесах умирали от мороза и голода, а в своих домах были пленены. В самом Новгороде от тесноты было много скорби, печали и рыдания. Поэтому-то владыка 4 декабря бил челом великому князю со слезами, чтобы он смиловался, меч унял и огонь утолил, а кровь христианская не лилась бы. 5 декабря пришли псковитяне под Новгород, а 6-го Иван Васильевич приказал известному Аристотелю делать мосты через Волхов, на судах, под Городищем; мост должен был стоять на Волхове до того времени, пока великий князь, одолевши Новгород, возвратится в Москву. Предполагая долгую осаду, Иван Васильевич послал ко Пскову своего боярина, чтобы псковитяне ему послужили и тем, чтобы прислали муки пшеничной, рыбы и меду пресного, а с иным псковские купцы ехали бы торговать к нему в стан под Новгород. Все требуемое псковитяне спешили исполнить. Великий князь стоял под Новгородом стоянием, выжидая от новгородцев полного подчинения. Мы видели, что хотя новгородские послы и поддавались требованиям, однако ж тянули время. Новгородцы надеялись на то, что великий князь, наконец, сам пойдет от города и прикончает с ними по прежним старинам. Но из московского стана в конце декабря и послы не возвращались в город, так как им и опасной грамоты не давали. При неизвестности того, что делается кругом, жители новгородские волновались: некоторые хотели биться с великим князем, а другие – задаться за него, и последних было больше. Бояре встали на чернь, а чернь – на бояр, из которых многие держали привет к великому князю. Общего сознания, что нужно делать, у новгородцев не могло быть, а тут вдруг их служебный князь, Василий Васильевич Шуйский, видя неустроение и мятеж великий, 28 декабря сложил с себя к Новгороду крестное целование, объявляя, что идет служить к великому князю. На это новгородцы ничего ему не говорили, между тем как князь еще оставался у них в городе; не трогали они его потому, что боялись великого князя, замечает московский летописец. 29 декабря новгородские послы наконец воротились домой после долгого пребывания в московском стане и принесли известия, что они согласились на все требования великого князя и то, чем государь пожаловал свою отчину, Великий Новгород.
В то время, когда на вече пришлось толковать о том, какие волости дать великим князьям, чтобы можно было им в Новгороде свое государство держать, тогда князь Василий Шуйский поехал к великому князю: Иван Васильевич принял его и дал ему дары. «Сему убо так совершившуся», видя все это новгородцы, что их воевода и князь кормленный, о ком было им стоять и борониться, и тот поехал от них из города к великому князю, то они, положив упование на Бога, вдались во всю волю великого князя.
Теперь переговоры шли о подробностях значения слова «государство»: требуемые волости уже были отданы. 8 января пришли из Новгорода владыка с посадниками, житьими людьми и черными, и били челом, чтобы государь пожаловал свою отчину. Христианство не гибло бы, потому что от тесноты в городе мор и голод истребляет людей. Но великий князь выслал к ним бояр говорить о дани, чтобы они явили дани со всех волостей, с сохи по полугривне: так что их соха? Новгородцы отвечали: три обожи соха, а обожу один человек на одной лошади орет, а кто на трех лошадях, и сам-третей орет, то это соха. Князь великий хотел взять дани по полугривне уже с обожи, но владыка со всеми новгородцами, бывшими в стане, начал бить челом, чтобы государь смиловался, брал бы дани, как они бьют челом, по 7 денег с трех обожей, и брал бы ее один раз в год. И этим государь их пожаловал, чтобы брать со всех волостей новгородских, и на Двине, и на Заволочье, на всяком, кто пашет землю, и на ключниках, и на старостах, и на одерноватых. Тогда новгородцы начали бить челом, чтобы государь не посылал своих писцов и даньщиков в новгородские волости, потому что то христианству тяжко, а положил бы государь то все на новгородскую душу: скажут все, сколько у кого сох будет, да сами, собравши дань, отдадут по крестному целованию тому, кому великий князь прикажет отдать в Новгороде, а кто утаит хотя одну обожу и уличим его, то о том скажем своим государям, и великие князья того казнят. Всем этим государь опять пожаловал новгородцев. 10 января великий князь приказал боярам говорить новгородцам об Ярославовом дворе, чтобы его очистить. Владыка с послами отвечал: «О том, господине, едем в город и скажем Новгороду». В этот же день приказано было явить послам список, на чем Новгороду целовать крест великим князьям. Послы просили послать список в город и явить его всему Новгороду. Великий князь исполнил просьбу, и посланный должен был явить список новгородцам в палате у владыки, а не на вече, так как Иван Васильевич уже не признавал в Новгороде существования веча[65]. 12 января пришли послы с ответом; во-первых, о Ярославовом дворе говорили: «Тот двор государей наших, и хотят они его взять, то пред Богом и пред ними, а захотят они взять в околодке место соответственно двора, и то пред ними»; во-вторых, о присяжном списке послы отвечали, что новгородцы готовы на нем целовать крест. Тогда Иван Васильевич сделал распоряжение, чтобы новгородцы переписали список слово в слово с великокняжеского, а владыка подписал бы его собственной рукой и печать свою привесил, да также приложили бы печати от всех пяти концов новгородских и явились бы с таким списком на другой день в стане владыка, посадники и житьи люди. На другой день новгородцы прибыли из Новгорода, исполнивши требуемое, и в стане перед боярами целовали крест на записи. При этом бояре сказали новгородцам о псковитянах, что так как последние послужили теперь великим князьям, то они бы им не мстили за это, а о всех обидных делах производился бы суд по ссылке через наместников Новгородского и Псковского; да также не мстили бы новгородцы своим боярам, детям боярским и боярыням, которые служат великому князю; да чтобы двиняне и заволочане целовали крест на имя великого князя, а к Новгороду крестное целование сложили. И на этом новгородцы вместе с первым обязательством целовали крест.
После крестного целования новгородцы били челом боярам, чтобы они печаловались у великого князя о следующем: так как они уже целовали крест, а оставшиеся в городе там его поцелуют, то им хотелось бы услышать из уст великого князя жалованное слово по прежнему жалованью. Эта просьба, как и прежняя, подобная ей, была исполнена. 15 января поехали бояре в Новгород приводить жителей к крестному целованию и также сказать новгородцам жалованное слово. Последнее должен был сделать князь Иван Юрьевич Патрикеев, в палате, но не на вече, потому что с того дня веча в Новгороде уже не существовало. Присягу давали все новгородцы: и жены, и вдовы, и люди боярские; во время присяги бояре отобрали у новгородцев грамоту, которой они укрепили себя. После этого (18 января) явились бояре, дети боярские и житьи люди к великому князю, и били ему челом в службу.
С этого дня осада Новгорода кончилась. Владыка просил у великого князя приставов людям, которые сбежались в город и теперь хотят возвратиться в волости и села; эта просьба была исполнена. 20 января Иван Васильевич послал в Москву известие, что он привел в свою волю отчину, Великий Новгород, и учинился на нем государем точно так же, как и на Москве. Через день после этого были посланы наместники в Новгород, и велено было им встать на дворище Ярославовом; таким образом, просьба новгородцев об этом дворе не была исполнена. Сам Иван Васильевич, по случаю мора в городе, не поехал туда, а был там только два раза у обедни в храме Святой Софии. Теперь дело с Новгородом было кончено, и Иван Васильевич поехал в Москву: это было 17 февраля. Перед его отъездом обобраны были у новгородцев все договоры, которые они заключали с Великими князьями Литовскими и с королем. Таким образом, не говоря о значении этих грамот, Ивану Васильевичу, первому государю в России, пришлось добыть первый настоящий военный трофей – государственный архив. Так же до отъезда Ивана Васильевича из-под Новгорода были пойманы староста купеческий, Марко Панфильев, пятеро бояр и Марфа Борецкая с внуком, они были посланы в Москву, а именья их были отобраны на великого князя. Иван Васильевич воротился в Москву 5 марта, а после себя велел туда же привезти из Новгорода вечевой колокол; летописец многозначительными словами определяет судьбу этой святыни новгородской свободы: его подняли на колокольницу на площади, чтобы звонить вместе с прочими колоколами.
Почти каждая летопись, по окончании рассказа о победе Ивана III над Новгородом, кончает каким-нибудь нравственным рассуждением. Впрочем, к этим рассуждениям нужно относиться осторожно, так как не все же они современны событиям и притом переписывались несколько раз после, поэтому нужно обратиться к событиям. Мор, начавшийся во время осады Новгорода, продолжался и по окончании ее; мерли старые и молодые, и иногда в одну могилу клали от двух до десяти человек; страна была совершенно разорена. Новгород пал с борьбой, и при этом падении сумел сохранить себе некоторые выгоды, так что он все-таки находился в привилегированном положении в сравнении с тем, в каком находились остальные области Московского государства. Прославитель новгородской свободы говорит, что Иван Васильевич не слишком ценил свои обещания, на которых недаром не хотел присягать[66], а велел схватить некоторых бояр и имения их взял себе. Но историк забывает только то, что подобный способ очищения Новгорода от беспокойных людей, как ни был страшен новгородцам, но они его допускали и прежде, при всех своих старинах, когда Иван Васильевич имал бояр только за то, что мыслили отдаться Великому Новгороду за короля.
Сумели ли новгородцы удержать за собой привилегии и были ли в состоянии примириться с теперешним своим положением? Не помешал ли кто-нибудь им и не обещал ли помочь восстановить старые порядки? Московское государство было в то время точно сухая губка, которая всасывает в себя всякую жидкость, к какой только прикасается: Новгородом оно не могло удовлетвориться, потому что после предъявило притязание на всю Русь; но и теперь такой большой прибыток московского государя озадачил многих. Иван Васильевич превращал Новгород в часть своего государства вместе с своими братьями, но не поделился с ними из завоеванного, и они встали против него; с другой стороны, король Казимир должен был с ужасом смотреть на такие завоевания московского великого князя. Что же касается самого Новгорода, то там Иван Васильевич выбрал не всех, которые не сочувствовали московскому господству, и притом он не оставил в новоприобретенной области войска. Одна наша летопись рассказывает[67], что когда прошло семь месяцев после возвращения Ивана Васильевича в Москву из-под Новгорода, как он узнал, что из новгородцев многие, забывши крестное целование, начали колебаться и с королем Казимиром ссылаться, зовя его в Новгородскую землю с войском; король обещал им помочь, послал к хану Золотой Орды, Ахмату, звать его против великого князя; кроме того, он обратился также и к папе, прося у него денег на подмогу и выставляя при этом, что предстоящая борьба с московским государем есть борьба в пользу католичества. Папа назначил на такое святое дело сбор денег с литовских и польских церквей. Новгородцы посылали за помощью и к немцам, но те побоялись помогать им, опасаясь псковитян, хотя последние ничего об этом не знали.
Насколько незначительны были затеи новгородцев, показывает нам то, что подробности этого дела находятся только в одной, дошедшей до нас летописи, другие же упоминают лишь мимоходом о некоторых последствиях его. А та летопись, которая об этом деле говорит, прямо указывает, что Иван Васильевич накрыл новгородцев в самом начале их предприятия. Он 26 октября 1479 года пошел миром к Великому Новгороду и взял с собой только 1000 человек; однако он приказал сыну собрать войска и скорее посылать за ним, объявляя, что идет на немцев. В Новгород было послано известие, что поход именно предпринимается с этой целью; но чтобы там не узнали о большом сборе войск, то приказано было расставить заставы на дороге. Из Торжка Иван Васильевич послал к братьям, чтобы они спешили к нему с войсками. Может быть, новгородцы и не знали настоящей цели похода, однако же, когда Иван Васильевич пришел в Бронницы с войсками, то здесь узнал, что новгородцы затворились в городе. (Должно быть, в это самое время они восстановили все свои старые порядки: вече, посадника, тысяцкого и т. д.) Тогда, дождавшись войск, он занял новгородские посады и на другой день приказал приступать к городу и из пушек палить. Теперь в Новгороде хуже было, чем прежде: не только многие не хотели биться с великим князем, но прямо бежали к нему; на просьбу опаса Иван Васильевич отвечал:
«Я сам опас невинным и государь ваш; отворите ворота, и, когда войду, тогда всех невинных ничем не оскорблю» Так как пальба из пушек, управляемых Аристотелем, продолжалась, то ворота новгородские отворились. Архиепископ с духовенством в ризах, с крестами вышли навстречу великому князю; тут же вышло и новое новгородское правительство, с боярами и народом; вышли они, отложив чины, и пали ниц, моля о прощении. Великий князь благословился у владыки и сказал всем вслух: «Я – государь ваш и даю всем невинным в этом зле мир, и пусть они ничего не боятся». Помолившись у Святой Софии, Иван Васильевич отправился во двор нового посадника, Ефима Медведева; здесь он назначил место своего пребывания и в тот же день приказал поймать 50 человек пущих крамольников и велел их пытать. Схваченные под пыткой показали, хотя и долго скрывали, что владыка был в единомыслии с ними; поэтому 19 января был пойман архиепископ и послан в Москву, а все его огромное богатство, состоящее в золоте, серебре, бисере и каменьях драгоценных, взято на великого князя. Владыка Феофил прежде твердо стоял за подчинение новгородской церковной иерархии митрополиту, жившему в Москве, не хотел признавать для себя иной власти, кроме власти последнего, и теперь был отослан великим князем к этому митрополиту в Москву для произведения над ним церковного суда. Нельзя обвинять Ивана Васильевича за тот страшный суд, который он теперь производил над Новгородом, и подобные выражения об этих событиях, что он «не долго разбирал действительность вины владыки, и без церковного суда его схватили и заточили в Чудов монастырь»[68], совсем не у места и неприличны. Борьба шла из чувства самосохранения, дело было ясно: Иван Васильевич хорошо знал сношения Казимира с Новгородом; знал он также и то, что в степях приготавливается татарское нашествие на Россию, а в Новгороде крамольники во время розыска сказали, что они имели тайную ссылку с князьями Андреем Большим и Борисом Васильевичами. Узнав такие вещи о своих братьях, Иван Васильевич никому об этом не сказал, но скоро пришла весть и в Новгород, что эти князья восстали. В таком положении он поступил точно так же, как поступали все государственные люди, решающиеся спасти дело столетий последним средством, а именно посредством единовременного ужаса. Новгородцам употребление ужаса отчасти было известно, потому что только посредством его одна партия побеждала другую, но государственный ужас им был незнаком. Летописец сообщает как ужасные наказания, так и страшные цифры людей, подвергшихся им: 100 человек больших крамольников было казнено, а имения их были взяты на великого князя; до 100 семейств детей боярских и купцов было разослано по низовым городам: во Владимир, Муром, Нижний, Переславль, Юрьев, Ростов, Кострому и другие города, и там даны им поместья; до 7000 семейств разослано по городам, посадам и темницам. На место выселенных были переведены из других московских городов дети боярские, также много холопов и много купцов, которые были пожалованы поместьями подвергшихся выводу.
С небольшим в три месяца Иван Васильевич покончил все свое последнее дело с Новгородом. В феврале 1480 года он был уже в Москве, уверенный в том, что в Новгороде никто не восстанет против его власти, потому что некому было уже восстать. Когда в следующем году Ахмат пришел под Угру, король Казимир грозил войной, а восставшие князья вступили в новгородские области, то нашли, что там их союзники, все старые вечники, уже истреблены совсем.
«Тако конечне укроти Новгород Великий Иван Васильевич», – замечает летописец. Старый вечевой и новый государственный порядки не могли ужиться вместе, новый взял верх, но старый пал со славой. Меньшой брат Новгорода, Псков, выдал его так же, как выдавали, за временные выгоды, служебные князья князей, подобных Шемяке и Андрею Большому; но и Псков, через 40 лет, также попал в руки государства, но попал бесславно, без борьбы, между тем как Новгород поборолся с новыми московскими порядками так, что после этого не нашлось ни одного человека из новгородцев, кто бы оставил потомству плач о новгородской свободе. Это последнее можно говорить потому, что московская цензура не могла же истребить именно новгородского описания падения Новгорода, оставивши в то же время в целости Новгородские летописи. Когда Псков пал, то его летописец высказал перед потомством такие слова о погибели своей родины, которые мы, по всей справедливости, можем отнести к Новгороду; вот они: «Отнялась слава Новгорода, пленен он не иноверными, а своими единоверными людьми. Кто о сем не восплачет, кто не возрыдает? О славнейший град, Новгород, почто сетуешь и почто плачешь?» И отвеща прекрасный град, Новгород: «Как мне не сетовать и не скорбеть о своем опустении? Налетел на меня многокрыльный орел, исполнивший крылья львовых когтей, и взял от меня три кедра ливанские: красоту мою, богатство и чада восхити; Богу, постигшу за грехи наши, землю пусту сотвориша, град наш разориша и люди поплениша, и торжища раскопаша, а иные торжища коневым калом заметаша, отец, братию и друзи наша разведоша туда, где отцы, деды и прадеды не бывали, а матери и сестры наша в поругание даша – и посади великий князь в Новгороде наместников своих и дьяков, и правда у них взлетала на небо, а кривда в них начала ходить – были немилостивы до новгородцев, а те бедные не ведали правды московския…».
Но что же Казимир? На него надеялись новгородцы, от него они себе ждали спасения, он же обещал им помочь. Казимир привел Ахмата под Угру, обещал ему помогать, то же он обещал и братьям великого князя, но никому не помог. Причина этому отчасти была и та, что в течение 1480 года между Иваном Васильевичем и Казимиром происходили, как видно, деятельные сношения, и Иван Васильевич что-то обещал Казимиру. Мы не имеем записанных сношений московского двора с литовским за это время, но имеем подробные записанные сношения с Крымом, и из них видим следующее: в 1481 году был отправлен в Крым боярин Тимофей Скряба, и ему было наказано говорить царю: «Король присылал в Москву послов, чтобы были между государями любовь и докончанье; из Москвы к нему тоже отправлены послы, и каковое дело будет, то об этом дадут из Москвы в Крым известие». Потом было наказано Скрябе, что если Менгли-Гирей захочет идти на Литовскую землю и спросит его, как думает об этом великий князь, то говорить, что об этом ничего ему не наказано[69].
Польский летописец говорит, что между государями вследствие сношений состоялось перемирие на несколько лет, и Казимир, отвлекаемый другими делами, сделал многие уступки[70]. Но перемирия в формальном отношении никакого не состоялось, а сношения шли именно по поводу Новгорода, и в нашей летописи, под 1482 годом, говорится, что король Казимир прислал своего посла, Богдана, прося у великого князя Новгорода Великого и Лук Великих[71]; этот посол получил, как видно, полный отказ, потому что, когда гроза миновалась, то начались враждебные действия Ивана Васильевича против Литвы. В это время Менгли-Гирей, по московскому наводу, разорил Киев, и тогда же случился в Литве бунт Бельского с товарищами. Так как переговоры о Новгороде не были кончены и литовские государя не признавали за московским государем право обладания Новгородом, то когда начались переговоры о вечном мире у Александра Казимировича с Иваном Васильевичем, то литовским послам было наказано твердо стоять на том, чтобы Новгород Великий поставить в докончанье, так же как он поставлен в докончанье короля Казимира с великим князем Василием Васильевичем, а Луками и Ржевой московский государь поступился бы совсем; если же послы не в состоянии будут этого обстоять, то поступиться, и при этом, если будет можно, то написать инфлянты в сторону литовского государя, точно так же, как московский напишет в свою сторону Новгород; если же и этого нельзя будет отстоять, то инфлянты поставить в соответствие Новгороду и Твери, об которой также не нужно скоро соглашаться на уступки; в конце же концов, если в Москве уж очень крепко будут во всем этом упираться, то все уступить[72]. Последнее условие объясняется тем, что в Литве хотели остановить наступательное на нее движение Москвы посредством брака Александра Казимировича с дочерью Ивана Васильевича, и поэтому готовы были теперь утвердить все прежние московские приобретения не только молчаливым согласием, но и посредством договора. Притом такие уступки необходимо было делать, потому что как только завелись переговоры о мире и сватовстве, то князь Иван Юрьевич Патрикеев, игравший, как мы видели, важную роль в завоевании Новгорода, сказал литовским послам, объявлявшим о вступлении Александра Казимировича на престол: «Говорите вы, что братья и дяди ваши хотят любви и докончанья между государями, да и сватовства; так, когда приедут об этом говорить, то чтобы лишних речей не было; а то как приезжал от короля к нашему государю Богдан о любви и докончанье, то было много лишних речей, да затем между государями и дело не состоялось»[73]. Повторение содержания этих интересных речей словами князя Ивана Юрьевича было остановлено, и поэтому они во многом для любопытства потеряны.
На вопрос «что такое степняки?» могут дать ответ следующие выражения. Так, не говорили, что в Орде голод или мор, а говорили, что Орда «охудела», «опала»; не говорили, что такого-то татарина убили, а говорили, что его «закололи»; при этом лучшим способом убийства считалось «человека зарезать ножом, как овцу». Когда татары начинали кочевать в степях, то об этом говорили, что степь «засорилась», «поле стало нечисто»; если две враждебные Орды имели между собой сражение, то степняки выражались так, что они «сгрызлись», «постравились»; когда одна Орда преследовала другую, то говорилось, что преследующая «томит» врага и находится у него «на хребте»; о своей победе ордынцы говорили, что они «потоптали» врага. О получении поминок или дани татары говорили, что они «доили» короля или великого князя; когда они грабили, то точно так же доили Русскую, Литовскую и Лядскую земли. Один ногайский мурза, объявляя великому князю, что не только два его брата управляют улусом, но и он с ними, выражал эту мысль так, что «он от трех оглоблей одна». Крымскому калге прислали мало поминок из Москвы, поэтому он свое неудовольствие высказал следующим возражением: «У меня людей много, и если я стану поминки жевать и на людей плевать, то и тогда их недостанет». Турецкий султан посадил в Кафу (Феодосию) своего сына, и такое соседство для крымского хана было весьма неприятно, то для характеристики такого положения дел Менгли-Гирей приводил пословицу, что «в один котел две бараньи головы не лезут». Если сам царь сравнил Крым с котлом, а свою собственную голову с бараньей, то, кажется, никто не имеет права поднимать значение степняков выше того, чему они себя уподобляли; притом их европейские современники, москвичи и литовцы, если и поднимали степняков в их собственных глазах выше родных им животных и вещей, то вежливо их сравнивали с разбойниками, которые без того жить не могут, чтобы не воевать, то есть грабить и разорять. Когда же москвичи и литовцы звали татар к себе на помощь, то говорили царю: «Ты бы, брат, поберег наши украйны от наших неприятелей, да и своим людям не давал бы наши украйны грабить»; но так как последнее почти постоянно происходило, то царь об этом говорил, что напрасно на это жаловаться, потому что у него лихих людей так много, что их удержать нельзя, «они», видя, что есть что грабить, пограбили. Когда, по научению москвичей или литовцев, предпринималось важное татарское нашествие, то степняки объявляли желание, чтобы или литовский пан их вел на Москву, или московский боярин на Литву, и указывал бы им, что грабить и как разорять.
Когда в первой половине XIII века Срединная Азия выслала своих сынов на Европу, то степной вопрос стоял у гор Чешских; во второй же половине XV столетия пределы, на которых степняки могли беспрепятственно двигаться, ограничивались течением Днестра, нижним течением Днепра, степями на юг от Оки; Волга от Нижнего Новгорода текла уже в широкой степи, собственности ордынцев. Но здесь нужно сделать оговорку, что земли по Десне и некоторым рекам, впадающим южнее ее в Днепр, были уже заселены; такие же поселения скрывались за лесами на правой стороне Оки. Главной защитой Московского государства от нашествий степняков являлась река Ока: она для татар была «большая узда», прорваться сквозь которую составляло для них почти непреоборимую трудность. Берега этой большой узды постоянно охранялись дружинами московских служебных князей, обязанностью которых было смотреть, как бы татары где-нибудь нечаянно не переправились на левый берег реки. Из южных степей теперешней России татары подходили к Оке по водоразделам Днепра, Дона и Волги; что же касается того, что был еще водораздел Оки и Днепра, то он, защищенный лесами и многочисленными мелкими реками, был значительно заселен, и потому этот путь был труден для прихода татар на Русь.
Об отношениях к степнякам их европейских соседей нельзя говорить, чтобы они имели какую-нибудь юридическую форму. Степняки сравнивали себя с животными, а европейцы считали их разбойниками: из этих понятий выходили и все отношения к ним. Впрочем, самое понятие, связанное со словом «отношение», неприменимо к степнякам, и европейцы больше думали об образе обхождения с ними и о средствах избавиться от этой напасти.
Василий Васильевич Темный, делая распоряжения в своей духовной грамоте о том, как его наследники должны собирать выход или дань татарам, говорит: «А переменит Бог Орду»[74]. Здесь великий князь, который сам бывал в татарском плену, где над ним татары надругались, высказывает надежду, что, может быть, его дети будут настолько счастливы, что им не придется испытывать тех неприятностей от степняков, какие испытывали многие из их предков. Эта надежда основывалась на том, что во второй половине XV века степняки не были скучены в одну массу, а распадались на несколько орд, причем главная из них, Золотая Орда, при всей своей слабости все еще закрывала собой отломившиеся от нее части. Эти части Золотой Орды были Крым, Казань, а по мере ослабления главной появлялись на сцену одна за другой более мелкие орды и, наконец, разрозненные, в несколько сот и даже десятков человек, шайки татар, бродившие по степям и высматривавшие себе добычу.
Образ обхождения с степняками выработался в довольно правильную систему, состоявшую в том, что московские государи не желали вступать с ними в бой, а только отгоняли от своих границ. Татар можно было купить подарками, но истребить эту язву давали средство сами же степняки своей способностью к ожесточеннейшей вражде между собой. А какова была способность степняков при этой вражде истреблять самих себя, можно привести следующий пример. Вследствие ссоры с ногайцами, Крымская Орда в 1523 году перебралась на восточную сторону Дона. Наш посол к турецкому султану прислал (28 июля) в Москву грамоту из Азова[75]: «а сказывали нам, что полем пройти нельзя: по обе стороны стояли ногайские татары с крымским полоном. Мы послали вперед казаков, которые видели, как крымцы бежали от ногайских мурз, перевозились за Дон и как они там тонули на перевозах. Да мы и сами видели дней на 5, на 6 и на 10 пути, по которым местам крымцы возились, ино лежит топлых лошадей, верблюдов и людей по берегу и по полю и телег метано добре много, а татаре крымские по перевозам весьма многие топли». Любуясь на такого рода картину, Иван Семенович Брюхов (имя посла) ехал Доном; другие же наши послы в Крыму насчитывали Крымской Орды перед этой ссорой до 100 000 людей взрослых, а после нее они же насчитывали крымцев много-много, до 15 000 человек, из которых очень немногие могли воевать. Возбуждать подобную вражду, ставить степняков против степняков и тем, давши им занятие, отвлекать от своих границ, было сущностью всех действий наших дипломатов по степным делам, хотя здесь встречались препятствия особого рода, о которых будет сказано ниже. Исключение из этого общего правила обхождения с степняками, то есть смелое вступление в бой с целой Ордой, представляют собой великая битва Куликовская и ей подобные дела, нравственно удовлетворявшие народные чувства, но они не были одобряемы многими людьми, руководившими обществом, как рискованные, невыгодные по пожертвованиям, с которыми они сопряжены, и в то же время не обещавшие большой выгоды в будущем. Представители подобных убеждений смело указывали на то, что после Мамая явился Тохтамыш. Зато совершенно иначе действовали москвичи, когда Орды были слабы или являлись в виде мелких шаек: тогда их беспощадно истребляли, положительно не стесняясь в средствах. «Стояние на берегу» и занятие князей служебных заключалось именно в том, чтобы отгонять татар от русских границ и истреблять их шайки.
Кроме того, что москвичи постоянно старались возбуждать ссоры в Ордах, было еще другое средство, впрочем, выходившее из первого, сдерживать степняков. Подобную Орду, как Казанская, которая притом оселась около своего города, старались поставить силой в зависимость от себя, а царевичей и царей, которые были изгоняемы из Орд, в Москве с удовольствием принимали. Этим царевичам московский государь обыкновенно давал во владения степные пограничные города; отсюда они могли, сколько им угодно, вместе со своими татарами мстить своим ордынским недругам и отгонять их от русских границ. Ходить в степи с татарами эти царевичи могли с разрешения московского правительства и под руководством московских воевод. Главное владение таких царевичей был Мещерский городок, или Касимов, потом им давались во владение Серпухов, Кашира и другие города. Таких служебных татарских князьков в Московской службе было значительное количество. Так как эти князьки имели громадные притязания на управление всеми Ордами, то выпуском их на свободу в степи, и помощью им русскими ратями, обыкновенно пугали независимых степняков и сдерживали их от набегов на Украйны.
Такое положение степняков, по-видимому, давало возможность их европейским соседям сделать из них бессмысленное орудие в своих руках. Но эти их европейские соседи были в ссоре между собой и старались подчинить это орудие своей воле, во вред своему врагу. Вследствие этого степные дела приобретают особенный интерес, потому что на них значительно отражаются те отношения, в каких находилось Московское государство с Литовским. Основное правило обхождения с степняками было то, чтобы истреблять их их же средствами, но при вражде европейцев выходило то, что каждый из них старался направить Орду на пределы своего врага, вследствие этого Орды получали значение, которого они сами по себе не имели. Оба врага хотели действовать одним орудием, а от этого управление им было дурно и наносило обоим управителям одинаковый вред. Впрочем, мы не имеем положительного права сказать, что, кроме отношений степняков к европейцам, не было у них собственной своей истории. Они тоже жили и живут, история их до крайности однообразна, и, изучивши один период ее, мы уже знаем все. Главное явление ее то, что почти в определенные периоды в Ордах показывается какое-то судорожное движение, кончающееся или резней между ними, или набегом без всякой определенной цели на границы которого-нибудь из соседних европейских государств.
В начале государствования Иоанна III его отношения к главной Орде были довольно мирны, поэтому походы московских ратей были направлены против Казанской Орды, кончившиеся тем, что казанский царь, Ибрагим, видя себя в великой беде, начал посылать к великому князю о мире и добил челом на всей воле великого князя и на воеводской, а полон выдал за 40 лет[76]. Когда Иван Васильевич решился летом 1471 года идти на Новгород, то король Казимир послал служившего у него татарина, Кирея Кривого, поднимать хана Золотой Орды на московского государя. Царь продержал Кирея до осени и отпустил потом к королю вместе с своим послом. Иван Васильевич успел управиться с Новгородом и, кроме подкупа татар, который, как надо полагать, был употреблен, он посылал Семена Беклемишева искать в степях царевича Муртазу, звать его к себе жить: Беклемишев исполнил приказ[77].
На следующее лето 1472 года Ахмат, по подговору короля, решился сделать нашествие на московские украйны. В это время, как видно, у него находился и московский посол. Великий князь, услыша о намерениях Ахмата, послал воевод к берегу. В конце июля тайно, ведомый проводниками, Ахмат пришел под Алексин. Он пришел со стороны литовского рубежа, около которого оставил своих жен, а также больных и слабых. Узнав, куда пришел Ахмат, сам великий князь и все войска поспешили к Алексину. В Алексине войска было мало, ни пристрою городного, ни пушек, ни самострелов недоставало, однако же на первый день осады (30 июля) было много побито татар. Во время этой осады, как рассказывают новгородцы, воевода алексинский, Семен Беклемишев, человек на рати не вельми храбрый, требовал от алексинцев посула, и они дали ему пять рублев, а он еще требовал шестого для жены; но потом побежал от татар со всеми своими людьми. Татары, когда Беклемишев переправлялся на другую сторону Оки, бросились за ним, но не изловили; когда хотели перейти реку сами, то Семен и Петр Беклемишевы, с немногими людьми, долго их не пускали, бились до того, что, наконец, и стрел не хватило, тогда уже думали бежать. Но подоспел на помогу удельный князь верейский, потом другой князь, брат великого князя, Юрий, а потом и другие войска: тогда русские начали одолевать. Татары, видя множество полков русских, которые все подходили, побежали за реку, а полки великого князя подвинулись к берегу. Татар охватил страх, и они побежали от Оки, хотя ни один из русских воинов не был на другом берегу. Когда Беклемишев убежал из Алексина, то город, зажженный татарами, горел, и все люди, находившиеся в нем, вместе с своим имуществом сгорели, а которые выбежали, то попались в руки татар. Рассказывают, что когда Ахмат, отбитый от берега, побежал от Алексина, то, отошед версты на две, спросил одного пленного, почему попавшихся в плен мало, да и сгоревших тоже мало? Пленный, за объяснение этого, попросил себе свободы. Царь обещал дать ее, и тогда тот сказал, что более тысячи человек, со своим добром, забежали в тайник: царь воротился на пожарище, захватил находившихся в тайнике, а рассказавшего отпустил[78].
Бегство Ахмата от Алексина было чрезвычайно быстро, так что многие татары померли на дороге; на шестой день татары пришли к тем местам, где оставили своих жен, и отсюда остальную часть лета шли по степям на свои зимовища. Причину такого быстрого бегства татар некоторые летописцы объясняют тем, что татары Ахматовой Орды узнали от татар, служивших великому князю, что под Алексином не все войско, а что сам великий князь стоит под Ростиславлем, царевич Дарьян Касимовский – в Коломне, князь Андрей Васильевич Большой с царевичем Муртазой – в Серпухове. Испугавшись этих вестей, хан побежал, боясь того, что царевичи, служащие великому князю, захватят его жен, оставленных им без защиты. Когда великий князь узнал, что царь ушел из-под Алексина, то послал многих своих людей забирать отставших и «плену христианского ради»; когда же пришла весть, что царь дошел до тех мест, где оставил своих жен, то великий князь распустил свои войска по домам.
Это нашествие Ахмата было в конце июля и начале августа 1472 года, а в феврале следующего года в договорной грамоте Ивана Васильевича со своим братом Борисом в числе условий о выходе татарам встречаем выражение, указывающее на то, что этот выход платили не в одну Орду, как прежде, а в «Орды»[79]. Обстоятельства натолкнули на то, что Иван Васильевич завел сношения с другою Ордой, кроме Золотой, с Крымской, которая с этого времени начинает играть важную роль в нашей истории.
Поместившись на Крымском полуострове, часть степняков нашли себе, в географическом отношении, самое выгодное место и крайне опасное для европейских соседей. При всей способности степняков истреблять самих себя Крымская Орда всегда пополнялась теми татарами, которые оставались без предводителей в степях: они или сами заходили на полуостров, или их туда загоняли крымские царевичи. Из Крыма, как с острова, татары выплывали в море степей и направлялись или на литовскую и польскую украйны, или к московскому берегу. Переплыть это море степей для восточных европейцев было несравненно труднее, чем западным – Средиземное. На Востоке возможность сделать это дело с успехом представилась только в XVIII столетии, а до этого времени истребить крымцев не было возможности. Даже обыкновенное средство выставлять степняков против степняков, могло быть только временным облегчением, потому что если бы Крымская Орда и была побеждена, то победители придут на насиженное место, и, таким образом, могли заменяться одни варвары другими. До времени Иоанна III Крымская Орда основалась незадолго, а современник его, хан Менгли-Гирей, был представителем вражды Крымской Орды к Золотой. И вот Иван Васильевич поспешил войти в сношения с Менгли-Гиреем, хотя сношения и с Ахматом не прерывались.
Из записанных сношений Москвы с Крымом мы узнаем, что Менгли-Гирей находился в довольно дружественных отношениях к Литве: он, занявши место отца в Крыму, дал ярлык Казимиру и пожаловал его владениями русскими[80]. Опасность от внешних врагов заставила Менгли-Гирея вступить в дружбу и с Москвою и при этом спустить с себя спеси в отношении к московскому великому князю. В начале 1474 года приехал от Менгли-Гирея в Москву посол Ази-Баба, который объявил, что царь пожаловал великого князя братом и другом, стал его держать и принял в такое же братство, как и короля, чтоб быть им другу другом, а недругу – недругом. При этом посол объявил, что царь дозволил послу великого князя, когда тот приедет в Крым, идти прямо к царю. 31 марта Ази-Баба поехал в Крым; с ним отправился московский посол Никита Васильевич Беклемишев «бить челом царю за пожалование» и просить у царя ярлыка, в котором бы ясно было написано это пожалование. При писании ярлыка Беклемишев должен был просить, чтобы дали ярлык по образцовому списку, присланному с ним из Москвы, и если к королю царь пишет, что он его жалует ярлыком, то Беклемишеву при писании ярлыка «за пожалование» не стоять. Если царь захочет написать в ярлыке, чтобы великий князь был с ним за один на его недруга, Ахмата, и если пойдет Ахмат на него, то великому князю пустить на Орду своих царевичей; в этом случае Беклемишеву от упоминания имени Ахмата в ярлыке отговариваться и говорить, что в ярлыке уже написано, что быть другу другом, а недругу недругом; если Беклемишев этого не отговорит, то написать в ярлыке и то, что если Ахмат пойдет на великого князя, то Менгли-Гирею идти на Ахмата, да так же быть Менгли-Гирею за один на недруга великого князя, на короля, и если король пойдет на великого князя, то Менгли-Гирею идти на королеву землю. Из этого наказа видно, что московский посол только при сильном упорстве крымцев должен был согласиться на упоминание в ярлыке имени Ахмата, как врага. При этом Беклемишеву было наказано, что если царь потребует, чтобы великий князь не посылал своих послов к Ахмату, то говорить на это:
«Государя моего отчина на одном поле с ним, и кочует он (Ахмат) подле отчины моего государя, так немочно тому быть, чтобы между их послам не ходить».
Об успехе посольства Беклемишева[81] можно узнать из наказа послу, отправившемуся в Крым из Москвы после возвращения Беклемишева. В то время как Беклемишев был в Крыму, в это время, в первой половине июля месяца, было в Москве посольство из Золотой Орды, откуда пришел Никита Басенок с послом Ахмата, Кара-Кучумом; с ними пришли множество татар, составлявших свиту посла, как говорят, до шестисот человек, которых кормили, да также множество ордынских купцов. Об каких собственно делах пересылался великий князь с Ахматом, неизвестно. В ноябре возвратился Беклемишев от Менгли-Гирея с его послом, Довлетек-Мурзою, который объявил, что Менгли-Гирей принял великого князя в братство и любовь, на детей и внучат, быть другу другом, а недругу недругом. Довлетек-Мурза пробыл в Москве до марта месяца следующего 1475 года, когда великий князь его отпустил к царю, вместе с своим послом, Алексеем Старковым, из наказа которому мы узнаем о подробном содержании ответа Менгли-Гирея на посольство Беклемишева, и ответ великого князя Довлетек-Мурзе. Если царь предложит вопрос: «Я приказывал своему брату, чтобы он был со мной за один на царя Ахмата, и для этого пустил бы на него своих царевичей, а брат мой мне на то правды не дал». Старков должен был на это отвечать: «Брат твой бил тебе челом, и ты пожаловал быть везде за один, без выговора, на всякого недруга; мой же государь выговаривал имя своего недруга, короля; а ты вольный человек, не хочешь на него помогать и говоришь, что король еще с твоим отцом был в братстве, да так же и с тобою теперь, и ты этого братства не хочешь нарушать; но тебе также ведомо, вольному человеку, что отцы и деды моего государя посылали своих послов к ордынским царям, и поэтому мой государь и теперь их посылает к Ахмату; так ты бы пожаловал моего государя, не помогал на него королю». Если же Менгли-Гирей скажет: «Я не помогаю ему на короля, потому что король мне брат, и так же королю не помогаю на великого князя, потому что и он мне брат»; в таком случае Старков должен просить Менгли-Гирея, чтобы он об этом великому князю отказал с своими послами. Наконец Старкову было наказано, что если Менгли-Гирей твердо будет требовать, чтобы Иван Васильевич непременно посылал царевичей на Ахмата, и в противном случае будет грозить разорвать шерть (присяга на верность), то Старкову говорить, что великий князь будет посылать царевичей на Ахмата, только бы и Менгли-Гирей был с ним за один на недруга великого князя, на короля, и дал бы об этом ярлык[82].
Эти сношения с Крымом если принесли пользу, то только в будущем времени, а после посольства Старкова они прекратились, потому что в том же 1475 году Крым был завоеван турками. Менгли-Гирея при этом попал в плен, потом был восстановлен турками на Крымском престоле, но Ахмат в следующем году, летом, послал своего сына на Крым и взял всю Орду Крымскую, а Менгли-Гирей согнал[83], и в то же время в Москву пришел от него посол, зовя великого князя в Орду к царю. Ахматов посол пробыл в Москве почти два месяца (приехал 11 июля и уехал 6 сентября) и поехал в Орду с московским послом Бестужевым. Великий же князь не исполнил требования царя, не явился сам в Орду, а занялся новгородскими делами. Содержания дальнейших сношений с Ахматом мы не знаем, но они продолжались. В то время как Иван Васильевич управлялся с Новгородом, то его дела там разнообразно отражались в отношениях к степнякам, и так же обратно; так, когда Иван Васильевич в 1478 году привел Новгород окончательно в свою волю, и еще он находился в Новгороде, то к казанскому царю пришла ложная весть, что великого князя новгородцы побили, он бежал раненый и только сам-четверт. Вследствие этой вести казанский царь послал свою рать на Вятку, но когда пришли справедливые известия о новгородских делах, то царь велел воротиться рати. Приехав в Москву из Новгорода, Иван Васильевич в ту же весну отправил свою рать на Казань, но казанский царь прислал с челобитьем к великому князю, который его и пожаловал, взял с ним мир на всей своей воле. Но еще в то время, когда отправлялся Иван Васильевич в Новгород, он послал к крымскому хану, Зенебеку, посаженнику Ахматову, с предложением быть ему с великим князем в таких же отношениях, как был последний с Менгли-Гиреем. Но заводить сношения с Зенебеком было бесполезно, потому что в 1479 году уселся в Крыме опять Менгли-Гирей, а Зенебек бежал к московскому государю. Менгли-Гирей, усевшись в Крыму, отправил грамоты в Москву. В каком положении были крымские дела и об чем теперь заботился Менгли-Гирей, мы узнаем из ответа на эти грамоты Ивана Васильевича. Он отправил в ответ на грамоты посла своего, Белого; ему было наказано: если он на дороге узнает, что хан в Крыму опять переменился, то должен вернуться в Москву. Содержание речей было следующее:
«Прислал ты ко мне своего человека с известием, что сел на месте своего отца, и писал ты, что я твоего недруга, царя Зенебека, к себе принял, то я его для тебя принял, держу его у себя, и тем своей земле истому делаю, и все то для тебя; а что писал ты, что если с тобой случится невремя (несчастие), то мне принять тебя и твою истому поднять, я на это всегда готов». Представляя поминки, Белой должен был говорить царю, чтобы он не сердился на легкие поминки, потому что тяжелые истомно полем везти, а через Литву нет пути. На вопрос царя, почему через Литву нет пути, Белой должен был отвечать, что там стерегут всякого, едущего к царю от великого князя и от царя к великому князю. Из этого наказа можно видеть, какую цену давали в Москве значению Менгли-Гирея. В тот же 1479 год, когда Белой был в Крыму и Иван Васильевич отправился смирять покоренный Новгород, приехали к нему служить два бывших крымских царя, братья Менгли-Гирея, Нур-Даулет, с сыном и братом Айдаром. Они были перед этим в Литве, теперь же приехали в Москву, где их приняли. И об этом, как о Зенебеке, было извещено в Крым. В каком положении находились отношения к степнякам в то время, когда Иван Васильевич употребил ужас для смирения Новгорода, служит для объяснения наказ князю Ивану Звенцу, отправившемуся в Крым по возвращении Белого оттуда, а великого князя – из Новгорода, 16 апреля 1480 года. Из наказа князю Звенцу мы узнаем, во-первых, ответ Менгли-Гирея на посольство Белого. Звенец должен был говорить царю: «Ты приказывал, чтобы я на твоего недруга, на царя Ахмата, был с тобой за один, и если он пойдет на тебя, и мне на него отпустить своих царевичей, а пойдет он на меня, то тебе сести на конь и на него пойти, или отпустить на него своего брата, и я с тобою на Ахмата-царя один человек. Да так же ты был бы на нашего общего недруга, на короля, со мной за один, и пожаловал бы, на том крепкое слово молвил и дал новый ярлык». Об этом последнем князь Звенец должен был говорить «накрепко». В доказательство того, что король недруг Менгли-Гирею, князь Звенец должен был говорить: «Король взял к себе твою братию и держит ее у себя на твое лихо». Но как вполне неопределенны были отношения Москвы к Ахмату, служит следующая часть наказа: «Если царь будет говорить, чтобы великий князь не посылал послов в Орду, то отвечать, что и прежде было уже говорено, т. е. нельзя не пересылаться, так как отчина государя с Ахматовой Ордой на одном поле; но если царь будет стоять на своем, то князю Звенцу за свой ответ крепко не держаться (не иматися). Потом если будет в Крым весть, что царь Ахмат на сей стороне Волги и кочует под Русь, тогда говорить Менгли-Гирею, чтобы он, по своему слову, пошел бы сам на Ахмата или послал брата. Да об этом деле тогда говорить всем вельможам, и если царь не захочет идти на Ахмата, то пусть бы шел на Литовскую землю или брата своего туда отпустил. А будет Ахмат за Волгой, то об этом не говорить.
Таково было состояние степных дел к весне 1480 года, по достоверным источникам. В Золотой Орде, как видно, боролись два влияния, московское и литовское. Но для полноты объяснения отношений к Крыму здесь следует сказать, что так как прежде Менгли-Гирей просил в случае несчастия убежища в московских владениях, то теперь князь Звенец привез Менгли-Гирею опасную грамоту о том, что в несчастии царь может добровольно приехать в Москву и добровольно отъехать. Князь Звенец должен был объявить при этом, что на ней великий князь крест целовал: у христиан больше этой клятвы нет, и что великому князю нельзя давать такой клятвы, какой требовал царь, а именно, что если великий князь не исполнит обещания, то быть ему убиту[84].
Таким образом, все зависело от того, что случится в отношениях великого князя к Ахмату, и возлагалась вся надежда на талант князя Звенца; что он сделал, увидим ниже, теперь же обратимся к Золотой Орде.
В 1517 году, 9 ноября, на слова литовских послов московским боярам, что они говорят о неисправленьях королей польских и Великих князей Литовских только за углом (потому что послам бояре неисправлений еще не говорили, а говорили императорскому послу Герберштейну), а если бы сказали, то они на то и ответ дали, тогда бояре стали пересчитывать неисправленья королей и начали так: «Не только Жигимонд, но и его предки, никогда не правили по докончанью: еще король Казимир был в докончанье с великим князем Василием Васильевичем, и было постановлено, что если над кем из них Божья воля станется, то быть в докончанье с детьми, и воля Божья сталась над великим князем Василием Васильевичем, и великий князь Иван Васильевич послал к королю Казимиру послов, чтобы учинился он с ним в любви, как был с отцом его, и король Казимир, не хотя докончанье правити, начал под государем подыскиваться, и учал безерменство наводить и к ордынскому царю Ахмату посылать, и навел его на землю государя, и приходил Ахмат под Угру, и в вожех у него были королевы люди, Сова Карпов и иные люди, и государя нашего Бог миловал, – и иных много дел было государю нашему от Казимира…»[85] Этих иных дел бояре не сказали, а указали на главное. Что же отвечали послы литовские на такое обвинение? Нам известно только, что при этих переговорах было много речей.
Об нашествии Ахмата под Угру существуют в наших летописях два рассказа: один – с официальным характером (этот рассказ мы можем видеть, например, в Никоновской летописи под 6988 и 6989 годами), другой же – враждебный к Ивану III. Здесь нужно заметить, что, может быть, рассказ враждебного летописца к Ивану III дошел до нас не в первоначальной чистоте; в лучшей форме этот рассказ мы можем видеть вставленным в Софийскую летопись, а в других летописях, которые если и имели рассказ, не подвергшийся многим перепискам, то тон и даже подробности его подверглись игре воображения составителей летописей. Также может быть, что составители летописи, когда брали в основу рассказ с официальным характером, все-таки подверглись влиянию талантливого враждебного летописца. Отвергать положительно подробности рассказа враждебного летописца нельзя, потому что сочинитель его, хотя и делает ошибки, но, как видно, был человек, вообще хорошо знакомый с делом.
После отъезда в Крым послом князя Ивана Звенца (16 апреля 1480) пришла весть к великому князю, что безбожный царь Ахмат Большой Орды идет на православное христианство, на Русь, похваляясь христианство разорить, а великого князя пленить, как было при Батые. Царь Ахмат уже слышал, что братья от великого князя отступили, притом он соединился с королем, с которым условился, что ему идти на великого князя полем, а тому от себя. Причина нашествия Ахмата была та, что великий князь ему выхода не платил. С царем была вся Орда – бесчисленное множество татар; он шел тихо вельми, ожидая короля, так как когда он пошел, то отправил к союзнику его послов и с ними своего. С весны великий князь начал отпускать своих воевод на берег, туда же на берег в Тарусу пошел и князь Андрей Меньшой; 8 июня был отпущен на берег в Серпухов, со многими воеводами, сын великого князя, великий князь Иван Иванович. Когда Иван Васильевич получил весть, что царь приближается к Дону, то вышел и сам на берег в Коломну. Это было уже 23 июля, и здесь великий князь стоял до конца сентября. Таким образом, берег был защищен, и татарам некуда было высадиться из степей. Узнавши все это, царь решился через литовские владения обойти Оку и, переправившись через Угру, вторгнуться в московские владения. Узнавши все это, великий князь велел своему сыну, Ивану Ивановичу, и брату, Андрею Меньшому, одному из Серпухова, а другому из Тарусы, идти к Калуге и встать на берегу Угры.
К октябрю месяцу татары, ведомые литовскими вожаками мимо Мценска, Любутска и Одоева, перешедши через Оку, подошли к Воротынску и встали на берегу Угры; но здесь броды и перевозы были уже заняты москвичами.
Прежде, когда Ахмат приходил под Алексин, то дело кончилось скоро: его отбили от берега. Теперь нашествие очень долго приготовлялось: Ахмат шел тихо и все поджидал помощи от короля, который не думал ему помогать, «понеже быша ему свои усобицы», и он уже отказал в помощи братьям великого князя, а Иван Васильевич предоставил им свободно бродить по Новгородским областям, зная, что отсюда его враги не получат уже никакой помощи. Стоя с войском с лишком два месяца в Коломне, Иван Васильевич получал все вести о движениях Ахмата. Из слов враждебного к Ивану III летописца можно заключить, что в Коломне великий князь и бояре рассуждали об образе обхождения с татарами. Два боярина, Ощера и Мамонов, были таких мнений, что за них враждебный летописец не знает, какой брани прибрать; так об одном заметил, что князь Иван Андреевич Можайский (надо помнить, что Можайский был враг отца Ивана III) его мать за волшебство сжег, а вообще их называет «богатыми, брюхатыми, сребролюбцами, предателями христианства, понаровниками бусурман». Между тем мы должны заметить, что эти бояре и их дети были людьми довольно образованными по тогдашнему времени; потом они являлись лучшими дипломатами по степным делам и в крымских Статейных списках дошли до нас записки об их посольствах, совершенно оправдывающие их от данного им названия изменников. Обхождения с татарами, которого советовали придерживаться Ощера и Мамонов, после постоянно держались, и покой московских границ от Степи, за время Ивана III, свидетельствует в их защиту. Из слов летописца можно понять, что Ощера и Мамонов говорили Ивану Васильевичу, что нужно отправить к Ахмату посла с поминками, побольше тех, которые дал король, и тогда Ахмат наверно повернет восвояси; в подтверждение этого мнения они могли указывать на то, что Ахмат идет «тихо вельми». Но враждебный летописец записал о боярах следующее: они напоминали великому князю бой под Суздалем, и что на нем великий князь Василий попался татарам в плен, и там подвергся побоям; а когда приходил Тохтамыш, то Дмитрий Донской бежал на Кострому, а не бился с царем; бояре говорили, что «от прародителей великого князя есть завет не поднимать рук на царя», и кончали свои убеждения следующими словами: «Побеги и не смей стать с царем на бой!» Нужно заметить, что в этом рассказе летописи потомству подана жалоба не на бояр, а на Донского, когда он сам стал управлять великим княжением, и вообще на весь «кровопийственный род», а главное, на человека, который, повинуясь мысли и думе этих бояр, оставил войско у Оки на берегу, городок Каширу сам велел сжечь и побежал в Москву. Но оказывается, что дело было проще: Иван Васильевич приказал войску идти на Угру к сыну, у которого был воевода князь Данило Холмский; сам же, не считая нужным сопровождать войско от Коломны до Калуги, 30 сентября поехал в Москву. Сюда явился великий князь, для того чтобы посоветоваться с митрополитом, своей матерью, князем Михаилом Андреевичем Верейским и со всеми боярами, и, кроме того, сделать многие распоряжения, об которых и враждебный летописец тоже упоминает: дмитровцев перевел в осаду в Переяславль, и что потом в это время прислали к великому князю бунтующие его братья с предложением помощи и будто бы говорили так: «Мы придем к тебе на помощь, если ты к нам исправишься и силы над нами не будешь чинить», и великий князь «отдался во всю волю своих братьев». А с официальным характером рассказ говорит, что братья великого князя прислали о мире, и он их «пожаловал по печалованью матери»[86], и пр. Далее враждебный летописец говорит, что когда великий князь въезжал из Коломны в Москву, то горожане, перебиравшиеся в осаду из посадов в город, начали упрекать бегущего государя, что он во время мира дурно управляет государством, а теперь выдает подданных татарам, потому что не платит царю выхода (выход, как известно, был в числе податей, и потому народ будто бы упрекал великого князя в таком тоне, что он этот выход не отдает царю, а оставляет себе). Когда же Иван Васильевич въехал в город, то владыка Ростовский начал называть его в глаза бегуном. Все это повело к тому, что Иван Васильевич, зная ропот граждан, опасался жить в городе, в своем дворе, и поместился в Красном Сельце и оттуда послал к сыну грамоты, чтоб ехал он в Москву; тот же не поехал от берега: мужество показал, брань принял от отца и не выдал христианство; тогда Иван Васильевич послал к князю Холмскому приказ схватить сына и привести в Москву, но и князь Данило того не сотворил.
Здесь мы должны заметить, что известная партия должна была с сочувствием говорить о знаменитом князе Холмском и о великом князе Иване Ивановиче. Так, по дошедшим до нас известиям, князь Данило первый из князей принужден был дать о службе клятвенную запись, по которой, за неисполнение обязательств, государь волен его казнить[87], и в то же время известно нам, что за хлопоты о сыне Ивана Ивановича Ряполовский потерял голову, а Патрикеевы были пострижены в монахи. Кроме этого оказывается, что враждебный летописец не совсем верно передает не только известный тон событий, но и самые события; так, он рассказывает, что великий князь жил в Красном Сельце две недели и его едва умолили возвратиться к войску. Но по самому посланию владыки Вассияна на Угру видно, что в Москве было молебствие о даровании победы над неверными и что великий князь обещал духовенству крепко стоять за христианство и льстивых людей не слушать, а об особенных умолениях ничего не сказано; потом срок пребывания в Красном Сельце, две недели, неверен; по рассказу с официальным характером оказывается, что Иван Васильевич пробыл в Москве с 30 сентября по 3 октября; что в этом рассказе не ошибка, то это можно видеть далее, что 9 октября, когда тоже не вышло двух недель с 30 сентября, совершилось чудо: у гроба митрополита Петра загорелась сама свеча, и ее отправили с послом к великому князю на Угру. Так или иначе, на Угре происходило следующее: когда Ахмат подошел к Угре, то увидал, что все войско великого князя тут стоит. Татары остановились на противоположной стороне и стали думать, как перейти реку; они подошли к берегу и начали стрелять, но русские отвечали также стрельбой из луков и пищалей; многих убили и не дали татарам переправиться на свой берег. Река разделяла врагов; в это время приехал к войску Иван Васильевич и остановился в Кременце; в это же время пришли на Угру князья Андрей Большой и Борис. К рассказу об этих событиях враждебный летописец прибавляет следующие подробности: Иван Васильевич, не обращая внимания на то, что толковал ему в Москве владыка Вассиян, послал к царю Товаркова с челобитьем и дарами, прося жалованья, чтоб отступил прочь, а улуса своего не воевал. Царь отвечал: «Жалую его добре, чтобы сам приехал бить челом, как отцы его к нашим отцам ездили». Но князь великий опасался ехать, подозревая цареву измену, и злого его помысла боялся. Это известие можно заподозрить: Ивану Васильевичу нечего было бояться, он просто не поехал, и дальнейшие слова того же летописца объясняют, что если были заведены эти переговоры с царем, то Иван Васильевич знал, с кем имел дело. Царь, слыша, что великий князь не хочет ехать, послал к нему сказать: «Сам не хочешь ехать, то пришли сына или брата»; князь же великий сего не сотворил; тогда царь опять прислал сказать: «Сына и брата не шлешь, то пришли Никифора Басенкова». Никифор прежде был в Орде, замечает летописец, и много алафу (т. е. жалования, взяток. –
Некоторых летописцев при описании этого происшествия поразило то, что Орда и русские будто бы одновременно бежали друг от друга, никем не гонимые[89]. Но нас больше занимает, что такое за враждебный рассказ к Ивану III? В нем все сочувствие обращено ко всем русским, исключая только Ивана III, некоторых его бояр и его жены, «римлянки», которая, как известно, какова бы она ни была, но к нестроению известной партии пришла, и теперь об ней летописец говорит, что она с казною великого князя «бегала» на Белоозеро, а не хотела поступить так, как сделала мать великого князя, которая «изволила сидеть в осаде». Все выражения, для произведения известного впечатления на читателя, подобраны летописцем, авторитеты самые уважительные в России выставлены в укор Ивану III, а послание владыки Вассияна, если только оно не подделка, давало опору написать рассказ о нашествии Ахмата и подшутить над Иваном III так, чтобы потомки не очень-то благоговели пред первым русским государем, который даже мужества не имел и был до того слаб, что на него, сорокалетнего, могли навести ужас рассказы о плене отца у татар и т. д. Но странно только то, что можно было навести ужас рассказами на человека (притом человека XV века), который имел такие крепкие нервы, что в начале этого же года в Новгороде, в течение одного месяца, десятками казнил, сотнями пытал и десятками тысяч отправлял в ссылку. Самое нашествие Ахмата под Угру имеет немного более важное значение, чем нашествие его же под Алексин, и, кажется, вследствие этого летописного рассказа и послания Вассияна, ему придали особенное значение. Писал этот рассказ человек очень образованный и вставил его в летопись очень ловко, хотя и может броситься в глаза то, что официальный рассказ сокращен и находится перед посланием Вассияна; в нем уже рассказано, что Иван Васильевич находится в Кременце, а потом следует послание, и после него вдруг начинаются подробности о том, как Иван Васильевич въезжал в Москву и т. д. Этот рассказ мог написать не только человек начитанный и образованный, но такой, который мог своими глазами видеть государей и многих греков и славян, которые, сохраняя свои имения, но, не имея мужества, потеряли отечество и, поругаемые, скитаются по чужим странам. Завоевания, которые Иван III делал, были совершены с помощью дружины, во главе которой стояли князья и бояре; они в годы опасности отечества не выдали своего государя; но когда государственный порядок коснулся и интересов князей, то в это время, в минуту раздумья, они захотели взять себе всю славу знаменитых дел и указать потомству, что руководитель народа не так был велик, как можно судить по делам, случившимся при нем.
Карамзин, описывая нашествие Ахмата под Угру и поддавшись влиянию рассказа враждебного летописца, но в то же время желая спасти славу своего героя, говорит, что Иван Васильевич, помня, что было с Донским при Тохтамыше и с Витовтом на берегах Ворсклы, и, зная, что Золотая Орда ныне или завтра долженствовала исчезнуть, по ее собственным внутренним причинам, имел славолюбие не воина, но государя, а слава последнего состоит в целости государства, не в личном мужестве: целость, сохраненная осмотрительною уклончивостью, славнее гордой отважности, которая подвергает народ бедствию… и т. д. Но в истории России об летописи и послании Вассияна говорится так, что они «удивительным для нас образом смешивают две вещи: удаление великого князя от войска и бегство целого войска, покинутие государства на жертву татарам, что, по их словам, Ощера и Мамонов именно советовали».
Как бы то ни было, но Ахмат ушел от Угры; за царем ходили в погоню. Ахмат возвращался в степи через литовские владения и грабил их; пришедши на зиму к устью Дона, он здесь расположился. 6 января 1481 года он тут был убит царем Шибанской или Тюменской Орды, Иваком, который соединился с ногайскими мурзами, для отнятия у Ахмата награбленного в Литве. Кончивши успешно дело, Ивак известил об этом Ивана Васильевича[90].
Выше мы видели, какой наказ получил князь Звенец, отправившийся весной 1480 года в Крым. Здесь обстоятельства благоприятствовали ему. Когда Менгли-Гирей в 1479 году занял крымский престол, то отправил не только в Москву, но и к Казимиру послов. Главным послом к королю был Ази-Баба, который дал присягу за своего царя и его князей, чтоб быть им с королем друг другу, а недругу недругом. Ази-Баба так же говорил от Менгли-Гирея о бывших крымских царях, Нур-Даулете с братом, которые приехали жить в Литву. Слабость Менгли-Гирея в это время, а главное, должно быть, потому что Казимир в это время завел дружественные сношения с врагом Менгли-Гирея, Ахматом, сделали то, что два посольства из Крыма были задержаны в Литве. В это время явился в Крым князь Звенец; Ахмат шел под Русь Московскую, и поэтому можно судить, как должен был действовать московский посол. Менгли-Гирей сам сел на коня, вышел из Перекопа и начал воевать Подольскую землю, дружа великому князю московскому. Казимир не помог братьям великого князя, не дал помощи и Ахмату, потому что, как мы видели, говоря об Новгороде, начал сношения с московским государем, и, как наша летопись говорит, что были у него еще свои усобицы. Казимир только после всего этого решился возобновить сношения с Менгли-Гиреем. От него был отправлен послом князь Иван Глинский, который должен был говорить, что его государь хочет жить с Менгли-Гиреем как жил с его отцом, а он, посол, приехал видеть присягу царя на том, что обещал Ази-Баба относительно Нур-Даулета и его брата. Глинский должен был, в случае вопроса царя, говорить:
«Король говорит, что не выступил ничего, а зачем же принял Нур-Даулета и Айдара? Ведь в докончанье стоит быть другу другом, а недругу недругом?», то говорить от себя, что король их принял потому, что, как и прежде бывало, когда на которого из царей придет не время, то они приходили в Великое княжество Литовское, и им в хлебе и соли не отказывалось, и как они добровольно приходили, так добровольно и уходили, и этим с теми, которые сидели в Орде на царстве, дружба не нарушалась; а Нур-Даулет с братом, как добровольно пришли, так добровольно и ушли и живут теперь, где им любо». Это посольство Глинского явилось к Менгли-Гирею уже поздно: Глинский встретил царя за Перекопом, когда тот шел опустошать литовские владения. Удружив московскому государю, Менгли-Гирей отправил посла к Казимиру, в ответ на посольство Глинского. Менгли-Гирей объяснял свой набег тем, что когда он отправил Ази-Бабу, то назначил срок для возвращения его, но он целых полгода не вернулся, а потому царь заключил из этого, что король присягу и приязнь отложил, а люди лихие эти мысли похвалили, и поэтому царь на коня всел и вышел из Перекопа; здесь его встретил Глинский, который всю правду поведал, но было уже поздно и лихих людей нельзя было осилить. К этим объяснениям один крымский князь прибавил, что набег был произведен потому, что Ази-Баба не возвращался, а они слышали, что из Литвы пошел к Ахмату посол. Несмотря на все эти обстоятельства, крымцы вступили в сношения с Литвой, и Менгли-Гирей просил у Казимира, точно так же, как и у Ивана Васильевича, себе опасной грамоты на свободный приезд и отъезд в Литву, на случай пришествия на него невремени, и предлагал дать своего сына в Литву, в знак приязни и правды. Казимир отвечал на это, что опасный лист даст, а сына примет с удовольствием и будет его держать в чести и ласке. Во время этих сношений с Литвой, в Крым пришло известие о смерти Ахмата, и Менгли-Гирей известил Казимира, что «царь шибанской, Ивак Солтан, с мурзами, пришедши, Ахматову Орду потоптали, самого его умертвили, людей и улусы его побрали и пошли прочь, а князь Темир с Ахматовыми детьми к нам прибежали; над Ахматом так сталось – умер: нам брат был, а вам приятель, то есть Божье дело, и были бы вы здоровы да мы, я же Ахматовым детям не пан»[91].
Менгли-Гирей обещал Казимиру дать присягу в своей приязни. Во время этих сношений князя Звенца уже не было в Крыму; он, исполнив свое дело, возвратился в Москву. Весной 1481 года поехал в Крым боярин Тимофей Игнатьевич Скряба; он должен был говорить: «Ахмат на меня приходил, но Бог милосердый помиловал меня от него; а ныне весть пришла, что царя Ахмата в животе не стало, и ты бы пожаловал: кто будет на его юрте и подкочует к моей земле, и ты бы на того пошел». О своих отношениях к Казимиру великий князь приказал говорить:
«Ныне король дал послам через свою землю путь, и прислал ко мне король, чтобы между нами были любовь и докончанье, и я к нему своих послов отправил, и каково между нас дело будет, то тебе будет ведомо». Если Менгли-Гирей захочет идти на Литовскую землю, то Скряба должен был говорить: «Чтобы царь пожаловал, шел бы на Ахмата, или кто на его юрте, а об том государь не наказывал, чтобы тебе идти на Литовскую землю». Но так как переговоры у Ивана Васильевича с Казимиром продолжались, то какую уступку из своих приобретений хотели теперь сделать москвичи, служат доказательством следующие слова наказа Скрябе: «А услышит, что король пошел на великого князя, то говорить царю, чтобы он сам сел на конь и пошел на короля». Иван Васильевич уступок не сделал, Казимир же за это на него войной не пошел. Вследствие этих обстоятельств Скряба должен был проговорить только первую часть наказа, из которой было ясно, что Москва с Литвой помирились. Сейчас мы видели, в каких отношениях Менгли-Гирей был к Казимиру, и поэтому Менгли-Гирей дал такой ответ, который очень обеспокоил московское правительство. В следующем 1482 году, в марте месяце, из Москвы был отправлен Юрий Шестак, который вез с собой Тимофея Скрябу для выдачи его татарам. Шестак говорил царю от великого князя: «Говорили нам твои послы, что будто бы я тебе наказывал, с своим боярином Тимофеем, чтобы ты помирился с королем и не воевал его земли, до тех пор пока к тебе будет весть от нас, и что ты по всему этому сделал. Так я тебе этого не приказывал, а говорил, что король присылал ко мне своих послов о любви и докончанье. Если же все это наговорил тебе мой посол боярин, не по нашему наказу, то я его к тебе послал, и он перед тобою». В это время благоприятные обстоятельства для Казимира в отношении Крыма прекратились: разбитая Иваком Орда начала опять собираться около Ахматовых сыновей, и поэтому Шестак должен был прибавить к своим речам, что с великим князем король мира не хочет и посылает в Орду моих недругов поднимать. Шестак должен был стараться, чтобы Менгли-Гирей был с великим князем на короля недругом «именем», и если у него есть шерть к Казимиру, то ее бы сложил. Вслед за Шестаком в мае месяце поехал в Крым другой посол, Михайло Кутузов. Причина его посольства объясняется его речами к Менгли-Гирею: «После того как послали к тебе боярина Юрия, то приехал ко мне от короля посол Богдан, и король мира не хочет, не отдает мне моих городов, и ты бы к королю шерть сложил и рать бы на него пустил». Если царь скажет, что он помирился с королем, по приказу великого князя с боярином Тимофеем Скрябою, то Кутузов должен был сказать: «Если бы государь то приказывал, то он тебе боярина не выдавал бы». Для Ивана Васильевича, как видно, было необходимо, вследствие своих отношений к Казимиру, нападение Менгли-Гирея на литовские владения. Особенных подробностей об отношениях Орд между собой и их внутреннем состоянии мы не знаем, но следующие пункты наказов Шестаку и Кутузову отчасти объяснят, почему Иван Васильевич надеялся, что Менгли-Гирей, так или иначе, но нападет на литовские владения. Шестаку было приказано, что если придет к нему на дороге достоверная весть, что «царь в Крыму переменился», то воротиться домой. А Кутузову было приказано: «И учнет царь говорить: “Как мне на короля рать послать: Именек (значительный крымский вельможа) от меня бежал и наводит на меня моих недругов, а люди мои в розни”»; тогда Михаилу сказать: «Будет нельзя большой рати послать, то пошли сколько пригоже!» И учнет царь говорить:
«Я шерть к королю сложу и на него рать пошлю, а великий князь поберег бы моего дела – брата моего Нур-Даулета держал бы у себя»; – и Михаилу на это сказать: «Государю моему никакой корысти нет выпускать твоего брата, и держит он его для твоего дела, а твое дело и вперед хочет смотреть». Вообще же Кутузову было наказано, как бы долго ни было, но непременно дождаться того, когда царь пошлет свою рать на Литовскую землю[92].
Как надеялись в Москве, так и случилось: весной приехал в Москву королевский посол с требованием Новгорода и Великих Лук, летом был бунт в Литве Бельского с товарищами, и после этого в сентябре месяце Менгли-Гирей со всей своей силой напал на город Киев, потому что сюда именно или на Подол, советовали ему идти московские послы. Татары зажгли Киев с двух сторон; те жители, которые выбегали из города, попадались в плен татарам; киевский наместник Хоткевич с семейством тоже выбежал из города и также попал в их руки. Татары много пакостей при этом учинили: Печерскую церковь и монастырь разграбили, многие жители забежали в пещеры и там задохлись. Татары погнали пленных в Крым, а Менгли-Гирей служебные сосуды Софийского храма, золотые потир и дискос, прислал к Ивану Васильевичу.
Но может возникнуть вопрос: почему Иван Васильевич не воспользовался столь благоприятными обстоятельствами этого времени? Если Казимир дозволил поочередно отделаться Ивану Васильевичу после завоевания Новгорода от братьев и Ахмата, то теперь и Иван Васильевич выдал Казимиру Бельского с товарищами и не помог Менгли-Гирею, хотя, впрочем, последнему вперед объявлял, что помочь не может. Так еще Юрию Шестаку было наказано, что если царь будет говорить: «Великий князь приказывает мне шерть к королю сложить, а великий князь на короля идет ли?», отвечать: «Государь мой делает нынче свое дело с Казанским». Действительно, после смерти казанского царя, Ибрагима, умершего около 1480 года, в Казани начались смуты, и Иван Васильевич долго был занят казанскими делами; в 1482 году он посылал рать на Казань, на царя Ильгама: воеводы великого князя простояли все лето на Волге и, помирившись с царем, пошли домой[93].
Так кончился 1482 год; в марте следующего года поехал в Крым послом князь Иван Лыко, долженствовавший говорить царю от великого князя, по случаю взятия Киева: «Ты как свое слово молвил, так и дело исполняешь, и я тебе за то челом бью». Как прежние послы, князь Лыко должен был просить царя идти на недруга короля и указывать на то, что великий князь для царя держит у себя его братьев[94]. Ни летописи, ни официальные бумаги за лето 1483 года не сообщают ничего особенно важного о степных делах; самый наказ князя Лыко состоит из общих мест; только можно предположить, что воеводы по-прежнему должны были быть готовыми к тому или другому делу. 1484 год не ознаменовался тоже ничем особенно важным, хотя за это время мы имеем и более материалов, чем за предшествовавший год, однако они только показывают, как развивались события. 11 апреля послал великий князь воевод своих на Казань и посадил вместо Ильгама царя его брата Мухаммад-Амина[95]. Потом еще в марте князь Ноздреватый, отправленный послом в Крым, должен был, кроме обыкновенных речей о короле, говорить, что Нур-Даулета держит у себя великий князь, а он хотел было бежать; и притом великий князь просил Менгли-Гирея, чтобы он защитил его, если пойдет на него ордынский царь. Об этом царе прежде ничего не упоминалось в посольствах в Крым: то был Муртаза. После отправления в марте посольства в Крым, в июне отправлены были туда же грамоты и наказ князю Ноздреватову, чтобы говорить от государя к царю: «Приехали ко мне мои люди из Орды и сказывают, что у царей Муртазы и Седе-Ахмата есть королевы послы, и идти им из Орды скоро, и если они еще не прошли, то царь, если пригоже, поберег бы своего дела и моего и тех королевских послов велел бы постеречи; да сказывают, что те послы ходят в Орду и из Орды близко Перекопа; да и вперед бы велел стеречи послов литовских, если пригоже». При этом было наказано, что если царь спросит, что он слышал, что у великого князя был королевский посол, Ян Забережский, то сказать, что он был о порубежных делах[96].
Важные события приготовлялись. Были ли у Казимира в 1483 и 1484 годах сношения с Менгли-Гиреем, утверждать, кажется, нельзя, и Хоткевич сидел в плену. Но в 1484 году случился голод в Золотой Орде, и в следующую зиму ордынский царь, Муртаза, пришел в Крым зимовать. Так как мы могли из посольств видеть, что вражда между Ордами не прекратилась, то Менгли-Гирей схватил Муртазу и послал его в Кафу; кроме того, он отправил своего меньшого брата на остатки Орды, Темирев улус, и достал их – разогнал. Тогда другой Ахматов сын, Седе-Ахмат, вместе с князем Темиром, изгоном пришел на Менгли-Гирея, разбил его, так что тот тайно убежал с боя из своей Орды; Седе-Ахмат освободил Муртазу и посадил его на царстве. Менгли-Гирей просил себе помощи у султана[97]; но Иван Васильевич, узнавши об этих событиях, послал под Золотую Орду князей, уланов и казаков, т. е. служащих ему татар, и велел им преследовать ордынцев и отнимать у них крымский плен. Все эти последние события были ранней весной 1485 года, и Иван Васильевич только 31 июля отправил в Крым сказать Менгли-Гирею об этом и объявить, что раньше известить не мог потому, что между Крымом и московскими владениями в поле ходят их недруги, и поэтому проехать нельзя[98]. Посланные под Орду татары великого князя пробыли в степях все лето и отнимали у золотоордынцев пленных крымцев. Таковы были дела с одной стороны степей, а с другой – казанские дела тоже не прекращались. После того как прошлым годом Мухаммад-Амин был посажен на престол, он опять потерял его; но великий князь послал в Казань снова Мухаммад-Амина и дал ему войско; дело кончилось тем, что Мухаммад-Амин победил, а соперник его, Ильгам, сбежал с Казани[99]. Таким образом, Иван Васильевич весь год был занят татарскими делами, и поэтому покорение Твери в два приема (в 1485), кажется, может объясниться так, что Иван Васильевич, начавши дело с ней зимой, поспешил потом помириться, а когда освободился от казанских дел, то тотчас же порешил окончательно и с Тверью, которую возбуждал Казимир. Казимир не помог Твери, не помог он и ордынцам. Что было в конце лета и зимой 1485–1486 года, нам может объяснить постоянный источник известий о том времени, наказ послу в Крым. В марте 1486 года отправлен был послом в Крым боярин Семен Борисович; он должен был говорить Менгли-Гирею от великого князя: «Посылал ты ко мне посла и известил, что король, недруг наш общий, хотел на тебя идти, а которые люди твои были посланы ко мне Киевскою дорогою, и он велел их поймать. И ты ко мне наказывал, что король идет на тебя, и мне бы королю крепко недружбу учинить, то я с тобой на нашего общего недруга один человек». Далее наказ объясняет, что Менгли-Гирей просил у Ивана Васильевича, если Муртаза и Седе-Ахмат будут на этой стороне Волги и пойдут на Крым, то послать Нур-Даулета с царевичами и татарами на них. На это Иван Васильевич отвечал, что татары и так все лето были под Ордой. Потом наказ открывает, что Иван Васильевич ссылался с Казимиром в это время. Мы это знаем, и кроме этого наказа, из дошедших до нас посольств Казимира в Москву, в которых он, во-первых, объявляет, что тверского князя принял и в хлебе-соли не отказал, во-вторых, приглашает Ивана Васильевича к союзу против турок[100]. Эти пересылки наказ объяснял так, что великий князь с Казимиром пересылается о мелких порубежных делах (что и было отчасти предметом сношений), а «гладкости в сношениях на которые нет». Так как Иван Васильевич в августе 1485 года взял Тверь и это считал победой над Литвой, то в наказе говорилось, чтобы царь «пожаловал, послал своих людей на королевскую землю, потому что чем недругу истомнее, тем лучше, а люди государевы землю королевскую беспрестанно имают». В каких отношениях после взятия Твери был Иван Васильевич к Казимиру, служит следующая часть наказа: «Пойдет царь на Литовскую землю и захочет Семена с собой взять, то ему отговариваться; но если ради Семенова отговора царь будет отлагать свой поход, то ему идти; причем если захочет идти к Путивлю, или на Северу, то говорить, чтобы шел на Подол, или киевские места.
Еще Семен Борисович не воротился из Крыма, как Менгли-Гирей прислал в Москву грамоту, извещая, что стоит на общего недруга и с ним не помирится; да так же извещал, что король послал своего человека в Орду и ведет к себе Муртазу и Седе-Ахмата и хочет с ними мириться крепко. На эти грамоты был ответ (3 августа), что король явно ведет царей на Менгли-Гирея; если они будут близко, то ему иного дела, конечно, нет, кроме этого[101]. В сентябре, после отсылки этих грамот, приехал из Крыма и Семен Борисович: он привез ответ от Менгли-Гирея, уже отличающийся от предшествующих грамот: «Что ты мне говорил о Литовской войне, то того дела мне делать нельзя теперь, а можно зимой; Орды же я не боюсь, и если цари пойдут на великого князя, то я на них пойду, а на меня пойдут, то великий князь послал бы на них моего брата»[102].
Этот ответ объясняется следующим: когда прошлогодняя гроза со стороны Орды прошла, то Менгли-Гирей послал к Казимиру своего человека с предложением, по-прежнему быть в братстве и дружбе; требовал у него поминок и выкупа за пленных, взятых в Киеве; Казимир на это отвечал, что он всегда стоит в своей правде и никогда не выступает; а царю известно, как он сам своей правды не сдержал, и поэтому Казимир предлагал Менгли-Гирею подтвердить снова свою правду и наконец прямо говорил: «Мы слышали, что царь теперь слуга турецкому царю: так сам бы посмотрел: он, будучи вольный человек от отцов, теперь как свою честь уважает, и если бы турецкой, враг короля, пошел на его землю, то царь на чьей стороне стоял бы? А король теперь готов вместе с другими государями на турецкого»[103].
Но обстоятельства повели к тому, что Менгли-Гирей стал действовать в пользу Москвы. В степях, в течение лета 1486 года, происходило то, что бывшая Золотая Орда рассыпалась по степи и грабила попадающееся. Иван Васильевич на разбойников высылал Нур-Даулета с татарами. В начале марта 1487 года поехал в Крым посол, которого наказ объяснил нам состояние степных дел. Он должен был говорить Менгли-Гирею:
«Ордынские люди стерегут наших послов, едущих по степям, и прошлым летом только сами послы приехали к тебе, а с людьми, которые их провожали, сам знаешь, что сталось и убытка в том мне много учинилось. Да нынче пришли ко мне достоверные вести из Орды, что оттуда вышли многие люди стеречи наших послов: так ты поберег бы того дела, чтобы между нами путь не затворился, и отправлял бы людей на встречу послам». Весной 1487 года известил Менгли-Гирей в Москву, что на него идут сами ордынские цари, что он схватил королевских послов, присланных к нему, и спрашивал, что с ними делать. Эти послы, вероятно, были те, которые поехали с вышеизложенным ответом на посольства Менгли-Гирея. Вследствие этих присылок Иван Васильевич отправил Нур-Даулета с его татарами на ордынцев, и в то же время послал к Менгли-Гирею, извещая его насчет королевских послов: «Король, наш общий недруг: ино сам знаешь, как тебе над его послами учинить». Посланному с этими словами наказано было, что если царь спросит, что же, однако, учинить над послами, то отвечать: «Сам ведаешь, как недругу недружбу чинить: чем ему досаднее, тем лучше».
Муртаза, который только стращал Менгли-Гирея своим появлением в степях и не давал ему возможности быть в миру с Москвой и Литвой и обоих их грабил, придумал еще следующее. Его постоянно беспокоили татары великого князя, которыми иногда предводительствовал Нур-Даулет. Муртаза прислал Ивану Васильевичу следующую грамоту: «Нур-Даулет царь от отца моего до сех мест со мной в любви был, а Менгли-Гирей в своей правде не устоял, и нынеча он наш недруг, и я надежду имею вместо него царем Нур-Даулета учинить и послал его звать к себе; и ты за то не постой и к нам отпусти, а жены и дети его останутся у тебя. Если Бог помилует и тот юрт даст, то тогда он у тебя их добром возьмет. Менгли-Гирей тебе друг, но и Нур-Даулет тебе не недруг же, а он нам пригож»[104]. Муртаза о своей любви и желаниях извещал так же Нур-Даулета. По этому поводу Иван Васильевич в октябре 1487 года через посла, Дмитрия Шеина, извещал Менгли-Гирею: «Муртаза прислал к твоему брату ярлык свой, и зовет его к себе на тебя, и ко мне прислал о том же ярлык, и я, берегучи твоего дела, Муртазины ярлыки взял у Нур-Даулета и к тебе послал». Но из наказа Шейну оказывается, что Менгли-Гирей уже знал о замыслах Муртазы и прислал к Ивану Васильевичу грамоты, на которые тот давал следующий ответ: «Ты зовешь своего брата к себе, чтобы стать вам на своем юрте за один на своих недругов: так ведь Муртаза звал твоего брага на твое лихо, и я поэтому твоего ярлыка к Нур-Даулету не послал и свое слово не сказывал, берегучи твоего дела». Но Менгли-Гирей этим не успокоился, он Шеину ответил, что о Нур-Даулете пришлет со своими послами «маленькое словцо». На это маленькое словцо Иван Васильевич после, в 1488 году, отвечал следующей грамотой: «Тебе ведомо из старины и от отцов ваших, на одном юрте два господаря бывали ли? А где бывали, то какое добро между них бывало ли? А насчет того, чтобы укрепить Нур-Даулета, чтобы ему под тобою царства не хотеть, то когда он будет с тобой, так мне почему ведать, что будет у него в мысли? Вы с Нур-Даулетом одного отца дети, а после отца вашего сколько лет был Нур-Даулет на царстве? Ведь те же люди ему служили, которые и тебе служат? А по чем ведать мысль твоих людей: все ли они хотят твоего господарства? Это моя мысль о твоем деле, а какая твоя, и ты меня об том извести! А я теперь твоей грамоты и слова Нур-Даулету не передавал и не передам до тех пор, как нам твоя мысль будет об том, а если захочешь, мы к тебе Нур-Даулета отпустим»[105]. Менгли-Гирей не присылал своей мысли об этом деле. Но так как, кроме Нур-Даулета, был в Москве еще другой младший брат Менгли-Гирея, Айдар (который, впрочем, был в заключении), то когда Менгли-Гирей просил отпустить к себе старшого, писал, что король хочет Айдара выкрасть; на это Иван Васильевич отвечал, что он его содержит в крепости; а когда Менгли-Гирей обещал об Нур-Даулете прислать маленькое словцо, то известил, что если король хочет выкрасть Айдара, то может, потому что он его не боится. Выход Муртазы в 1487 году в степи с своих кочевьев окончился по-прежнему ничем. Но в это время сам Иван Васильевич был, как в 1486, так 1487 году, занят казанскими делами, где переменялись цари, то Ильгам, то Мухаммад-Амин. К этим казанским делам приметался и Крым, потому что мать Мухаммад-Амина, Нур-Салтан, вышла замуж за Менгли-Гирея и поэтому стала хлопотать у московского государя о сыне. В марте 1487 года Иван Васильевич приказал сказать Нур-Салтан: «Что писала в своей грамоте о своем сыне – Мухаммад-Амине, мы как наперед его добра смотрели, так и ныне смотрим, как Бог поможет». В 1486 году Иван Васильевич посылал свои войска на поддержку Мухаммад-Амина на казанском престоле; однако же он там не удержался, и Ильгам, должно быть, осенью, согнал Мухаммад-Амина с Казани, пришедши из Ногаев, по приглашению казанцев. В марте Иван Васильевич обещал матери Мухаммад-Амина поддержать ее сына, а 11 апреля отпустил воевод своих к Казани; 24 апреля туда же отправился Мухаммад-Амин; 18 мая воеводы были под Казанью, а 9 июля Казань была взята. Ильгам с царицею, братьями, сестрою и с множеством князей были приведены в Москву; их великий князь разослал в заточенье в Вологду, Каргополь и Белоозеро[106]. После этого 10 августа Иван Васильевич отправил в Крым сказать: «Посылал я на недруга своего, Ильгама, царя казанского, своих воевод: наши воеводы Казань взяли и царя Ильгама поймали, с его братией и князьями, а Мухаммад-Амина на Казань посадили». После этого казанский царь, опираясь на московскую силу, должен был принять участие в степных делах. В октябре того же года, как сел на престол Мухаммад-Амин, послу, Дмитрию Шейну, наказано было, если спросят: «К казанскому царю послал ли князь великий, чтобы он слал свою рать на наших недругов?», то говорить: «Государь хотел послать об том часа того».
Между Ордами Крымской и Золотой после 1487 года ничего важного не происходило. Цари начали кочевать на севере Азовского моря, и поэтому внимание Менгли-Гирея было поглощено их движениями. Иван Васильевич, извещая Менгли-Гирея, что посылает постоянно Нур-Даулета на Муртазу, объявлял, что люди от ордынцев стерегут послов, едущих в Крым, и поэтому нужно устроить хорошие сообщения, и, кроме того, указывалось, чтобы Менгли-Гирей, действуя против недругов, ссылался с братом, находящимся в степях. Вследствие того что ничего важного между ордами не происходило, то и сношения по поводу степных дел с Крымом сделались очень однообразны. После Нур-Даулета на Орду в Степи стал выходить его сын, Сатылган; в этих степных походах участвовали иногда казанцы, когда были свободны от их врагов, ногаев. В 1491 году был предпринят довольно значительный поход в Степь, с участием великокняжеских воевод, потому что узнали в Москве, что цари идут на Менгли-Гирея к Перекопу. Золотоордынцы, узнавши об этом походе, ушли в свои кочевья[107]. Главная забота относительно золотоордынцев заключалась в том, чтобы они наконец ушли за Дон, к Кавказу. Так как с конца восьмидесятых годов начались отъезды литовских служебных князей, то теперь Ивану Васильевичу особенно нужно было, чтобы Менгли-Гирей начал свои нападения на литовские владения. В апреле 1490 года московский посол в Крыму, князь Ромодановский, прислал грамоту к великому князю, что царь ему говорил: «На царей ордынских и на короля я с великим князем один человек, и доколе буду жив, мне с королем в миру не бывать. Я, государь, царю говорил, что пойдут цари к черкасам, и тебе, господине, идти на королевскую землю». Царь мне сказал: «Даст Бог, управимся с большими недругами, то королевской земле от нас не отдалеть». Менгли-Гирей искал всюду помощи на золотоордынцев: он обратился к султану, и тот ему прислал на помощь до 2000 человек, и приказал в то же время царям, чтобы они ушли с того поля прочь. Наконец Менгли-Гирей обратился за помощью и к Казимиру; но эти сношения не были особенно мирны; вот письмо Менгли-Гирея к Казимиру, которое можно отнести к этому времени: «Говорите, что московский великий князь велел мне королевскую землю воевать: как мне московский князь может такое слово сказать? Вы это слово из мысли выкиньте!»[108] Когда московский посол узнал об этих сношениях, то обратился к царю и после так описал свой разговор с ним: «Приехал к тебе твой человек от короля и с чем приехал, добро мне написать к моему государю». Царь отвечал: «Пиши к великому князю, из моих уст слышавши, – посылал я к королю о моих побитых людях и чтобы он дал помощь на Орду, и он мне отказал: “Нынеча у меня дети между собой секутся и помочи от меня нет”. И я царю молвил: «Государю моему нужно, чтобы у тебя с королем дружбы не было», и царь молвил: «Дружбы у меня с королем нет, да и дела мне до него нет».
Наконец к 1492 году Ахматовы дети ушли за Дон, к Каспийскому морю, и московский посол в Крыму, Лобан Колычев, должен был говорить от великого князя Менгли-Гирею: «Приказывал ты со своими послами, что хочешь идти на королевскую землю, так ты ведаешь, как наш недруг король нам недружбу учинил и наших недругов, Ахматовых детей, на нас навел, и каково они лихо тебе учинили; и ныне те, недруги наши, от нас поотдалели, и ты бы теперь пошел на королевскую землю, и я хочу на него идти, а тебе ведомо, как я тебе помогал на Ахматовых детей». Уже давно послы в Крыму начали говорить об отъездах князей из литовской в московскую службу, и теперь посол должен был говорить, что «люди великого князя со всех сторон берут королевскую землю – от Новгорода, Пскова, Твери и Московской земли; а князей Воротынских и Бельских великий князь от короля с их землею поймал…» и т. д. В июне того же года Лобан Колычев прислал в Москву записку о крымских делах и в ней писал: «Царь мне говорил: “На короля и Ахматовых детей я один человек с великим князем; а что мне на королевскую землю идти, то я нынеча так вздумал: есть на королевской земле, ниже Товани, на той стороне Днепра, городище над Днепром (Очаков), и нынеча я пошел со всеми людьми тот город делать, и как сделаю, то буду недругу недружбу чинить”». Об Орде Ахматовых детей Колычев писал: «Про Ахматовых людей сказывали вести царевы люди, что они зимовали в поле, да на весне угонили у Орды стадо, и за ними с погоней пришел один царевич, и царевы люди погоню побили, а царевичу голову срезали да к царю привезли, перед моим приездом дней за шесть. Да ныне приехал царев человек из Орды и сказывал, что она пахала пашню на Куме, а пошла, сказывает, на черкасцы воевать…» Сам Менгли-Гирей писал также к Ивану Васильевичу, и из его письма мы узнаем, что литовцы прежде, когда Ахматовы дети сдерживали Менгли-Гирея, как мы видели, гордо с ним обращались; теперь же, когда на Севере начались отъезды князей с отчинами, а Ахматовы дети откочевали к Кавказу, то, с одной стороны, сам Менгли-Гирей хотел получить поминки с Литвы, а с другой, как он извещал: «Король большого посла уже послал к нам, и хотя он не приехал, но его слово то:
«У меня два брата твои в руках, им я дал поместья и против тебя не пущу; когда Орда придет, то будем с тобой против них недругами; а что к отцу твоему ежегодно посылал я поминков, то и тебе пошлю, только бы между нами было добро и послы бы ездили». Далее Менгли-Гирей продолжает: «Наша мысль такова: с королем коли недружбу принять, то малая недружба – ничто, а недружба пойдет так: нынешние зимы с женами и со всеми улусами в свой город кочую (в Очаков) и королю с обманом добрые речи молвлю, а ты своих тысячу людей полем пришли – я возьму тебе Киев, и в Литве как против нас обоих стоять: Вильну и Краков даст Бог возьмем…» Но Менгли-Гирей свой разбойнический характер не только выказывал в этом плане, но как бы в вознаграждение за то, что, по-видимому, отказывался от литовских поминков, требовал их от Ивана Васильевича, и не только обыкновенных, которые ему посылали, но еще: «В Кафу ездил и зимовал, истратился и задолжал 100 000 денег да 33 000 алтын, надобно в шесть месяцев отдать, и ты братство свое учини, от долга сего меня избавь и в сором и ложь не введи…» 30 августа 1492 года поехал с ответом на эти письма Менгли-Гирея Константин Григорьевич Заболотский; его наказ был следующий; говорить царю: «Ныне, по Божьей воле, нашего недруга, короля Казимира, не стало, а его дети нам так же недруги, и ты бы шел на них ратью, а миру с ними не брал, сам я хочу тоже сесть на конь против них; а что ты город делаешь, то нам сказывают, что он далеко от Литовской земли, у устья Днепра, так ты садись на конь и иди на Литовскую землю не мотчая!» Заболотскому наказано, не отговариваясь, идти вместе с царем в Литовскую землю, и если царь, повоевавши, воротится в Перекоп, то говорить, чтобы опять шел.
В это время Заболотскому предстояло много трудов в Крыму. Перед тем как ему приехать, обещанный посол от Казимира явился уже от Александра. То был князь Иван Борисович Глинский. Посольство его к царю состояло в следующем:
«Наш отец, перед назначенным к тебе послом, отправил к тебе своего толмача, чтобы ты прислал Тимеша Улана, в заклад того посла, пока он вернется от тебя, так как перед этим ты послов отца нашего задерживал и иные из их у тебя в Орде умерли. Теперь отца нашего в животе не стало, и мы посла, назначенного им к тебе, не задержали и послали, а ты бы вспомнил присягу отца твоего да и твою, и вспомнил бы, что когда которому царю или царевичу Орды Перекопской бывало несчастие, то они нигде коня потного не расседлывали, кроме как только в нашей отчине, и им у нас в хлебе и соли не было отказу. И ты, если хочешь жить с нами и быть, как твой отец с нашим отцом, то перед князем Глинским дал бы правду и послал бы своего посла к нам». Далее Глинский должен был говорить о городе, который строил Менгли-Гирей[109]. Действовать против сношений, заведенных Менгли-Гиреем с Литвой, Заболотскому отчасти облегчалось только тем, что царь перед его приездом писал в Москву: «Король (то есть великий князь) прислал своего посла, но то посол легкий с легкими поминками»; но все-таки Менгли-Гирей твердил старое, что он город строит: «А как тот город содержать, то на харчи денег нет… да еще приказывал я о своем долге». Когда же Лобан Колычев напоминал царю, чтобы он шел на литовские земли, то получал ответ: «Тебе ведомо, что послал свою мысль к своему брату, великому князю, и жду его ответ».
Об делах крымцев сначала, по-видимому, приходили утешительные известия. Заболотской писал (грамота его получена 31 декабря): «Я говорил царю накрепко, чтобы он поймал литовского посла, и он его поймал на Михайлов день (8 ноября), а сам объявил, что садится на конь, но мне с собою идти не велел, и мы поэтому с Лобаном Колычевым решили послать с ним своих казаков, чтоб они видели, как царь будет дело делать». Вслед за этой грамотой приехал в Москву Лобан Колычев с послами Менгли-Гирея, который в грамоте своей писал, что Глинский, кроме выше приведенных предложений, объявлял от Александра, что «он готов заплатить те деньги, которые царь занял в Кафе, и вперед платить определенные поминки, но он, Менгли-Гирей, ждал ответа об этом от великого князя и теперь, веря словам Заболотского, идет на Литву». Но так как и из Москвы этих денег тоже не дали, как из Литвы, то Заболотский писал, что дела находятся в следующем состоянии: «Царь отпустил литовского посла на Николин день (6 декабря) и мне говорил, что ему после били челом вельможи. Да мне, государь, царь не верил, что ты Литовскую землю воюешь и сам хочешь сесть на конь, да только тогда, когда приехал от Александра Литовского толмач с грамотами и с речами о Глинском, и сказал, что ты воюешь и города поймал, то мне царь поверил и сел часа того на конь, а того толмача с собой взял. Да я попытал царя о после литовском; и он мне сказал: “Быть ему пойману у меня в новом городке, как туда дойду”. При этом Заболотский извещал, что царь посылал одного сына Мурзы воевать и про великого князя отведывать, и они воевали между Киевом и Черниговом, а сказывают, много полону брали. Об этом набеге Менгли-Гирей писал, что татар пошло 500 человек, и они об рати великого князя ничего не знали, а он, царь, приказал им там в поле зимовать, и они зимуют: «Коням их истома пришла, и что с ними сталось, не ведаем; да еще посылал людей под Киев воевать, и они, повоевавши, пришли назад; да на дороге встретились они с ордынскими казаками, и были пограблены».
Таким образом, из вышеизложенного можно видеть, что в настоящее время в Крыму открылся аукцион, так как для обоих государей, московского и литовского, нужно было направить Крымскую Орду, куда им хотелось. Но в это самое время в Литве готовились встретить Менгли-Гирея. Александр назначил посольство в Польшу, извещая, что «перекопской царь вышел из Крыма, идет к своему городу, что на этой стороне Днепра, только неизвестно куда этот поганин потянется, и если обернет на литовские пределы, то Ян Альбрехт дал бы помощь на неверных»[110]. В Крым же Александр писал к царю: «Ты к нам прислал, объявляя, что хочешь доброго житья и в то же время, после своего посла, пустил в нашу землю войну: Гораздо ли так делается? Доброе ли то знамя приязни? И если хочешь с нами доброго житья, то войны в наши земли не пускай, а пленных людей выпусти!»[111] Опасности со стороны Ахматовых детей теперь для крымцев не существовало; Заболотский извещал в Москву: «Сказывают, Орда под Астраханью; а сказывают, что на нее идут ногаи; а Орда, государь, сказывают голодна». К этим красноречивым словам Менгли-Гирей прибавил в своей грамоте: «Наши люди встретили Ахматовых детей людей, что пришли наших улусов грабить, и я велел их побить».
После получения этих известий из Крыма почти полгода не приходило никаких вестей, так что в середине июня Иван Васильевич отправил своих татар с грамотами к Менгли-Гирею и Заболотскому, чтобы узнать, что делается в Крыму. Но когда были посланы эти татары, то пришли из Крыма грамоты от Менгли-Гирея, из которых Иван Васильевич немного узнал. Менгли-Гирей писал, что он посылал людей на Литовскую землю и сам почал садиться на коня, но за зимой нельзя было того делать, и обещал, что в следующее лето, как жнитво будет, пошлет рать под начальством сына. На эту грамоту последовал соответствующий ответ; в то же время Иван Васильевич приказывал Заболотскому, чтобы он объяснил ему, почему Менгли-Гирей сам не ходил воевать Литву, и что такое значит, что он пишет, будто его люди беспрестанно и много землю воюют, а в Москве знают, что воюют небольшие отряды (малые люди). В октябре были наконец получены достоверные вести из Крыма, из которых оказалось, что Менгли-Гирей все еще ожидал, или из Литвы, или из Москвы, себе денег.
В Литве об отношениях к Крыму рассуждали так же, как и в Москве; как из Москвы Нур-Даулета с братией обыкновенно выпускали против золотоордынцев, так и из Литвы выпустили одного из братьев Менгли-Гирея с воеводой Черкасским, и они напали на Новый городок (Очаков) и взяли его. Менгли-Гирей, рассердившись на это, сам сел на коня и пошел на Литовскую землю. Заболотский так описывает это нашествие крымцев: «Царь перевезся за Днепр и пошел от Днепра на Воздвиженьев день (14 сентября) в Литовскую землю, к Киеву, а уланы и князья его говорят, чтобы он к Киеву не приступал, а пошел бы в землю вглубь. Князь же великий Александр послал к царю человека своего, и я царю не раз говорил, чтобы он тех людей не отпускал к литовскому, и царь с моих речей того человека поймал, а людей его перепродал». Казалось, дело шло в пользу московскому государю, но уже в это время царь писал Ивану Васильевичу, что он, «слуг наряжая на рать и много им давая, много одолжал»; а когда после этих грамот в Москву, в октябре же, приехал отпущенный Менгли-Гиреем Заболотский, то царь писал, «что город, который у него литовцы разорили, стоит ему 150 000 долгу, и я тебе то не солгу, потому что в том роту (клятву. –
На смену после Заболотского был послан в Крым в ноябре того же 1493 года послом Константин Малечник. Он должен был узнать, какого ради дела воротился царь и не пошел на Литву. Потом наказано было говорить царю, чтобы литовского посла не отпускал, так же и людей, которых пришлет Александр в Перекоп, и к нему бы не посылал, а недружбу врагу делал. Это обыкновенная форма наказа, а далее наказ показывает, как уже смотрели в Москве на крымцев: «А взмолвит царь: “Как мне литовских послов не отпустить: к великому князю послы литовские ездят же, и он их отпускает?”, то отвечать на это: “Были, господине, послы у нашего государя от литовского, а приезжали о тех городах и волостях, что государь у него поймал, ино нельзя было тех послов не отпустить, занеже они приезжали за опасом, а своих послов государь к литовскому не посылал и ныне не пошлет”. А вопросит царь: “Отдаст ли великий князь города, которые у литовского поймал?” – отвечать: “Тех городов, волостей и сел не отдаст, да и иные ныне еще поймал”; и взмолвит царь: “Я сам ходил на Литовскую землю, а великий князь зачем не ходил? ”, отвечать: “Государь не успел сесть на конь за нарядом за тяжелым, занеже государь хочет идти на недруга нарядяся, чтобы недружбу крепче учинить; а рать свою на Литовскую землю посылал”». Самая любопытная часть наказа была следующая: «Взмолвит царь о харчю, что давал своим людям, как ходил на Литовскую землю, то говорить: «Государь мой недружбу от себя общим недругам доводит, а о чем прикажешь к нему, и он тебе пошлет». В заключение было наказано говорить царю, чтобы он не унимал царевичей, если они хотят воевать Литовскую землю.
Отправивши посла в Крым с таким наказом, Иван Васильевич прекратил сношения с царем на целых полтора года, потому что видел, что эти сношения были такие, от которых пользы никакой не было, кроме убытка. В это время переговоры между Москвой и Литвой о мире и брачном союзе шли уже к концу. Только летом 1494 года Менгли-Гирей прислал в Москву грамоты. Их содержание было то, что прошлою осенью «посылал своих людей на Литву, и как ныне они воротились, то пришел недруг и улусы повоевал, детей и дочерей в полон поймал, да много коней взял; да посылал ныне своих людей к Белгороду, Литовскую землю воевать и, сколько мог, конями их снабдил, а там их много померло…». Далее Менгли-Гирей извещает, как его люди воевали Литовскую землю и как литовский начал с ним переговоры о мире, сначала через посредничество султана, и предлагал дань, но он, царь, с ним не помирился[112]. В заключение царь извещал, что Орда режется между собой, и потом выставлял целый ряд запросов[113].
Подобные грамоты из Крыма, с такими известиями и требованиями, были только повторением старого, и потому могли только подтвердить убеждение, что следует на время прекратить сношения, и на грамоты не было ответа.
Из всего вышеизложенного мы можем видеть, в каких отношениях находилось московское правительство к литовскому за первую половину государствования Ивана III. Все труды Казимира во вред московскому государю остались бесполезными, потому что он не помогал его врагам. Враждебные действия со стороны Москвы против Литвы начались со времени нашествия Ахмата под Алексином. Осенью 1473 года ходил Семен Беклемишев к Любутску с ратью великого князя. Поход был с целью вмешательства в дела служебных князей. После этого Иван Васильевич готовился уже к борьбе с Литвою, но сношения с нею не прекращались. Особенно важны они были после подчинения Новгорода, как было уже указано. Казимир требовал Новгорода и Великих Лук – ответом на это было разорение Киева от Менгли-Гирея и бунт Бельского с товарищами. Но Казимир все-таки не начал сам войны; он поднимал по-прежнему Орды и последнего князя Северной России, могшего, по-видимому, бороться с Москвою, – Тверского. Это дело вышло тоже неудачно, и с этим Казимир примирился. Формального признания принадлежности Москвы, Новгорода и Твери со стороны Казимира не было, и, как после увидим, литовцы на это указывали, а Казимир объявлял в Москве через посла, что тверскому великому князю на просьбу о помощи дали отказ, на основании своего докончанья с Василием Васильевичем[114]. Иван же Васильевич взятие Твери считал своим наступлением на Литву, потому что «тверской великий князь был в докончанье с Казимиром, быть везде за один, и притом в близком свойстве, а он, московский государь, взял Тверскую землю»[115]. Казимир, мало того, что примирился и с взятием Твери, но тотчас же завел сношения с Московским государством, напоминая ему, что он, Казимир, кончал с Василием Васильевичем, чтоб быть им везде за один, поэтому следует встать вместе против общего неприятеля христианского, против турок, которые теперь наступают на Стефана, воеводу волошского. Ответ на это был тот, что московскому государю нельзя этого делать, потому что далеко, а те государи, которые близко, должны стоять и оберегать христианство[116].
Сношения с этого времени между Москвою и Литвою не прекращаются. Эти сношения были таковы, что наказы в Крым послам говорили, что «гладкости в этих сношениях никакой нет». Предметом их были дела князей и пограничные ссоры. Не считаю нужным входить в разбор последних, так как они всегда существовали и были однообразны: так владение некоторыми землями было спорное; притом теперь пограничные дела должны были быть еще значительнее, потому что оба государства не имели между собою положительно нигде естественных границ, а эти границы со времени заключения последнего договора Василия Темного с Казимиром увеличились своим протяжением вследствие присоединения к Москве Твери и Новгорода, отчего Московское государство сделалось и наследником пограничных дел присоединенных к себе областей. Но должно заметить то, что в это время пограничные ссоры были в близкой связи со ссорами между собою служебных князей. Взаимные предложения съезда судей на границы оставались без последствий. Но когда Иван Васильевич, управившись с Казанью и считая взятие Твери наступлением на Литву, взял в свои руки и обязанность руководить не только своими служебными князьями, но и литовскими, то наступление на самую Литву действительно началось. Наступление на Литву со стороны Москвы именно в это время было необходимо, не только как мщение за прежние дела и приведение в исполнение общей задачи русской истории, объединения Руси, но и для спасения свободы всей Европы от ягайловских завоеваний. Ягайловцы, отказавшись руководить народами, у которых они были наследственными государями, в то же время завоевывали другие народы, но не оружием, а посредством браков, наследств и избрания на престолы. В этом стремлении быть государями всех народов ягайловцы не стеснялись в средствах; они при избрании на престолы давали согласие на всевозможные условия и в то же время не признавали за собой никаких обязательств. Чем после был страшен для Европы Карл V, тем в конце XV и начале XVI столетия угрожали ягайловцы; они уже сидели на престолах Литвы, Польши, Чехии, Угрии и Семиградии и соперничали в своих завоеваниях народов с Габсбургами.
Последний посол, который при Казимире ехал из Москвы в Литву, был Иван Берсень; он уже не застал Казимира в живых и поэтому воротился домой. В это время деятельность служебных князей, отъехавших из литовского подданства в московское, продолжалась однообразно: при помощи московских войск один город за другим захватывался. Литовское правительство не считало, что у него с московским идет война. Но захваты со стороны москвичей продолжались, Литва была застигнута врасплох, и тамошнее правительство решилось, наконец, остановить наступление Москвы. Ягайловцы для этой цели придумали особенное средство: знаменитая брачная политика не принадлежала одной счастливой Австрии, она была родовою собственностью и другой счастливой страны, Польши, и теперь ее-то и пустили в ход против Ивана III. Конец XV и начало XVI века такое время, что тогда достаточно было прославиться могуществом или богатством какому-нибудь государю, чтобы к нему явилась масса женихов для его дочерей с притязанием и наследовать его престол; последнее – за ту честь, какую женихи окажут могущественному государю вступлением с ним в родство. Перевес в искании богатых невест оставался за Габсбургами и ягайловцами. Но здесь может возникнуть вопрос: какая могла быть причина того, что предки ягайловцев – Гедимин и Ольгерд – не знали подобного оружия для завоевания народов, какое вошло в употребление у их потомков? На этот вопрос можно только ответить следующим образом: если государь есть только представитель своего народа, то когда этот народ примиряется с известным положением, тогда государь тем более естественно должен примириться с ним; если государь действует известным оружием, то он употребляет его только потому, что этим оружием хорошо владеет его народ. Для любовных дел, для устройства выгодного брака, для избрания на престол употребляются по большей части интрига, обман; обман есть орудие слабого, орудие женщины; мужчина, употребляющий интригу, не стоит названия мужчины. Ягайловцы употребляют эти женские орудия, но они употребляют их, потому что сами завоеваны от Литвы этими орудиями. Поляки их завоевали браком, интригой и ополячили. Если мужчина, употребляющий интригу как орудие, есть человек слабый, женственный, то и народ, действующий таким же оружием, не может быть иным, как народом слабым, женственным. Но для объяснения всего нижеследующего нам еще здесь нужно заметить, что, кроме, интриги, как отличительного свойства всех действий поляков, другая отличительная черта в их поступках заключается в том, что они всегда способны к великолепной отделке всех мелочей всякого своего предприятия и в то же время остаются при полном непонимании самой сущности дела; они увлекаются этими мелочами до того, что наконец совершенно запутываются в них. Когда в борьбе с поляками выставляют им на вид главное дело и его сущность и предлагают против него бороться, то они от этого отказываются и стараются свести борьбу против частностей дела; кроме того, объясняя всякий успех какого-нибудь предприятия не правотою дела, а только счастьем и личными талантами руководителя дела, поляки на основании всех этих понятий в борьбе народов всегда готовы бороться против лиц, против правительства, но не против народа.
Интригой легко опутать ребенка, человека, слабого нравственными силами, но при столкновении с человеком степенным, она оказывается недействительной, сама собой падает и притом вредит именно тому, кто интригует. Если степенный человек увлечется на время и позволит себе поддаться прелестям женственной интригующей нации, согласится встать на ее сторону, то после этого он скорей бежит, чем помирится с такими порядками. Так, ни один из русских государей и их сыновей, будучи почти постоянно кандидатами на польский престол, не взошел на него по избранию поляков; а когда один французский принц, и притом самый развращенный, был избран в короли Польши, то дело кончилось тем, что король у поляков сбежал. В описываемое же нами время, когда была пущена против Ивана III интрига, в форме брачной системы, то он с самого начала извлек из нее всевозможную пользу для себя, а потом по поводу же своего родства с ягайловцами уяснил, что дал за своей дочерью в приданое всю Русь, которая под властью Польши и Литвы находится; но он, как государь всей Руси, все-таки имеет право наблюдать, как управляют Русью, и, находя, что дурно, начал отнимать приданое дочери по кускам и завещал потомкам отобрать все. Это завещание почти окончательно выполнила Екатерина II.
Начало этого великого дела было таково: как только слава могущества и богатства Ивана III начала разноситься на Западе, то он должен был отбиваться от женихов к своим дочерям. Первым, сватом и женихом, явился не кто иной, как Габсбург, знаменитый Максимилиан I; за ним начал сватовство Конрад Мазовецкий. Но как только умер Казимир, то брачное оружие было направлено и ягайловцами из Литвы на наступающую на нее Москву; не рассчитали они только того, что подобное оружие не совсем удобно против наступающих, но в этом они убедились после; теперь же, 14 июля 1492 года, прислал к новгородскому наместнику, Якову Захарьевичу, наместник полоцкий пан Ян Забережский, своего человека, Лаврика, с грамотой, содержание которой было следующее: «Господину и дяде моему милому пану Якову Захарьевичу, воеводе великого Новгорода, от Яна Юрьевича, пана троцкого, наместника Полоцкого, челобитье. Рад слышать твое здоровье, и здоровье твоей пани, и детей Вашей Милости; слыша это, Бога милостивого молим и прославляем. Послали мы до тебя нашего писаря, Лаврика, и ты бы ему дозволил некоторые вещи покупить, да что он будет от нас говорить, и ты ему верь, то наши речи». Таким образом, эта грамота была вместе и верющей грамотой. Яков Захарьевич услышал от Лаврика такие речи, что сам поехал в Москву и объявил там великому князю, что то речи о сватовстве. В это время на границах Москвы и Литвы происходила настоящая война по случаю служебных князей. Иван Васильевич приговорил с боярами по этому поводу, что Якову Захарьевичу против тех речей своего человека к пану Яну не посылать; но после к Якову Захарьевичу, уже в Новгород, послал грамоту (октября 17-го), «что прислал к тебе пан Ян Забережский писаря своего, Лаврика, и мы здесь с тобой об этом говорили, да приговорили не посылать тебе к нему ответ; но ныне приговорили, что тебе пригоже против тех речей послать с ответом, зане же и между государями ссылка бывает, хотя бы и рати сходились. И ты бы выбрал своего человека доброго, которого пригоже, и послал бы его к пану Яну от себя с поминками, а грамоту верющую писал бы от себя по пригожу, вежливо, по тому, что он тебя почтил, и ты бы его почтил, как пригоже. А что ему говорить наедине, и я тебе о том послал запись. Да накажи своему человеку: учнут его спрашивать о местах, которые я поимал, и он бы отвечал неведением; а спросят его о наряде людском, и он бы отвечал вежливо: “У нашего государя, у великого князя, вся земля, обычай таков, все люди нарядны”. Да смотрел бы там твой человек, каково королевичево дело с паны, и что слух про королевичевых братьев, про Альбрехта и Жигимонда». Речь к Яну Забережскому от Якова Захарьевича должна была быть следующая: «Прислал ты к нам говорить, чтобы между государями сватовство сталось, и между земель мир был и покой. Ино, пане, мы весьма хотим, чтобы дал Бог между государей доброе житье; но положи на своем разуме, можно ли тому быть? Между государей любви и единачества нет, то, как же и тому делу делаться? Если бы Бог дал наперед между государей любовь и единачество было, то тогда бы и тому делу мог быть почин». Как только получил этот ответ Ян Забережский, то прислал уже грамоту в Москву (2 ноября), к князю Ивану Юрьевичу Патрикееву: «Поразумей у своего государя, есть ли его воля дать свою дочку за нашего великого князя, Александра, и если бы то дело сталось, тогда бы любовь и докончанье между ними было, потому, как было при их отцах; а что издавна служило обоим панствам, то и ныне было бы потому». Далее Ян Забережский просил на это ответа. Таким образом, первый вопрос был о сватовстве, а потом – о приданом. Но, еще не дождавшись ответа на последнюю грамоту, из Литвы приехало в Москву посольство (4 ноября). Содержание речей послов было о восшествии на престол Александра и об том, что на границах чинятся такие многие обиды, каких прежде и не бывало. Литовцы не хотели признавать существование войны и объявляли, что это пограничные обиды. Но послам были наказаны еще речи, об которых они проговорились в первый же день своего пребывания в Москве. По обычаю, после первого слушания, послы обедали у великого князя, и потом их угощали на подворье. На этом пиру пьяные послы говорили о сватовстве и докончанье, сказали, что у них есть об том речь к князю Ивану Юрьевичу. На третий день после этого (в Михайлов день, 8 ноября) послы были на пиру у князя Патрикеева, ели и пили, и начали говорить опять о сватовстве и докончанье. Наутро великий князь приказал князю Ивану Юрьевичу послать за послами и спросить их об той речи. У Ивана Юрьевича должны были присутствовать при разговорах еще казначей Дмитрий Владимирович и дьяк Федор Курицын.
Когда послы явились, то князь Патрикеев начал говорить: «Пане Станислав и ты, Иван-владыка, вы вчера нам говорили речи, да мы тогда уж испили, то и отложили речи до нынешнего дня, так вы теперь нам их скажите». Станислав Глебович: «Господине князь Иван, что я тебе говорил вчера, так говорил это от себя, чтобы ты похотел добра: встали бы между государей любовь и докончанье; а наши дяди рады государя нашего вельми того хотят, чтобы между государями и сватовство состоялось, любовь и докончанье, да и пан Ян до тебя писал об том лист». Князь Иван Юрьевич велел перед послами читать Янову грамоту; они на это сказали: «Та, господине, грамота нам ведома, да и рады государя нашего всей». Князь Патрикеев: «В Яновой грамоте написано впереди о сватовстве, а потом о докончанье, да и вы говорили так же. Так мы с вами о том говорим: по вашему которому делу прилично быть вперед: любви и докончанью или сватовству?»
Послы: «Когда, господине, будут наши великие люди на то, тогда они с вами, великими людьми, о том поговорят, а с Божьей воли, которое дело захотите наперед повести, то и будет».
Князь Патрикеев: «Ваши дяди рады государя вашего хотят, чтобы между государями любовь и докончанье было, да и сватовство сталося; а наша братья и мы тоже хотим, и, как даст Бог, увидимся с вами, то об этом поговорим». После этого дан был соответствующий ответ на посольство о так называемых литовцами пограничных ссорах – им отвечали об них, как о ссорах. Патрикеев заметил послам, что когда приедут послы о мире, то лишних речей не было бы при этом; а то прежде при короле приезжал Богдан о мире, да много было лишних речей, и за тем дело не сталось. 12 ноября послы уехали из Москвы[117]. 15 ноября князь Патрикеев отпустил в Литву человека Яна Забережского вместе со своим; ответ на грамоту Забережского содержал то же, что и ответ послам, но была следующая прибавка: «Да писал ты в своем листе так: что издавна служило к обоим панствам, то и ныне бы было по тому же. Ино государь наш, князь великий, Великого княжества Литовского не держит ничего, а держит, с Божьей волей, земли свои, что дал ему Бог». Таким образом, эти слова содержали намек на то, что хотели уже прежде сказать Казимиру. 29 декабря Забережский прислал на это письмо ответ: «Я, господине княже, об том деле здесь с князем Бискупом и с паны радою гораздо думали, и они приязни между государями хотят, и об том говорили государю нашему, великому князю, чтобы была у него с вашим государем вечная приязнь, как за предков их милости. Государь наш хочет слать своих великих послов, когда вернется мой слуга от тебя». Далее, в соответствие намекам князя Патрикеева и общего гордого тона московских речей и требований, на которые бояре требовали непременного согласия, Забережский писал: «Господине княже Иван, вы своего государя чести стережете, и мы по тому ж чести своего государя смотрим, и когда те великие послы будут у вашего государя, да без доброго конца вернутся, то сам посмотри, к чему доброму то дело пойдет». Забережский говорил, что послы приедут тогда, когда вернется его человек, и высказывал желание, чтобы не было особенно много препятствий в переговорах со стороны москвичей.
Это желание литовцев москвичи исполнили тем, что поспешили высказать все свои притязания 5 января 1493 года, поехало в Литву посольство, впервые к Александру, от Ивана Васильевича; послом был Дмитрий Давыдович Загряжский. Вслед за ним 17 января поехал также и человек Яна Забережского; и посланный к последнему от князя Патрикеева с грамотой. Князь Патрикеев, давая общий ответ чтобы были присланы послы для переговоров, в ответ, на последние слова Забережского, писал: «Ино, пане, сам поразумей: коли промежду государей великие люди ездят, тогда, Божьею волею, промежду их доброе дело делается». Самое же посольство Загряжского по содержанию было, хотя очень обыкновенное (именно: по поводу многих отъездов князей с отчинами, сложения присяги ими пред литовским государем, и об обидах князьям и московским подданным со стороны литовских подданных), но необходимое по многим, совершившимся в это время делам. Но в этом посольстве была следующая новость: везде, где нужно в посольстве употреблять титул государей, Александр назывался Великим князем Литовским, а Иван Васильевич – «Божьей милостью государь всея Руси и великий князь»; в верющей грамоте к этому прибавлен был еще более длинный титул: «Владимирской, Московской и т. д.». На случай вопроса со стороны литовцев: «Чего деля великий князь приказал – «государь всея Руси», – а наперед того отец его, да и он, к отцу государя нашего так не приказывал, да и предки его так к предкам нашего государя не приказывали, то Дмитрию молвить на это: «Так государь мой со мною приказал: а кто хочет то ведать, и он поезжай в Москву, там ему про то скажут».
Загряжский правил свое посольство Александру в Вильне, 6 февраля. Наши официальные бумаги, содержащие дипломатические сношения с Литвой за это время, говорят об ответе на посольство Загряжского то, что в Литве сказали, что пришлют о всех делах послов. Из литовских же официальных бумаг узнаем то, что 20 февраля было отправлено посольство в Москву, имевшее содержанием ответ об князьях-отъезчиках; в посольских речах, где нужно было употреблять титул, Иван Васильевич назывался просто «великий князь». Этот посол должен был править посольство и князю Ивану Юрьевичу. Но это посольство было возвращено назад с дороги; к посольским речам было прибавлено два пункта о взятии москвичами нескольких городов, и они кончались словами, чтобы московский государь вперед таких дел не велел чинить, если с литовским нежитья не хочет. Кроме прибавки пунктов к посольству, самое исправление посольства было возложено на других лиц[118], но и эти послы не приехали теперь в Москву. Официальные сношения правительств прекратились, а начались прежние полуофициальные. В марте месяце прислал в Москву грамоту из Новгорода Яков Захарьевич, извещая, что наместник полоцкой, Ян Забережский, прислал к нему своего сокольника с грамотой о дозволении купить кречетов. Грамота Яна Забережского была от 26 февраля; после просьбы о кречетах, в ней говорилось: «а что Твоя милость будет до нас писать о своих делах, мы рады то для тебя исполнять». Яков Захарьевич спрашивал у великого князя: велит ли он того Янова сокольника отпустить? Великий князь на это послал Якову Захарьевичу такую грамоту: «Нам видится, что к тебе прислал Ян Забережский не ради кречетов, а посмотреть, или задираючи тебя переднего для дела, о котором он наперед к тебе присылал, и чтобы ты к нему и нынче послал. И мы здесь приговорили, что пригоже тебе к нему и грамоту послать со своим человеком, о переднем деле, что наперед того он присылал к тебе своего человека с речьми, и изымаются они за то дело, ино дай Бог так, а не изымаются, ино в том нам низости ни которой нет». К Якову Захарьевичу были посланы списки с грамоты и речей, которые он должен был отправить к Яну Забережскому. Речи были о кречетах, что их продажных в Новгороде нет, потому что «все они идут к нашему государю, а у нас ныне каковые прилучились, и они вот перед тобой». Грамота же была следующего содержания: «Пишем к Твоей милости по нашему приятельству, что наперед присылал до нас с речами, чтобы похотели мы, было бы между государями доброе пожитье и между земель покой. Да писал ты об том же и до князя Ивана Юрьевича, и то дело пошло с Божьей милостию вперед к доброму концу. А ныне, пане, вельми дивуемся, что такое дело оставя, да такие великие зацепки с вашей стороны стались. Ино, пане, похотите вы ныне между государей всякого доброго дела, то и наши дяди и братья того же хотят». В июне месяце Яков Захарьевич прислал в Москву ответ Яна Забережского на свою грамоту. Ответ был из Вильны, от 18 мая, и в нем говорилось так: «…от нашего государя никаких зацепок не сталось, а тем дело все остановилось, что стали зацепки от вашего государя: на миру воюет и в отчину нашего государя войну пустил, города и волости великие забрал, а иные пожег, людей же головами в плен повел. Если бы все то было оправлено и шкоды заплачены, то мне бы с панами братией можно было государю представлять, чтобы между государями доброе дело сталось». После этого ответа Иван Васильевич решил, что Якову Захарьевичу к Яну Забережскому непригоже грамоту посылать (и со своим) и с Яновым человеком, а отвечать, что если великий князь Александр пришлет своих послов к государю, то Яков Захарьевич с своей братией будет хлопотать о добре между государями. Но после такого гордого ответа вышло то, что приготовленное литовцами в конце февраля и вторично переделанное посольство, со вновь назначенными тогда послами, явилось в Москву 29 июня. Проговорив великому князю вышеупомянутые речи, в которых об новом титуле ничего не упоминалось, послы на другой день были у князя Патрикеева и говорили ему речи от великокняжеской литовской рады об том, что из переписки с Яном Юрьевичем паны рады узнали, что в раде московского государя хотят дело вести к доброму концу и поэтому хотели уже великих послов отправить в Москву, «как вдруг от вашего государя новое дело пришло: он в своем листе к нашему государю написал свое имя высоко, не по старине, не по тому, как издавна обычай бывал. Сам того, княже, посмотри, гораздо ли так делается? Старину оставляете и в новые дела вступаете. Да, кроме того, землям нашего государя многие шкоды поделаны; а наш государь из старины не выступает; ино, княже Иван, вперед таких бы дел не было, чтобы между государями добрые дела вперед шли».
Литовским послам дома было наказано, что когда они будут говорить эти речи и если князь Патрикеев скажет: «Государь наш старше летами, а ваш государь моложе его», – то отвечать: «Хотя наш государь и моложе летами, но в чести не меньше, и находится в той же мере, как был и его отец, король; а если между государями будет любовь, докончанье и всякое добро, тогда их милости придут к тому, как было при великом князе Витовте»[119]. Князь Патрикеев, как видно, не делал таких замечаний о летах государей и отвечал так: «Наш государь в своем листе к вашему государю ничего высокого не писал и новизны никакой не вставлял, а чем его Бог даровал от дед и прадед, то он от начала и есть урожденный государь всея Руси». Относительно же князей был дан ответ через бояр, что они – старые слуги московских государей, и когда они теперь отъезжали, то их обижали, и поэтому велено было войскам защищать их. Кончался ответ следующим: «Говорено нам от Александра, чтобы нам с ним нежитья не хотеть, то мы его никогда и не хотели».
Над каждым ответом москвичей литовцам приходилось долгое время думать. Теперь, когда они снова приготовили[120] посольство спустя значительное время, и отправили его в Москву (оно прибыло только 16 сентября), послом был второй посол предшествующего посольства, и говорил Ивану Васильевичу от Александра, что он, уразумевши ответ на предшествующее посольство, прислал теперь просить опасной грамоты на великих послов, которые должны приехать для переговоров. Посол обязан был по-прежнему обратиться от панов рады к князю Патрикееву, чтобы он доведался у своего государя, хочет ли он с их государем докончанья и вечной приязни. Ответ был прежний, опасная грамота была дана, и в ней красовались в титуле Ивана Васильевича слова «государь всея Руси». В продолжение всех предшествующих пересылок видны только требования московского правительства; литовцы разве только из того, что Яков Захарьевич, на грамоту Яна Забережского о кречетах, заговорил о напрасном разрыве переговоров, только из этого они могли заключить, что москвичи не прочь от мира, но об уступках москвичей им было трудно предполагать. Вероятно, поэтому теперь, получивши опасную грамоту на послов, в сентябре месяце, из Литвы в Москву приехало посольство только 17 января 1494 года, а между тем оно было приготовлено 6 ноября. К чему привела эта гордость москвичей в сношениях, свидетельствует наказ литовским послам (хотя очень неполный, как можно видеть это из сравнения его с переговорами), из которого оказывается, что послы должны были делать почти на все требования москвичей уступки. Хотя они должны были говорить о Новгороде Великом, о Луках и Ржеве и Великом княжении Тверском, о Пскове и Великом князе Рязанском, о князьях-отъезчиках, и при этом о городах и землях, недавно занятых москвичами, и давно бывших спорными, чтобы все это было по-старому, например, как в договоре Василия Васильевича с Казимиром; но послы, начавши с Новгорода, и «если московский государь того не всхочет и они не взмогут приперети, то они мают ему и того попустити»; и так они должны были поступаться постепенно, одним за другим, «дабы докончанье шло вперед и из того не рушилось». Послы должны были даже говорить о князьях Можайском, Шемячиче и Верейском, «дабы князь великий московский гнев свой им отпустил, и отчин их им поступился, а великий князь Александр хочет их отпустить из своего панства».
В речах к великому князю послы объявили, что Александр хочет докончанья потому, как докончал его отец с великим князем Василием[121]. На другой день после речей послы прислали к князю Патрикееву напомнить, чтобы был разговор, как о докончанье, так и о сватовстве, и чтобы быть им у великой княгини Софьи, а дочери великого князя там же находиться. На это они получили ответ, что даст бог докончанье, тогда можно говорить о сватовстве и быть у великой княгини. Послы после этого были приглашены на переговоры о мире, а когда они заговорили о договоре Казимира с Василием Васильевичем, то бояре отвечали: «Тот договор заключен поневоле, а нужно заключить такой договор, какой был между Семеном Ивановичем и Ольгердом». Литовцы отвечали, что этот договор был заключен по невзгоде Ольгерда и Кейстута. Когда начали говорить о Новгороде, Твери, Пскове и о городах захваченных, чтобы быть всему этому по-старому, и, когда, наконец, послы объявили, что они поступаются всем, относящимся до Новгорода, Пскова и Твери, но захваченные города должны быть возвращены, а то и докончанью не быть, то на это, через несколько времени, получили ответ: «Поступается ваш государь нам Новгорода, Пскова и Твери; ино, милостью Божьей, они из старины отчина наша, и ныне есть за нами, так что же он нашим же поступается? А если хочет ваш государь докончанья и вечной приязни, так пусть живет по старым докончаньям предков, и что за собою держит наше, ино бы того нам поступился». Послы говорили: «Государь наш за собою вотчин великого князя не держит, а держит свою». Тогда, после многих речей «в разговор», великий князь объявил через бояр свои главные окончательные условия: «С Божьей помощью, желая мира и докончанья, мы выступаем из докончания наших предков, отказываемся от Смоленска и Брянска и хотим мира так: кто что держит в своем государстве, то пусть и держит». Таким образом, дело дошло до захваченного собственно от Литвы, и это все москвичи требовали уступить; тут послы объявили: «Инако делать нам не наказано, как уже молвили». На этом переговоры остановились. В воскресенье послы были на обеде у князя Патрикеева, но о деле не говорили; тогда великий князь приговорил, чтобы послать в понедельник дьяка, Федора Курицына, к послам от князя Патрикеева.
Курицын, явившись к послам, сказал:
«Послал меня князь Иван Юрьевич, что присылали вы (т. е., не вы, послы, а вы в числе своей братьи, панов рады Литовского Великого княжества) к нему прежде (из Литвы) пана Войтка (что был послом об опасной грамоте, в сентябре месяце), что хотите с ним видеться и речи говорить». Послы отвечали: «Прежде присылали, старшие из нас, пан бискуп и панове братья, до Его милости, и говорили, что хотят мира, а он говорил, чтобы приезжали великие послы; а ныне мы приехали, и дело еще не кончилось; а с господином князем мы рады теперь видеться; а отказ на это дадим через своего». Когда Курицын вышел от послов, то они за ним послали и спросили: «Как видеться с князем Иваном, и где говорить с ним?» Курицын: «Где хотят паны: на дворе ли великого князя, или у самого князя Ивана». После этого послы отправили писаря к князю Патрикееву, что хотят с ним видеться, и он отвечал, что видеться им на государевом дворе, как по них пришлет князь великий. На другой день, во вторник, великий князь приказал послам быть на дворе. Прежде, при начале переговоров, послы приказывали сказать князю Патрикееву, чтобы вместе с переговорами о докончанье был разговор и о сватовстве, и чтобы им, послам, быть у великой княгини Софьи, и дочери великого князя тут же находиться; теперь князь Патрикеев приказал сказать послам через пристава: «Хотели вы быть у великой княгини, ино вам быть ныне у нее». Послы спросили пристава: «Быть ли дочерям у великой княгини?» Пристав отвечал: «Дочерям не быть». После этого разговора послы были у великого князя и у великой княгини, правили поклон от своего великого князя и поминки явили от себя; точно так же и их спрашивали о здоровье их великого князя и об их здоровье. Когда послы вышли от великой княгини, то пристав объявил им: «Панове хотели видеться с князем Иваном, и он здесь, в другой горнице». Послы вошли в эту горницу; здесь находились князь Патрикеев с сыном, князь Семен Ряполовский, казначей Дмитрий Владимирович и дьяки Федор Курицын и Андрей Майко. Послы и бояре говорили многие речи о любви и докончанье. С этого дня начались переговоры о городах и волостях, захваченных москвичами от Литвы. Бояре объявили прежде, что все, что теперь находится во владении обоих государств, то и должно быть оставлено за ними; но послы о самом важном московском прибытке от Литвы, о Вязьме, предложили следующее: так как одни князья Вяземские служат Литве, а другие Москве, и их владения трудно разобрать, «и когда государи будут в докончанье и кровном связанье, о Вязьме смолву учинят и обыщут, куды Вязьма из старины была, ино тогда один другому поступиться». Но так как на это не соглашались бояре, то послы о большой части городов и княжеских владений предлагали их оставить «на обыск». Да поговорив много спорных речей, сначала «спустили о Вязьме», потом о других городах, что их в докончанье написать в сторону московского государя. Точно так же и бояре «спустили» о Мосальске и некоторых волостях, да на том и конец учинили; а о Новгороде постановили, что его граница по старым рубежам. После этого послы сказали боярам, что у них есть посольство к великому князю о сватовстве, и бояре положили на них, как они его хотят править. Послы решили править его на другой день после последнего дня переговоров, в воскресенье (2 февраля). В этот день послы были у великого князя, подали верющую грамоту, и старший из них, Петр Янович Белой, говорил от Александра: «Дал Бог, что мы приняли с тобою любовь, братство и докончанье, как отцы наши имели его; но мы хотим с тобою еще лепшего пожитья, была бы на то Божья воля, дал бы ты за нас дочь свою, чтобы мы были с тобою в вечной приязни и кровном связанье ныне и навеки». Иван Васильевич на это отвечал: «Слышал ваши речи, и с Божьей волей хотим то дело делать с вашим государем, и как Бог захочет, так дело и будет». После этого был официальный обед на дворе у великого князя, и обыкновенно следующее за ним угощенье послов у них на подворье. Перед этим, как мы можем видеть, московское правительство постоянно старалось отделять дело мира от сватовства, и только раз, когда переговоры остановились при разговорах о городах и волостях, взятых у Литвы, бояре предложили послам быть у великой княгини, но там не было дочери великого князя, с этого же времени, когда положительно определили о владении земель, то переговоры о мире и сватовстве соединяются вместе. 5 февраля послы были у великого князя, и бояре с ними говорили о докончанье и велели читать перед ними образцовый список договорной грамоты. В этом списке, в титулах государей, московский великий князь был назван «государем всея Руси». Не видно, чтобы послы что-нибудь сказали об этом; они похвалили список и велели с него писать начисто. При этом они выставили только требование, чтобы написать в докончанье украйные места, а потом написать, чтобы служебных князей не принимать; бояре дали на это согласие и на том уложили.
После этого от великого князя вышел князь Патрикеев с боярами говорить о сватовстве. Бояре сказали послам от государя: «Говорили вы от своего государя, чтоб нам дать за него свою дочку, и мы, с Божьей волей, хотим ее за него дать». Послы сказали: «Боже то дай». Если литовцы к отношениям государств присоединяли отношения их государей, то теперь москвичи присоединили следующее: бояре начали говорить о греческом законе и о римском, чтоб великой княжне в том от государя неволи не было, была бы она в своем греческом законе. Послы объявили: «Той неволи не быть, и наши головы в том порука; а как будут послы от государя нашего, то и крепость на том учинят». Бояре донесли об этом великому князю, и он им приказал сказать послам: «Если говорите, что государь ваш неволи не хочет учинить моей дочери о греческом законе, то мы отдаем за него свою дочь, и завтра будете вы у великой княгини, там увидите княжну, и тогда же обрученью быть». На другой день послы приехали на двор великого князя и пошли к великой княгине. Здесь находилась и великая княжна, Елена Ивановна. Впечатление, производимое Еленой Ивановной на других, говорят, было хорошее; о послах, которые после приехали уже за ней, рассказывают, что когда они взглянули в первый раз на нее, «то уразумели, что это ангел в человеческом теле, и под этим впечатлением, засмотревшись на ее красоту, они некоторое время стояли безмолвно, как вкопанные»[122]. Теперь второй посол, пан Станислав Гаштольд, правил Елене Ивановне от великого князя Александра поклон, и притом представили поминки. Великая княжна велела окольничему спросить о здоровье послов, о здоровье же великого князя не спрашивала. После смотрин, когда послы вышли от великой княгини, то казначей, Димитрий Владимирович, от великого князя и бояр спросил: «Панове! Видели вы великую княжну, ино как делу быть?» Послы отвечали: «Вы, бояре, вчера говорили, что ныне обрученью быть, так-то дело и было бы». Димитрий Владимирович объявил об этом великому князю. Тогда князь великий «сел с великою княгиней, и княжна тут же была да и бояре», пригласили послов и началось обрученье: священники читали молитвы; крестами, цепями и перстнями менялись. Место великого князя Александра при обручанье заступал второй посол, пан Станислав Гаштольд, а первый посол был от этого отставлен того дела, что у него была другая жена.
После обрученья послы поехали к себе на подворье, и на другой день были приглашены на двор великого князя. Бояре им объявили, что докончальные грамоты уже переписаны начисто, и поэтому государь к грамоте, которая должна быть у великого князя Александра, велит привесить свою печать и крест на ней поцелует, а послы бы то же сделали за своего государя, что он поцелует крест на докончальной грамоте и свою печать к ней привесит. Послы дали согласие, и после этого происходило крестное целование Ивана Васильевича и послов на докончанье.
Таким образом был заключен договор о вечном мире и союзе между Московским и Литовским государствами[123]. 9 марта отправилось в Литву из Москвы посольство для присутствия при присяге Александра на договоре; присяга была дана. Приобретения по договору для Москвы были весьма значительны: между псковскими, новгородскими и тверскими областями, отчинами московского государя границы шли по старым рубежам; далее граница шла от Ржева на юго-восток дугою, оставя Вязьму и Рославль в московских владениях, а Брянск – в литовских. Но для нас не столько важны земельные приобретения, утвержденные этим договором за Москвой, как то, что с этим договором и переговорами о нем связана, можно сказать, исходная точка всех дальнейших отношений Московского государства к Польско-Литовскому; здесь собственно начинается их новая история. Стремление к прекращению средневековых отношений государств первые высказали литовцы, именно тем, что они, хотя по необходимости, поставили условие, что вперед служебных князей с отчинами не принимать, и тем делали препятствие одному из старых средневековых порядков. Почин этого дела принадлежал литовцам, потому что Польско-Литовское государство, представитель средневековой Европы в Новейшие времена, не могшее уничтожить у себя старых, вредных для государства, порядков, хотело устроить дело, по крайней мере, так, чтобы враги не могли пользоваться этими порядками в свою пользу. Но литовцы только и сделали в свою пользу, между тем как Московское государство, со времени борьбы Дмитрия Шемяки с Василием Темным, стало настолько твердо на почве новых государственных начал, что отделяло интересы государства от личных интересов государя; литовцы же в этом отношении, под влиянием Средних веков и из-за временных выгод, не только желали навязать москвичам подобные приемы, не отделять интересы государства от личных интересов государя, но и сами оставили эти порядки у себя. Мало того, они допустили употребление в договоре титула «государь всея Руси», и притом, сделавши всякие уступки требованиям москвичей, за брачный союз Александра с дочерью Ивана Васильевича, поторопились еще дать обещание о греческом законе. Это обещание развилось в заключение в главное отношение и в право вмешательства москвичей во внутренние дела Польско-Литовского государства, как покровителей лиц, принадлежащих к Восточной греко-российской церкви. В этом отношении литовское правительство при Александре, желая устроить свои отношения к Москве, как они были при Витовте, напротив, дало возможность разрушить то, что с таким успехом подвигали вперед Ольгерд и Витовт своим стремлением иметь для Литовско-Русского великокняжения самостоятельную церковную иерархию, не зависящую от митрополитов, живших в Москве. Это новое право московского правительства явилось оттого, что оно поспешило воспользоваться обещанием литовцев о греческом законе и развить его в действительное обязательство; последнему способствовало то, что литовцы, давши собственно право следить за чистотой православия одной Елены Ивановны, своими поступками и неосмотрительностью, вроде того, что они постоянно оправдывались, что в Литве православных не нудят к римскому закону, так сказать, показали москвичам, что они признают действительно, во всей целости, за ними право защитников православия.
С мгновения утверждения этого договора Александром цель действия всякого истинно русского правительства определилась на всю будущую историю так, что оно должно действовать, если не желает рисковать собственным своим существованием, во-первых, только в интересах государственных, во-вторых, что московский государь есть в то же время государь всея Руси, и в-третьих, что государь всея Руси имеет право и обязан защищать православных. Но так как самый договор 1494 года, 5 февраля, не давал еще права толковать с литовцами о людях греческого закона, то все за тот же брак, тотчас после первого договора, московское правительство вытребовало от литовского обязательство и на это.
Здесь может возникнуть вопрос: неужели литовское правительство, ни минуты не подумавши, решилось так дорого купить жену для своего государя? Мы видели и увидим ниже, что, напротив, литовцы над этим очень много думали, но в конечном итоге пришли к убеждению, что можно поступать так, как они поступали, и выказали этим убеждением презрение ко всему, носящему русское имя, презрение, какое может чувствовать только поляк, и в особенности ополячившийся: они делали за брак уступки в надежде не только сделать их впоследствии недействительными, но даже были убеждены, как увидим ниже, что все захваченные земли будут безвозмездно им возвращены, и даже будет сделано что-то более того. Но в этом убеждении ополячившиеся люди ошиблись, для того чтобы почувствовать к русским людям еще больше презрение, и после этого поступать с ними еще более неосмотрительно, чтобы, в заключение, еще больше ошибиться.
Как только Иван Васильевич поцеловал крест на договоре, то велел послам выступить в другую горницу и выслал к ним князя Патрикеева с боярами. Бояре говорили послам о том, чтобы великий князь Александр дал утвержденную грамоту о держании Еленой Ивановной греческого закона, и при этом велел прочесть пред послами образец такой грамоты; она была следующего содержания:
«Мы, Александр (титул), дали есмы этот лист брату моему и тестю, Иоанну, государю всея Руси (титул), на то, что за меня дал свою дочерь, Елену, и нам его дочери не нудить к римскому закону, держать ей свой греческий закон».
Выслушав грамоту, послы сказали: «Такую грамоту наш государь даст за своей печатью». Список с этой грамоты они взяли себе. В воскресенье на Масленое заговенье был послам официальный обед у великого князя; здесь их дарили, «сватовства деля», от великого князя, великой княгини и невесты. После пира послов угощали (поили) на их подворье; а на другой день великий князь послал к ним против их поминок, «да что и свыше надавал». 11 февраля послам был дан отпуск, а 12-го они поехали в Литву.
9 марта отправилось из Москвы в Литву посольство, с громадным поездом; оно ехало, как для присутствия, при целовании креста Александром на договоре о мире, так и по случаю сватовства. Послы должны были говорить от Ивана Васильевича Александру[124]: «Мы, с Божией волей, даем свою дочь за тебя, и обручали ее с тобой твоими послами. Мы здесь твоим послам велели говорить о греческом законе, и послы сказали, что держать нашей дочери греческой закон, и от тебя ей в том неволи не будет; да послы взяли и список, какую тебе дать грамоту о греческом законе за своей печатью, и ты бы дал ее нам». Московским послам было наказано говорить накрепко, чтобы великий князь Александр дал такую грамоту слово в слово по списку, а если великий князь крепко не захочет давать грамоты, то об ней не стоять, а утвердить его речьми, чтобы крепкое слово молвил, что неволи в вере Елене Ивановне не будет. А начнут боярам говорить о сроке, когда по княжну приезжать, то назначать срок не ранее Петрова (29 июня) или Ильина (20 июля) дни, а если захотят позднее, то на их воле».
По дороге в Литву везде бояр встречали с почетом и угощали; еще больший почет был им оказан в Вильне. Когда бояре проговорили речи о сватовстве, то им, без всяких разговоров, подали грамоту о греческом законе. Но, прочитав грамоту, бояре отказались ее принять по тому случаю, что в ней была приставлена строчка против московского списка: «а коли похочет своей волей приступить к нашему римскому закону, ино ей в том воля». О крепком слове, которым можно было ограничиться, они уже не упоминали. На отпуске этих послов великий князь Александр, отступив немного от своего места, давал руку боярам и говорил: «Мы брату и тестю нашему дякуем за то, что он хочет с нами жить в кровном связанье и вечной приязни». После же его слов бывший послом о мире и сватовстве пан Петр Янович, воевода троцкий, говорил: «Наш государь, по желанию вашего, давал вам лист о греческом законе, и вы его не хотели взять, и поэтому наш государь пошлет до вашего своих послов об этом деле и о других»[125]. С этим отказом бояре (30 апреля) поехали в Москву. Их провожали по-прежнему, но после этого посольства пересылка о сватовстве на время прекратилась и обещанное посольство не являлось с лишком три месяца. Из Москвы не заговаривали об этом деле, и пересылки между правительствами шли о делах служебных князей[126]. Наконец, 13 августа приехал из Литвы посол Лютавор Хребтович. В речах к великому князю он благодарил по-прежнему от имени своего государя за то, что Иван Васильевич дает за него свою дочь, и потом прибавил, что великий князь, Александр, давал боярам грамоту по тому, как той грамоте следовало быть, но они ее не взяли. Лютавор представил и список грамоты[127]. Об этом же говорил Лютавор и боярам, которые в последний раз были послами в Литве.
Когда дело дошло до переговоров с боярами, то последние прямо объявили: «Паны послы, Петр и Станислав, обещались, что великий князь Александр даст требуемую грамоту слово в слово против списка; так отчего же он теперь ее не дает?» Лютавор отвечал: «Что мне наказал мой государь, то я и говорил великому князю, а больше мне ничего не наказано». На этот ответ бояре сказали: «Великий князь согласился дать свою дочь за вашего государя, если он даст грамоту о греческом законе, какую видели сами паны послы; но когда великий князь Александр такой грамоты не дает, то и нашему государю нельзя за него дать своей дочери; и то дело не мы рушим, а рушит его великий князь Александр». После этих переговоров Лютавор был приглашен на обед к великому князю Василию Ивановичу и после обеда сказал своему приставу, что ему нужно видеться с боярином Дмитрием Володимировичем и дьяками; поэтому он был приглашен прибыть для разговоров на следующий день. Теперь Лютавор говорил: «Пане Дмитрие! Вчера ты нам говорил от своего государя: так что же ваш государь не хочет брать таковой грамоты, какую мы давали, и того деля не хочет дать своей дочери за нашего государя? А наш государь прислал с нами и другие речи; да ему казалось, что прежней грамоты бояре не взяли ради спора; а то, что строка о римском законе вставлена в той грамоте, так он чаял, что ваш государь ту строку полюбит. Вы же не думайте, что я говорил, что наш государь не даст такой грамоты, какой вы требуете; такого дела я не могу на себя взять, потому что мне того не наказано. По моему же разуму кажется, что если ваш государь накажет о той грамоте со мной, то наш государь пришлет ее, и строчку о римском законе велит выкинуть, потому что неужели из-за строчки между государями свойству не быть? Да и наш государь во всем полагается на вашего». После такой речи Лютавору дан был образцовый список грамоты о греческом законе, и бояре сказали: «Прежде бояре с панами говорили о сроке, когда приезжать за княжной, да тогда дело о грамоте не свелось, так и о сроке конца не уложили; а теперь бы князь великий Александр прислал ту грамоту не мешкая и с кем ту грамоту пришлет, то с тем бы и о сроке наказал, чтобы нам было ведомо».
И так дело встало, как желали в Москве. Лютавор поехал в Литву 30 августа. Но там опять над этим делом продумали до ноября месяца. В эти промежутки между посольствами о сватовстве, как надо полагать, происходили пересылки между Вильной и Римом о браке католического государя с дочерью раскольника, и из Рима дано было дозволение решиться на такое дело по нужде. В ноябре (16) приехал из Литвы в Москву писарь Адам: он привез требуемую грамоту о греческом законе и объявил, что паны за княжной приедут на Рождество Христово[128]. Сам Иван Васильевич отвечал на это посольство, что «если паны, за которыми делами не успеют в Москве быть на тот срок, то, по крайней мере, были бы на Рождестве, так, чтобы нашей дочери быть у великого князя Александра за неделю до нашего великого заговенья мясного».
На Крещенье 1495 года приехало в Москву посольство за княжной Еленой Ивановной; в числе послов был много хлопотавший о сватовстве пан Ян Забережский, но с послами не было их жен. После речей послов о цели их приезда и правления поклонов семейству великого князя они явили от себя поминки великому князю, его детям и внуку; когда послы правили от Александра поклон и представили поминки от себя княжне Елене Ивановне, то княжна через боярина дяковала панам. В этот день приема послов для них был дан торжественный обед. Литовское описание этого посольства[129] рассказывает, что во время пира сам царь и Великий князь Московский, вспомнив подарки, пил романею за здоровье великого князя Александра и, выпивши, молвил: «Чем бы те подарки можно отдарить?» Послы встали и низко ударили челом, как царю, и сказали: «Те подарки потребуют великой приязни Вашей царской милости к нашему великому князю, королевичу польскому, Александру». Иван Васильевич на это отвечал: «А какой? Не откажу». Послы в другой раз поклонились и сказали: «Наш великий князь не имеет отца, так просит, чтоб Твоя царская милость принял его и был ему вторым отцом, давши за него дочь свою, Елену». – «До утра, – сказал Иван Васильевич, – а теперь, прошу, будьте веселы в палатах наших». И, сказав это, вышел вон, приказав боярам угощать панов. После угощенья на дворе бояре отправились угощать панов на их подворье.
Это было 10 января, а 11-го, в воскресенье, послы встали рано и поехали к обедне в Успенский собор; здесь был Иван Васильевич, обедню служил сам митрополит. По окончании службы послы, приглашенные через бояр, пошли за Иваном Васильевичем. Когда они вошли в покои, великий князь спросил их о здоровье. Послы благодарили за вчерашнее угощенье и сказали: «Государь наш челом бьет о дочери вашей, Елене, и будет вам вернейшим помощником на всякого неприятеля». Иван Васильевич заплакал и сказал: «Если так Богу угодно, то да будет его воля!» За это послы опять били челом «до земли». Московский официальный рассказ об этом времени, не упоминая о слезах Ивана Васильевича, говорит, что послы были у великого князя и он им говорил: «Панове, молвите от нас брату и зятю нашему, чтобы он, на чем нам слово молвил и лист свой дал, на том бы и стоял, и нашу дочь ни которыми делами к римскому закону не нудил; а если и похочет наша дочь сама к римскому закону приступить, мы ей на то воли не даем, да и он ей тоже на то воли не давал бы, чтобы из-за этого между нами любовь и дружба не рушилась. Да также молвите ему: как даст Бог наша дочь будет за ним, то он ее, нашу дочь, а свою великую княгиню, жаловал бы и держал так, как Бог указал мужьям жен держать, а мы, слыша к своей дочери его жалованье, были о том веселы. Да молвите от нас брату и зятю нашему, чтоб он учинил, нас для, велел нашей дочери, а своей великой княгине поставить церковь нашего греческого закона на переходах у своего дворца, у ее хором, чтоб ей близко к церкви ходить, а его бы жалованье нашей дочери нам добро слышати. Да молвите от нас бискупу да панам, вашей братье, всей раде, да и сами того поберегите, чтоб брат наш и зять нашу дочь жаловал, чтобы между нас братство, любовь и прочная дружба не порушилась, доколе даст Бог». И в этот день послы обедали у великого князя[130].
12 января послы были приглашены на двор великого князя и были спрошены, кому венчать молодых. Послы сказали, что венчать великого князя бискупу, а княжну – митрополиту, а если его не будет, то владыке. Об этом решении в этот же день послы отправили в Литву грамоту. После переговоров об венчанье шли еще переговоры о князьях. Так описывают этот день московские правительственные бумаги; но, вместо рассказа об этих событиях, литовская записка говорит, что когда послы приехали в этот день в экипаже, присланном за ними, на двор великого князя, то он, взявши двух старших послов за руки, повел их чрез свои комнаты, обитые золотом, к великой княгине; с ними шел и митрополит. Когда вошли к великой княгине, то послы поклонились ей до земли и просили у нее дочери ее замуж за их государя. Великая княгиня отвечала: «То Божья воля и дело моего государя» (царя). В это время вошла княжна Елена Ивановна к своему отцу и, уклонившись, стала. Послы, взглянувши на нее, уразумели, что это ангел в человеческом теле, и, засмотревшись красоте, некоторое время стояли как вкопанные; потом пали ей до ног и просили, чтобы она их государя держала в ласке; она же заплакала. После этого Иван Васильевич спросил послов, имеют ли они с собой портрет великого князя Александра? Поэтому послали на подворье, и портрет был принесен. Александр был написан весьма красивый: лицо белое, щеки румяные, глаза черные, ус только что пробивался. Посмотрев на портрет, Иван Васильевич сказал: «Настоящий королевич польской! Ну, Елена, пусть малеванный остается у меня в покоях, а тебе живой великий князь Александр будет навсегда приятель». После этих слов Иван Васильевич благословил дочь, а послы, ударивши челом, целовали руку цареву, царицыну и царевны, и им сказано, что ехать в путь завтра рано.
13 января, после обедни в Успенском соборе, на которой присутствовали сам великий князь с великой княгиней, снохой, детьми и боярами, было прощанье. Великий князь, стоя у правых дверей, подозвал к себе панов и говорил им ту же речь к Александру, что и прежде. После этого они вышли на помост, у которого стояла тапкана (экипаж), долженствовавшая везти Елену Ивановну в Литву; здесь, простившись с дочерью, великий князь давал руку панам и приказал передать Александру от себя и великой княгини поклон, а от детей челобитье. В третьем часу дня Елена Ивановна, сопровождаемая громадным поездом и обозом с вещами, выехала из Москвы[131]. До Дорогомилова провожал ее великий князь Василий; здесь он угощал послов обедом; княжна же обедала у себя; на другой день послы поехали вперед, княжна же дневала на Дорогомилове; к ней приехали отец, мать и великая княгиня Елена. Отец, пробыв некоторое время, воротился в Москву; великие же княгини остались ночевать у невесты; на третий день отец опять приехал к Елене Ивановне; теперь было настоящее прощанье, и после обедни свадебный поезд двинулся в путь.
Отпуская в Литву свою дочь, Иван Васильевич дал ей список с своих речей, что говорил послам о греческом законе и, кроме того, память: «в латинскую божницу не ходить, а ходить ей к своей церкви; а захочет посмотреть латинскую божницу, или монастырь, то посмотреть раз, или два, а больше не ходить. Будет в Вильне мать Александра, и когда пойдет к своей божнице и прикажет Елене идти с собой, то проводить свекровь до божницы, и потом вежливо отпрашиваться в свою церковь, а в божницу не ходить»[132]. Да, кроме того, иные многие речи говорил Иван Васильевич своей дочери, чтобы она крепко держала греческий закон, а к римскому не приступала.
Во главе посольства к Александру находились: князь Семен Ряполовский и Михаил Русалка; с ними ехали их жены. Послам было наказано, как княжна будет ехать в Вильну, то по дороге в городах заходить в соборные церкви и монастыри; где встретят княжну большие паньи, то женам Семеновой и Михайловой выступить из тапканы, встретить паней; а садиться паньям в тапкану, одной или двум большим, рядом с княгиней Ряполовской; если встретит княгиня Олелькович, то перед ней княжне приподняться и посадить против себя. Да при случае молвить как пригоже, чтобы паньи не завсегда сидели в тапкане, а ночевать им у княжны не дозволять. Вообще на обеде у княжны и послам не быть; а если учнет бить челом какой-нибудь пан, что хочет дать княжне обед, то княжне обедать, но чтобы на обеде пана не было, а была бы только его жена. Великому князю Тверскому, князьям шемячскому, можайскому, ярославскому и верейскому, если они или их жены захотят бить челом княжне, то им у нее не быть; да когда княжна приедет в Вильну, сказать великому князю Александру, чтоб эти князья и их жены к его супруге не ходили. Кроме этого, дан был подробный наказ обо всех обстоятельствах свадьбы и главное то, что Елена Ивановна на вопрос бискупа при венчании о том, люб ли ей великий князь Александр, должна отвечать: «Люб мне, и не оставить мне его до живота ни которые ради болезни, опричь греческого закона: держать мне греческий закон, а ему меня к римскому закону не нудить». А князь Семен Ряполовский должен был сказать при этом бискупу, чтобы и великий князь Александр у того же вопроса молвил, что ему к римскому закону своей жены не нудить; остальные пункты наказа были в том же тоне.
По наказу по приезде в Вильну бояре прислали в Москву подробное описание[133] случившегося во время пути и при венчании. На дороге к Вильне встретили княжну князья Вяземские и принесли поминки. За 5 верст до Смоленска встретили поезд паны послы, уехавшие вперед из Дорогомилова, наместник смоленский и все смоленские жители; наместник с панами, сошедши с коней, подошли к князю Ряполовскому; он вышел из саней и пошел с ними к тапкане и представил княжне.
Когда поезд выехал в смоленские посады, то московские дети боярские сошли с коней и шли пешком около тапканы; около моста бояре, князь Семен и Михаил, вышли из саней и также шли пешком до соборного храма; здесь встретил княжну в сопровождении духовенства смоленский владыка с крестом и благословил им; княжна вошла в церковь и слушала молебен. После молебна княжна поехала к себе на двор, куда ее провожали паны; тут княжна приказала князю Ряполовскому потчевать их вином. На другой день после обедни, на которой присутствовала и княжна, пришли к ней в светлицу бить челом жена наместника с падчерицей и жена маршалка, Кошкина; тут же явился и смоленский владыка с поминками; их посадили на лавке и подавали вино: паньям – сама княжна, владыке – князь Ряполовский. При выезде из Смоленска наместник проводил поезд с версту за город. Подобное же происходило при проезде во всех городах Западной России; всюду по местам было бито из пушек, где до какого места царевна приезжала на обед или на ночь. Еще до Смоленска бояре начали говорить панам о венчанье, чтоб быть ему в греческой церкви и венчать митрополиту, или владыке, или архимандриту. Паны им не давали ответа, а говорили, что обсылались об этом с великим князем, а он им ответа не дал. Наконец, подъезжая к Вильне, бояре начали говорить панам с бранью, почему они ответа не дают о венчанье, и паны, поговорив между собой, отпустили Яна Забережского к великому князю. Ян воротился из Вильны и объявил, что венчанью быть в римской церкви, а не в греческой. Бояре отговаривали это сильно, но по наказу вконец не упирались. Уже по дороге встречали княжну посланные от ее жениха с подарками. В Маркове встретил поезд маршалок Станислав Стромилов, и вместе с ним князь Константин Острожский и князья Иван и Василий Глинские. Стромилов говорил, что прислан служить княжне до Вильны; он привез от великого князя воз (экипаж) княжне, великолепно убранный, и в него было запряжено восемь жребцов в богатой сбруе. Паны говорили, чтобы княжна продолжала путь в возу, но она приказала боярам это отговорить. За три версты до Вильны выехал верхом навстречу княжне жених в сопровождении войска, как говорят, от трех до четырех тысяч. Великий князь с сопровождающими своими остановился пред тапканой; тапкана тоже остановилась. Московские поезжане на конях, одетые в соболя и бархат, встали около тапканы в виде полумесяца. От места, где стоял великий князь, до тапканы постлали алое сукно, а у тапканы – золотую камку. На камку вышла княжна, а за ней боярыни; князь же великий сошел с коня и подошел по сукну к княжне, подал ей руку, спросил о здоровье, подал тоже руку и боярыням. В это время раздавались крики литовцев: «Хвала Господу за такой великий дар, что дал нам дочь монарха московского иметь себе паньей! Да здравствует на многие лета великий князь Александр, над нами пануючи!» Потом раздались выстрелы из мушкетов, а княжна после свиданья с женихом снова вошла в тапкану, и поезд в сопровождении литовцев двинулся вперед. Подъезжая к городу, великий князь Александр приказал княжатам и панятам сойти с коней и идти пешком по правую сторону тапканы, а московские дети боярские пошли по левую, сам же великий князь ехал перед тапканой. Все виленские жители встретили поезд и кидали цветы на дорогу; в то же время раздавалась стрельба с вала и замков.
Так ехал поезд до православной церкви Рождества, где невеста вышла из тапканы. Здесь, перед церковью, встретил архимандрит Макарий, наместник киевского митрополита; после молебна княгиня Ряполовская и жена боярина Русалки расплетали косу невесты, покрыли покрывалом, надели на голову кику и обсыпали хмелем; сопровождавший невесту поп Фома[134] читал при этом молитвы и благословил ее крестом. После этого Елену Ивановну повели к жениху в римскую церковь Станислава; перед ней шел поп Фома и благословлял крестом. Перед церковью Станислава встретил невесту бискуп с крыжем, но ее не благословил им. Великая княжна встала рядом с женихом, под нее постлали бархат, который прежде был постлан перед тапканой, да на место положили сорок соболей. Началось венчанье. бискуп говорил молитвы жениху, а поп Фома – невесте, над которой княгиня Ряполовская держала венец. Когда нужно было пить общую чашу, то поп Фома подал вино невесте, и потом скляница была растоптана. Подобное венчание не понравилось литовцам. Великий князь и бискуп побранили накрепко, чтобы поп Фома не говорил молитв, а княгиня Ряполовская не держала венца, но князь Семен стоял тут же и отговаривал эти требования, а поп Фома продолжал свое дело. Московская правительственная записка, сказавши это, не говорит нам, какое впечатление на литовцев произвели слова невесты о греческом законе и требование князя Ряполовского, чтобы и великий князь произнес при венчании слова о непринуждении своей жены к римскому закону. Московская правительственная записка кончает рассказ об этом браке так: «После венчанья великий князь пошел к себе в гридню, а великая княгиня – в иную горницу со своими боярынями; да пришедши от венчанья великий князь послал за боярами и велел им быть у себя с поминками и речь говорить; бояре являли поминки и в тот день ели у великого князя. А великая княгиня венчалась в своих портех, и нынеча уже четвертый день ходит в своих портех да и в кике; а на другой день великий князь велел явить себе крест с цепью и порты, в которых нужно быть после венчанья и после мыльны, а мыльны у великого князя не было, и бояре то ему изъявляли, да и речь говорили». Литовская же записка говорит, что после венчанья шли веселья недели с три, и после этого великий князь жил с своей супругой в великой любви, часто посылая поминки до царя, тестя своего, а царь – до него.
Но брак был политический и принес совсем не то литовцам, чего ожидали; в этом отношении купили они себе горе, да на свои гроши.
Все требования московского правительства во время сватовства Александра к Елене Ивановне, по-видимому, исполнились, но на деле оказалось, что и москвичи для устройства родства государей сделали уступки. Но как только был утвержден этот родственный союз, то уступки превратились в требования. В наказе князю Ряполовскому с товарищами было сказано: перед венчаньем говорить Александру, что по его желанию и на основании обещания относительно веры Елены Ивановны Иван Васильевич дал за него свою дочь; после же венчанья московские послы должны повторить то, что сам Иван Васильевич сказал литовским послам, т. е. чтобы Александр держал свою жену, как Бог указал мужьям держать своих жен, и чтобы «его для» велел поставить своей великой княгине церковь греческого закона на переходах дворца. К этому была еще прибавлена просьба, тоже от самого Ивана Васильевича, чтобы Александр позволил московским боярам с их женами, дворецкому и иным людям побыть у Елены Ивановны, пока она обойдется[135].
Но спустя тех дел сколько пригоже, бояре должны были говорить: «Прислал ты утвержденную грамоту о греческом законе не по тому списку, какой взяли твои панове, да и печать у той грамоты не привесная; мы ту грамоту взяли, чтобы между нас дело не длилось. Так ты дай нам грамоту на хартее, с привесной печатью и слово в слово против нашего списка». Эти слова должны были заключиться следующим выражением: «Мы с тобой, брат и зять, написали докончальные грамоты, и пишем к тебе: как там написано, так и ты бы к нам писал потому ж». Александр во время сватовства называл Ивана Васильевича отцом и тестем, но в то же время пропускал его титул, и поэтому в наказе послам было сказано:
«Спросят об утвержденной грамоте: что в ней не по списку? Чего в ней нет? то отвечать: нет титула: «Божией милостью государь всея Руси», а в докончанье и в списке то написано; да так же и в посыльных грамотах пишете только, «Великому князю, Ивану Васильевичу», не пересчитывая даже земель (т. е. Володимирской, Московской и т. д.), а наш государь пишет к вам государя вашего имя по докончанью».
На эти речи литовцы дали ответ[136]: во-первых, об держанье в чести Елены Ивановны, что Александр хочет доставлять ей честь как и самому себе; во-вторых, о греческом законе: что об этом отказано и грамота дана; в-третьих, о церкви греческого закона: «Князья и паны имеют права от предков наших и от нас, что церквей греческого закона больше не прибавлять, а таких законов не годится рушить; для нашей же великой княгини есть церковь греческого закона близко от дворца, и если она хочет ходить туда, то мы ей не возбраняем». Что же касается новой утвержденной грамоты о греческом законе по московскому списку, то на это был дан ответ: «Мы брату и тестю дали грамоту такую, какой он от нас хотел, и та грамота, за нашей печатью, у него».
Так как о пожитье бояр у Елены Ивановны была личная просьба Ивана Васильевича, то им дозволено было пожить у нее. Бояре, назначенные для этого, отправились из Москвы, когда еще не был получен ответ об этом. Они поехали из Москвы 3 февраля; во главе посольства находился князь Василий Васильевич Ромодановский. По приезде их в Литву послы, Ряполовский с товарищами, вернулись в Москву. С ними Александр наказал объявить, что о всех делах пришлет в Москву послов.
Этот посол приехал в Москву 15 мая (Станислав Петряшкович) и в речах от Александра говорил[137] сначала: «За великий дар, что дал за нас свою дочь, мы дякуем и хотим приязнью и всяким добром отдать»; после этого «в докончанье сказано, что быть нам другу другом, а недругу недругом, то объявляем тебе, что Стефан, воевода волошской, тайно прислал своих людей и сжег наш город Бряславль». В Москве ждали еще речей, и вот посол начал говорить: «Мы для тебя твоих бояр и слуг оставили у нашей великой княгини, но теперь ты бы им велел ехать домой, потому что, по милости Божией, у нас и своих слуг довольно». К этому было еще прибавлено: «Когда твои послы были у нас, то мы оказывали им честь, а когда они поехали домой, то мы велели им давать кормы, но они по дороге купцов грабили; мили на две, на обе стороны дороги, с грабежом ездили и у людей всякую животину уводили: то бы тебе было ведомо». О Стефане волошском ответили в Москве, что с ним государь в дружбе и свойстве, а почему он теперь так учинил, не знают, потому что после заключения мира с Александром об этом к Стефану еще не посылали. О грабежах послов сказали, что их поезд брал корм по приказу приставов и при них же, а, напротив, людей наших, что живут у нашей дочери, бесчестят, грабят, а иных и до смерти побили.
Но о чем литовцы не хотели говорить, на том московское правительство настаивало, с различными прибавлениями:
«Все не по тому становится, как Александр нам обещал. Бояре с панами уложили, чтобы нашу дочь венчать митрополиту или епископу, нашего греческого закона, а Александр не дозволил этого; я приказывал ему, чтобы он, “нас для”, поставил церковь во дворце для нашей дочери, а он нам отказывает, что предки его, да и он сам, постановили, что греческих церквей больше не ставить; так брат наш и зять пусть сам и знает, с кем его предки и он законы постановляли, а нам до тех законов нет никакого дела; а что он говорит, что есть церковь греческая близко к дворцу, то она далека для того, чтобы нашей дочери за все туда ходить. А что он велит нашим боярам ехать от нашей дочери домой, то мы об этом пришлем послов; да почему он, когда уехали наши послы от него, отослал от нашей дочери наших бояр и приставил к ней слуг все римского закона? Он бы теперь наших бояр от нее не отсылал, “нас для”, после же приставил бы к ней панов и паней только греческого закона. Да еще вот что делается: Александр положил на нашу дочь свое платье, а московское велел снять; наша дочь хотела об этом обослаться с нами, а он ей этого не позволил».
Повторено было и о титуле, так как и это посольство давало к этому повод:
«Наш брат нам обещал отказать с послом, почему он грамоты нам пишет не по докончанью; ты же нынче об том ничего не говоришь, да и с тобой грамота написана тоже не по докончанью: так зачем же твой государь об том не отказывает?»
Отпуская посла, сам Иван Васильевич говорит:
«Скажи брату и зятю нашему, чтобы он стоял на том, что между нами записано; дочь нашу жаловал, к римскому закону не нудил и тем с нами прочную дружбу не рушил!»
24 мая этот посол поехал с Москвы, и вслед за ним поехал в Литву московский гонец (27 мая). На случай различных вопросов ему дан был наказ говорить, что речей у него к великому князю нет, а послал его государь к своей дочери, потому что пришла весть, что она недомогает. Но тайно этот гонец должен был передать Елене Ивановне список ответа, данного литовскому послу, и спросить, как она живет; если чего нельзя самой сказать относительно этого, то передала бы это через бояр. Отец приказывал Елене Ивановне, чтобы она заботилась о том, чтобы у нее слуги были греческого закона, просила бы об этом мужа, да также просила бы еще о том, чтобы он продержал бояр до того времени, пока придет о том посольство отца. Боярам Иван Васильевич приказывал, чтобы они, если и будут им приказывать, не ехали из Литвы, пока не будет им о том приказано от него.
Укрепив этой посылкой свои требования, Иван Васильевич не посылал за боярами. В Литве же, успевши раз попросить помощи от Ивана Васильевича на Стефана, в июле[138] прислали гонца о помощи еще на другого врага Литвы, на Менгли-Гирея. Но к этой просьбе было прибавлено ходатайство Елены Ивановны, которая била челом отцу, чтобы он не держал ее без вести о своем здоровье и всей его семьи, да также поберег бы дело, о котором просит муж. Но между грамотами Александра и Елены Ивановны была та разница, что дочь писала полный титул отца, а зять его этот титул не употреблял. Ответом на эти грамоты было посольство в Литву[139] с тем, что Иван Васильевич готов помогать на татар, Александр благодарил за эту готовность, обещал прислать сказать, если татары покажутся у его украйн. Но цель этой посылки из Литвы в Москву, как видно, была не татары. Наконец, 27 августа Иван Васильевич нашел, что должно вызвать своих бояр из Литвы в Москву; но посольство, отправленное с этой целью, должно было повторить все прежние жалобы и требования: о венчанье Елены Ивановны, о церкви и слугах греческого закона и о титуле. Такая настойчивость вызвала следующий ответ: «Слуги римского закона приставлены к великой княгине потому, что они к этому годны, и от этого ее греческому закону нет никакой порухи. Грамота о греческом законе в Москве уж есть, и поэтому не к чему давать новую». Так как в Москве уже знали, какой ответ дадут о церкви греческого закона, то послам был дан наказ пересчитать, что прежде при короле построены в Литве такие-то православные церкви; да также велено разузнать, нет ли где еще недавно построенных православных церквей. В заключение ответа литовцы обещали прислать о иных делах послов[140].
Вопрос был поставлен так, что нужно было дать объяснения, а давать их литовцы не хотели, москвичи же ждали обещанных послов. Таким образом, в течение первого же года после заключения между государями родственного союза у них произошел разрыв. Обстоятельства же как нарочно увеличивали враждебные отношения. Так Иван Васильевич узнал, что ехал к нему посол от турецкого султана через литовские владения, но его там не пропустили. Поэтому он в январе 1496 года[141] послал в Литву спросить только, почему это там такие дела делаются. На это отвечали, что прежде через литовские владения турецкие послы не хаживали и этого не пропустили, чтобы он дорогой не осматривал земель.
Литовцы не хотели давать ответов на запросы москвичей, но для них как бы не требования москвичей, то давно необходимо было послать в Москву посольство о своих иных делах. Прошло уже два года со времени заключения мира, а земли, уступленные Литвой, как они были заняты московскими войсками и служебными князьями и потом только определены договором, так и оставались и границы не были разведены. Вследствие этого и многих других причин пограничные ссоры происходили постоянно. Наместники городов и служебные князья позволяли делать себе всевозможные самоуправства и насилия; суда же по всем этим делам не было. Некоторые условия договора, назначенные к выполнению, постоянно откладывались, сначала – за сватовством, а теперь – потому, что государи были заняты враждебными пересылками. Обо всех этих делах было уже прежде не раз упоминаемо послами, но без пользы. Вследствие всего этого литовцы были поставлены в затруднительное положение, и теперь, как видно, воспользовавшись посольством Ивана Васильевича о турецком после, в марте (1497) прислали в Москву посла. Речи его содержали, впрочем, все прежние литовские ответы на московские требования, хотя уже не в грубой форме. Александр для решения пограничных дел предлагал съезд судей на границах[142]. Иван Васильевич обещал прислать ответ со своим послом, и посол вскоре поехал. В речах его[143] не говорилось ни о титуле государя, ни о делах, связанных с браком Елены Ивановны, но не говорилось и о делах пограничных; посол должен был говорить, что так как Александр просил помощи на Менгли-Гирея и Стефана волошского, то последние дали известие в Москву, что они с литовским государем хотят мира. Эти речи кончались упоминание о турецком после, но следующими словами: «Ты, брат, положи на своем разуме: ведь мы с тобой в любви, в докончанье и кровном связанье, а ты ко мне послов не пропускаешь?» Этот посол должен был говорить и Елене Ивановне, что ее отец заботится о делах ее мужа, вводить его в мир с Менгли-Гиреем и Стефаном, а он к нему турецкого посла не пропустил и доброго житья с ним не хочет. После перечета перед Еленой Ивановной всех неисправлений Александра речи посла кончались словами, какими прежде Иван Васильевич предупреждал новгородцев: «И то мне, дочка, вельми в досаду». В ответ на такое посольство в Литве опять заговорили прежним гордым тоном: «Брат наш и тесть сказывает только о своих делах, а не говорит, хотя и обещался, о чем мы посылали к нему посла, что нашим подданным с его земель всякие обиды чинятся. А что он говорит, что Менгли-Гирей и Стефан хотят с нами любви и докончанья, так ему известно, какие шкоды от них нам стались и теперь делаются, а поэтому он может судить, какими они могут быть нам приятелями. Мы от мира и приязни с ними не отказываемся, но пусть они шкоды исправят и вперед не будут их чинить!» По-прежнему в заключение этих речей Александр обещал прислать об иных делах послов. В литовских правительственных бумагах записано по этому поводу посольство, имеющее содержание дела о пограничных ссорах[144]; но, как заметили издатели литовских документов, что при этом посольстве не обозначено ни времени, к которому оно относится, ни имени посла, а по московским правительственным бумагам оказывается, что это посольство никогда в Москве и не бывало. Теперь приготовленного посольства в Москву из Литвы не посылали, потому что поняли, как увидим сейчас, что нужно отвечать на слова: «То мне, дочь моя, те дела вельми в досаду».
Летом 1496 года Александр сбирался, в союзе с своим братом, Яном Альбрехтом, воевать с Стефаном, но поход против него не состоялся вследствие сопротивления панов. В этих делах у Александра прошло все лето и осень, наконец в Литве решились завязать сношения с Москвой. В конце ноября Александр послал грамоту к Ивану Васильевичу[145] такого содержания: «Уразумели мы с твоей дочерью, а нашей великой княгиней, что ты, брат и тесть наш, хочешь ведать, для чего мы с тобой доброго пожитья не держим, как следовало бы быть между нами. Надеемся, что ты сам гораздо ведаешь, что ты забрал многие города и волости, которые издавна служили нашему государству (когда забраны и какие города, не говорится, а это важно). Ты мимо нас входишь в приязнь и пересылаешься с турецким, перекопским и Волошским; ты приказываешь, чтобы мы с Перекопским и волошским были в дружбе и приязни, но после того как ты с ними пересылался, от них еще большие шкоды поделались и делаются: а ведь, с Божией помощью, мы можем тебе и твоим детям быть лучшими приятелями, чем они. Да еще с тех пор, как взяли мы с тобой докончанье, нашим землям, не знаем, с твоего ли ведома, или не с твоего, делаются многие шкоды». Следующая половина грамоты отчасти разъясняет то, в чем заключалась сущность неудовольствия литовцев: «Ты бы, брат, наши города и волости, которые забрал у нас, возвратил (здесь опять не говорится, когда они забраны и какие), а шкоды велел оправить, и если будет у нас с тобой любовь по докончанью, то неприятели не будут на нас мыслить, a приятели радоваться». Итак, первая сущность неудовольствия и всех грубых ответов литовцев заключалась в ином понимании ими докончанья. К подтверждению этих объяснений Александра Елена Ивановна написала к отцу, вместе с гонцом, привезшим грамоту ее мужа[146]:
«Била я челом мужу, чтобы он пожаловал меня волостями, что были за первыми великими княгинями литовскими, но муж объявил, что отец мой поймал многие города и волости, и когда он отступится от них, то и будут даны следующие мне волости»[147].
На такие намеки Иван Васильевич не отвечал, и литовцы решились прислать уже посольство спустя три месяца после присылки вышеизложенных грамот. В марте 1497 года посол Александра в Москве говорил[148], что обещанное посольство о пограничных делах до сих пор не приезжало. Но, кроме этого, Александр явился пред своим тестем ходатаем по известному делу ганзейских купцов и предлагал посредничество в войне с свейским губернатором. Ответ на это был тот, что об обидных делах уже посылали и пошлют еще посольство; свейские правители могут прислать за перемирьем в Новгород, а ганзейских купцов, хотя они и учинили лихое дело, но, по ходатайству Александра, выпустят.
Но Иван Васильевич все-таки не посылал в Литву послов. Тогда литовцы в другой раз, не дождавшись ответа из Москвы, прислали еще свое посольство. Этот посол (приехал в июне месяце)[149] просил от Александра помощи у тестя на турок, которые угрожают литовским владениям нашествием; да также говорил об том, что на границах, особенно со стороны князя Воротынского, делаются страшные грабежи. Посла спрашивали москвичи, куда турки могут прийти на Литву и т. д., и в заключение сказали, что их государь стоит на докончанье и шлет посла.
Действительно, Иван Васильевич отправил посла в Литву, и таким образом, спустя 11 месяцев после последнего своего посольства туда, снова начал со своей стороны сношения. Но этот посол не должен был говорить ни о каких делах, кроме тех, о которых был прислан последний литовский посол, т. е. о турках; он говорил, что Сапегу (имя литовского посла) спрашивали, куда думают ждать литовцы прихода турок, но Сапега этого не сказал, государь же хочет помогать зятю на неверных. В соответствие жалоб литовцев на князя Воротынского посол говорил, что из литовских земель сделаны нападения на земли Великого князя Рязанского. Но этот посол еще не воротился в Москву, как оттуда поехал еще другой в Литву, о том, что Александр пошел войной на Стефана Волошского, так он бы вернулся, потому что Стефан хочет с Александром мира. Литовцы, не видя толку из того, что вызвали москвичей на присылки к ним, отвечали на оба посольства: что об деле князя рязанского разузнают, за готовность помогать на турок благодарят; но при ответе на ходатайство за Стефана литовцы не выдержали и сказали: «Мы надеемся, что брат наш больше приятель зятю своему, чем Стефану Волошскому, у которого мы наш город Бряславль отняли, и Стефана, как своего неприятеля, будем искать».
Сношения опять прекратились, но потом, случайно возобновившись, повели к полному объяснению москвичами всех своих требований и к окончательному разрыву. Дело было так. Ехал московский посол, Плещеев, от турецкого султана, и его в Путивле задержали. Поэтому в феврале 1498 года Иван Васильевич послал спросить зятя, почему это постоянно в его владениях задерживают послов? В Литве объявили, что Плещеев ехал в сопровождении татар, которые грабили литовских подданных, и поэтому путивльский наместник задержал его[150]. Давая и другие объяснения причин задержания послов, из Литвы было отправлено посольство, в котором, кроме дела Плещеева, говорилось о пограничных делах и выставлялось на вид, что нужно же наконец их разобрать.
Теперь Иван Васильевич решился отступиться от своего молчания; он в марте этого же года отправил в Литву князя Василия Ромодановского, который должен был говорить о всех делах и также дать ответ на грамоты Александра и Елены Ивановны, служившие ответом на вопрос, почему Александр не хочет держать доброго пожитья с своим тестем. Вот в кратких словах содержание посольства Ромодановского к Александру: «Не однажды ты говорил, что тебе не нравится, что ходят послы от нас к перекопскому, волошскому и турецкому; то эти послы ходят о наших делах, а не на твое лихо. Перекопский и волошский давнишние наши союзники и теперь хотят с тобой мира, ты же не хочешь мириться с ними. А ты напротив посылаешь на наше лихо в Заволожскую Орду и к Стену Стуру Свейскому. От съезда судей на границах мы не отказываемся, но ты к нам не правишь по докончанью». Что не правит Александр по докончанью, Ромодановский должен был говорить на это о титуле, о церкви греческого закона и т. д. Елене же Ивановне, в ответ на ее грамоту о волостях, которые ей муж не дает, потому что ее отец забрал его города, Ромодановский должен был сказать, что Иван Васильевич Александровых земель не держит за собой, а держит только свои, что дал ему Бог от предков и что ему принадлежат по докончанью. После изложения всех жалоб на Александра речи Ромодановского к Елене Ивановне кончались: «Мы тебя, дочка, дали за Александра, чтобы между нами была сердечная любовь, опричь докончанья».
Но такие объяснения Ивана Васильевича повели только к тому, что Александр начал посылать в Москву посольства только о делах пограничных: но когда явилось посольство из Литвы в Москву не с одним изложением жалоб, но и требованием съезда судей на границах и назначения для этого срока, то в ответ на это бояре сказали: «Сколько раз было говорено о церкви греческого закона, о новой утвержденной грамоте о греческом законе, о титуле государя, который вы до сих пор пишете не по докончанью, и все это не выполнено. Вы нам о тех начальных делах ничего не говорите, ино нашим боярам как с вашими панами съехаться? Как им в грамотах наше имя писать, коли брат наш к нам о имени ничего не приказывает и по докончанью не правит?» Этот ответ кончался угрозой: «Мы постоянно посылали к Менгли-Гирею и Стефану, чтобы они были в миру с Александром, а ныне нам посылать к ним об этом не пригоже, потому что Александр не правит по докончанью». Прежде, когда Иван Васильевич высказал, что ему поступки Александра в досаду, то в Литве выждали время и послали лично от Александра и Елены Ивановны грамоты, содержащие различные темные объяснения, потом стали заговаривать о турках, молдаванах, ганзейцах и пограничных делах. Теперь же, после второй угрозы Ивана Васильевича Александру, произошел разрыв. Последний ответ был дан в июле 1498 года, и с этого времени ни наши правительственные бумаги, ни литовские не делают никакого намека, чтобы между правительствами были какие-нибудь ссылки. Но эти ссылки вдруг начались через 11 месяцев и повели уже к войне. 30 мая 1499 года прислал из Вязьмы князь Борис Михайлович Оболенский-Туреня грамоту, которая передана ему чрез несколько рук из Литвы от Шестака, служившего у Елены Ивановны. Грамота была следующего содержания: «Здесь, господине, встало великое смятение между латынянами и нашим христианством. В нашего владыку смоленского дьявол вселился, да и в Сапегу; великий князь неволит государыню нашу в проклятую латинскую веру; государыню нашу Бог научил, да помнит она наказ государя отца своего, и она отказала: “Памятуешь, государь, как с государем отцом рекл, и я, государь, без воли отца моего того не могу учинить, а обошлюсь с государем отцом, как он меня научит”. Да и все православное христианство хотят окрестить, и оттого наша Русь вельми с Литвой друг друга не любят. Ты бы этот список послал до государя; государь того сам не знает; больше не смею писать; хорошо бы, если можно с кем отказать»[151]. Того же 30 мая (как видно из числа под верющей грамотой) Иван Васильевич послал в Литву Мамонова; он должен был говорить Елене Ивановне наедине: «Дошел до нас слух, что муж твой, Александр, нудит тебя и иных людей отступить от своего греческого закона к римскому. Ты в этом мужа своего не слушай, до крови и до смерти в этом деле пострадай; к римскому закону не приступай, чтобы от Бога душой не погибнуть, а от нас и всего православного христианства не быть в проклятии, и сраму от иных вер православию не делай. Откажи ты нам обо всем этом, правда ли то, и мы тогда к мужу пошлем, зачем он делает против своего слова и обещанья». То же писала к Елене Ивановне и Софья Фоминична. Но, не дожидаясь отказа дочери, Иван Васильевич приказал Мамонову пытать в Литве, мирны ли с литовским и польским перекопский, волошский и турки?
Кажется ясно, что за всем этим следовало; теперь же на этом мы и остановимся, чтобы посмотреть, насколько Ивану Васильевичу могли служить на пользу перекопский и волошский, и в каких к ним отношениях он был за последнее время.
В борьбу Московского государства с Польско-Литовским с конца XV века мало-помалу начинают втягиваться один народ за другим. Сношения с Турцией Ивана III, на которые указывал Александр, не имели никакого значения для отношения Литвы к Турции, так как эти сношения были большей частью только по делам торговым. Совсем другого рода были сношения Москвы с Молдавией. Эта несчастная страна, вместе с Валахией, получила себе население, так сказать, из оческов от всех народов, проходивших через горы, лежащие от нее на запад. Эта страна страдает в продолжение всей своей истории оттого, что эти очески народов, усевшиеся около Прута и Нижнего Дуная, окружены постоянно сильными соседями. Каждый из этих соседей готов был присоединить эти земли к себе, но, вследствие соперничества искателей, эти страны не присоединились ни к одному из них и в то же время, вследствие этой же причины, не могли составить из себя ничего цельного, сильного. Но во второй половине XV века Молдавия выставила из среды своего народа знаменитого Стефана, известного у нас под именем воеводы волошского. Вследствие личных талантов, борясь поочередно со всеми соседями, при ничтожности средств, Стефан был истинным казаком и вел с соседями постоянно мелкую войну. С 1480 года мы имеем известия о сношениях Стефана с Иваном III; в этом году ехал, как мы знаем, в Крым послом князь Иван Звенец; с ним был отправлен человек, долженствовавший из Крыма проехать в Молдавию. Этому человеку было наказано говорить Стефану, что если он захочет послать в Москву своего человека и будет сомневаться, как тому человеку назад приехать: «Только, господине, пошли своего человека доброго к великому князю, а великий князь твоего человека велит проводить». Этому московскому человеку наказано было так говорить, потому что он вез письмо к Стефану о том, что Иван Васильевич согласен взять за своего сына, Ивана Ивановича, дочь Стефанову. Это дело, при ходатайстве матери Ивана Васильевича, скоро состоялось. Между Стефаном и Иваном Васильевичем составился не только родственный союз, но и политический, который, как можно судить по общей форме московских союзов того времени, был именем на короля Казимира и его детей. До нас не дошли записанные дипломатические сношения Москвы с Молдавией за время Ивана III; впрочем, они существовали под названием Книг Волошских[152]. Сношения эти происходили первоначально через Крым, а потом, во время мира с Литвой, через Литву; через Крым обыкновенно пересылались так, что посол, ехавший к Менгли-Гирею, имел в своем поезде посла в Молдавию и просил царя, чтобы он велел проводить посла до Стефана-воеводы, а на возвратном пути – от последнего в Москву. Стефан и Менгли-Гирей, ведшие одинаковым образом войну, были между собой в союзе. Когда Иван Васильевич прекратил сношения с Крымом, то естественно прекратились они и с Молдавией.
Мы видели, что тотчас после брака Александра с Еленой Ивановной литовский посол говорил в Москве, что Стефан пришел тайно и захватил город Бряславль, и на это получил ответ, что с Стефаном великий князь давно в свойстве и одиночестве, а теперь не знает, почему так Стефан сделал, потому что с тех пор как государь взял мир с Александром, еще к Стефану посла не посылал. Посол из Москвы в Молдавию действительно отправился через Литву в 1495 году[153]. Содержание этого посольства, как и многих других, мы не знаем, но дело у Александра с Молдавией заключалось в том, что хотя в конце своей жизни Казимир был в миру с Стефаном, но после 1492 года Казимировичи придумали четвертого из них, Сигизмуда, посадить на молдавский престол. Нападение Яна Альбрехта на Стефана и осада Сучавы в 1494 году были неудачны, и с тех пор Стефан начал делать набеги, даже иногда в союзе с турками, на южные пределы литовских и польских владений[154]. Предложение посредничества Ивана Васильевича Александр, как мы видели, дурно принял; но эти враждебные отношения Стефана к Казимировичам кончились миром и потом снова возобновились после смерти Яна Альбрехта[155]. Об этом же времени истории Молдавии мы больше узнаем данных из сношения Москвы с Крымом, к которым и обратимся; сношения же с Молдавией, по общему ходу дел, в сущности своей, не могут во многом отличаться от сношений с Крымом, и поэтому крымские дела могут показать, в чем состояли и сношения с Молдавией.
С ноября 1493 года в Крыме был московским послом Константин Малечкин. Во все время переговоров с Литвой о мире и браке из Москвы в Крым ни об чем не посылали; наконец 3 мая 1495 года из Москвы были отпущены туда люди Менгли-Гирея, вместе с татарами великого князя. Они ехали не Степью, а через литовские владения. Татары везли в Крым грамоты, в которых говорилось царю: «У нас ныне таково дело сталось: прислал к нам Александр своих послов, прося нас, чтобы нам с ним помириться и дочь свою за него выдать; мы с ним помирились, дочь за него дали, и то бы тебе, брату нашему, было ведомо; а я на чем тебе слово молвил, на том и стою – другу друг, а недругу недруг, – и ты бы также на своем слове стоял». В наказе Малечкину было сказано: «Спросит царь, чего для великий князь помирился с литовским? Отвечать: “Я того не ведаю, а мне государь писал в грамоте, что, на чем он слово молвил, на том и стоит”». Из Москвы были посланы в Крым поминки, которые должен был раздать Малечкин. При этом ему приказывалось, когда его будет отпускать царь со своими послами, то ехать на литовские владения. Послы крымские действительно приехали в Москву, и Менгли-Гирей писал к Ивану Васильевичу, что он миру и родству с Александром подивился; потом царь, пересчитавши свои подвиги (взятие Киева, борьбу с Ахматовыми детьми и т. д.), говорил, что «мое дело, вероятно, лживо было пред тобой»[156]; в заключение прибавлял: «Мы помиримся с Александром на весне, в Новом городке».
До получения этого ответа Менгли-Гирея, мы видели, что Александр уже требовал помощи, как на Стефана, так и на татар. Вероятно, одновременно с ответом от Менгли-Гирея получен был ответ от Стефана[157], и Иван Васильевич, отправляя в Литву Михаила Яропкина-Кляпика (19 мая 1496), приказывал ему говорить, что Менгли-Гирей и Стефан хотят с Александром мира. Ответ Александра мы видели; он говорил, что Стефан и Менгли-Гирей много шкоды его владениям сделали, но от приязни с ними он не отрекается. Действительно, из Литвы, в то время когда готовились воевать со Стефаном, отправили в Крым (18 августа 1496) посла, Каспара Гармантовича, с поминками; речи этого посла, как после извещал в Москву Менгли-Гирей, были следующие: «Мы сели на коня против Стефана; но у нас с тобой недружбы не было бы». Менгли-Гирей на это отвечал: «У нас со Стефаном правда и рота есть, и его нам оставить нельзя: если хочешь мириться с нами, то мирись и с ним и нам всем правду и роту учини!» Но так как одновременно с Каспаром Гармантовичем с такими же поминками отправился из Литвы посол Халецкий к Ахматовым детям[158], то это не укрылось от Менгли-Гирея: он схватил литовского посла и по обычаю не отпускал, а в то же время послал своих татар грабить литовские владения. Много он послать не мог, потому что посольство Халецкого в Орду беспокоило его: что если Ахматовы дети выйдут против него? В Москве не знали об этом и в сентябре того же 1496 года отправили послом в Крым князя Ивана Звенца. Он должен был говорить о мире с Александром следующее: «Мы не сослались тогда с тобой, потому что тогда зима была и нам нельзя было отправить послов. Ты к нам приказываешь, что с литовским хочешь мира и помиришься, но то вельми добро; если же литовской возьмет с тобой мир и, будучи с нами в миру, учинится кому-нибудь недругом, то мы тогда с тобой сошлемся и учиним по думе, как нам с литовским пригоже дело делать». В наказе князю Звенцу было сказано: «Скажет царь: “Литовский со мной не мирится, так великий князь будет ли со мной на него?” – отвечать: “Я тебе говорил в посольстве, что об этом нужно вам переслаться, а мой государь с тобой на всякого недруга за один”».
В то время как Менгли-Гирей занялся, кроме литовского дела, еще и тем, что опасался появления Ахматовых детей, в Москве, как и прежде, не считали более нужным посылать в Крым послов, хотя там главный московский посол, князь Звенец, скончался. Летом 1497 года прислал Менгли-Гирей грамоту, что к нему, через Астрахань, дошли слухи о том, что что-то случилось с Мухаммад-Амином. Иван Васильевич через несколько месяцев после этого (в ноябре), послал было грамоту к Менгли-Гирею о том, как Мухаммад-Амин потерял престол, и как он туда посадил Абдыллетифа; но татары, посланные с этими письмами, воротились из Степи, потому что случилась гололедица: «полило траву льдом». Когда в феврале 1498 года приехал от турецкого султана Плещеев и привез грамоты и от Менгли-Гирея, который извещал о своих делах с Литвой и о том, что Александр наводит на него Ахматовых детей, Иван Васильевич нашел необходимым переписаться с Менгли-Гиреем. Он отправил Бориса Челищева послом в Крым (29 апреля). В посольстве Челищева говорилось:
«Ты пишешь, что великий князь Александр ведет наших недругов на тебя, и мне бы стоять, на чем я слово молвил; то я на своем слове стою, и пойдет на тебя Орда, то мы пошлем на нее касимовского царя, братанича твоего, да также и свою русскую рать и, кроме того, пошлем в Казань, чтобы и Абдыллетиф послал туда свою рать». Мы видели, что по поводу проезда Плещеева через Литву начались у Ивана Васильевича с Александром объяснения, и эти объяснения в посольстве Челищева отразились так: ему дан был наказ: «Если скажет царь: “Князь великий Александр со мной намерен и хочет идти на меня”? на это Борису отвечать: “Ты, господине, пошли об этом к моему государю, а он, как прежде тебе молвил, так и теперь на том стоит: хочет с тобой Александр помириться, ино то добро, а не хочет, то мой государь с тобой на всякого недруга за один и на Литовского”».
В ответ на это посольство приехали из Крыма послы (19 августа того же 1498 г.), и с ними приехали люди, бывшие в Крыму с князем Звенцом. Так как с прежними послами из Москвы наказывали постоянно говорить о различных грабежах крымцев, то теперь Менгли-Гирей, отвечая о тех грабежах, большей частью кончал свои объяснения так, что лихих людей много, и с ними ничего не сделаешь. О том же, что делается между Крымом и Литвой, об этом, во-первых, писал Борис Челищев: «Менгли-Гирей приказал говорить к Стефану: «Лядской король и великий князь Александр присылали ко мне своих людей, и молвят так: “Помирись с нами, а мы пойдем на Волошского”, а я им молвил: «Я с вами не мирюсь»; да люди Альбрехтовы и Александровы у меня пойманы, и я из них послал одного человека к ним сказать: “Хотите помириться с Стефаном, и я вас помирю, буду вам третий, а не помиритесь с ним, ино я на вас иду со Стефаном”; Александр того человека поймал и посадил на кол, а Александровы люди и Альбрехтовы сидят у меня в поминанье, да я у них и деньги поймал».
О делах с Ахматовыми детьми Челищев писал: «Сказывают, что Орда вельми охудела и опала; да сказывали: приходили черкасы на Большую Орду и побили татар добре много, и царю под черкасы жить немочно, и он хочет пойти на сю сторону Дона; а брат твой, Менгли-Гирей, нынеча выступил со всеми людьми из Перекопа и идет его искать». Сам же Менгли-Гирей писал к Ивану Васильевичу об этих делах следующее: «Нам ныне литовскому великому князю недругом надо быть. Ты приказывал с князем Звенцом, что если хотим помириться с Александром, то известить тебя об этом: так у нас с Александром были многие мирные речи, он прислал посла, Каспара, и мы с ним срок учинили, когда послам об мире приехать, и тот срок теперь минул; после этого мы слышали, что Александр к Ших-Ахмату послов отпустил, а сам хочет на Стефана идти, и то все Александров обман; поэтому ты, брат, на шерти стоял бы против Александра и мне весть дал». Эти письма кончались: «Братство свое учини, 70 000 денег пришли» и т. д.
Так знали в Москве, по сношениям с Крымом, o состояния дел в степях, к августу 1498 года. В это время, как мы видели, литовским послам отвечали в Москве, что Александр не правит по докончанью, и поэтому об его делах непригоже посылать ни к Менгли-Гирею, ни к Стефану. Однако же по этому случаю отправлено было в Крым посольство с князем Семеном Ромодановским. Литовский посол Станислава Петрашковича говорил в Москве о делах Литвы с Крымом следующее: «Мы послали к Менгли-Гирею своего посла, Каспара Гармантовича, чтобы быть ему с нами в миру и приязни; он нам сказал, что хочет слать своих послов; а затем его люди пришли на наши украйны под город Чернигов и шкоды починили, многих людей в плен повели, а посла нашего Менгли-Гирей по сие время у себя держит. А воевода волошский через свою землю турецкие войска пропустил, и они нам шкоды чинят».
Вследствие этих слов князю Семену Ромодановскому было наказано: «Как даст Бог, приедешь к царю, и будет там человек великого князя, Александра, то спросить того человека, хочет ли он быть с тобой у царя, и захочет быть, то не отговариваться, а править перед ним посольство; да наперед себя послать к царю человека, которого будет пригоже, сказать: “Речи, господине, от государя моего к тебе: одна явная, предо всеми людьми говорить, а другую речь говорить к тебе наедине”». Речь явная состояла в предложении мира с Александром и чтобы быть всем троим за один? да о том, что с тем же послано и к Стефану. В тайной речи говорилось: «Помиришься с Александром или нет, обо всем дай ведать, а мы с тобой стоим за один на Ахматовых детей и на литовского; да ответ на твое последнее посольство пришлем, когда возвратится от тебя Ромодановский». Ромодановскому была дана, кроме этого, следующая память: «Учнет Менгли-Гирей ссылаться с Александром большими людьми или малыми, а тебе велит у себя быть, доколе между ними мир состоится, и тебе того ждать, от царя не ехать, доколе царь не отпустит».
Ромодановский остался в Крыму, Челищев же возвратился в Москву вместе с царевым человеком. Менгли-Гирей извещал: «Прислал ко мне Александр гонца с грамотой, и в ней писано, чтобы я рать свою унял, вотчину его воевать не велел, а его посла, Каспара, отпустил, потому что он обещался ко мне прислать другого посла об мире и дружбе; с чем его посол приедет, то я часа того же пришлю к тебе своего человека с теми речами, и, как велишь делать с Александром, так и буду делать». Кроме этого, Менгли-Гирей писал: «Литовской с недругами нашими, Ших-Ахматом и Муртазой, другом учинился, а ныне ко мне прислал людей о дружбе, и я Каспара отпустил; правду же и ложь Александрову Бог доведет в скорые дни». Менгли-Гирей также извещал, что у недругов Орда голодна и стоит около Астрахани[159]. В таком состояния находились степные дела к началу 1499 года, когда Иван Васильевич получил из Литвы грамоту о принуждении Елены Ивановны к римской вере и когда он еще не знал, что Стефан помирился с Казимировичами; поэтому естественно было наказывать Мамонову: пытать в Литве, мирны ли с литовским и польским перекопской, волошской и турки. Но, несмотря на это, после 30 мая Иван Васильевич не скоро послал в Крым, и Ромодановский оставался там при прежнем наказе.
В то время как Мамонов поехал в Литву, после его отъезда (6 июня) приехал от Александра гонец в Москву с известием, что Елена Ивановна больна и что великий князь хочет слать особых послов «о некоторых делах». Но обещанные литовские послы долго не ехали в Москву, так что 13 июля Иван Васильевич послал в Литву Андрея Кутузова справиться о здоровье Елены Ивановны и наедине напомнить ей о крепком состоянии в греческом законе. К сожалению, мы не знаем, что отвечала Елена Ивановна Мамонову и Кутузову.
Что же делалось в это время в литовском правительственном мире? Это состояние дел всего лучше отразилось в посольстве, которое обещал прислать Александр. Оно явилось в августе 1499 года с маршалком Станиславом Глебовичем. В верющей грамоте написан был полный титул Ивана Васильевича, исключая слов «государь всея Руси». Посол говорил от великого князя, Александра, что Менгли-Гирей с ним не мирится, а Стефан-воевода помирился, но теперь на Стефана идут турки, и ему как защитнику христианства должно помочь. Кроме того, литовский посол начал говорить: «Ты писал и с послами наказывал, что мы твое имя пишем не по докончальным грамотам; но когда мы их писали, то ты записал в наш лист все города и замки, опричь замка Киева, и теперь, когда его запишешь или особую запись на него дашь, то мы и будем твое имя так писать». Но эти речи о титуле не удовлетворяли москвичей, и бояре от имени великого князя ответили послу: «Что за безлепицу приказывает Александр? Он по докончанью все это должен править; мы приказываем ему о церкви, панах и паньях греческого закона, а из этого и теперь еще ничего не сделано». Но к этим словам и другим старым жалобам бояре в первый раз сказали литовцам: «Александр теперь дочь нашу нудит к римскому закону и этим показывает явно то, что он доброго житья с нами не хочет». Так как литовские послы привезли с собой список с тайных речей Ромодановского к Менгли-Гирею, добытых в Крыму, и выставляли как упрек, что в них говорилось, т. е. что Иван Васильевич с царем за один и на литовского, то на эти речи отвечали бояре: «Александр послал на нас к нашим недругам, Ахматовым детям, и мы того ради послали к Менгли-Гирею такую речь; а если Александр так делает, то какому добру или миру быть между нами?» Отпуская послов, сам Иван Васильевич говорил им: «Если Александр, и так ничего не правя по докончанью, еще будет нашу дочь нудить к Римскому закону, то он тем с нами нежитья не хотел бы».
Обстоятельства торопили к окончательному разрыву. Летописец рассказывает, что после того, как Иван Васильевич узнал, что его дочь нудят в римскую веру, прислал к великому князю литовский служебный князь, Семен Иванович Бельский, бить челом, чтобы государь пожаловал, взял в службу с отчиной; князь Бельский сказывал, что на них, православных, пришла великая нужда о греческом законе: посылал к ним князь великий Александр отметника греческого закона Иосифа, владыку смоленского да бискупа виленского и чернецов бернардинов, чтобы приступали к римскому закону[160]. Государь Иван Васильевич князя Семена Бельского пожаловал, взял его в службу и с его отчиной. Впрочем, дело принятия в службу князя Бельского и потом других князей произошло нескоро; конец 1499 года и начало 1500-го прошли в переговорах с ними.
Станислав Глебович был в Москве в августе месяце, в октябре приехал из Крыма князь Семен Ромодановский и привез грамоты от Менгли-Гирея, который писал: «Мы с Александром помиримся по твоему слову»; далее, излагая опасения, что теперь турецкий султан прислал в Кафу своего сына и что со временем это может грозить ему опасностью, царь говорил: «Киев и Черкасский городок пусть будут твои, и когда мы подкочуем к Киеву или Черкасскому городку, то твои люди будут мои, а мои твои» и т. д.
Потом в числе грамот Менгли-Гирея была следующая:
«Крепко ли ты веришь Александру? Он посылал к Ахматовым детям и приводил их на нас, да к моему городку часто его люди приходят и пакости чинят; да не платит он пошлины в Крыму за соль и ясака, который прежде платили с Киева и иных городов». Прошло после приезда Ромодановского около двух месяцев, и тогда Иван Васильевич (19 декабря) отправил к Александру Ивана Мамонова с следующими речами: «Мы посылали к Менгли-Гирею боярина Ромодановского, чтобы он помирился с тобой, и он хочет мириться с тобой»; на каких условиях должен состояться этот мир, Мамонов представил вышеизложенную грамоту.
На такое предложение в Литве отвечали:
«Пусть брат и тесть сам посмотрит, можно ли так делать; ни мы, ни наши предки никогда такой дани не платили; мы же посоветуемся и о всех делах откажем с своими послами».
В начале 1500 года все дела у москвичей с литовскими служебными князьями были устроены: князь Семен Бельский был уже принят в московскую службу, и с известием об этом отправился из Москвы в Литву Дмитрий Загряжский; с ними ехал и человек князя Бельского, чтобы сложить присягу за своего господина. Загряжский говорил от Ивана Васильевича Александру: «В докончальных грамотах записано, чтоб нам князей служебных с отчинами не принимать на обе стороны; но когда всем православным в Литве пришла такая нужда в вере греческого закона, которой наперед от твоего отца и предков не бывало, то мы, ради той нужды, приняли князя Семена в службу с отчиной: то бы тебе было ведомо, и ты в отчину нашего слуги не вступался и людям его обиды и силы не делал». Об этом принуждении в Вере как причине отъезда и сам князь Бельский послал грамоту к Александру»[161].
Вслед за князем Бельским приехали служить князья Масальские, князь Хотетовский и многие другие, и в то же время велись переговоры с князьями Стародубским и Северским. Литва, как и прежде, была застигнута врасплох. Когда такие дела совершались на границах, обещанное и приготовленное литовцами посольство (на веряющей грамоте означено 5 марта), приехало в Москву 23 апреля. Послами были: Станислав Петрашкович Кишка, наместник смоленский и писарь Федько Григорьевич. Теперь в верющей грамоте в первый раз литовцы написали титул «государь всея Руси», и почему прежде его не писали, в речах этих послов объяснялось не так, как в речах Станислава Глебовича: «Мы прежде воздержались писать твое имя по докончанию, потому что вскоре после докончанья с твоей земли нашим землям начались делаться такие великие кривды, что и трудно высказать; и ты, брат наш, о них сказал, что до тех пор их не исправят, пока твое имя не будет написано по докончанью. Мы теперь написали имя твое по докончанию и хотим все по нем править, как и прежде правили, а ты бы, брат наш, вспомнил докончанье и против него князей служебных не принимал. Что же касается до принуждения в вере, о чем ты приказывал к нам с Загряжским и что тебе сказал князь Семен Бельский, то он тебе не умел правды поведать: он лихой человек и наш изменник, мы его уже три года и в глаза не видали. У нас, по милости Божией, в Литовском Великом княжестве много князей и панов греческого закона, получше того изменника, и мы и наши предки силой их к римскому закону никогда не приводили; так ты бы, брат наш, ради того изменника не ломал докончанья, а Бельского и других наших изменников нам выдал».
Ответом на эти речи были следующие слова: «Сколько лет брат наш и зять не правил нам по докончанию, и теперь только одно имя наше написал по докончанию; но мы ему прежде говорили не об одном нашем имени, а и о панах, паньях и церкви греческого закона для нашей дочери; а ныне больше того делается – нашу дочь и всех православных нудят к римскому закону: велел наставить римских божниц по русским городам, жен от мужей, детей от отцов отнимают и силой крестят в римскую веру; так это называется не нудить Руси к римскому закону? Ради этих гонений мы приняли князя Бельского и других к себе в подданство; из докончанья же не выступали ни в чем»[162].
С этим ответом поехали литовские послы из Москвы, но в то же, должно быть, время послан был из Москвы к Александру Телешев, во-первых, объявить, что ради принуждения в вере православным от католиков просились в московскую службу князья Стародубский, Семен Иванович Можайский и Северский, Василий Иванович Шемячич, и великий князь принял их в службу с их отчинами. В это же время была подана Александру складная грамота[163], которая содержала следующие слова: «Великий князь Александр по докончанью не правит: великую княгиню Елену, князей и панов русских к римскому закону нудит; поэтому великий князь Иван Васильевич складывает с себя крестное целование и за христианство хочет стоять, сколько Бог ему поможет».
В Литве отвечали послу о князьях:
«Отцы этих князей изменники твоего государя, и пришли они в Литву, сделавши известно какое дело над великим князем, Василием Васильевичем, и над самим великим князем, Иваном Васильевичем; в Литве их приняли и дали им вотчины на прожиток, а они, изменники, по привычке своих отцов, теперь изменили нам, да и над вашим государем также потом учинят измену; наш же государь знает только свои отчины, их же отчин не ведает»[164].
После таких, по-видимому, обидных слов ответ литовцев все-таки кончался следующим образом: «А что ты говорил государю нашему об иных больших делах, то об этом наш государь шлет своего посла вашему государю». Под этими большими делами литовцы, как видно, разумели складную грамоту. Воевать они не хотели, но война уже началась, и было поздно ее останавливать.
Эти отношения Москвы к Литве за последнее время отразились и на их отношениях к Молдавии и степнякам. Еще Иван Васильевич не успел известить о своих последних делах с Литвой ни в Крым, ни в Молдавию, как в апреле месяце 1500 года[165] приехал от Стефана Федько Исаевич, наместник хотинский и дьяк Шандра. Из их речей оказывается, что Александр уже извещал Стефана о своих дурных отношениях к тестю; поэтому теперь Стефан предлагал своему свату, Ивану Васильевичу, взять мир со своим зятем Александром. В Москве на это объяснили, что не рады вражде, но Александр не правит по докончанию: имя своего тестя пишет не так, как следует, и в то же время, против докончанья, свою великую княгиню и всех русских нудит к римскому закону. Эти речи кончались тем, что если с Александром не станется мир, то об этом пришлют к Стефану посла, а он бы, по докончальным грамотам и крестному целованию, помогал и на литовского наступал[166].
Этот посол действительно приехал к Стефану, но уже в начале 1501 года.
В апреле месяце, отправляя в Крым послов Менгли-Гирея, Иван Васильевич отпустил с ними своего посла, князя Ивана Семеновича Кубенского, которому было наказано говорить царю:
«Мы, по твоему слову, посылали к Александру и говорили, какого ты миру хочешь с ним, а он нам приказал, что его люди, при его отце и дедах, никогда вашими даньщиками не бывали; об этом он обещал прислать еще послов, но они долго не ехали, а теперь приехали и говорят, что их государь такого мира не хочет, и коли он с тобой, моим братом, миру не хочет, то и я с ним мира не хочу. Да которые у него были ордынские послы, и он их отпустил в Орду, приказав сказать Ахматовым детям, чтобы они шли на нас…» и т. д. Кубенскому[167] также было наказано говорить: «Мой государь ныне в размирье с литовским, а размирье между ними и оттого, что приехал князь Семен Бельской с отчиной, и государь его принял, да еще велел засесть иные города и волости литовские; да государь без твоего ведома не будет мириться с литовским». Князь Кубенский вез с собой в Крым поминки и ехал степью; здесь уже три месяца дожидались азовские татары, не пойдут ли послы; они напали на Кубенского и все поминки и деньги пограбили; самому Кубенскому удалось ускакать от татар, причем он, из предосторожности, все бумаги, которые с ним были, бросил в воду. Этот случай очень огорчил Менгли-Гирея; он завел сношения с кафинским султаном, которому принадлежал Азов, чтобы тот достал разбойников и взял бы у них казну Кубенского. После к Ивану Васильевичу писал Менгли-Гирей: «Чтобы были мы с тобой здоровы, а казна у нас будет». Князь Кубенский приехал в Крым весьма ко времени[168]. По-видимому, Иван Васильевич начинал теперь войну при тех же отношениях к степнякам, как в начале девяностых годов, но уже то, что в степях показалось много азовских татар или казаков, этих обломков Золотой Орды, предвещало, что между степняками началось какое-то движение; а Александр действительно вызывал из-за Дона Ахматовых детей, чтобы они поискали, как их предки, дороги на Русь и сказнили своего холопа.
Война в сущности началась ранее, чем послана была в Литву разметная грамота. С помощью князей было подготовлено все для того, чтобы только явились московские войска и занимали один город за другим. С различных сторон должны были войти московские войска в литовские владения. 3 мая был послан к князьям Яков Захарьевич, и он, приводя их к присяге, в то же время с их помощью занимал города. После этого к июлю месяцу князья Шемячич и Можайский, потом князья-отъезчики из Литвы начала девяностых годов, бывшие тверские служебные князья, наконец, служебные московские татары, все они, вместе с московскими князьями и боярами, под предводительством князя Данила Щеняти, около Дорогобужа, у реки Ведроши, на Митьковом поле, 14 июля (т. е. того же числа, когда была Шелонская битва), сошлись с литовскими войсками, предводимыми великим гетманом литовским, князем Константином Острожским[169], 17 июля прискакал от войск в Москву Михаил Андреевич Плещеев и объявил государю, что Божьей помощью московские войска побили литовских; радость в Москве была велия. Сам князь Константин Острожский, со многими знатными литовскими панами, попал в плен к москвичам. Знаменитая победа была одержана соединенными в одних руках средствами всей удельной системы; последняя, перед тем как ей сойти со сцены истории, выставила теперь огромное число талантов. Эта знаменитая победа дала в настоящее время возможность, во-первых, укрепить за Москвой все занятое до июля и, во-вторых, продолжать дальнейшие завоевания литовских владений. 17 августа Иван Васильевич, отправляя в Крым с посольством Ивана Мамонова, велел ему пересчитать перед царем приобретения от Литвы за лето 1500 года (до августа) так: «Князь Семен Иванович Можайский приехал с Черниговом, Стародубом, Гомелем и Любечем, а Василий Иванович Шемячич с новым городком Северским и многими волостями; князья Трубчевские с Трубчевском и волостями, Мосальские с Мосальском и с волостями, князь Семен Иванович Бельской с своей отчиной. Да иные города наши воеводы взяли, панов и наместников поймали и к нам прислали, а на тех городах наших наместников посажали, а города взятые: Брянск, Серпейск, Дорогобуж, Опаков, Радогощ и иные», но кроме этого были еще взяты Путивль и Торопец. Иван Васильевич писал Менгли-Гирею, что он собирал рати и намеревался по первому снегу отпустить их к Смоленску, но снега выпали большие, и конского корма около Смоленска было мало. Князья-отъезчики из Литвы, старые и новые, спешили воспользоваться обстоятельствами, чтобы захватить сколько можно поболее областей в свою пользу. Пространства всех приобретений Ивана Васильевича были таковы, что он, через послов своих в Крыму, говорил царю, чтобы тот шел самолично на Литовскую землю ратью, и шел бы к Слуцку, Турову и Минску того деля, что по этой стороне Днепра, милосердием Божиим, почти все земли наши. После ведрошской победы Александр хотел остановить московские завоевания тем, что намеревался начать переговоры; для этого он прислал в Москву посла просить опасной грамоты для приезда своих послов[170]. Но эти послы явились не скоро, а Александру пришлось еще отбиваться от татар. В относительно спокойных перед этой войной Ордах вдруг показались какие-то судорожные движения. Без всякого возбуждения со стороны москвичей, еще до приезда князя Кубенского в Крым, несколько царевичей вышли из Перекопа и начали грабежи литовских (туровские места) и польских украин. Они воротились со своих подвигов 24 июля, а немного ранее воротились с грабежей трое мурз Ширинских, которые воевали земли князя Острожского и захватили одних пленных 5000 голов. Менгли-Гирей, когда к нему приехал князь Кубенский, собрал орды 15 000 человек и послал ее с царевичами на литовские владения, а сам собирался со всей Ордой к Киеву и желал, чтобы туда же послана была рать Ивана Васильевича. Последний, однако, от этого требования отписывался тем, что к Киеву все дороги ограблены и выжжены, и поэтому рати посылать нельзя. Орда, посланная с царевичами, делала в литовских владениях следующее: в 1501 году московские послы в Крыму прислали государю такой список[171]:
«Лета 7008 (1500) посылал царь Менгли-Гирей своих царевичей воевать Литовскую землю, и воевали Хмельник и посад сожгли, да Вишневец, да Кременец, да Березынь на Стыре реке; да в Лятской земле взяли город Рубешов и сожгли, да город Люй на Буге-реке, да городок Белзу, да Львов, до Бойской на Сокале-реке, да Холм, да Люблин, да Красной Став, посад сожгли; да в Литовской земле воевали Берест и посад сожгли, а с города окуп взяли, да воевали Каменец Литовской, Володимерец, Луческ, Бряславль; а полону взяли в Лядской земле, говорят, с 50 000 душ; а пришли царевичи по Николине дни, люди многие по Рождестве». С одной стороны, победы и захваты москвичей, а с другой, эти набеги крымцев повели к тому, что в то время, как пошли царевичи воевать, приехал гонец из Литвы в Крым, на Успеньев день, и привез грамоту к Менгли-Гирею от Александра; последний предлагал завести переговоры и на первый раз обещал всю дань, которая не была заплачена со времени отца Менгли-Гиреева. Менгли-Гирей послал эту грамоту в Москву; в грамоте была немалая брань против Ивана Васильевича; эта брань была после еще подробнее написана в посольстве, приготовленном Александром в Крым. О присылке этого гонца Менгли-Гирей выражался так: «Сам знаю, что Александр лихо чинит, а теперь с пустыми речами посылает», потому что теперь же отправил посла в Орду Ахматовых детей. Несмотря на это убеждение, Менгли-Гирей хотя не воротил царевичей, но, однако, сам не пошел со всей Ордой на литовские земли и отпустил литовского гонца (1 октября) к Александру, вместе с своим человеком, и приказал сказать, чтобы литовские послы приезжали к нему; дал на них опас и послал также гонца к польскому королю. Литовские послы не приехали в Крым, а был прислан только гонец, который приехал на другой неделе после Пасхи 1501 года. Он приехал в одно время с молдавским гонцом, который от имени Стефана, предлагал Менгли-Гирею примириться с Александром[172].
От татар страдали не одни литовские украйны, но и московские. Эти последние грабежи производили азовские казаки. Князь Кубенский писал к Ивану Васильевичу после своего приезда в Крым: «Говорят, что азовских казаков, человек с 800, пошло под Русь, только неизвестно, под твою ли или под литовскую». Слух оказался действительностью, и к великому князю из Мценска пришла весть от князя Ивана Бельского, что на поле показались многие люди, татарове, и на их отчину, белевские места, приходили, но не в большом числе. Эти азовские казаки, главное, мешали частым пересылкам между Москвой и Крымской Ордой, которая вдруг стала оказывать весьма вовремя деятельную помощь первой. Ивану Васильевичу необходимо было послать другого посла в Крым с известием о своих успехах против Литвы. Этим послом был Иван Мамонов; он, доехав до Калуги, должен был остановиться и дожидаться удобного случая, когда можно будет проехать по Степи; вследствие этого, по мере того как шли события, у него не раз переменяли речи и наказы; последние, впрочем, говорят одно, что ему с Кубенским стараться не допускать мириться Менгли-Гирею с Александром. Мамонову удалось счастливо проехать в Крым только к Рождеству Христову 1500 года.
Для Александра Казимировича ничего не значили его непрошеные помощники, азовские казаки; для него нужно было призвать в Степи, по сю сторону Дона, Орду Ахматовых детей, чтобы отвлечь крымцев от южных границ своих владений. Ахматовы дети кочевали между Доном, Волгой и Кавказскими горами, а на лето 1500 года сбирались кочевать между Доном и Днепром. Главный из них, царь Ших-Ахмат, отправил к кафинскому султану спросить дозволения подкочевать к Днепру, потому что на прежних кочевьях ногаи и черкасы сильно беспокоят. Кафинский султан отвечал: «Те земли вольного человека, Менгли-Гирея, и будешь ты с ним в дружбе, то тогда и я тебе друг, а теперь не позволю тебе кочевать к Днепру». Внутреннее состояние Золотой Орды так характеризует князь Кубенский: «Сказывают, что Орда голодна и бесконна, а цари с своей братией не мирны». К этой Орде Александр около декабря 1500 года отправил послом Халецкого; посол должен был объяснить Ших-Ахмату, как Иван Васильевич, на миру и до окончания, начал забирать волости литовские, и еще призвал к себе на помощь Менгли-Гирея: «И ты бы, брат, по своему с нами слову, своего холопа сказнил; сам ты ведаешь, как московский свою присягу держит: он нам, своему зятю, каких убытков наделал? Он, твой холоп, сколько лет грубивши и великие измены делавши, что делал с отцом твоим и с тобой, своим государем? Да, впрочем, где слыхано между великими государями, чтобы государю своему холоп добра хотел? Ты его льстивым словам, в теперешнее его невремя, не верил бы, и тебе бы годилось, брату нашему, старые дела вспомнить и по-прежнему поискать дороги на его землю. А ты, брат наш, когда подкочуешь к нам, то наши земли постерег бы от наших неприятелей, да и своим людям не давал бы наши украйны грабить»[173]. Ших-Ахмат обещал Александру, что по синему льду перейдет через Дон. Выгоды грабежа и ненависть к Крыму соединили Ахматовых детей, Ших-Ахмат оставил у себя Халецкого, чтобы тот видел, как Орда пойдет на Менгли-Гирея. Ших-Ахмат теперь послал за спросом о перемене кочевья не в Кафу, но уже в Константинополь; Ших-Ахмат просил у султана дозволения кочевать в Белгородчине. В Константинополе, как писал Менгли-Гирей в Москву, ордынского посла приняли дурно и просимого делать не дозволили; но Ших-Ахмат все-таки думал идти за Дон.
Обо всех этих сборах и пересылках знали хорошо в Крыму, во-первых, от изменившего Ших-Ахмату писца, который писал грамоты к Александру, а во-вторых, от бродивших по степям и проживавших то в Орде, то в Крыму татар, и, наконец, от многочисленных между степняками родственников Менгли-Гирея. Когда приехал Мамонов в Крым, то в это время пришли к Менгли-Гирею вести обо всех выше изложенных делах из Орды. Обещанное из Литвы посольство не являлось, и Менгли-Гирей созвал вельмож на совет. На этом совете Мамонов говорил речь об успехах своего государя и об опасности ему и Менгли-Гирею от Литвы и Орды. Менгли-Гирей, по общей думе, отдал приказ по Крыму: «Все должны садиться на коня, каждый должен иметь по три коня на человека, между пяти человек телега, доспеху и корму брали бы много; дома имеет право оставаться только тот, кто моложе 15 лет, а кто не пойдет, тот ни мне, ни моим детям не слуга; срок выступать назначается через 15 дней, готовиться воевать с Ордой; потому что то – пущие наши недруги, а Литовской земле от нас не откочевать». Мамонов должен быть ехать с царем, чтобы видеть его действия.
И так казалось, в 1501 году две Орды должны были сойтись между собой. Движение происходило не только в этих Ордах, но и в Ногайской, так что отношения Москвы и Литвы к ногайцам получают значение в их борьбе. Ногайские мурзы иногда присылали послов в Москву, но здесь с ними не очень церемонились и за грабежи пославших задерживали послов. Ногайские мурзы были родственники ордынских царей и также хотели, с дозволения московского государя, вступить в родство с казанскими царями; но, не обращая на это внимания, ногайцы часто ссорились с казанцами. Ших-Ахмат советовал Александру вступить в сношения с ногайцами; поэтому Александр в посольстве с Халецким приказывал Ших-Ахмату: «Так как он объявляет ногайцев себе приятелями, то хорошо бы сделал, если бы привел их в дружбу с ним, Александром, и они бы потянули на Москву с одной стороны, а Ших-Ахмат – с другой». Но еще ранее, летом 1500 года, ногайские мурзы пришли под Казань со многими людьми, но воеводы великого князя, князь Михаил Курбский и Лобан Ряполовский, с малыми людьми, вместе с казанскими татарами, отстояли город[174].
Александр присылал в Москву, после Ведрошской битвы, за опасной грамотой для послов, затем, что он действительно намеревался вести переговоры о мире. При этих переговорах явилось несколько посредников. Естественными союзниками и посредниками были братья Александра, Владислав – король чешский и угорский, Альбрехт – король польский. К ним Александр обратился, как только началась у него война с тестем[175]. Короли-братья приготовили посольства в Москву, но туда же должно было явиться, уже впоследствии и за тем же делом, посольство от папы, Александра VI; но оно явилось только ко времени заключения перемирия. Первым приехал в Москву угорский и чешский посол, 9 января 1501 года. 14-го посол был у великого князя и говорил ему речь от брата и свата, что «крепкий мир, который теперь разрушен, нужно восстановить, потому что такому размирью только поганые радуются». В конце речи посол прибавлял, что если великий князь с своим зятем мира не возьмет, то Владислав «своему брату, Александру, хочет быть советником и пособником». На эту речь бояре, от имени великого князя, изложив все причины, заставившие начать войну, говорили, что «великий князь такому размирью не рад, но хочет с своим зятем мира, как раньше; а что Владислав хочет своему брату помогать, то он будет помогать неправому; великий же князь, уповая на Бога, за свою правду, хочет против своего недруга стоять». Угорский посол еще просил, чтобы пленных, Владислава для, великий князь выпустил на присяге и поруке. На это был дан ответ, что такого обычая в Москве нет, а пленным никакой нужды тоже нет. Угорского посла принимали с честью и отпустили, сказавши, что Иван Васильевич с королем Владиславом хочет иметь ссылку. 22 января угорский посол поехал из Москвы, а в это время там уже находился посланный от Александра (приехал 13 января) и говорил, что литовский посол находится в Смоленске и дожидается польского посла, который замешкал за некоторыми делами, и они прибудут вместе[176]. Эти послы приехали и 21 февраля были у великого князя. Польский посол, зная уже ответ, данный угорскому послу, предлагал главное Ивану Васильевичу, чтобы он, в своей ссоре с зятем, положился на разбирательство королей-братьев. Литовский же посол говорил от Александра, что размирье стало не от него, что он ничего против докончания не делал, к римскому закону никого не нудил, а это рассказывают лихие люди, изменники; что в Золотую Орду не посылал на лихо своего тестя и т. д., а если что в самом деле сделано против окончанья, то он готов исправить, «а ты бы, брат и тесть, тоже все шкоды, тобой сделанные, исправил». На эти речи дан ответ, сначала польскому послу. Ответ, по смыслу, был схож с ответом послу угорскому и кончался теми же словами, что Альбрехт будет помогать неправому, а великий князь за свою правду готов стоять. Литовскому же послу пересчитаны были все неисправленья Александра перед тестем и даже прибавлены обличения; так: «Александр говорит, что он писал титул Ивана Васильевича так, как писал его король Казимир; так с Казимиром у Ивана Васильевича докончанья не было; принуждение православных к римскому закону было, и это говорят даже литовские люди, которые теперь в плену; в Золотую Орду Александр посылал на лихо московского государя, и которых людей посылал, и те его люди у нас» и т. д. Но главное в ответе было следующее: «Говорили вы, что нам в отчину Александра не вступаться, а города и области, которые наши люди поймали, то их поступиться, то эти города волости и земли из старины наша отчина».
На дальнейшие переговоры об условиях мира послы не были уполномочены, и, после выслушанного ответа, польский посол повторил предложение посредничества королей польского и угорского. Это предложение было принято; тогда послы стали говорить, что как королевство Угорское, так и Польское, далеко, и оттуда скоро послам прибыть трудно; поэтому великий князь приказал бы своим украйникам до прибытия послов зацепок не делать никаких. И на это было дано согласие с условием, что если и литовским украйникам будет дан такой же приказ, то тогда Шемячич, Можайский, Бельский и другие князья не будут делать набегов на литовские земли.
Второстепенным предметом переговоров были переговоры о пленных. Мы видели, что отвечали бояре угорскому послу относительно выпуска пленных на поруке и присяге: то же отвечали они литовскому и польскому послам. Тогда послы попросили, чтобы им дозволили видеться с пленными. На это было дано разрешение, и послов водили по темницам, где сидел гетман с товарищами[177].
Но здесь мы должны обратить внимание на то, что весьма бросается в глаза при этих переговорах (об этом уже было выше замечено), именно: литовцы своими оправданиями, что никого из православных в Литве не нудят к римской вере, так сказать, признавали за московским государем право вмешиваться во внутренние дела Литвы; распространяли право, данное ими относительно одной Елены Ивановны, на всех подданных литовского государя.
Литовцы, кроме этих правительственных переговоров, завязали, на всякий случай, полуправительственные, точно такие же, какие были перед заключением мира в 1494 году. По-прежнему знакомый нам пан Ян Забережский повел это дело. После первых речей литовский посол прислал к Якову Захарьевичу со своим человеком грамоту от Яна Забережского, содержание ее было следующее: «Вспомяни, брат, как ты был на Новгороде, а я на Полоцке, и как, через наши труды, началось доброе дело между государями и устроилось. А теперь опять ваш государь, не ведаю, с чьего лихого совета, земли нашего государя начал воевать; а наш государь ни в чем не порушил крестного целования: так хорошо ли так делать? На чьей душе будет этот грех? Сам ты знаешь, что ни Литва Москве, ни Москва Литве никогда не были подчинены. Так ты, брат, вспомни литовский хлеб и веди своего государя на то, чтобы опять между государствами был покой». На другой день после присылки грамоты литовский посол сам явился к Якову Захарьевичу и говорил ему о том же от пана Яна. Накануне отъезда посол опять был у Якова Захарьевича; последний говорил ему, что бояре хлопочут о мире, так и паны хлопотали бы о том же. Послы уехали 3 марта, а 4-го Яков Захарьевич отправил своего человека, Коростелева, с грамотой к Яну Забережскому. Коростелев должен был догнать литовского посла и ехать с ним в Вильну. В грамоте Яков Захарьевич, в противоположность Яну Забережскому, всю причину войны складывал на литовцев. Когда Коростелев воротился в Москву, то с ним приехал человек Забережского с ответной грамотой; здесь опять выставлялось, как и в речах послов, что виной всему делу были лихие люди, изменники, и особенно Бельский и т. д. В письме была прибавка о пленных панах, что в Литве ходят слухи, что их держат в большой нужде, а они – люди, привыкшие к хорошему житью, и поэтому им особенно тяжело переносить нужду, и если уж нельзя их отпустить, то, по крайней мере, сделал бы Яков Захарьевич одолжение, взял бы их к себе на поруки, и пускали бы их в церковь ходить; а в том, что никто из них не убежит, Ян Забережский ручался: «А гиблому и упадшему человеку годится завсегда помогать». Этими словами кончал свое письмо Ян Юрьевич.
Разнохарактерные и взаимные упреки в причине войны были уже совсем исчерпаны в посольствах и письмах, и Яков Захарьевич в ответ писал то же, что прежде было писано и обговорено; этот последний ответ поехал из Москвы 13 мая; на это письмо не только не последовало ответа, но Коростелев даже не был отпущен назад в Москву[178]. Таким образом, и это средство к переговорам прекратилось. Война с лета должна была снова начаться. Литовцы очень хорошо знали, что в Москве, после Ведрошской победы, ни за что не помирятся на старых докончаниях, и они захотели еще раз отведать военного счастья.
Александр, готовясь ко второму году войны, хотел от своих союзников получить более деятельную помощь, чем он получил в первый год. От Стефана Молдавского как Иван Васильевич требовал помощи по докончанью, так и Александр хотел тоже что-нибудь получить. Он отправил в Молдавию посольство (должно быть, в начале 1501 года); в речах к Стефану от Александра была благодарность за предложение им посредничества, и потом, указавши на то, что из этого посредничества ничего не вышло, Александр просил помощи и совета на своего неприятеля. При этом, чтобы вооружить Стефана на Ивана Васильевича, речи литовских послов кончались так: «А дочку твою и внука твоего в какой почести твой сват держит, твои послы (должно быть, те, что были в Москве) тебе шире поведают». На это посольство Стефан ответил следующим образом: он, в посольстве к Александру, изложил все причины, как выставляют москвичи, начатой ими войны: «То если Ваша милость так чинили, то делайте, как знаете; мы рады учинить между вами любовь и докончанье и с этой целью посылаем своего посла в Москву, вместе с московским, который у нас был, и Вы их пропустите через свои земли». Не знаем, пропустил ли Александр этих послов в Москву, но знаем содержание посольства Стефанова к Ивану Васильевичу: оно было составлено на общую тему, что между христианскими государями должен быть мир, для общего союза против турок. Стефан предлагал Александру посредничество[179]; не более того доставили и братья Александровы, хотя из Литвы их сильно умоляли о помощи, не только ради родства, но и для святой веры христианской[180]. Но за то Александр нашел более деятельную помощь, в общем враге всех славян, немцах. Когда король Максимилиан захотел хорошенько разузнать, какое состояние дел в новом для него Русском государстве, находящемся на востоке, то орденцы, объясняя, что на восток от Ливонии живут неверные, враги христианства, отвечали Максимилиану, что в России царствует старый государь, который со своим внуком держит всю власть над всей страной; сыновей своих ни к управлению, ни к уделам не допускает, и подобное положение дел ливонским рыцарям тяжело и невыгодно, потому что орден, против такого могущества, соединенного в одних руках, стоять не может[181]. Ливонцы, следовательно, были врагами русских; но, кроме Ливонии, еще в Пруссии была другая передовая колонна немецкого движения на восток, с намерением там образовать «Новую Германию». Эту новую Германию прусские немцы намерены были основать на счет Польши. Иван Васильевич, в начале девяностых годов XV столетия, заключая бесполезный союз с Максимилианом против Казимира и его детей, услышал от Максимилианова посла следующие слова о всех этих немцах: «Найсветлейший и непобедимый король римской, брат твой хочет, чтобы все его дела, хотя и тайные, были ясны пред твоим Величеством: в прошедшие годы король польский изневолил Чин Пресвятые Богородицы: Данеск, Торн и иные города, что давали приход магистру прусскому, берет себе. И те города, изневольные со всех сторон, просили короля Максимилиана принять их под цезарство и держать их, как и прочие немецкие города. Наисветлейший король римской приказал поэтому бискупу Колыванскому, чтоб ехал он к магистру прусскому, не только о тех городах, но и о вооружении против короля польского, к которому бы крестное целование они в крепости не держали, потому что целовали по нужде и без цезарского ведома; да также велено мной говорить тебе, чтобы принял ты магистров прусского и ливонского под свое соблюденье»[182].
Иван Васильевич принял под свое соблюденье только Пруссию; он, отправляя своего посла к Конраду Мазовецкому, по случаю сватовства последнего к его дочери, наказал при проезде через Пруссию поступать таким образом: «Будет какое слово от магистра прусского о том: “Казимир-король был нам неприятель, отнял у нас Торн, Гданеск и иные города, и мы хотим тех своих городов доставать и только пошлем к вашему государю, чтобы он за нас стал, то ваш государь станет ли за нас?” на это отвечать: «Наперед сего Максимилиан, цезарев сын, приказывал со своим послом, чтобы наш государь принял магистров прусского и ливонского в свое соблюденье, и государь наш Максимилиану так отвечал: “Коли вы пришлете к государю нашему о том своих послов, то он хочет стоять за вас и вас блюсти; но от вас не было присылки, и если пришлете, то надеемся, что обороной нашего государя достанете своих городов”. При этом послу было еще наказано: «Не будет от самого магистра о том речи, то в разговоре с кем-нибудь из людей магистров узнать: хочет ли магистр тех городов доставать? И тогда сказать, что послал бы магистр к нашему государю, а наш государь, надеемся на Бога, станет за магистра и оборонит его»[183]. Был ли подобный разговор, мы не знаем, но покуда пруссаки говорили, что вступать в союз с славянами есть измена немецкому делу; а когда ливонцы были принуждены вступить в союз с одной из враждующих сторон, и пруссаки хотя и помогали им, но все-таки упрекали ливонцев за этот союз; тогда последние отвечали на такие замечания, что, так или иначе, необходимо отбиваться от врагов, потому что от немецкой империи и баронов, хотя на словах и много обещано, но на деле ничего нет[184].
Ливонцы в начале XVI столетия вступили в союз с литовцами против Москвы, потому что Иван Васильевич никогда не принимал их в свое соблюденье. Со времени окончательного подчинения Новгорода Москве Ливония необходимо должна была вступить в близкие столкновения с Москвой, наследовавшей с этой стороны все новгородские отношения. В 1482 году с немцами было заключено перемирие на десять лет, в 1493 году оно было возобновлено; границы и торговые отношения при этом определялись по старине, причем для поддержания старины ливонцы должны были заключать перемирия с новгородскими наместниками. В следующем году Иван Васильевич заключил союз с датским королем против стуров в Швеции и против литовского великого князя; датский король уступал московскому государю часть Финляндии, а Иван Васильевич обязывался действовать враждебно против неприятелей датского короля, ганзейских купцов. Летопись рассказывает, что в 1495 году Иван Васильевич послал в Новгород схватить немецких купцов с их товарами и привезти в Москву. Причиной таких поступков выставлялось, что ревельцы многие обиды чинили, некоторых людей великого князя без обсылки казнили и в котлах варили, да и за то, что послам великого князя, ходившим в другие земли через Ревель, многие поругания делали и т. д. За все это великий князь положил на немцев свой гнев, велел у них отнять дворы в Новгороде и божницу. Московские дружины, вследствие того что войны с Литвой не было, а со стороны степей был покой, готовились двинуться как на Ливонию, так и в Финляндию. Псковичи должны были помогать московским войскам. Но ходатаем за Ганзу, Ливонию и Швецию явился, как мы видели, Александр. Иван Васильевич отпустил ганзейских купцов, но походы в Финляндию происходили. Когда в 1500 году началась война у Литвы с Москвой, то естественно было западным соседям последней вступить в союз с Литвой. В 1500 году псковские войска вместе с московскими принимали участие в походах на Литву из новгородских областей. Псковичи пробыли на государевой службе июль, август и сентябрь, а к октябрю приехали домой все здоровы. Плодом деятельности псковичей, вместе с московскими дружинами, было занятие Торопца и других литовских волостей; причем и здесь жители, как и на восток от Днепра, приводились к крестному целованию на имя великого князя. Но в следующем 1501 году псковичам пришлось иметь дело со своими западными соседями, ливонцами, которые решились теперь принять деятельное участие в борьбе Литвы против Москвы. До нас дошло посольство Александра к князю магистру ливонскому и ко всей раде Закону Матки Божией, которым он приглашал их к союзу против Москвы и исчислял своих союзников. Согласие на это, как увидим из действий, было дано[185]. Своими союзниками литовцы считали также и стуров, как Иван Васильевич короля датского, хотя во время войны мы не видим их участия в ней[186].
Иван Васильевич исполнил свое обещание, данное послам, ведшим переговоры в Москве в начале 1501 года. Он послал сказать украйнским служебными князьям, что пока будут послы Александровы в Москве, то они жили бы бережно, да и не оплошали бы. Но когда послы уехали и потом был задержан Михаил Коростелев в Литве, то князьям не для чего было жить мирно, и они принялись за нападения. Им удалось захватить несколько литовских областей и даже один город, Кричев. Александр хотел вести войну, но Ведрошской битвой Литве был нанесен сильный удар, и государство не могло выставить скоро большого войска. Александр, ища всюду союзников, в то же время посылал на запад нанимать войска. Иван же Васильевич хотел, по-прошлогоднему, послать большую рать в литовские владения, но это намеренье не исполнилось, потому что война теперь должна была сосредотачиваться на двух противоположных границах московских владений – со стороны степей и Ливонии.
Начнем со степных дел. 11 марта 1501 года Иван Васильевич отправил в Крым послом князя Федора Ромодановского. Он должен был говорить Менгли-Гирею о том, что зимой Александр присылал послов о мире, но великий князь отверг предложения. Ромодановскому не скоро удалось попасть в Крым; в начале мая прискакал во владения Шемячича один из провожавших Ромодановского и объявил, что на Орле на них напали татары (азовские казаки) и всех разогнали, ему удалось спастись, а князя Федора поймали. Через несколько дней после этого прискакал уже в Москву другой из провожавших Ромодановского и объявил, что татары поймали князя Федора и он жив. 30 мая Иван Васильевич отправил татар в Крым с грамотами, в которых, как и в посольстве Ромодановского, изложил свои дела. В то же время приказывалось Мамонову говорить царю, чтобы тот как-нибудь выручил Ромодановского. Но до приезда этих татар в Крым и сам Ромодановский явился к Менгли-Гирею. Азовские казаки привезли Ромодановского с товарищами в Азов и намеревались продать пленных в рабство, но на его счастье случился в Азове посол кафинского султана, ехавший в Москву; он выкупил Ромодановского и отправил в Кафу; здесь последнему удалось достать лошадь, и он поехал к Менгли-Гирею. Ромодановский не нашел Менгли-Гирея в Крыму и должен был искать его в степях за Перекопом, куда вышла Орда. 19 июня Ромодановский явился к царю и правил ему посольство от своего государя. Теперь в Крымской Орде было двое московских послов, Ромодановский и Мамонов, Кубенский же умер. Пересылки между послами и Москвой в настоящее время сделались затруднительны, потому что не только азовские казаки были опасны для ездивших по степям, но и вся Золотая Орда намеревалась перейти в степи на запад от Дона; только изредка служивые татары успевали пробираться по степям между своими собратьями.
Вероятно, не обращая внимания на запрещение турецкого султана, Орда сыновей Ахматовых начала подвигаться от Кавказа к Дону. Мы выше видели, какой приказ отдал Менгли-Гирей своей Орде, теперь она была уже за Перекопом. Литовский гонец, приехавший к Менгли-Гирею весной[187], вследствие хлопот Мамонова, был схвачен, а молдавскому гонцу Менгли-Гирей, выходя из Перекопа в степи, сказал: «Сам ты можешь видеть, какой я дружбы хочу с литовским». Получивши весть (на третьей неделе после Пасхи) о том, что Золотая Орда кочует к Дону, Менгли-Гирей говорил Мамонову: «Если пойдет Орда на нас, то и мы пойдем на нее, а если воротится, то пойдем на Литовскую землю». Для разведыванья об Орде были посланы царем вперед 50 человек; эти люди к концу июня приехали назад, изловивши языка, и объявили, что Орда находится теперь на берегах Дона и что Ших-Ахмат хочет на острове реки сделать крепость, потому что о движениях Крымской Орды имеет вести. Узнавши это, Менгли-Гирей сам решился против Ших-Ахматовой крепости тоже сделать крепость и таким образом загородить Орде дорогу. Обо всем этом Менгли-Гирей послал известить в Москву и в то же время просил прислать московских людей в степи для того, чтобы постращать Ших-Ахмата. Эти вести заставили Ивана Васильевича позаботиться об охране южных границ своих владений; а на просьбу Менгли-Гирея он отвечал, что послал в степи русскую рать да царя Мухаммад-Амина и Нур-Даулетовых уланов и казаков с приказом грабить улусы Ахматовых детей и быть у них «на хребте». Крымской Орды за Перекопом, по счету наших послов, было тысяч 15; но Менгли-Гирей надеялся на успех, думая, что как только он приблизится к Ших-Ахматовой Орде, то оттуда к нему перебежит много людей, а Ахматовы дети перессорятся между собой. Последнее действительно случилось, и один из них, еще не доходя Дона, повернул к Астрахани. Но при приближении к Орде Менгли-Гирей услышал, что к остальным Ахматовым детям идет помощь от ногайских мурз. Последний слух все более подтверждался, а при этом к середине июля в степях оказалось мало корма для лошадей, и Менгли-Гирей говорил Мамонову, чтобы он писал к своему государю о присылке помощи. Наконец, когда Крымская Орда дошла до устья Сосны, то повернула домой, потому что «кони истомились и голодны, а Ших-Ахмату помощь идет». Хлопоты Мамонова не могли остановить царя, и он к 15 августу был уже в Крыму. Плодом этих движений Крымской Орды было только то, что когда Менгли-Гирей подошел к Дону, то Ших-Ахмат заперся в построенном им остроге, и ордынцы только раз «постравились».
Когда Менгли-Гирей повернул назад, то Ших-Ахмат перешел за Дон; ему не нужно было, как его отцу, чтобы разорять московские владения, идти к Оке или Угре; теперь вновь приобретенная от Литвы часть московских владений была не закрыта со стороны степей реками, и на эти-то владения Шемячича и Можайского вели Орду литовские послы. В августе Ших-Ахмат начал здесь производить грабежи, но против него и на защиту князей явились в Северу московские воеводы; Ших-Ахмат отошел в степи. Теперь его Орда была только тенью, даже сравнительно с Ордой его отца, и наступающая осень и зима, или то, что Александр, как и его отец, вовремя не помогал татарам, повело к тому, что Ших-Ахмат, отступя в степь в середине зимы, отправил к Ивану Васильевичу своего посла о мире и любви, обещая отстать от литовского великого князя. Иван Васильевич принял посла и отправил с ним к Ших-Ахмату своего, тоже о любви. Менгли-Гирей, ничего не сделавши летом 1501 года, задумал сделать озорство над Ордой Ших-Ахмата; он, когда узнал, что Ших-Ахмат будет зимовать на реке Семи, велел там с осени произвести степной пожар, чтобы нечем было кормить лошадей, а зимой или весной собирался идти со всей Ордой на Ших-Ахмата. Для этого осенью он ездил в Кафу и выпросил у тамошнего султана десять человек, «которые из пушек стреляют, а пушки там же взял со всей приправой». Переговоры Ших-Ахмата с Иваном Васильевичем имели влияние и на то, что союзники Ших-Ахматовы, некоторые мурзы ногайские, прислали в Москву послов о мире и шерть дали, чтоб быть мирными государству великого князя и царству Казанскому и лиха никакого не чинить. В это же время Иван Васильевич переменил царя в Казани, прежнего Абдыллетифа, «за его неправду», велел схватить и послал в заточение, а Мухаммад-Амина, бывшего царем пред Абдыллетифом, снова пожаловал на казанский престол[188].
Эти отношения к степнякам к концу 1501 года дали возможность Ивану Васильевичу сосредоточить войска на границах литовских владений сначала для оберегания владений князей от степняков, а потом уже и против самих литовцев. Летопись рассказывает[189], что послал великий князь с князьями Семеном Ивановичем Можайским и Василием Ивановичем Шемячичем воевод своих в литовские земли воевать. 4 ноября они пришли к Мстиславлю, из города вышли к ним навстречу князь Михаил Изяславский и воеводы великого князя Александра с двором великого князя и жолнерами. Полки сошлись вместе, и с Божией помощью московские полки побили литовские; литовцев было перебито тысяч с семь, а иные многие из них в плен попали вместе со знаменами; военачальник же едва успел в город убежать. После этого князья и воеводы, постояв под городом и учинив землю пустую, возвратились в Москву со многим пленом. Таким образом, и 1501 год кончился для Литвы страшным поражением.
Теперь обратимся к рассказу о военных делах, бывших на крайнем западе московских владений. В марте 1502 года московский посол в Крыму должен был говорить Менгли-Гирею о том, что требуемая им помощь в степи не посылалась, потому что «не друг наш литовский соединился с немцами и стоит против нас; осенью мы посылали своих воевод Литовскую и Немецкую землю воевать, многие бои были, и наши воеводы везде побили, много городов поимали и теперь воюют». Но московские войска не везде побеждали немцев; дело же было следующим образом. На лето 1501 года московские войска были сосредоточены как со стороны степей, так и в новгородских областях. Враждебные действия немцев против псковитян начались тем, что они стали задерживать псковских послов и купцов. Псковичи послали к великим князьям просить защиты. К августу, по приказу великих князей, пришел в Псков князь Василий Васильевич Шуйский со своими людьми, с князьями и помещиками новгородскими; потом пришел князь Данило Пенка с тверичами. Они остановились в Пскове, дожидаясь государева приказа. Тогда псковитяне послали к великим князьям сказать, что «немцы жгут и грабят, головы секут и живых в плен ведут». Вследствие этой просьбы воеводам был дан приказ воевать Немецкую землю вместе с псковитянами. Одна рать добровольная ездила в ушкуях по озерам, но ничего не сделала. Те же, которые пошли сухим путем, наехали 27 августа на немецкую силу в 10 верстах за Изборском. Дело кончилось тем, что немцы напустили ветер из пушек и пищалей на псковитян и москвичей; помощи Божией не было, и первые побежали псковитяне, а потом москвичи. Вследствие этого поражения в Пскове были плач и рыдание, но немцы не гнались за бегущими, а пошли под Изборск. Изборяне сами сожгли посад под городом, самому же городу немецкие пушки ничего не сделали. Немцы простояли под городом день да ночь и потом пошли к реке Великой, грабя и разоряя Псковскую землю. Псковитяне немного бились на берегах реки с немцами, которые и повернули к Острову. Здесь им опять оказала услугу артиллерия; 7 сентября они начали стрелять по городу, зажгли его и 8-го числа взяли. Псковитяне не помогли ничем островитянам и, отъехав версты на три, видели, как немцы «огневые стрелы» пускали в город. При взятии Острова погибло околи 4 тысяч его жителей, а город был выжжен.
По взятии Острова немцы отошли опять к Изборску и ночевали под городом, а поутру отступили и сделали засады. Изборяне пришли в стан, где ночевали немцы, но те напали из засад и гнали изборян до самых стен города, причем последних погибло 130 человек. В то время когда между немцами и псковитянами происходили эти дела, литовцы, под начальством пана Черняка и Станислава Глебовича[190], шли к своим союзникам на помощь; на дороге они стали осаждать Опочку и едва не взяли. Немцы не могли долго дожидаться литовцев и повернули домой; между их войсками распространились болезни, а московские войска, к которым пришла помощь, начали наступление. По приказу великих князей воеводы пошли воевать Немецкую землю с 24 сентября. Москвитяне пошли ближе к озерам, а псковитяне далее вглубь Ливонской земли. Услышав, где стоят юрьевские войска, москвитяне с татарами напали на них и отомстили за свое поражение 27 августа; победа была полная: десять верст немцы были гонимы, и летописец говорит, что они все были перебиты, так что не осталось им и вестоноши, причем москвитяне и татары били их не саблями, а шестоперами, как свиней. Псковские войска узнали об этом бое, когда наехали на место сражения (на труп). После этой победы псковитяне, москвичи и татары, опустошая, прошли по Ливонской земле, кругом Чудского озера, и вышли здоровы на Ивангород[191].
Так кончились военные действия в 1501 году; как в северских землях, так и в псковских, где литовцы, не давши вовремя помощи своим союзникам, дали возможность москвичам их разбить. Такие успехи могли дать надежду москвичам, что литовцы будут более склонны к миру; между тем как Иван Васильевич не только не мог быть уверен, что на следующее лето обстоятельства будут также благоприятны для него и литовцы будут делать промахи, но и то, что война на обширном театре действий становилась тяжела для Московского государства. В Москве было решено задрать литовцев о мире. Яков Захарьевич, человек которого весной был задержан в Литве, начал это дело. Он 4 декабря 1501 года отправил одного из литовских пленных с письмом к Яну Забережскому. Содержание письма было следующее: «Я отвечал тебе на письмо, что мы, рада государя нашего, дяди и наша братья, хотим, чтобы между государями был мир и любовь, и ты писал мне, что вы, рада государя вашего, того же хотите. Ты знаешь, что наш государь сказал послу вашего государя: “Пришлет князь великий Александр своих великих послов о мире, и мы с ним миру хотим”. Но вашего государя послы до сих пор не бывали, и в это время крови христианской много пролилось. А что послал я к тебе своего человека, и ты его задержал, ты его, пане, отпусти, потому что ты сам знаешь: рати ходят, а послам и гостям зацепки нет»[192]. Но ответа на это письмо не последовало. Александру было не до переговоров: в это время он добывал себе целое царство на Западе. Король польский Ян Альбрехт, скончался, и Александр хлопотал о выборах, коронации, рассылке послов с известием о своем восшествии на польский престол и т. д. В Москве должны были готовиться к продолжению войны с усилившимся врагом.
Рассказ о военных событиях этого года мы по-прежнему начнем со степных дел. Ших-Ахмат вследствие степного пожара, сделанного по приказу Менгли-Гирея, отошел для зимованья от реки Семи и встал у устья Десны, недалеко от Киева. Между ним и литовцами начались ссоры: они его не пускали за Днепр, а между тем зима в степях была чрезвычайно холодная; от этого Орда охудела. Менгли-Гирею теперь легко было воевать с Золотой Ордой. Но турецкий султан хотел примирить врагов: он прислал посла в Крым с предложением примириться с Ших-Ахматом, с тем же предложением явился посол и в Орду, приказывая при этом, чтобы Ших-Ахмат не переходил за Днепр. Примирить врагов было трудно, и турецкий посол был убит в Орде. Весной Менгли-Гирей вышел со всей своей Ордой из Перекопа, объявляя при этом, что нынешнее лето не должно так кончиться, как прошлогоднее. По мере того как крымцы приближались к Золотой Орде, к ним начали переходить улусы Ших-Ахматовы; эта измена происходила вследствие ссор предводителей Орды. В начале июня Менгли-Гирей и Ших-Ахмат сошлись, и дело кончилось тем, что остальные улусы Ших-Ахмата или передались крымцам, или были побраны в плен. Побежденный Ших-Ахмат бросился на восток и ускакал к Волге, к устью Камы, а Менгли-Гирей с торжеством гнал пленных в Крым. В Москву из Крыма явилось посольство с известием об этой погибели Золотой Орды и также с бесчисленным количеством запросов царя, царевичей и вельмож крымских: каждый из них хвастался своими подвигами и просил вознаградить то, что потерял на войне.
Нельзя было радоваться этой победе Менгли-Гирея. Теперь Крымская Орда сделалась особенно сильна, и ее покуда некем было сдерживать, потому что братьев Ших-Ахмата, по их бессилию, нельзя было считать важными врагами Крыма. Первым плодом погибели Золотой Орды было то, что остатки ее рассыпались по степям, увеличили число разбойников вроде азовских казаков и тем «значительно засорили» путь между Москвой и Крымом. Только раз в этом году отправились татары из Москвы в Крым с грамотами, содержащими поздравление с победой, но и эти татары были ограблены в степях. Менгли-Гирей после победы воротился в Крым и захотел исполнить обещание москвичам относительно Литвы. Он отправил двух своих младших сыновей воевать в литовские земли и говорил, что будто с ними пошли 90 000 человек. Поздравляя с победой Менгли-Гирея, Иван Васильевич писал, что он отправил своего сына, Дмитрия, под Смоленск; получив эти вести, Менгли-Гирей приказал сыновьям, чтобы они шли, с одной стороны, под Киев, а с другой – под Луцк и разоряли бы до Вильны. В Крыму были вести, что Александр Казимирович стоит в Львове с 30 000 человек войска и потом передвинулся к Луцку. Царевичи, вышедшие из Крыма, остановились, потому что месяц август казался им лих, но в сентябре вторглись в литовские владения. Орда, которая пошла на запад, разоряла места около Луцка, Львова, Люблина и доходила даже до Кракова; другая же Орда грабила около Киева. Царевичи не ходили только по таким местам, где было много лесов, а полону привели в Крым «добре много», говорит московский посол о следствиях этого набега. После возвращения одних царевичей из Крыма пошли другие на промысел и возвратились с таким же успехом, как и первые.
В ноябре месяце Менгли-Гирей прислал грамоту в Москву и в ней говорил «Как послал я рать на Литовскую землю, то у меня была такая дума: рать у нас пошла многая под Русь, и услышит это Ахмет-царь, то, взяв ногайскую рать на помощь, пойдет на нас, и что я буду тогда делать?» Под влиянием этой думы он хотел вернуть царевичей, но те ушли далеко. «Но я теперь здоров, – продолжает Менгли-Гирей. – И, услышав, что все на тебя пошли, сам сел на коня и своим городам хребет показал, а рать свою на недругов послал. Да теперь король Александр прислал ко мне своего толмача с грамотой, а грамоту писал не умеющий по-басурмански человек, и мы ее едва прочли».
Эту грамоту Менгли-Гирей прислал в Москву; она отличается от тех грамот, которые прежде писаны из Литвы в Орды; в ней Александр уже не называет Ивана Васильевича татарским холопом. Из этой грамоты мы узнаем, что, перед тем как посылать царевичей на Литву, Менгли-Гирей известил и Александра о своей победе над Ших-Ахматом. Теперь, во время страшных опустошений литовских владений со стороны крымцев, Александр писал в грамоте. «Я, услышав, что ты взял Большую Орду, обрадовался. Ты не думай, что я привел Ших-Ахмата на тебя: можно ли это сделать? Ведь я твой старой становит и братом тебе был. Все дело случилось так: я, чтобы быть в дружбе с великим князем Иваном, ему сыном учинился, да потом рассорились, и я привел Ших-Ахмата великого князя воевать, а великий князь за это тебя мне недругом сделал. Ты теперь на меня рати не посылай, я к тебе отправлю послом киевского воеводу, Дмитрия Путячича, человека, знатнее которого у меня людей мало; с этих пор твоим братьям, царевичам, детям и всем буду постоянно поминки посылать». Получив такую грамоту, Менгли-Гирей обо всем этом, как сказано, послал известить в Москву; литовского посланца он задержал, но переговоры этим не прекратились. Когда царевичи после набегов воротились из литовских владений, то литовский посланец был отпущен в январе 1503 года. Когда же московский посол начал говорить, чтобы царь не заводил этим отпуском переговоров с Литвой, то Менгли-Гирей отвечал: «Зачем мне его не отпускать? Ты сам подумай, сколько они нам добра дают»[193]. У Великого князя Литовского Александра Казимировича, когда он сделался и королем польским, кроме Москвы и татар, явился еще враг, для которого соединение Литвы и Польши было всего опаснее: то был Стефан Молдавский. Мы видели, что он предлагал Ивану Васильевичу примириться с зятем, а последний, чтобы привлечь Стефана на свою сторону, указывал ему на то, какую он терпит обиду в лице своей дочери Елены и внука Дмитрия Ивановича. Александр, как мы видели, в своих посольствах об этом деле говорил такими намеками, которые были очень ясны. Так как по случаю войны сношения Москвы с Молдавией прекратились, то Стефан написал к Менгли-Гирею следующее: «Отпиши мне: живы ли моя дочка и внук?» Менгли-Гирей позвал к себе московского посла и потребовал объяснения; «Слава Богу, здоровы», – отвечал тот. Но этого для Стефана было мало, потому что из Литвы ему объяснили дело подробно. Он снова написал к Менгли-Гирею: «Послы ездят, и гонцы гоняют между тобой и великим князем, так ты узнай для меня: отнял ли великий князь у моего внука Великое княжение Московское и дал ли его своему сыну, Василию?» Один из гонцов рассказывал в Крыму, как было дело в действительности. Но московский посол хотел это поправить и говорил царю: «Тебе Арвана (имя гонца), рассказывая, ошибся (омякнулся): государь дал своему сыну Великое княжение, но на Новгород». Сам же Иван Васильевич по этому поводу приказывал говорить послу, что если спросят: «Кого пожаловал великий князь под собой Великим княжением?», то молвить: «Пожаловал сына своего, Василия, под собой государствами, также как и сам на государствах». А вспросит кто про внука, то говорить: «Государь пожаловал было его Великим княжением, а он, да и его мать, великая княгиня, Елена, проступились, не по пригожу учинили, и государь за ту проступу взял у внука Великое княжение и отдал его своему сыну, Василию». Но поправить таким образом своего посла Ивану Васильевичу не скоро удалось, потому, что послам и гонцам нельзя было проехать в Крым по степям, и Стефан вследствие этого остался при первом объяснении и вскоре после этого умер (в 1504 году). Теперь, в 1502 году, когда Менгли-Гирей победил Ших Ахмата и намеревался делать набеги на владения Александра, то и Стефан начал собирать свою рать. Причиной своих враждебных действий в отношении к Польше Стефан выставлял то, что когда Александр сделался королем польским, то назначили срок съезда послов на границах, на Михайлов день (8 ноября), но послы не приехали[194]. В то время, когда царевичи пошли опустошать южные пределы Польши и Литвы, Стефан также вторгнулся во владения Александра и начал захватывать земли, на верхнем течении Прута и Днестра (Снятынь, Покутье и др.), и на тех местах посажал своих людей. Тогда Александр прислал сказать Стефану: «Ты мне недружбу чинишь и делаешь пользу великому князю, а он твою дочь поймал и у внука Великое княжение отнял». Стефан еще раз обратился к Менгли-Гирею с тем, чтобы тот хорошенько разузнал, в чем же все дело состоит, и если то правда, что говорит Александр, то он, Стефан, сумеет великому князю сделать неприятность, потому что теперь в Молдавии находятся московские послы из Италии с нанятыми мастерами, и он их не отпустит. Менгли-Гирей хотел московского посла даже к присяге привести в достоверности его слов, но тот прямо утверждал, что все это дело есть литовская ложь. Уверившись в словах посла, Менгли-Гирей написал к Стефану: «Охота тебе верить словам недруга. Если бы это все было правда, то я тебе сам бы об этом написал; а ты лучше пришли ко мне своего человека; я его отправлю в Москву, и он увидит твою дочь и внука»[195].
Все эти обстоятельства, набеги татар и занятие Стефаном многих земель, принесли значительную пользу москвичам, потому что отвлекали силы Александра на юг. Но еще ранее, вскоре после победы Менгли-Гирея над Ших-Ахматом, ввиду татарского нашествия, Александр решился начать переговоры с Москвой о мире. Но теперь мы обратимся к тому, что делалось на севере.
Часть московских войск, под начальством почти тех же воевод, что и прошлым годом, была сосредоточена в Новгородских областях. 17 марта немцы вторглись в псковские земли, к Красному Городку, начали опустошения, захваты людей в плен и осадили Городок; псковская рать двинулась к Красному Городку, но немцы побежали прочь. В сентябре (2-го) сам магистр, Вальтер Плетенберг, подступил к Изборску и начал приступ, но города не взял. Простояв здесь одну ночь, он двинулся к Пскову, куда явился через шесть дней. Немецкая артиллерия начала стрелять по городу, но псковитяне сами сожгли посад за рекой Великой и потом вышли в Завеличье биться с немцами. Немецкая артиллерия много стреляла по городу, так что едва не разрушила детинца. На другой день немцы с Завеличья пошли на броды, к Выбуду; псковитяне долго бились на бродах, но немцы перешли броды и подошли к Полонищу, начали приступать к городу и лезть на стены. Простояв два дня на Полонище, немцы пошли обратно тем же путем, которым пришли. Псковитяне во время осады ждали рати великого князя: князья Щеня и Шуйский явились, но уже тогда, когда немцы ушли от города. Немцы отступали, жгли за собой мосты на реках и шли такими местами, по которым прежде никогда не ходили. Воеводы великого князя и псковитяне погнались за ними и догнали у озера Смолина. Немцы поставили свой кош и говорили между собой: «Если Русь ударится на кош, то мы выйдем из Псковской земли; а если Русь нападет на нас, то нам придется здесь головы сложить». Действительно, сначала псковитяне, а потом москвичи бросались на обоз, перебили чудь кошевую и в заключение начали драться между собой за добычу. Во время погони и грабежа обоза войска расстроили свой строй. Воеводы ездили по полкам и хотели привести их в порядок: псковский князь ездил и загонял псковитян, разбредшихся розно, чтобы они были в строю, но за это занятие своего князя псковитяне из-за кустов обзывали его разными прозвищами. Все это повело к тому, что между немцами и русскими была сеча, но невелика, и кончилась тем, что первые благополучно воротились домой[196]. Вообще все эти походы 1502 года Плетенберг предпринимал, потому что надеялся на помощь литовских войск, которые в нынешнем году по договору должны были напасть на москвичей одновременно с немцами. Но эти литовские войска без дела простояли в Полоцке[197]. Этим война около Пскова кончилась, и в следующем году было заключено перемирие. Из несостоявшегося посольства в Крым[198] узнаем, что Иван Васильевич об этих военных событиях так наказывал говорить: в Пскове находились немногие люди государевы, и на том бою немцы убили одного или двух человек, а воеводы великого князя немцев побили. В рукописи этого посольства далее следует несколько зачеркнутых слов о том, что немцы приходили в Псковскую землю, а у воевод не все люди были вместе.
В Москве на 1502 год приготовлялись к более важному предприятию, чем то, которое было в псковских землях. В прошлом году немцы и литовцы хотели осаждать Псков; в нынешнем же году литовцам было не до Пскова, вследствие тех дел, которые были на их границах со степями, немцы и литовцы желали взять Псков, зато москвичи теперь захотели взять Смоленск. Как только в Москве услыхали о победе Менгли-Гирея над Ших-Ахматом, то двинули рать к Смоленску. Во главе этого войска стоял сын Ивана Васильевича Дмитрий, по прозванию Жилка; вместе с ним были князь Василий Холмский и Яков Захарьевич. 14 июля, в день Шелонской и Ведрошской битв, выступила рать для осады Смоленска. Но осада была неудачна, приступы к городу были отбиты литовцами. Какое впечатление должны были производить на москвитян постоянные их успехи, свидетельствует то, что после трех лет тяжелой войны они решились осаждать такую сильную крепость, как Смоленск, и, в сущности, выслать под нее последние свои силы. Зато постоянные неудачи литовцев и их союзников делали то, что когда началась осада Смоленска, то 3 августа в Минске было написано письмо от епископа Виленского, Войтеха, и всей рады Великого князя Литовского Александра, к братьям своим и приятелям, князьям и панам рады Великого князя Ивана Васильевича, государя всея Руси. В письме говорилось, что прошлым годом уже начались переговоры о мире, а нынешней зимой Яков Захарьевич писал к Яну Юрьевичу о том, чтобы переговоры продолжать:
«Да, у нас случилось то, что Божией волей король польский Альбрехт скончался, и за выбором его брата, великого князя Александра, в короли некогда было начать переговоры; теперь же радам государей следовало их вести к миру между собой; поэтому великий князь выслал бы опасные грамоты на послов короны польской и Великого княжества Литовского».
Это письмо было послано литовцами в московский стан под Смоленск и отсюда переслано в Москву (получено в Москве 23 августа). 27 августа отправлен был ответ от имени бояр московских; в письме по обычаю вину начатия войны складывали на литовцев. Вместе с этим письмом была отправлена и опасная грамота на послов Великого князя Литовского. Отправляя эти бумаги через свой стан под Смоленском, Иван Васильевич наказал сказать сыну, чтобы он, отпуская от себя Войтехова человека, не дозволял ему входить в Смоленск, для того чтобы там не знали, что дана опасная грамота на послов:
«Да и вы бы за тем дела не откладывали, а, уповая на Бога, Живоначальную Троицу, на Пречистую Божию Матерь, на святых чудотворцев и родительскую молитву, города Смоленска доставали, посмотря по делу, как Бог вас вразумит». Далее в этих речах Ивана Васильевича к сыну есть замечательная прибавка: «Нечто великий князь Александр пойдет к Смоленску на помощь или людей пошлет, то ты бы меня об том без вести не держал. Я здесь нарядил сына своего, Василия, со многими людьми, и его, да и царевичей, которые к нам ныне приехали, да и казанскую рать часа того». Эти слова имеют особенный смысл: Иван Васильевич употреблял последние свои средства в борьбе с Литвой, и это письмо показывает, как они были уже незначительны, и в то же время как употребление их было опасно для государства. Он хочет послать царевичей, которые приехали: то были братаничи Ших-Ахматовы. Сам Ших-Ахмат, когда разогнали его Орду, убежал только с 400 человек или немного больше; поэтому нельзя предполагать, чтобы у его двоюродных братьев осталось народу многим больше, чем у него самого. Что же касается казанской рати, то хотя в ней, положим, и больше было народу, чем у царевичей, но, тронувши ее с места, значило совершенно очистить восточные пределы Московского государства и подчиненную ему Казань, у которой притом были не совсем спокойные соседи – ногайцы[199].
Дмитрий Иванович не мог взять Смоленска, но пошел от него не домой, а начал опустошать те места, где еще не бывали московские войска. Был взят город Орша и отсюда начались опустошения на юго-восток, между Сожем и Днепром, т. е. на запад от Мстиславля; потом край между Днепром и Двиной, даже до Березины, был тоже опустошен; у Витебска был сожжен посад, подходили даже к Полоцку. При этом с севера помогали этим набегам войска, находившиеся в новгородских областях[200]. 23 октября Дмитрий Иванович возвратился из своего похода. Но обещанное посольство из Литвы для переговоров о мире еще не являлось в Москву; в Литве как бы дожидались исхода всех событий этого года, и только с половины декабря начались переговоры. Войска, посланные Александром на помощь к Смоленску, простояли без дела около Минска.
Изложив события этой войны, кажется, не имеем права сделать такой вывод, что «война продолжалась четыре года, но военные действия шли медленно: иногда по целому году не было движения ни с той, ни с другой стороны»[201]. Кроме Ведрошской битвы, каждый год ознаменовался каким-нибудь важным событием. Но здесь должно заметить другое, что, кроме первого года войны, в остальные два (потому что война шла только три года) все важные действия московских войск совершались осенью. Это объясняется влиянием степных дел. Что касается до завоеваний москвичей, то они все были сделаны главное в первый год, при помощи князей; далее завоевания нельзя было продолжать, не взявши Смоленска, и это дело уже совершил сын Ивана III.
Александр решился наконец вступить в переговоры о мире с Москвой и главному своему союзнику, магистру ливонскому, объяснял причину таких своих действий тем, что союзник его, царь заволжский, пришел было к нему на помощь, но Менгли-Гирей, царь перекопский, согнал его с Поля; а он, Александр, поэтому должен был объяснять перекопскому, что Ших-Ахмата приводил не на него, а на московского; кроме этого, еще то, что Александру приходится защищаться не только от московского и перекопского, но литовским и польским границам еще грозят своим нападением турки; наконец, хотя, по условию, литовские войска в нынешнем 1502 году должны были помочь ливонским войскам, но они под начальством пана Черника простояли в Полоцке и не шли, потому что денег не было. Вследствие этих и других причин Александр объявлял, что хочет мириться с московским великим князем, и приглашал к этому же магистра. На это магистр ответил упреками, что литовцы не помогли вовремя; теперь же он не может дать положительного ответа о всем деле, потому что нет при нем всех советников, но вообще благодарит за то, что без него король не хочет один мириться[202]. Все эти пересылки кончились, однако, тем, что согласие на заключение мира с Москвой и со стороны магистра было дано. В половине декабря рада Литовского Великого княжества прислала к московским боярам грамоту, в которой объяснялось, что паны рады просили прислать опасный лист на великих послов литовских и польских, а в Москве дали только на послов литовского великого князя Александра. При этом паны рады просили, чтобы также дан был опасный лист на послов ливонского магистра, и извещали бояр, что едет в Москву Сигизмунд Сантай, посол от папы и короля угорского. Этот посол приехал в Москву 29 декабря; 1 января был у великого князя и принял от папы благословение и поздравление, а от короля Владислава – поздравление. В грамоте от папы, Александра VI, объяснялось «любимому сыну», что христианским государям нужно соединиться для борьбы с неверными турками и что папа, Александр, «посреди своих иных спасительных попечений», устроение этого союза поручил кардиналу Регнусу. Посол также подал грамоты и от этого кардинала Регнуса, с изложением тех же дел. Таким образом, явился еще посредник в борьбе Москвы с Литвой, папа, и это посредничество в Москве приняли. На другой день посол должен был явиться к великому князю с речами от короля Владислава, но вследствие обычного московского угощения посол «той ночи пьян расшибся, да, за немочью, с королевыми речами не был», а был за него толмач, который и подал списки с этих речей. Так как речи от угорского короля имели тот же смысл, что и два года назад, то и ответ соответствовал прежнему. При этом в ответ на речи пана была изложена главная причина войны: принуждение православных к католичеству, а что против неверных москвичи всегда стояли и хотят стоять. Впрочем, теперь все дело Сигизмунда Сантая заключалось в том, чтобы из Москвы даны были опасные грамоты на послов польских и литовских. Эти грамоты были даны, и вместе с ними дана была опасная грамота от «царя всея Руси» для немцев, которые «били челом» Александру, королю польскому и Великому князю Литовскому, что хотят прислать своих послов к царю всея Руси «бить челом». Литовский посланец поехал из Москвы 18 января, а угорский и папин посол остался в Москве дожидаться Александровых и ливонских послов.
4 марта эти послы (Петр Мышковский от Польши, Станислав Глебович от Литвы и Ивашка Гильдорн от немцев) прибыли в Москву и 7-го были у великого князя. Александровы послы в речах говорили, чтобы постановить мир на прежнем докончанье и всех пленных выпустить на обе стороны[203]. Во время этого первого представления послов были поданы письма Елены Ивановны, через ее канцлера, Сапегу, к отцу, матери и братьям, Василию и Юрию. На эти письма мы обратим несравненно более внимания, чем на самые речи послов, так как эти письма есть вопль о несостоятельности польско-австрийской брачной системы, программа того, что надеялись получить ягайловцы посредством брака, и в то же время эти письма были, так сказать, соломинка, за которую хватались погибающие. Весь ум, который создал знаменитую брачную политику, так сказать, вылился в этих письмах, и все, что прежде было разбросано в посольствах, повторилось теперь здесь всецело. «Отец мой, Иоанн Васильевич, Божией милостию, государь всея Руси, самодержец Царства Казанского и иных – такой титул давала Елена Ивановна своему отцу в то самое время, когда ее муж не употреблял и титула «государя всея Руси». – Дочь твоя тебе челом бьет… Государь мой муж послал к тебе великих послов о тех обидных делах, которые от твоих людей, с Божия попущения, начались. Многая кровь христианская проливается, жен и детей ведут в неволю, вера христианская гибнет, церкви Божия пустеют, и все это от докончанья, крестного целованья и кровного связанья между вами, христианскими государями». Смысл этих слов мы уже видели отчасти и в посольских речах литовцев; в этом письме, точно так же, как и в посольствах, все дело сводилось к тому, что несколько человек произвели войну: «Отцы их, изменники, прежде там в Москве, а дети их теперь в Литве, и дай им Бог, изменникам, то, что было родителю нашему от их отцов; они промеж вас, государей, мутят, а сами по шею в крови ходят» и т. д.
О самой же Елене Ивановне говорилось:
«Вся вселенная вопиет, и ни на кого, как только на меня, что будто я к тебе, государю, пишу, приводя тебя на то дело, и говорят, какой отец бывает враг своим детям?» Надежды, которые питали литовцы при заключении Александрова брака, высказаны в письме так: «Господин, государь батюшка, вспомни, что я есть служебница и девка твоя, и дал ты меня за такого же брата своего, как и ты; а ведаешь ты сам, что ты дал ему за мной и что потом я ему с собой принесла; однако ж, государь мой держал меня в чести и жалованье… Государь муж мой, его мать, братья его, короли, зятья и сестры, паны рады и вся земля его, все надеялись, что со мной из Москвы в Литву пришло все доброе, вечный мир, кровная любовь, дружба и помощь на поганство; но теперь видят, что со мной пришло всевозможное зло… а я сама разумею и как вижу, что делается в миру, что всякой заботится о своих детях и всяким их добром промышляет, и только одну меня, по моим грехам, Бог забыл. Господин Батюшка! Слуги наши будучи и не по их силе и невозможно верить, какую казну дают за своими дочерями, да еще и потом каждый месяц дарят и тешат; да это делают и не одни паны, но все так о своих детях заботятся, только на одну меня Господь Бог прогневался, что пришло твое нежалованье». Высказав упрек в том, что московский государь, во-первых, так непочтительно относится к мнению о нем таких важных особ, как мать Александра, его братья короли и паны рады, а во-вторых, не считает интересы государства так, как считают свои личные интересы польские паны; далее в письма говорится об условиях, на которых литовцы хотели бы теперь по нужде помириться: «Писала бы к тебе, государю, отцу моему, об этом и больше, да, ради великой беды и сердечной жалости, не могу ничего умом придумать и только с горькими и великими слезами и плачем тебе, государю и отцу, челом бью: вспомни, Бога ради, и меня, служебницу и кровь свою, оставь гнев безвинный и нежитье с сыном и братом своим, а первую любовь и дружбу, которую вы с ним заключили, соблюди, чтобы, ради того нежитье и нелюбви вашей, еще больше кровь христианская не проливалась, а поганство не смеялось и изменники не радовались… а теперь муж мой послал к тебе послов, и если в чем он выступил, то в том исправит, а если выступу не было, то смилуйся надо мной, возьми старую любовь и дружбу!..» Наконец, литовцы, чтоб быть последовательными и приводить всякие дела к личным отношениям, в письме говорили, что если на этих условиях не будет заключен мир, «тогда уж сама уразумею, что не к государю моему мужу нелюбовь твоя, а ко мне, что не хочешь ты меня видеть в любви и чести у мужа, свекрови, братьев и подданных…» В письме также много говорилось о греческом законе; так, например, что если вышеупомянутый мир будет заключен, «то святым Божьим церквам и святителям греческого закона мирное совокупление, а мне в греческой вере утверждение». Относительно же принуждений Елены Ивановны к римскому закону все отвергалось. В письмах Елены Ивановны к Софье Фоминичне и братьям повторялось то же, что и в письмах к отцу, с прибавлением просьбы ходатайства о мире у отца. Вообще, эти слова писем принадлежали столько же самой Елене Ивановне, сколько ей принадлежало все устроение ее судьбы; ее лично несравненно более интересовал не вопрос о значении титула государя всея Руси, а, как увидим ниже, собольи меха и тому подобные вещи. Иван же Васильевич по достоинству оценил все эти письма. Отпуская послов, он сам говорил против речей и письма дочери к ее канцлеру, Сапеге:
«Привез ты нам грамоту от дочери, да и словом нам от нее говорил; но в той грамоте она иное не по делу писала, и непригоже было ей к нам так писать». При этом Иван Васильевич повторил то, что обыкновенно говорилось об известности принуждений православных в Литве к римскому закону, и кончил также известными словами:
«Ты, дочка, к римскому закону не приступай, и хотя бы тебе за то до крови пострадать, и ты бы пострадала, а того бы не учинила. А нечто поползнешься и к римскому закону приступишь своей волею или неволей, то от Бога погибнешь, а мне и твоей матери тебя не благословили, а с зятем нашим у нас из-за этого будет беспрестанная рать». Согласно с этой речью был написан и ответ Елене Ивановне[204]. Эти последние слова были вызваны частью и тем, что когда Иван Васильевич целовал крест на договорной грамоте, то при целовании сказал послам, что и прежде требовал, чтобы принуждения в вере Елене Ивановне не было; чтобы ей была построена православная церковь на сенях во дворце, прислуга была бы из православных, а «почнет брат наш ее к римскому закону нудить, то было бы ему ведомо, что нам того не оставить, и за то стоять, сколько нам Бог поможет». Так как литовцам было известно, что значить это стоянье, то они, услышав знакомые слова, сказали: «Пожалуй, государь, ослободи нам выйти в сени поговорить между собой, потому что у нас есть к тебе об том слово». Переговорив между собой, послы сказали: «Король Александр приказал нам сказать тебе, государь, что он никогда не принуждал твоей дочери в верe и принуждать не хочет; но когда был он на Великом княжестве Литовском, то присылал к нему святой отец, папа, чтобы он велел своей княгине быть послушной Римской церкви и в костел ходить, но государь наш об том ей ни слова не говорил. А как взяли нашего государя на Польское королевство, то папа опять прислал посла о том же, тот посол и теперь у нашего государя, и ему еще не дано ответа, и если хочешь, государь, отправить своего посла к папе, то наш государь с твоим послом своего пошлет, или если хочешь с его послом что приказать, ино твоя воля. А папа того не хочет, чтобы твоя дочь оставила греческий закон и к римскому приступила, а только бы была в послушанье по осьмому Вселенскому Флорентийскому собору»[205].
Мы видели, что послы уже в первых речах прямо высказали, что они приехали подкрепить мир на условиях предшествующего мирного договора[206]. Бояре на первом с ними говоре (10 марта) по обычаю и довольно подробно обвиняли в причинах войны литовцев и в заключение сказали: «Все то уже минуло, да и отчина ваших государей, Лядская и Литовская земля, и если ваш государь хочет миру с нашим государем, то он поступился бы всей отчины нашего государя, Русской земли». Послы заметили, что они не видят, в чем же их государь выступил из докончанья. Бояре на это повторили старое: о начальном деле – об имени государя, и заключили все тем же требованием всей Русской земли. После этого послы разошлись с боярами, объявив, что их государь приказал им только подтвердить старое докончанье. Через день после этого (12 марта) послы решились начать переговоры; они прислали к князю Василию Даниловичу Холмскому своих приставов, чтоб им видеться с боярами. Великий князь приказал послам быть на дворе и выслал к ним бояр. На вопрос бояр, что послам нужно, последние подали верющую грамоту боярам от панов рады польских и на основании ее говорили речь о том, что «Государства Польское и Литовское давно и крепко между собой соединены, и их государю во всей вселенной не было бы отказано в невесте, а теперь случилось то, что всему христианству удивительно, что он, взявши себе супругу у вашего государя, и как будто бы ее взял для такой вражды? Да также удивительно, что мы, советники государей, допускаем их до такой вражды». На эту же старую тему, вслед за этой речью, была говорена другая, от панов рады литовских. Бояре выслушали речи и потом спросили послов: «Есть ли у них какие иные речи?» Послы отвечали: «Которые города и земли государь ваш взял у нашего государя, и он бы то ему отдал; да чтобы мир был по докончанью». Бояре сказали опять прежнее: «То докончанье порушилось, нельзя теперь так статься; а государь наш просит у вашего всей своей отчины, Русской земли». Вследствие всего этого начались между боярами и послами спорные речи об имени и отчине, и в заключение послы сказали, что они обо всем поговорят с угорским послом, а бояре поговорили бы с своими товарищами, чтобы дело государей пришло к доброму концу.
Призванный в посредники угорский посол был (15 марта) у великого князя и подал запись, в которой говорилось, что «послы были у него и говорили, что бояре не склоняются нимало, и не только докончанье откладывают, но еще и всей Русской земли требуют, а послы крепко стоят на докончанье. Но Ваше бы Пресветлое Величество благоволили об этом подумать иначе, потому что мир нужен для союза против турок, и притом таким упорством можно воздвигнуть к себе ненависть всех своих братий христианских государей. Святейший отец, папа, всегда думал хорошо о Вашем благоверии и смотрел на Вас как на защитника христианства; теперь же, когда я донесу кардиналу Регнусу, а он папе, то что последний подумает об Вас? И что он прикажет делать кардиналу против тех, которые рушат собрание против неверных?» и т. д. На это был дан ответ, что, с тех пор как Александр сделался недругом, не для чего отступаться от своего, и почему же не хотеть нам всей своей отчины, Русской земли? Как прежде с послами Александровыми, так теперь и с посредником завязался спор, и Сигизмунд Сантай говорил, что об имени и о дочери великого князя ничего нет в докончанье. После этого посредник представил новую запись: «Вижу, что Вашему государству жалко отдать все взятое, то, по крайней мере, половину взятого возвратите своему зятю, пленных же выпустите; до того же времени, когда устроится полный мир, при помощи посредников, заключите перемирие». На следующий день после этого (16 марта) угорский посол был приглашен для переговоров, и ему бояре сказали, что отступаться от своей отчины, Русской земли, нельзя. Сигизмунд на это ничего не говорил, и ему приказано ехать на подворье. В этот же день литовские и польские послы прислали сказать, чтобы им быть на дворе великого князя. Они были поэтому приглашены на следующий день и сказали боярам: «Коли нет между государями доброго конца, то между ними теперь учинилось бы перемирие». Бояре на это отвечали только, что скажут об этом государю. Когда через два дня (20 марта) послы были на дворе великого князя и просили ответа речам и отпуска, то угорский посол подал запись, в которой объяснял тоже, что если государь не хочет взять мира и перемирья, то отпустил бы послов к их государям. На это было сказано боярами, что если король Александр не хочет прочного мира, то отчего же не взять и перемирье, как пригоже.
Паны предложили, чтобы перемирье было постановлено на шесть лет и потом различные определения относительно владений[207]. Решено же было так, что во время перемирья пусть каждый владеет тем, чем владел во время войны. Бояре предложили составить по этому случаю образцовые грамоты, и когда они прочли их пред послами, то последние (22 марта), выслушав грамоты и еще раз сами прочитавши их для себя, сделали замечание, что в них писаны некоторые волости, которые во время войны не были во владении москвичей. По поданному послами списку таких волостей великий князь велел хорошенько о них разузнать. После справок (24 марта) бояре представили послам свой список, и в нем были указаны не занятыми москвичами и такие волости, которые паны считали занятыми, также в числе занятых такие, которые находились в списке послов, как управляемые теперь литовцами. О последних волостях послы прямо сказали: «Милые панове! Поговорите со своей братией, да и до своего государя донесите, чтобы он тех волостей поступился, потому что без них городам, к которым они тянут, нельзя быть, а не поступится он тех волостей, то нам без того нельзя дела делать; да также приказал бы Великий князь Литовский украйные города и волости писать в перемирные грамоты». Бояре тоже прямо отвечали: «Мы об этом поговорим со своей братиею, и если понадобится, то и до государя донесем; только вы, панове, нам скажите: все ли ваши речи, и о ином (т. е. о волостях) ни о чем не будет слова?» Послы: «Только то спустите, то можно и перемирные грамоты писать». Иван Васильевич исполнил просьбу послов для своего свойства с литовским государем. После этого был разговор о пленных, но так как пленных было больше в руках москвичей, то, вероятно, поэтому Иван Васильевич это дело решил так, что до заключения мира оставить их на обе стороны.
25 марта 1503 года начали писать договорные грамоты, и после нескольких вопросов о форме писания грамот бояре с послами взаимно решили это дело. Главный вопрос был тот, что Киев и другие города писать не отчинами, а землями. Срок перемирья назначено считать по Благовещенье 1509 года. Теперь граница московских владений от Литвы шла по Семи и Десне до Чернигова, от Чернигова на северо-запад близко Днепра к реке Соже и вверх по ней мимо Мстиславля, и потом, огибая Смоленск, через Западную Двину, мимо Велижа (который оставался в московских владениях) и, пересекая теперешнюю Витебскую губернию, на северо-запад мимо Себежа (в литовских владениях) к Опочке. Условия пeремирия были как в обыкновенных перемирных грамотах, а главные особенности те, что выше изложены. Грамоты дописали 28 марта. Писарь Сапега, бывший при писании грамот, объявил, чтобы великий князь велел боярам говорить с немцами о перемирье, а без этого паны не запечатают грамот. Когда ливонские послы приехали в Москву, вместе с Александровыми послами, то их приняли. В первый день они вместе с другими послами ели у великого князя, но после стола потчевать их вином никто к ним на подворье не ездил. Начиная переговоры, Иван Васильевич приказал всем послам быть на дворе, но немцев не звали. Когда дело дошло до переговоров о перемирье, то угорский посол напомнил о послах князя-магистра, что и за ними следует послать, но на это не дано было ответа. После слов Сапеги великий князь приказал немцам быть на дворе, и казначей, Дмитрий Володимирович, начал с ними разговор. Но немцы о перемирье говорили не по пригожу. (Мы не имеем записанным этого разговора.) На другой день (30 марта) великий князь велел быть на дворе всем послам, и немецким с ними. Когда послы явились, то угорский посол подал запись о том, что «перемирье на шесть лет говорено и на магистра ливонского, но его послы, после вчерашних переговоров, сказывали ему (угорскому послу), что бояре в разговоре с ними их государя и их самих соромили и многие неприличные слова говорили: я, государь, дивлюсь, чтобы такие дела были с твоего дозволения; поэтому, государь, прикажите, чтобы тому делу (переговорам) был конец учинен, потому что послы короля и великого князя Александра никакого дела не сделают без ливонских». На это был дан ответ, что «государь взял перемирье с королем, но так как послы говорят, чтобы взять перемирье на шесть лет и с ливонскими немцами, то у немецких послов речи выслушаны, и для свойства с Александром королем сказано немцам, что наместникам Великого Новгорода и Пскова приказано взять с ними перемирье по старине. Вы послушайте, что на это говорят немцы: что они приехали не бить челом о перемирье, а сказывают, что просил магистра Александр король о том, чтобы он с нами перемирье взял, и теперь они хотят взять перемирье с нами, а не с нашими наместниками и отчинами. Так вот вам грамоты, как прежде присылали магистр и вся Ливонская земля бить челом о перемирье к нашим наместникам и отчинам, и вы сами посмотрите, гораздо ли они так говорят?» Послам были принесены грамоты, и они их вычли; немецкие послы присутствовали при этом. Послы сказали, что немцы вчера говорили не гораздо, и грамотам пригоже быть таким, какие были прежде, и заключать перемирье немцам следует в Новгороде. Послы только и сказали, чтобы велели написать образцовый список перемирным грамотам с немцами. Когда это было исполнено, то послы сказали, что теперь немецкое дело уже вконец положено и следует самое большое дело тоже вконец учинить. На это тоже было дано согласие.
Насколько выгодно было перемирие для литовцев, то лучшие судьи в этом деле они сами, и это их суждение увидим на самом деле, когда Александр будет утверждать договор; теперь же должно сказать о том, что обстоятельства соединили немцев с литовцами против Москвы, которая никогда не хотела принять ливонцев под свое соблюденье. Москвичи теперь дозволили ливонским послам приехать в Москву вместе с литовско-польскими послами, но только бить челом о мире, а до переговоров вместе с литовцами не допустили, и, отделяя немцев от литовцев, москвичи, на оснований старины, заставили представителей всех ягайловцев подтвердить свои требования относительно ливонцев. Поляки и литовцы теперь выдали немцев; скоро увидим, что и немцы будут точно так же выдавать их Москве. Только тяжелые обстоятельства, и то впоследствии, соединят все эти дворянские страны в один союз для борьбы с той же мужицкой Москвой.
Немецкое дело было для ягайловских послов небольшое дело: большим делом они считали утверждение своих перемирных грамот. Послы (по приглашению бояр) привесили к грамотам печати, а Иван Васильевич и Василий Иванович, великие князья, целовали на грамотах крест. После речей о греческом законе, которые выше изложены, послам подали мед в золотых сосудах, и потом великие князья отпустили их, приказав к их государям поклоны; угорскому послу, кроме того, приказано было от Ивана Васильевича сказать его государю, чтобы «Владислав, брат и сват, по своему родству и дружбе, делал бы так, чтобы послы между нами ходили и здоровье наше видели».
Послы поехали из Москвы 6 апреля, а 6 мая[208] отправились из Москвы послы от Ивана Васильевича, боярин Петр Плещеев с товарищами, для присутствия при Александровом крестном целовании на договорной грамоте. В речах к Елене Ивановне послы должны были говорить, что «Божья воля сталась: матери вашей, а нашей государыни, великой княгини Софьи, в животе не стало, и она, отходя от сего света, приказала тебе благословение и прощение; а только ты поколеблешься в греческом законе и похочешь приступить к римскому, то мати твоя приказала тебе, что она тебя про то не благословляет».
Послы ехали в Литву медленно: от Москвы до Дорогобужа их путешествие продолжалось с лишком три недели. Это рассердило Ивана Васильевича, и он послал к ним грамоты, чтобы они ехали быстрее. Когда они въехали в Литву, то не присылали о себе никакого известия, и вот 20 июля прислал в Москву князь Семен Бельский грамоту, в которой говорилось, что будто Александр задержал московских послов и отослал их в Троки. Вследствие этой вести Иван Васильевич отправил (24 июля) грамоту к своим послам: упрекал их, что они дурно делают, что ничего не отпишут в Москву о делах, и при этом приказывал, чтобы посланного с этой грамотой они отпустили так, чтобы он воротился в Москву к Успеньеву дню (15 августа), и только он не приедет к этому сроку, «ино послы угорской, польские и литовские говорили от своих государей неправду и нам лгали, а князь великий Александр нам ратен». Посланный к назначенному сроку не явился, а 26 августа приехал человек от Александра о том, что украйники московские не могли отстать от своего давнего обычая и начали обижать литовских подданных, поэтому послов позадержали, чтобы дать подробное известие о тех обидах. На это был ответ, что обидных дел со стороны московских поданных не знают, а знают только обиды со стороны литовцев, да и литовский гонец не привез списка этих обид, но того не слыхано, чтобы ради обидных пограничных дел задерживались послы. Своим же послам Иван Васильевич приказал, чтобы они непременно дали знать о себе к Воздвиженьеву дню (14 сентября); если же не будет к этому сроку известия, то, значит, Александр, как прежде с послами, так и теперь, приказывал неправду и не хочет никоторого доброго дела.
Александру, как видно, тяжело было подтвердить невыгодный для Литвы договор; он задерживал московских послов, и даже, отправляя последнюю грамоту к Ивану Васильевичу, он не дал еще крестного целования на перемирных грамотах, а между тем московские послы жили в удалении от двора, в селе. Только 27 августа Александр привесил к перемирной грамоте свои печати и поцеловал крест. Отпуская бояр, Александр говорил им: «Молвите от меня брату моему и тестю, что которые наши земли он поймал за себя, и он бы нам те земли отдал, а которых людей поймал, и он их отпустил, чтоб из-за того между нами братство и любовь не рушились».
Еще в то время как Александр отправлял послов в Москву для заключения договора, то, по дошедшему до нас наказу послам, литовцы, в случае смерти завоевателя, хотели увеличить свои требования. После заключения перемирия старый московский государь жил недолго: ему уже было 65 лет. Договаривающиеся стороны условились, чтобы в течение перемирия ездили послы между государями, для того чтобы привести их к миру. Но первая посылка в Литву из Москвы была не об этом. В ноябре 1503 года поехал в Литву Никита Семенов Губа-Моклоков; посольство к Александру было о проезжей грамоте через его владения для датского посла и по другим делам. Одновременно с его отъездом из Москвы приехал туда из Литвы гонец о делах пограничных. Получив на дороге известие об этой присылке, Моклоков поехал к Александру. Он относительно проезжей грамоты получил ответ, что король и великий князь Александр, «помня свое слово и перемирную грамоту, как и прежде никогда не выступал ни в чем перед своим братом», посла датского пропустит чрез свои владения и грамоты даст. Моклоков привез эти грамоты, но в проезжей грамоте чрез польские владения, которая была писана по-латыни, титул «государь всея Руси» был пропущен. Выше мы видели, что в проекте наказа послам правительство Александра хотело, чтобы этот титул по крайней мере не был употребляем в отношениях к Польше. Это дело не было поднято во время переговоров, и его пришлось оставить до другого времени, но и теперь оно не решилось в пользу Александра. Моклоков воротился в Москву 7 февраля, а 26-го приехали Александровы послы для переговоров о мире (впрочем, это было не главной целью посольства). В речах послов говорилось: «Для братства и дружбы ты бы нам нашу отчину вернул, потому что сам можешь разуметь, что каждому своя отчина мила и каждому своего жаль; мы надеемся, что ты, брат наш и тесть, в чувство придешь, лакомство на наши земли оставишь, лихих людей не будешь слушать и вместо нас неприязнь обратишь на врагов имени Христа». Ответом на это было обращение польских острот на их авторов: «Брат наш нам правду говорит, что каждому своя отчина мила, и каждому своего жаль; а брату нашему и зятю ведомо, что Русская земля, Киев, Смоленск и иные города, из старины наша отчина, и нам ныне своей отчины жаль». Но вопрос о титуле повел к дальнейшим спорам, бояре говорили: «Король Александр, как прежде не правил по договорным грамотам, так и теперь не правит: в проезжей русской грамоте через Литву имя государя написано по перемирной грамоте, а в проезжей латинской грамоте чрез Польшу государево имя писано не как следует». Послы на это начали говорить, что их государь в докончальной грамоте написал титул «Государь всея Руси», свойства ради, потому что вашему государю этот титул нравится. «Чем это ваш государь дарит нашего свойства ради»? – отвечали бояре и начали показывать докончальные и посыльные грамоты других государей как доказательство настоящего титула Ивана Васильевича. Александрово правительство поспешило поправить дело о титуле следующим образом. В конце 1504 года приехал в Москву от Александра гонец: он привез грамоты для послов с требуемым титулом и объяснял от имени Александра это дело так: «Писарь Великого княжества Литовского знает наши титулы, а писарь Короны Польской, который мало знаком с докончальными и перемирными нашими грамотами, не удивительно, что ошибся и так твое имя написал».
Признание и поляками титула «государя всея Руси» за московскими государями было последним важным делом Ивана Васильевича, в его отношениях к правительству Александра. Сношения Москвы с Литвой шли до самой смерти Ивана Васильевича: они были о делах пограничных и также об отъезчиках[209].
В конце 1505 года посланный от Александра к тестю о пограничных делах приехал в Москву и правил посольство Василию Ивановичу, потому что его отец 27 октября 1505 года скончался[210]. Весть о смерти завоевателя была получена в Литве, и Александр обратился с этим известием в Ливонию. Прежде, когда было заключено перемирие, то Александр утешал магистра тем, что татары могут напасть на московские владения, и этим обстоятельством можно воспользоваться[211]. Теперь же Александр говорил магистру через посла, что в такой час потребный, когда московский государь умер, следует, взявши Бога на помощь, поправить свои дела по-старому и что для этой цели он собирает сейм в Вильне[212]. Александр отправил также и посольство в Москву, потому что по договорной грамоте послы для приведения государей к миру должны ездить между ними. Послы приехали в Москву 15 февраля 1506 года[213] и говорили о прочном мире, как было прежде сего, а которые города и волости забраны, и тем бы великий князь поступился, людей же их из плена выпустил, а обиды оправил. Молодой государь отвечал, что доброй смолвы желает, как будет пригоже, чужих же городов и волостей не держит, а держит только свои[214]. Должно быть, под влиянием этого неробкого ответа, в мае 1506 года, Александр говорил магистровым послам, что хотя их неприятель никогда своих обещаний не держал, но им следует держать пeремириe до конца и без великой помощи против такого важного неприятеля дела не начинать; особенно нужно смотреть и дожидаться, как молодые княжата будут управлять в своем панстве, и если между ними будут какие-нибудь ссоры, то тогда можно все поправить по-старому; да также князья пограничные, которые всегда от предков короля ласку имели, могут, вместе с младшими братьями великого князя, обратиться к королю, и тогда, с помощью Бога и магистра, можно все потерянное вернуть[215].
У Александра, кроме магистра, явился более деятельный союзник: это Мухаммад-Амин Казанский. Он отправил в Литву посольство, в котором извещал, что захватил москвичей у себя, а посланное войско великого князя под начальством князя Дмитрия разбил, и тот бежал; в заключение Мухаммад-Аминь приглашает Александра к союзу. Но эти послы явились в Литву уже после смерти Александра и обратились с речами к Сигизмунду[216]. Впрочем, Александру невозможно было воспользоваться предложениями казанского царя, так как ему в конце жизни должно было заняться делами со стороны степей, потому что крымцы делали на владения его набеги, а в то же время из Москвы говорили в прежнем тоне. Василий Иванович, извещая Александра о своем вступлении на престол, говорил через послов, чтобы король правил по докончанью: своей жены, а великого князя сестры к римскому закону не нудил. На эти старые речи отвечали, что никого к римскому закону не нудят[217].
Как только пришла весть в Москву о смерти Александра, то великий князь послал навестить сестру и приказал ей говорить: «Чтобы она похотела и говорила бы бискупу и панам, всей Раде и земским людям, чтоб похотели его государства служить; если же начнут опасаться за Веру, то государь им в том ни в чем не порушит, как было при короле, а жаловать хочет и свыше того. Да приказал великий князь королеве челобитье. Ко князю Войтеху, бискупу Виленскому, пану Радивилу и всей раде приказал великий князь о том же, чтобы они похотели его на государство». Как прежде брачная система, так теперь избирательная, не приложимая к государствам, подобным Московскому, с первого раза осталась без последствий, и Елена Ивановна дала ответ, что король Александр поступился государством своим брату своему, королевичу Жигимонду. Сигизмунд же, еще королевич, прислал к Василию Ивановичу сказать, что хочет слать к нему послов о многих делах, а короля Александра в животе не стало[218]. Эти послы явились в Москву в конце марта 1507 года[219] и говорили Василию Ивановичу от его свата и брата, что он сел на своих отчинных столах, литовском и польском, и что теперь следует восстановить вечный мир, а захваченные земли отцом Василия Ивановича возвратить. Жалобы на прежние обиды кончались словами: «Мы имеем упование от Бога, что суд и правда Божия не отступят от того, кто в правде стоит и страх Божия в сердце держит». На вызов последовал вызов: Василий Иванович отвечал, что он держит свою отчину, чем пожаловал его и благословил отец и дал Бог от прародителей, да и вся Русская земля наша отчина. Так как послы жаловались на захваты земель во время перемирия, то на это было сказано, что перемирье было только с королем Александром, и тогда все исправляли, а «с Жигимондом-королем перемирья не было, впрочем, великий князь миру с ним хочет, как пригоже». Отпуская послов, Василий Иванович приказал им передать королю, чтобы он Елену Ивановну держал в чести и к римскому закону не нудил[220].
Сношения между государствами прекратились.
Из предыдущего можно видеть, что причины успехов Московского государства в отношениях к Литве враги полагали, во-первых, в счастливых обстоятельствах, а во-вторых, в личных талантах Ивана Васильевича. Александр, как видно, признал эти таланты и за сыном Ивана Васильевича и ждал для себя выгод от перемены обстоятельств. Сигизмунд надеялся на то же, и обстоятельства, по-видимому, благоприятствовали ему. В Северной России все было спокойно: молодые княжата жили мирно, служебные князья тоже не поднимали никакой смуты. Но со стороны степняков было совсем другое. В половине лета 1503 года Ших-Ахмат кочевал с мурзами за Медведицами; людей у него было мало. Ших-Ахмат просил, чтобы Иван Васильевич достал ему Астрахани, а он ему прямым другом учинился и от недругов московских отстал, а что он отправил посла в Литву, то это затем, чтобы оттуда отпустили его послов, которые с прошлого лета там остались[221]. Но в Литве в это время рассуждали, отпустить или задержать Ших-Ахматовых и ногайских послов; если задержать, то содержание их только лишний расход, потому что они много съедят, да и одежду, что им дана, издерут[222].
Между степняками была рознь, и Менгли-Гирей требовал от мурз, чтобы они перевезлись за Волгу, а Ших-Ахмата от себя отослали. Ших-Ахмату было дурно так жить; Иван Васильевич обещал, что когда у него будет конь потен, то он шел бы в Москву, где его пожалуют и место дадут в своих землях. Но Ших-Ахмат пошел к Киеву, потом в Белгородчину, отсюда, гоняемый белгородчанами, он прибежал в Киев. Дмитрий Путятич схватил царя и отослал его к своему государю. Здесь решили, что прежнего своего союзника следует задержать. Со времени победы над Ших-Ахматом Крымская Орда могла покуда не бояться врагов. В Крыме жил московский посол Заболотской; он не получал из Москвы никаких вестей и в то же время не имел денег. Заключивши пeремирие с Александром, Иван Васильевич, по обычаю, не извещал об этом Менгли-Гирея. В июле 1503 года пришли из Крыма татары с грамотами, в которых Менгли-Гирей изъявлял сожаление, что отправленный в конце прошлого года к нему посол из Москвы был ограблен на Поле и предлагал присылать к Путивлю своих татар для сопровождения послов. Но Иван Васильевич назначил посла в Крым только тогда, когда в Литве были задержаны московские послы. В августе (22-го), в грамоте с татарами, Иван Васильевич писал к Менгли-Гирею: «Счем присылали ко мне недруги, угорской и литовской, об том я посылал к тебе боярина, и он не дошел до тебя; сам знаешь, что с ним случилось на Поле. Я к литовскому послал, что если хочет он со мной мира, то взял бы мир с братом моим, Менгли-Гиреем, и литовский до сих мест моих послов не отпустил, а поэтому я с ним хочу начать свое дело делать и посылаю на него своих детей, да и ты бы послал также. Я ныне послал к тебе своего боярина Ощерина и наказал ему о всех делах; ему велено лежать в Путивле и ждать от тебя вести, кого ты по него пришлешь. А что ты тратил на моих послов, за то я тебе челом бью и велю уплатить». Татар, поехавших с этими грамотами, разогнали на Поле, и один из них воротился в Москву только 11 октября; Ощерин находился в Путивле; из Крыма получили вести в Москве только в августе 1504 года. А между тем в начале осени 1503 года Шемячич и Можайский прислали в Москву известие, что пришли к их землям крымские татары и просили жителей указать им путь за Днепр в литовские земли; при этом они обещали отдать взятое в плен в черниговских землях, которые они грабили по ошибке, думая, что это литовские земли. Жители этому поверили, не стали беречься, и татары произвели грабеж. Немного спустя после этого Менгли-Гиреев сын Бурнаш пришел на московские украйны и тоже начал грабить. Но из этих грабителей много было побито и взято в плен.
Когда Ших-Ахмат попался в руки Александра, то последний писал к Менгли-Гирею, что он изловил общего недруга, и с ним нечего делать иного, как представить пред царя или его самого, или его и его братьев головы. Александр при этом по-прежнему предлагал Менгли-Гирею прислать за послом, Дмитрием Путятичем. Уланы и князья приступали к царю, чтобы он это сделал. Но Менгли-Гирею слова Александровы показались угрозой, и он прислал (в августе 1504 года) татар в Москву с грамотами. В них, объявляя о своих делах, царь писал, что прежде посылать в Москву было нельзя, потому что Поле было не чисто от азовских казаков. Менгли-Гирей также просил о выпуске попавшихся в плен крымцев. Отпуская татар в Крым, Иван Васильевич писал к царю: «Александр хочет с тобой ссылаться и поставить перед тобой твоих недругов. Ших-Ахмата литовцы схватили и объявили, что это ему за то, что он приходил на их украйны; но ты сам ведаешь, что Ших-Ахмат приходил ради их же и они его звали. Ты сам теперь посмотри литовской правды и с королем не мирись, потому что ему Ших-Ахмата не отпустить, не убить и не стать с ним против тебя и меня; да если и поставить Ших-Ахмата против нас, то ведома нам литовская сила, и нам можно против короля стоять».
Когда Иван Васильевич так писал, он в то же время послу, ездившему от него в Литву, наказывал говорить, если можно, самому царю Ших-Ахмату или человеку, который ему верен:
«Ныне мне сказывали, что ты приехал в Литву, и если хочешь к нам прямого братства и дружбы, то домыслился бы сам, как тебе выехать из Литовской земли; да поехал бы ты к нам, и как приедешь, то я твою истому подниму и людей твоих пожалую, а тебе место в своих землях городы дам». Но Ших-Ахмата Ивану Васильевичу не удалось добыть в свои руки и приходилось своими средствами управляться с Крымской Ордой. Когда, наконец, Ощерин отправился в Крым, то главная его забота должна была состоять по обычаю в том, чтобы Менгли-Гирей не помирился с Александром, и объявлять царю, что великий князь взял с литовским перемирье, потому что последить обещался взять перемирье и с ним. Что же касается обещанной литовцами дани по старине, то говорить, что она не так велика, чтобы могла удовлетворить всех крымцев, потому что когда крымские люди воюют Литовскую и Лядскую землю, то они тем богатеют, а встречи им в Литовской и Лядской земле нет, так поэтому и не для чего мириться с королем[223].
Под влиянием того, что крымцам не было встречи во владениях Александра, они начали делать на них постоянные набеги. Наконец, здесь была выставлена встреча со стороны князя Михаила Львовича Глинского. Давши отпор крымцам, Александр завел сношения с Менгли-Гиреем и вскоре после этого умер. Менгли-Гирей захотел мириться с литовцами; он прислал к Александру посольство, но это посольство уже принимал Сигизмунд. Менгли-Гирей требовал, чтобы Ших-Ахмата, его братьев, слуг и ногайских послов в Литве крепко держали и рассажали по разным городам. Кроме того, Менгли-Гирей просил от Литвы дани и рассказывал, сколько прежде давали ее в Крым. Этому посольству в Литве обрадовались, тем более что Менгли-Гирей обещал, что теперь, вместо Литвы, он будет воевать московские земли, за то, что великий князь Василий без его спроса послал войско на казанского царя. Сигизмунд отвечал на это посольство, что Александр забыл страшные нападения Менгли-Гирея и его детей и хотел с ним жить, как было при предках, а он, Сигизмунд, хочет того же; поэтому, обещая дань, приглашает к союзу на общего врага московского[224]. Эти сношения Сигизмунда с Менгли-Гиреем повели к тому, что последний дал шерть и в то же время пожаловал Сигизмунда русскими землями, не только находящимися во владениях Сигизмунда, но Псковом и Новгородом[225]. Это последнее пожалованье случилось позднее августа 1507 года.
Менгли-Гирей объявлял, что заключает союз с литовским государем на московского, потому что последний обижает царя казанского. В то время, когда крымцы делали набеги на литовские владения, Мухаммад-Амин казанский сделал следующее. Он, московский посаженник на место своего брата, Абдыллетифа, еще при жизни Ивана Васильевича, весной 1505 года, прислал к великому князю о некоторых делах, и великий князь, по своему крепкому слову, послал к нему о тех делах в Казань своего посла, чтобы он тем речам всем не потакал. Но в июне месяце царь Мухаммад-Амин схватил московского посла Михаила Кляпика, торговых русских людей некоторых схватил, других перебил, а иных сослал в ногаи. В сентябре он приходил ратью к Нижнему Новгороду, но ничего не сделал, и москвичи много его людей побили. Василий Иванович после смерти своего отца решился наказать казанцев за измену, и в апреле 1506 года московские войска пошли под Казань. Мухаммад-Амин описывает события этой войны следующим преувеличенным образом: «Великий князь Иван прислал к нам свое войско, и мы то войско побили и десять тысяч в наших руках померло. Великий князь Василий послал на нас своего брата, Димитрия, водой с пятьюдесятью тысячами людей, да другого брата сухим путем с шестьюдесятью тысячами людей. Нам Бог помог: которое к нам войско пришло водой, и тех мы побили, а после того шестьдесят тысяч конной рати пришло на нас, и мы, побивши челновую рать, вышли против конной, бились и побили; главных князей-бояр поймали, а тот брат великого князя, что на коне приехал, не мог на том коне утечь, а утек в челну». Но так как пасынок Менгли-Гирея делал эти дела одновременно с набегами крымцев на Литву, то одновременно же с своим вотчимым отправил свое посольство к Александру. В нем говорилось, что прежде «пересылок с Литвой не было, потому что он, царь, с московским был в приязни и присягу имел; но великий князь Иван свою присягу забыл и начал через меру некоторые дела чинить, и мы, его к давней мере приводя, войско его и сына побили; а теперь, слыша, что брат наш царь Менгли-Гирей часто обсылается с тобой и в приязнь входит, и мы поэтому хотим с тобой приязни, как за предков бывало». Мухаммад-Амин приглашал Александра к союзу и предлагал, чтобы весной 1507 года одновременно напасть на московского государя. Но это посольство, как и первое посольство Менгли-Гирея, не застало Александра в живых. Сигизмунд принял предложение союза и уговаривал Мухаммад-Амина мстить московскому[226].
Вследствие таких своих отношений к татарам Сигизмунд, как только завязались эти сношения, отправил посольство к магистру ливонскому. В посольстве говорилось: «По милости Божией царь перекопской прислал к нам говорить, что хочет с нами быть на каждого неприятеля, и особенно на Великого князя Московского, и думает с весны двинуться со многими людьми на московские украйны. С послами царя перекопского были у нас и послы царя казанского, который четыре раза победил войска московские и теперь постоянно побеждает нашего неприятеля. Царь казанский дал нам присягу быть с нами за один на нашего неприятеля. Вследствие этого, мы приказали всем нашим подданным быть наготове к войне к Светлому празднику. Лучше теперешнего времени воевать с московским великим князем не может быть»[227]. Сигизмунд так обращался к магистру ливонскому, потому что тот был прежде в союзе с покойным королем. Но, с одной стороны, отношения прусских немцев в Польше заставляли ливонцев устраняться от союза с Сигизмундом, а с другой стороны, они, выданные ягайловцами при заключении последнего перемирия, теперь обратились за ходатайством о своих делах пред московским государем к императору Максимилиану и сыну его, королю Филиппу. В Москве отвечали на это ходатайство, что если магистр и вся Ливонская земля пришлют бить челом, то их пожалуют. Магистр и Ливонская земля не приняли участия в предлагаемой Сигизмундом войне с московским государем, а ко времени истечения перемирия прислали к великому князю бить челом за свою вину. Великий князь пожаловал их, велел своим наместникам новгородским и псковским взять с ними перемирие как пригоже, а пленники немецкие из пониманья были выпущены[228].
Немцы не помогли Сигизмунду, то же вышло и с Казанью. Как только Мухаммад-Амин учинился великому князю ратен, а великого князя Ивана в животе не стало, то послал великий князь, Василий Иванович, в ногаи своих татар к мурзам с грамотами. К одному из этих мурз было писано следующее: «Ведаешь сам, сколько отец, да и мы, царю Мухаммад-Амину делали, и как его на Казани учинили, и он, забыв Бога, нам недругом учинился. И пришлет к вам Мухаммад-Амин о помочи, и вы бы ему ее не чинили, а были бы с нами другу другом, а недругу недругом». В августе 1506 года посланный в Ногаи вернулся в Москву и сказал, что был у одного мурзы, который его к другим не пустил. Этот мурза писал к великому князю: «С казанским царем учнешь мириться, и я усердствовати рад, и тогда в правом братстве будем». Но и без посредничества ногайцев дело с казанцами устроилось: Мухаммад-Амин завел сношения не только с Литвой, но и с Москвой. Весной 1507 года он отправил посла к великому князю с грамотами бить челом, чтобы великий князь пожаловал, проступу его ему отдал, а с ним бы взял мир. Сигизмундовы послы, сделавшие вызов Василию Ивановичу, приехали в Москву 21 марта, а 25 марта Василий Иванович отпустил Мухаммад-Аминова посла и своего человека и приказал говорить царю, чтобы он Михайла Кляпика отпустил и тех, что пойманы, вместе с послом. Мухаммад-Амин изъявил на это согласие, только бы великий князь взял с ним мир, как было при Иване Васильевиче. Великий князь, ради христианских душ, что в руки бесерменские попали, дал на это согласие. Все дело с Казанью пошло так, что союз ее с Литвой стал безвреден для Москвы. Союз Сигизмунда с Казанью весьма похож на союз, почти в это же время, московского государя с ногайцами против Литвы. В 1508 году, в апреле месяце, послал Василий Иванович в ногаи к мурзам с следующими грамотами: «Ших-Ахмат, зять ваш, понадеявшись на литовскую правду, пришел в их земли, литовский его поймал и хочет убить; и нам литовский учинился недругом, и вы бы с нами были на всякого недруга за один, а мы ему свою недружбу чиним отсюда». Посланный с грамотами извещал с дороги, что ногайцев нет на сей стороне Волги, он же перевезся на ту сторону, там его взял один царевич и хочет доставить к дядям[229].
Но совсем другие отношения были у Василия Ивановича к Крымской Орде. Он, после вступления своего на престол, как рассказывает летопись, посмотря в шертные грамоты царя Менгли-Гирея, что были с отцом его, великим князем Иваном Васильевичем, о дружбе и братстве, а писано в них и на детей, приговорил, с своей братиею и с боярами, и послал в Крым ближнего своего человека, Василия Наумова, возвестить царю отца своего преставление, да и о дружбе и братстве по шертным грамотам. Василий Наумов подвергся в Крыму разнообразным обидам со стороны многочисленных царевичей: они требовали у посла поминок, и когда тот давал их только по записям (т. е. то, что кому назначено), то царевичи грабили самого посла и сопровождавших его. Грабления и оскорбления были таковы, что долго после этого их выставляли крымцам как образец их обхождения с послами. Почти в то время как после набегов на Литву крымцы прислали к Александру посольство, приехал в Москву (1 августа 1506 года) Василий Наумов из Крыма с послом Менгли-Гирея и привезли шертные грамоты, но не таковы, каковы надобны были великому князю. Великий князь велел написать грамоты, каковы ему надобны, а царев посол с товарищами приложили к грамотам руки и шерть дали, что им у царя таковые грамоты взять. В декабре того же 1506 года отпустил великий князь крымских послов, да с ними отпустил своего посла, Константина Заболотского. Заболотский пробыл в Крыму целый год; здесь он подвергся точно таким же оскорблениям, как и Наумов, потому что точно так же не удовлетворял жадности крымцев к поминкам. Но в течение этого года совершилось много важных дел.
С начала весны 1507 года московские войска должны были готовиться воевать с Казанью, но Мухаммад-Амин предупредил войну мирными предложениями. Зато пришла весть к великому князю, что идут многие люди татарове по Полю и что ожидают их прихода на Украйну, на белевские, одоевские и козельские места. Тогда князь великий послал своих воевод и вместе с ними должны были ждать татар князья служебные: Одоевский, Воротынский и Козельский. Воеводы находились в Воротынском, как пришла к ним весть, что татаре приходили на Украйну и, захватив много полону, пошли прочь. Воеводы бросились за ними в погоню и догнали их на Оке: им удалось побить татар, иных живыми изловить, а полон весь назад возвратить; татар гоняли до реки Рыбницы. Это событие было 9 августа.
Со стороны Сигизмунда был сделан вызов Василию Ивановичу, но война не была объявлена. Для того чтобы произвести известного рода впечатление на московского государя, в феврале 1507 года на Виленском сейме было поставлено, чтобы все владельцы переписали в своих имениях людей и подали бы списки, для того чтобы знать, как кто может служить со своих имений. Кроме того, владельцы имения должны выехать на войну к определенному сроку, на назначенное место; кто не исполнит этих приказаний в точности, тот подвергается штрафу и даже казни. Срок был назначен Светлый праздник, для того так скоро, сказано в постановлении сейма, чтобы неприятель государский, услышавши то, что государь хочет с ним валку начать и своего под ним доставать, не предупредил бы и не вторгнулся в литовские земли. Кроме того, духовенство и все бывшие на сейме постановили собрать на войну особую подать – серебщизну[230]. Эти постановления сейма не произвели желаемого впечатления на Василия Ивановича; как мы видели, на вызов Сигизмунда ответ был старого характера, а, с другой стороны, Василий Иванович и не начинал войны с Литвой. Но одно дело повело к тому, что во второй половине 1507 года война началась. Это дело заключалось в том, что паны рады Великого княжества Литовского перессорились между собой. Когда вступил на литовский престол Сигизмунд, то знакомый нам по участию в делах сватовства Александра Казимировича к Елене Ивановне пан Ян Забережский с товарищами начал говорить, что князь Михаил Львович Глинский, заправлявший литовскими делами при Александре, хочет занять литовский великокняжеский престол. Жалобы Глинского на панов по этому поводу Сигизмунд оставил без всякого решения. Потом король уехал в Польшу, паны рады разъехались по своим имениям, дело Глинского, как видно, считали неважным, а москвичи не начинали войны. Но Глинский не успокоился; он со своими единомышленниками бросился на имение Яна Забережского и убил пана. После этого Глинский начал настоящий бунт: он направился в свои имения, находившиеся в теперешней Малороссии[231].
На дело Глинского сначала мало обратил внимания Сигизмунд, зато в Москве увидали, что для них оно очень знакомо. И вот еще до сентября 1507 года начали московские войска двигаться к литовским границам, к северу к князьям, а потом туда же, к Мстиславлю. 14 сентября послал великий князь воевод своих, князя Василия Даниловича Холмского и Якова Захарьевича, Литовской земли воевать[232]. Не знаем, под влиянием этих движений или чего-нибудь другого, но Сигизмунд осенью 1507 года приготовил посольство в Москву и послал туда просить опасной грамоты для проезда послов, своих и Менгли-Гиреевых. Последнее было сделано, потому что Сигизмунд, перед этим вступивши в союз с крымским царем, захотел, при помощи его посредничества, заставить москвичей уступить без войны все захваченное ими. Просимая опасная грамота была дана, но Сигизмундовы и Менгли-Гиреевы послы не приехали теперь в Москву[233]. Начиная испытывать от Глинского то, что происходит в государстве вследствие бунта, в Литве хотели, чтобы и в Москве происходило то же. Там, одновременно с посольством к Василию Ивановичу, приготовили посольство к его брату, Юрию Ивановичу. В явных речах к последнему послы должны были изложить просьбу Сигизмунда к брату и свату о посредничестве в переговорах, а тайно следующее: «Поразумели мы о тебе от многих ваших и наших людей, что, милостию Божею, в своем деле гораздо управляешься и что многие князья и бояре, отступивши от брата твоего, великого князя Василия Ивановича, к тебе пристали. Мы хотели с твоим братом, Василием Ивановичем, быть в братстве, любви и докончанье, но он, обрадовавшись нашим граничным городам и землям, с нами мириться не захотел. Мы хотим с тобой быть другу другом, а недругу недругом, и, для того чтобы за твое дело стоять, сами хотим сесть на коня»[234]. Так как посольство к Василию Ивановичу теперь не приехало в Москву, то и не знаем, говорено ли когда-нибудь посольство и к Юрию Ивановичу; оно было только проект намерения литовцев.
Все надежды Сигизмунда на Ливонию и Казань оказались ничтожными. Но когда начался бунт Глинского, то и надежды на Менгли-Гирея тоже пали. Глинский, после убийства Яна Забережского, бросился на Ковно и хотел добыть оттуда Ших-Ахмата. Это дело ему не удалось, но он завел сношения с Менгли-Гиреем и извещал его (впрочем, об этом говорит посольство Сигизмунда), что в его руках находится Ших-Ахмат. Менгли-Гирей принял участие в деле Глинского, предлагая последнему поддаться Крыму и обещал посадить его на Киев. В то же время Менгли-Гирей начал ходатайствовать о Глинском перед Сигизмундом, объявляя, что все дело произошло от того, что Сигизмунд не дал Глинскому маршальства. Из Литвы были отправлены несколько посольств в Крым по поводу бунта Глинского и с просьбой не только не помогать и не ходатайствовать об изменнике Глинском, но и дать помощь на Москву, начавшую помогать последнему[235].
Прося у Василия Ивановича опасную грамоту на послов, Сигизмунд просил также, чтобы, пока его послы приедут в Москву, то в это бы время военные действия не происходили. Но, в то время как Глинский сносился с Менгли-Гиреем, в это же время пришел к Глинским от великого князя Василия Ивановича дьяк Никита Губа-Моклоков с приглашением вступить в московскую службу с вотчинами. Глинские объявили, что они на это не могут положительно решиться, потому что дожидаются от короля ответа о своих делах. В Литве, как видно, наконец обратили внимание на то, что действия Глинского похожи на действия прежних отъезчиков, и поэтому, когда Глинский с товарищами уехал в свои имения, тогда король прислал к ним посла, зовя их к себе, чтобы они никуда не отъезжали. Теперь король обещал Глинскому с товарищами дать управу на панов, и это обещание велел посланному подтвердить крестным целованием. Глинские требовали прямой управы над панами и назначили срок приезда к ним королевского посла к Сборному Воскресению 1508 года, до этого же времени обещали не отъезжать ни к которому королевскому недругу. На назначенный срок королевский посол не приехал, и поэтому Глинские отпустили присланного из Москвы и вместе с ним своего поверенного с грамотами, чтобы великий князь их пожаловал, принял бы их в службу и за их отчины стоял. Решившись на это, Глинские пошли к Мозырю и взяли город. Сюда приехал опять Губа-Моклоков с тем, что великий князь хочет жаловать Глинских, принимает их в службу и будет беречь их от короля. Великий князь приказал сказать Глинским, что шлет им навстречу своих князей служебных и многих воевод, а они бы делали свое дело, не мешкая.
На основании этого обещания Глинский оставил своих братьев в Мозыре, сам же с остальными товарищами пошел к Глушску, чтобы сойтись с воеводами великого князя, которые действительно двинулись с весны в литовские владения разными дорогами навстречу Глинскому. Ближе всех к нему были князья Можайский и Шемячич с товарищами; от Смоленска должен был идти Яков Захарьевич, а с Лук – великий князь Данило Щеня. Глинский пришел к Глушску к пятой неделе Великого поста. Здесь Глинский должен был остановиться. Сюда к нему пришел посланный от великого князя, Иван Юрьевич Поджогин; он говорил от государя, чтобы князь Михаил Львович с людьми, которых к нему пришлют на помощь, делал дела только около своих городов, доколе не придут к нему воеводы великого князя. Это Глинскому было неприятно, потому что он еще прежде писал в Москву, что удобнее теперешнего времени для войны не может быть, потому что в Литве нет никакого собрания воинских людей. Но воеводы все-таки не шли: они имели небольшие стычки с литовцами, а к Глинскому явились на помощь только Шемячич, Можайский и другие мелкие служебные князья. Глинскому приказано было действовать только около своих городов; он нашел, что Слуцк находится близко его городов, и послал туда своего брата, а сам, вместе с московскими служебными князьями, пошел к Бобруйску, оттуда к Минску. У Бобруйска князья были около Троицына дня, и когда оттуда двинулись, то пустили загоны по Литовской земле, для того чтобы замешка в земле стала и собранье войска было расторгнуто и испорчено. Отправившимся в загоны велено было сбираться к Минску. Эти загоны были, как говорит Глинский, в восьми милях от Вильны, некоторые в четырех милях от Новогородка, а загоны, пошедшие от Слуцка, были под Слонимом. Свободно разъезжали по Литве загонщики, везде жгли, шкоды чинили и полону набрали множество. Божией милостью и государским здоровьем все люди поздорову собрались к Минску. Сколько они ни ходили по Литве, но собранья войска не слыхали, а только дошли до них слухи, что паны рады были в Лиде, да поехали к Новогородку, а король из ляхов выехал к Берестью. Загоны ходили по Литве двадцать дней, а когда собрались под Минском, то стояли под городом две недели и хотели взять город, но княжеские дружины этого сделать не могли. Глинский, описывая эти происшествия, говорил, что, когда пришли под Минск, то захватили некоторых людей, а другие сами пришли из города и сказали, что в городе прибылых людей нет, но что князья без государского приказа брать город не решались. Когда князья находились под Минском, то к ним приехал от великого князя Юрия Замятина, с приказом идти навстречу к воеводам великого князя и сходиться под Оршей. Князья двинулись к Борисову.
Это последнее было около Петрова дня (29 июня) 1508 года, и к этому времени в Минск пришел с войсками сам король. Ходить по Литве и грабить ее в течение времени от начала Великого поста до Петрова дня, при помощи только одних служебных князей, при всех талантах князя Михаила Львовича, было опасно. Глинский в посольстве к великому князю описывал свои успехи, но кончал этот рассказ следующими словами: «Я, государь, к воеводе вашему, Якову Захарьевичу, и к иным воеводам послал своего приятеля, что если есть ваш приказ, то они бы к делу поспешили. А вашей милости, государю, низко челом бью, учините милость, по своему обещанию, защитите нас; сделайте это не только ради моего челомбитья, но и для своего (т. е. православного) доброго и оттого погибающего христианства (Глинский, как католик, говорит: «Вашего христианства»), которые, вместе со мной, надежду на Бога и на вашу милость положили; прикажите воеводам идти навстречу неприятелю, чтобы, видя то, братья мои и приятели и все христианство, которые на меня понадеялись, в отчаяние не впали». Глинский, руководитель всего восстания, ободряя товарищей, сам приходил в отчаяние, чтоб его москвичи, тем или другим образом, не выдали их литовцам. Эти опасения могли возбудиться тем, что в это время в Москве были литовские послы и вели переговоры[236].
Король, который стращал московского государя войной еще в начале весны 1507 года, приготовился к ней только к середине лета 1508 года и теперь угрожал, во-первых, Глинскому. Даже выше изложенное посольство Глинского к Василию Ивановичу не попало, как видно, в Москву, и его литовцы перехватили, и поэтому мы знаем его по литовским государственным бумагам, в которых оно записано. Сигизмунд долго готовился к войне, но когда осенью москвичи хотели начать войну, то он это остановил присылкой в Москву за опасной грамотой. Но так как литовские послы все-таки не явились, а восстание Глинского и переговоры с ним обещали много выгод, то с ранней весны снова двинулись московские войска к литовским границам; служебные князья, как мы видели, явились на помощь Глинскому. Но у воевод не было больших военных столкновений с литовцами, должно быть, потому же, почему и осенью прошлого года. Из Дорогобужа прислал наместник в Москву известие (ранее июня месяца), что писал к нему смоленский владыка, Иосиф, о том, что идут к государю королевские послы по опасной грамоте, а с теми послами купцы литовские, и поэтому государь велел бы дать опасную грамоту на этих купцов. Опасная грамота была дана. Приготовленное с осени посольство в Москву наконец явилось. Эти послы переехали вместе с послами Менгли-Гирея и предлагали примирение на условиях возвращения завоеванного. Они привезли о том же грамоту к боярам от панов рады. Ответ на это посольство был обыкновенный, что государь мира хочет, а чужих городов и волостей не держит и т. д. Но эти послы не были большие послы, и через три дня после их приезда приехал в Москву от короля писарь Юшко с грамотами, чтобы дан был опас на больших послов. Опасная грамота была дана. Вместе с этим послом приехал человек королевы Елены Ивановны. Приказывая великому князю челобитье, Елена Ивановна писала, чтобы государь с королем Жигимондом был в мире и братстве[237]. Как прежде к отцу, так теперь к брату, в письме Елены Ивановны говорилось, что вся размирица происходит от лихих людей, которыми теперь являются Глинские, а князь Михаил Глинский (как прежде Бельский), забывши милости короля Александра, который его из смерда сделал паном, посягнул на здоровье своего государя и был причиной его смерти[238]. На это письмо был дан ответ, в котором сначала излагались причины прежней войны с Александром, т. е. гонение на православных, а теперь, когда Сигизмунд сел на место Александра, то он, после присылки своих послов, начал бесерменство наводить да посылал своих воевод на наших князей, но его воеводы были отбиты. А что касается князя Михайла Глинского, то присылал бить челом и проситься в московскую службу не один князь Михаил Глинский, но многие русские князья, которые держат греческий закон и сказывают, что пришла великая нужда о греческом законе, и они, не хотя приступить к римскому закону, били нам челом в службу. Да, кроме того, нам кажется, что и тебе, сестра, с тех пор как умер твой муж, тоже есть неволя, потому что хотя от Жигимонда у нас не раз бывали послы, а от тебя не бывало никакой вести. Так если на Русь такая нужда пришла, то мы хотим ее боронить, а ты бы, сестра, памятовала Бога, свою душу и наказ родительский, не нанесла бы нашему греческому закону укоризны и к римскому закону ничем не приступала». Всеми этими переговорами и пересылками Сигизмунд протянул время так, что последний ответ Василия Ивановича был от июня 1508 года[239]. Эти-то переговоры необходимо должны были наводить страх на Глинского.
Все указы о сборе войск мало действовали в Литве, а Глинский этому еще более мешал. Каково было озлобление на него, служит доказательством то, что в Литве сочинили следующее письмо в Москву, которое, впрочем, не видим, чтобы было послано по назначению, Сигизмунд вначале писал к Василию Ивановичу то же, что уже было прежде изложено в письме Елены Ивановны к брату, что Глинский был виновник смерти Александра, и представлялись тому доказательства, показания будто бы сообщников Глинского. К этому прибавлялось (впрочем, может быть, это было сказано и в письме Елены Ивановны), что Глинский, «при жизни брата нашего, Александра, с отцом твоим его в великое нежитье ввел, невестке же нашей, а сестре твоей, много неприятностей сделал, о чем и послам вашим, которые у брата нашего бывали, хорошо известно. А теперь, убивши пана Забережского, начал бунтовать, объявляя, что ты посылаешь ему в послугу князя Данила Щеня и Якова Захарьевича; да прежде к нему приходили Шемячич и другие твои воеводы». Эти речи кончаются следующими словами: «Нам, конечно, нет никакого дела, как ты чествуешь своих князей и воевод, что нашим смердам, паробкам и изменникам в послугу даешь, а мы будем защищать отчины наши»[240]. Для того чтобы высказать эту свою досаду, Сигизмунд хотел воспользоваться тем случаем, что его послы и купцы еще во второй половине июня не возвращались назад. Наконец послы приехали: Сигизмунд должен был прочесть ответ на письмо Елены Ивановны и остановиться посылкой своего письма; однако он отправил еще гонца в Москву (5 августа) о том, что опасная грамота на больших послов дана не такая, какую следовало дать, и что купцы, приехавшие по опасной грамоте, задержаны. В этом состоявшемся посольстве о Глинском говорилось так: «Ты через свои опасные листы наших послов задержал в Москве на долгий срок по просьбе нашего изменника, Глинского, а в тот срок к тому изменнику послал на помощь своих воевод; когда же ты и отпустил наших послов из Москвы, то они еще были по твоему приказу задержаны твоими наместниками на Белой». В Москве, давши простой ответ на эти слова Сигизмунда, дали требуемую опасную грамоту[241].
Получивши опасную грамоту на великих послов, Сигизмунд должен был послать их, но в Литве решили попытать военного счастья, и военные действия уже начались. В этом отношении особенно досадно было литовцам на Менгли-Гирее: он предлагал им прислать в помощь своих людей к Шеву и Вильне. На это предложение Сигизмунд отвечал, что в помощи царевых людей в этих местах совсем не нуждаются и сами их защитят, а слал бы он своих людей к московским украйнам. Но помощь татарская не явилась, а Менгли-Гирея только ходатайствовал о Глинском. Здесь Сигизмунд уже не стеснялся говорить; он писал к царю: «Ты пишешь, что Глинской такой молодец, какого в Литве не бывало, – это правда, что такого изменника и злого человека в Литве никогда не бывало. Да не только в Литве, но и в Орде известно, что Глинские прежде и теперь у наших слуг служат, а сам Глинской не по отечеству был славен, а лаской нашего милого брата, которому он за это отплатил тем, что помог умереть». А об обещанной Менгли-Гиреем помощи Сигизмунд говорил так: «Ты нам ярлыки подавал на города, что были за нашими предками, то ты сам посмотри, какой нам прибыток от твоих ярлыков, коли те города и земли Московской держит в своих руках и сбирает с них дани, а мы откуда же возьмем поэтому денег и поминки для тебя и твоих людей?»[242]
Когда был получен приказ великого князя, что воеводам идти в Литовскую землю и сходиться в Орше, то Глинский с князьями направился к Друцку. Князья друцкие сдались с городом и целовали крест, что служить им великому князю. От Друцка князья повернули к Орше, где и сошлись с воеводами великого князя до прихода князей: пришел к Орше князь Данило Щеня с новгородскими войсками. Князья и воеводы начали осаду города, король в конце июня находился уже в Минске, а к началу августа в Смоленске и оттуда посылал в последний раз в Москву за опасной грамотой для великих послов. Осада Орши была без выгод для москвичей, и, когда пришла весть, что король идет на помощь к городу, московские воеводы и князья пошли на восточную сторону Днепра, король пришел и встал против воевод на другой стороне реки. Но из этого ничего не вышло: воеводы отошли к Дубровне, король пошел за ними; здесь опять стали друг против друга через реку и так стояли семь дней. Отсюда воеводы пошли кто к Дорогобужу, кто в Вязьму, иные к Мстиславлю, и, таким образом, все вышли из Литовской земли, в которой, по обычаю, все разоряли. Шемячич же пошел в свои города. Король, оставленный москвичами, воротился к Смоленску. В это время пришли слухи в Москву, что король отпускает своих людей из Смоленска к Торопцу, Белой и Дорогобужу. Вследствие этих вестей великий князь приказал воеводам идти к Вязьме. При этом князю Щене велено было идти к Торопцу, потому что из Торопца пришли подлинные вести, что королевские люди туда пришли и приводят людей к крестному целованию на короля. При появлении у Торопца князя Щени целовавшие крест на короля разбежались. Не более имели успеха литовцы и под Дорогобужем: Станислав Кишка его занял, но когда услышал, что идут туда московские воеводы, то бежал в Смоленск. Под Белой литовцам удалось столько же – они сожгли город.
В этих военных действиях прошел конец июля (потому что с конца июня до конца июля воеводы и князья беспрепятственно со стороны литовцев сходились), август и начало сентября 1508 года. Когда воеводы пошли к Вязьме, то князь Михаил Львович Глинский поехал на подводах в Москву, куда прибыл 10 августа. В тот же день Глинский – Немец, как его назвали в Москве, вместе со своими приятелями пировал у великого князя. Великий князь Глинского с товарищами дарил на пиру и дал ему на приезд два города: Малой Ярославец и Медынь. Провеселившись девять дней в Москве, Глинский отправился в свои города, Мозырь и Туров[243]. Глинский приехал в Москву не только затем, чтобы пировать и лично ударить челом великому князю, но и за другими делами; так он говорил великому князю, что «Максимилиан король мыслит доставать своего отечества, Угорского королевства, потому что Владислав король болен, а сын его мал. Владислав хочет, чтобы сына его взяли на угры, а паны угорские хотят взять на угры своего же угрина, Максимилиан же хочет посадить на угры из своей руки, поэтому надо помочь ему на польского короля, чтобы он ему не мешал в том деле: и будет тебе, государю, для своей чести, пригоже послать к Максимилиану цезарю о том грамоту, чтобы он был с тобой в братстве; и любви, и на польского за один, и если нельзя твоему человеку до него донести, то прикажи мне, и я со своим человеком доставлю ее к Максимилиану цезарю; в тех землях обычай таков, что великие государи ссылаются меж собой грамотами, и таким образом их дела делаются; а пригоже или не пригоже вам так, государь, делать, то ты ведаешь». Когда Глинский уехал из Москвы, то здесь нашли, что пригоже к Максимилиану послать грамоту, потому что король Максимилиан был с отцом великого князя в любви и братстве, а в договорной грамоте написано именно: быть за один за Казимира и его детей. Поэтому вслед за Глинским была послана грамота для передачи ее Максимилиану; грамота была о том, что великий князь начал добывать своей отчины, города Шева, а Максимилиан по договору помог бы ему в этом. Князю Михаилу Львовичу было наказано, чтобы он ту грамоту препроводил к Максимилиану, и если сам хочет какую грамоту послать к Максимилиану, то прислал бы с нее список[244]. Как отношениями московского государя к императору, так точно и его отношениями к Дании, Глинский тоже пользовался. Отправляясь в свои владения, где сидели его братья, Глинский просил у великого князя людей в свои города. Великий князь исполнил просьбу: он дал Глинским людей русских и татар городецких (касимовских). Устроив таким образом свои дела в Москве, Глинский теперь очутился у Сигизмунда в тылу.
Из вышеизложенных военных действий мы можем видеть, что хотя литовцы и наступали, но действовали не совсем удачно. Москвичи хотя и отбивали их, но не давали сильного отпора, потому что значительная часть войск должна была оберегать украйны, вероятно, из опасений перед набегом татар[245]. Эти обстоятельства, неудачная война, наступление осени и появление Глинского в Мозыре повели к тому, что 19 сентября по опасной грамоте, данной в августе, приехали в Москву послы от короля Сигизмунда и говорили о мире. Сначала они потребовали возвращения городов, которые издавна принадлежали Литве, но, получив обыкновенно даваемый на эти требования ответ, объявили, что король поступается теми городами и волостями, что были в перемирье с Александром королем, но те, которые великий князь поймал после, следует возвратить; да также еще возвратить Чернигов, Любеч, Дорогобуж, Торопец.
После долгих спорных речей послы сказали, что король поступается и этих городов, но просили, чтобы великий князь поступился смоленских волостей. После спорных речей и по этому поводу великий князь велел сделать уступку некоторых волостей, и договаривающиеся на том порешили, что учинить вечный мир, который был утвержден 8 октября. Пленных постановлено выпустить с обеих сторон[246]. Владения служебных князей, Шемячича, Можайского, Бельских с товарищами, остались за Москвой. Василий Иванович, принимая Глинского в службу, обещал стоять за его отчины, и потому дозволялось Глинскому с братиею воевать за Литовскую землю, за свою обиду, а которые города они возьмут, то на них сидеть Глинским, а великому князю в них не вступаться. Но это обещание при заключении мира не было исполнено: все земли Глинских остались за Литвой, и Глинским с товарищами отдан был приказ ехать в Москву. Кроме вечного мира между государями, заключен был союз на всех неприятелей и на татар; но в этом последнем отношении был исключен только один Менгли-Гирей, который так мало вредил Москве в последнюю войну и так плохо помогал Литве, так что в настоящее время, почти как и всегда, оба государя в сущности не могли сказать, в каком они отношении находятся к Крыму.
Никто не знал так хорошо тех болезней, которыми страдало Литовско-Польское государство, и никто лучше не усвоил системы польских действий в отношении к Москве, как князь Михаил Львович Глинский. Управляя Литвой при Александре, он знал хорошо ее дела, и с его именем связано самое важное дело того времени. Когда Иван Васильевич объявил, что начинает войну с Литвой, потому что там принуждают православных принять римскую веру, то князь Михаил Львович должен был ехать в Угрию к Владиславу Казимировичу и просить помощи на московского государя. Здесь он должен был говорить: «Ваша королевская милость оказала бы помощь нашему государю, не только ради вашего кровного связанья, но для святой веры христианской, которая водворена трудами деда вашего, короля Владислава (Ягайло). От тех времен до нынешних Русь хочет сделать, чтобы святая верa исчезла в Литве. Не только Москва, но и некоторые княжата восстали на отца вашего, короля Казимира, не для иного чего, но только против Святой Веры, и ради этого же они и теперь восстают на вашу милость, сыновей короля Казимира; брат ваш некоторых из них казнил, а другие от этого убежали к московскому государю. Этот несправедливый князь начал войну, потому что некоторые русской веры принуждены были приступить к церкви Римской, и об этой причине войны сам московский князь гордо приказал к своему зятю»[247].
Мы не имеем права сказать того, что один из руководителей дела и на которого возложено было говорить сейчас приведенные слова, не сочувствовал им. Но, с другой стороны, нас может поразить то, что гонитель православных в то же время поддерживался партией, состоящей только из русских, с которыми и начал свое знаменитое восстание. Михаил Львович Глинский – русский князь католического исповедания, татарского происхождения (как это видно из его родословной)[248], получивший образование в Западной Европе, в эпоху папы Александра VI, принадлежал к числу тех талантливых государственных людей, перед которыми имеют право благоговеть все поклонники правил политики современника Глинского, Макиавелли, но по истории Глинского могут они судить, какова бывает судьба людей, руководящих подобными правилами. Лучшей оценкой талантов Глинского служит то, что о князе Бельском и других отъезчиках в Литве скоро забыли, но о князе Глинском никто не забывал. Пока существовал Глинский, литовцы не могли думать, что он не будет им мстить за свою обиду. Сигизмундовы послы, заключившие вечный мир, когда доехали до Смоленска, то прислали королевского человека с грамотами о том, что прибежали слуги королевского изменника и говорили, что у него такая мысль: «Только государь с королем помирится, то он со своими пойдет в Степь и будет владениям обоих государей шкоды чинить»; поэтому король, обыскав это дело, приказал заставить им дорогу в Поле. Василий Иванович отвечал: чтобы король своих людей не посылал на князя Михаила с братией, а если послал, то воротил бы и велел бы пропустить без всякой зацепки. К князю же Глинскому была послана грамота, чтоб ехал он в Москву, где его с братией вознаградят за потерянное. Когда Глинский не оправдал надежд литовцев и поехал в Москву, то из Литвы была снова прислана грамота, что князь Михаил только хочет проводить свою братию в Москву, а государю служить не хочет и пойдет в Поле, и то бы государю было ведомо. Доносам не верили, и когда Глинский уже приехал в Москву, то из Литвы начали уже прямо требовать его казни за то, что он уморил короля Александра. Эти требования кончались следующими словами: «Если ты, брат, так сделаешь, то мы от сего времени со всеми, которые тебя сгрубивши; кто бы они ни были, побегут к нам, будем точно таким же образом поступать». На это дан был ответ, что так сделать нельзя, потому что Глинский бил челом в службу государю, когда была валка с королем. Для того чтобы добиться своего, литовцы отыскали и дела, на которые трудно было отвечать.
Литовский посол говорил от короля: «Король Датской прислал к нам лист, который прислал к нему наш изменник Глинский; мы тебе этот лист представляем, и ты сам посмотри, гораздо ли то делается, что наш изменник, а твой слуга пишет на нас к христианским государям неправые слова? За такие дела ты казни его, чтобы он вперед того не починал». Москвичи на это не отвечали. У литовцев жалобы на Глинского были истощены, но для Глинского был неистощим вопрос об Елене Ивановне. Еще прежде последней жалобы литовцев на Глинского, Василий Иванович обращался к сестре: «Король из докончанья выступает, ее, государеву сестру, не во что держит». На эти слова мы не знаем ответа. Но через несколько времени Василий Иванович опять наказывает сестре: «Чтобы она отказала свою мысль, как ее прожиток, и нет ли которой нечести от короля и от панов, и как к ней вперед государю посылать людей своих?» Ответа на это мы тоже не знаем. Кроме этого, почти каждый посол из Москвы в Литву обращался к Елене Ивановне с вопросом от брата об ее житье-бытье. Наконец, один из этих послов, Константин Замыцкой, приехавши из Литвы, объявил: «Сказывала ему королева и великая княгиня Елена Ивановна: хотела она из Вильны ехать в свое имение, в Бреславль, и наперед себя послала людей своих, но воевода Виленский и воевода Троцкий с товарищами ее, королеву, в Бреславль не пустили и говорили, что делают это потому, что она едет к Москве, а наперед себя казну посылает; да взяли воеводы королеву за рукава и из Пречистой вывели и, посадя в сани, повезли в Троки, а из Трок отвезли в ее село, Биршаны, потом из Биршан в Стекляшки; людей же от нее всех разогнали». Вследствие этого отправилось в Литву посольство, в котором, изложив все вышесказанные обстоятельства, послы от имени Василия Ивановича говорили Сигизмунду: «Сколько раз мы приказывали к тебе со своими послами и твоими панами, чтобы нашей сестре от тебя и твоих панов никакой нечести не было и к римскому закону ее не нудили бы; а теперь такую нечесть и нужду ей учинили паны: с твоего ли это ведома или не с твоего?» Из наших государственных бумаг не видно, чтобы король дал на эти вопросы ответ, но из литовских узнаем, что, по крайней мере, был приготовлен такой ответ: «Нам хорошо известно, что паны у нашей невестки казны не отнимали, в Троки и Биршаны не возили, нечести ей никакой не чинили, но только сказали, с нашего ведома, чтобы Ее милость в Бреславль не ехала, по небезопасности пограничных мест, а пребывала бы по другим своим городам и дворам. Мы нашу невестку никогда к римскому закону не нудили и не будем нудить, всегда ее в чести держали, а к городам, что подавал ей наш брат, а ее муж, еще придали города, и вперед хотим жаловать. Для большей правды ехал бы ты (посол) к невестке нашей и обо всем ее опытал; мы же дивимся, что брат наш, не доведавшись подлинно, а по известиям, полученным от лихих людей, говорит нам о таких делах, которые у нас и в мысли не были»[249]. Эти обиды Елене Ивановне были одной из причин войны, начатой Василием Ивановичем с Сигизмундом и стоившей Литве Смоленска. Но литовцев обвиняли не в одних обидах сестре московского государя; в числе неисправлений королей польских и Великих князей Литовских мы находим следующее: что «когда королеве нечесть от панов учинилась, то она из Биршан посылала к королю жаловаться, но король ей управы и ответа не учинил; а паны, научивши троих людей, дали им зелье, отправили их к королеве, и они то зелье дали ей испить в меду, и как она испила, то в тот же день ее и не стало. С той вестью пригнал к панам в Вильну ключник королевин: его принял виленский воевода, да имение дал»[250]. Елена Ивановна скончалась в 1512 году. Но кто же был причиной того, что в конце ее жизни запросы о том, нет ли ей обид от короля и панов, так учащаются и принимают совсем другой характер, чем прежде? От кого в Москве получали подробные известия о таких делах, которые обыкновенно делаются в глубокой тайне? Глинского обвиняли литовцы в смерти короля Александра, и Глинский отплатил им той же монетой. Из описи царского архива[251]мы узнаем, что была в нем запись, которую подавал князь Михаил Львович Глинский о том, как сестре государевой зелье давали.
Знаменитый государственный человек, из школы Чезаре Борджиа, хотел кончить в Москве свое дело так же, как кончил его в Литве. Убедившись там, что личный талант может сделать многое, он отчасти на себе убедился сначала в том же и в Москве: Глинский подтолкнул дело к тому, что между государствами произошел разрыв: он доставил средства взять Смоленск. Но дело кончилось тем, что, недовольный порядками, водворившимися в Северной России, Глинский задумал было измену и попал за это в московские темницы. Чтобы выручить себя из такой беды, Глинский объявил, что желает принять веру своих отцов – православную. Кроме того, ходатаем за него пред московским государем явился Максимилиан; его посол, Герберштейн (19 ноября 1517), говорил: «Чезаре думает, что Глинский довольно наказан за свою вину заключением, просит государя об нем, так как он воспитывался с младых лет при его дворе, отпустить в другие страны; при этом Чезаре хочет Глинского присягой связать, чтобы он против московского государя никогда не служил». На это последовал ответ: «Мы Глинского жаловали, еще когда он был у Жигимонда короля, а когда к нам приехал, то учинили его в воеводах, и он, забыв наше жалованье, учал наводить Жигимондовых людей на наших, и навел. За это он достоин был великой казни, и мы велели его казнить, но он вспомнил, что отец и матерь его были греческого закона, а он в ученье в итальянских странах, своей молодостью пристал к римскому закону, похотел опять приступить к греческому закону и бил о том челом отцу нашему, Варлааму, митрополиту всея Руси, и тот у нас Глинского от казни взял и пытает его, что он не неволей ли приступает к вере своих отцов». После этого Герберштейн попросил только, чтобы Глинского выпустили на свободу[252]. Таков был Глинский, человек, для которого все средства были дозволительны, только бы иметь возможность действовать и играть важную роль.
Про этого-то человека Сигизмунд говорил, что Елене Ивановне было много неприятностей от него. Насколько правды в этих словах, трудно решить. Относительно принуждения в вере Елены Ивановны мы знаем слова Александровых послов, которые прямо говорили Ивану Васильевичу, что Александр никогда не нудил своей жены к римскому закону, но папа постоянно наказывал ему через послов, чтобы он заставил жену быть послушной Апостольскому престолу по восьмому Флорентийскому собору. К этим словам послов мы имеем еще средство прибавить слова самой Елены Ивановны, объясняющие, кто не мог равнодушно видеть, что супруга короля польского и великого князя литовского не католичка. После того как перед заключением перемирия с Александром, канцлер Елены Ивановны подал от нее знаменитое письмо, тот же канцлер не правительственным образом говорил Ивану Васильевичу от его дочери: «Она, по наказу отца, в греческом законе крепко стоит, и от мужа принуждения в том мало, но чрезвычайно много укоризн терпит она за греческий закон от архиепископа краковского, да от бискупа виленского и от панов литовских: говорят они прямо ей, что она не крещена, и другие многие укоризны греческому закону; да они же и к папе приказывали, чтобы тот послал к великому князю и приказывал бы привести ее в послушество Римской церкви и папе». К этому Елена Ивановна еще прибавляла, что «покуда ее муж жив и здоров, то она никакого принуждения в греческом законе не боится; а если, по грехам, ее мужа в животе не станет, то арцибискуп, бискупы и панове, пожалуй, какое-нибудь насилие учинят». Поэтому Елена Ивановна просила, чтобы отец потребовал от ее мужа новой утвержденной грамоты о греческом законе, за его печатью, да чтобы к этой грамоте привесили свои печати и руку приложили арцибискуп краковский да бискуп виленский. Иван Васильевич похвалил свою дочь за то, что она делает это гораздо, свою душу бережет и наказ отцовский помнит. Вследствие этого извещения Елены Ивановны Иван Васильевич приказал своим послам, которые ехали в Литву, присутствовать при присяге Александра на перемирной грамоте, просить такой грамоты, о какой наказывала Елена Ивановна, и объяснить причину просьбы, что прежняя грамота поотстала. Так как в Литве перемирную грамоту, как мы видели, долго не утверждали, то нельзя полагать, чтобы дали новую грамоту о греческом законе, и в рассказе о том, что послы делали в Литве, нет и намека на деятельность их по этой части. Этими указаниями Елены Ивановны, что главные ее враги, как православной, есть католическое духовенство и паны, нам отчасти объясняется то, что со времени приезда Глинского в Москву Василий Иванович начал спрашивать сестру, нет ли ей нечести от панов. Дело, как мы видели, кончилось тем, что Елена Ивановна обвинила панов в обидах себе, а Глинский – в том, что они отравили вдовствующую королеву. Но не одни паны и бискупы с ненавистью смотрели на православие Елены Ивановны, а были еще и другие лица, о которых она упомянула по следующему поводу: Иван Васильевич обратился к Елене Ивановне с просьбой, чтобы она разузнала о дочерях у различных государей, а это нужно, потому что сыновья Ивана Васильевича уже на возрасте и их пора женить. Когда Елена Ивановна пересчитала дочерей различных государей, то московский посол сказал ей: «Ты, госпоже, пошли опытать об них и узнай, где твоему брату, великому князю Василию, пригоже жениться, а я до тех пор здесь подожду». Елена Ивановна отвечала: «Что ты говоришь? Как мне посылать? Если бы отец мой с королем был в миру, тогда бы другое дело; да государь-отец сам может лучше разузнать. Да за такого великого государя кто бы не захотел своей дочери отдать? Только у них в латыни так крепко, что без папина ведома никого не отдадут в греческой закон, а нас постоянно укоряют, зовут некрестями». К этой общей характеристике Елена Ивановна прибавила: «Да ты государю-отцу молви, что если он к Марграбию Бранденбургскому будет посылать, то таился бы старой королевы, потому что она пуще всех укоряет греческий закон».
В таком обществе приходилось жить Елене Ивановне, и она, не пускаясь в дела политического мира, хлопотала только о своих личных. Как только выдали ее замуж, то она начала постоянно переписываться с московскими родственниками, и эта переписка держалась в секрете от литовцев. Сначала эта переписка велась при помощи московских бояр, которые жили у Елены Ивановны; при них находился даже подьячий по фамилии Котов, обязанность которого была та, что если Елене Ивановне будет нужно писать в Москву тайную грамоту, то такую грамоту писал бы он. Иван Васильевич этим боярам наказывал, «чтобы они писали государю что пригоже, да иное и словами бы наказывали; да что дочь наша будет нам писать, и того бы никто не знал; а то пригоже ли так делается: что наша дочь к нам пишет, что вы пишете и что она с вами говорит, то у вас ребята знают; так вперед бы этого не было». В Литве на этих бояр смотрели, как на соглядателей и старались поскорей их сбыть с рук. Но не о политических делах писала и приказывала в Москву Елена Иванова. Так, когда сказано было боярам, жившим у Елены Ивановны, ехать в Москву, то попу Фоме велено было остаться вместе с крестовыми дьяками[253]. Но Елена Ивановна была за что-то недовольна Фомой и об этом наказывала в Москву; потом жаловалась на старую боярыню. Иван Васильевич требовал по этому случаю объяснений и приказывал ей жаловать слуг. На это Елена Ивановна отвечала посланному: «Мне отец приказывает жаловать наших слуг, но ведь он мне ничего не дал[254], чем их жаловать? Он двух, трех пожаловал, а остальных я сама жалую. Поп Фома не по мне, а со мной есть другой поп из Вильны, и он добре добр; выбрать же мне попа из московских нельзя, потому что сам ты знаешь, кого я видала в Москве. А московскую боярыню как мне держать, как ей с здешним сидеть? Муж мой меня жалует, и об ком я помяну, того награждает. Вот была у меня боярыня нехорошая, но теперь тишает». Иван Васильевич официально и неофициально твердил дочери о греческом законе, даже приказывал своим послам разузнавать, ходит ли она к церковной службе. Елена же Ивановна, вскоре же после брака, заговорила не о греческом законе, а о том, что за прежними Великими княгинями Литовскими были имения, а ей они еще не даны, потому что отец с ее мужем ссорится. Наконец, она получила желанные имения и начала в них хозяйничать. А когда объяснила отцу, от кого ей идут главные обиды за греческую веру, то приказывала сказать отцу: «Свекровь моя стара, а в Лядской земле есть города, которые из старины находятся за королевами; так отец приказал бы сказать мужу, что когда свекрови не станет, то те бы города были ей отданы». Иван Васильевич на это отвечал: «Дай Бог, был бы я здоров, да сын мой, Василий и мои дети, да был бы здоров твой муж и ты, а мы, когда будет пригоже, прикажем об этом твоему мужу». Этим хозяйственным наклонностям своей дочери Иван Васильевич вообще очень сочувствовал и готов был обучать ее и своего зятя своим приемам. Так, услыхавши, что ягайловцы хотят дать одному неиспомещенному своему брату, Сигизмунду, удел в Литве, то Иван Васильевич, среди своих враждебных сношений с зятем, приказывал дочери, чтобы она говорила мужу от себя, Сигизмунду не давать удела, потому что это ведет к нестроениям. Оставшись вдовой, Елена Ивановна только, как видно, тем и занималась, что в имениях, данных ей Александром и Сигизмундом, хозяйничала, разъезжала из одного своего города в другой, издавала грамоты об управлении этими имениями, копила деньги, которых, видно, имела довольно много, потому что паны испугались, как бы она с ними не уехала в Москву. Главное содержание всех ее посольств в Москву было то, чтобы ей прислали кречетов, рыбы сухой, белки сибирской, собольих мехов; да нельзя ли и таких мехов достать, чтобы соболь был черный с ногами передними и задними и с ногтями и т. д. Среди этих хозяйственных занятий Елена Ивановна скончалась. Долгое время после ее смерти Василий Иванович, такой же хозяин, как его отец и его сестрица, добивался получить казну Елены Ивановны, да также и ее имения[255]. Иван Васильевич прямо высказывал, что вся сила, на которую он опирается в борьбе с Литовско-Польским государством, это то, что он государь русский и притом православный. Он поддерживал православие всюду, где можно, до того, что, например, Елене Ивановне он наказывал заботиться о том, чтобы ее православные люди в Литве у латынян не женились и дочерей своих за них не давали. Но литовцам чрезвычайно дорого обошлось православие московского государя: в их глазах, не говоря об уделах, по-видимому, ради православия, был подчинен Москве Новгород и крепко к ней привинчен; сама Литва лишилась огромных областей; земли ее были разорены московскими войсками, разграблены служебными князьями, внутри государства явился страшный бунт, с юга все русско-литовские области опустошены и выжжены татарами, и все это было из-за православия Ивана Васильевича. Жалованные грамоты, огромные льготы жителям разоренных областей, были для литовцев только временным облегчением, и у них явилась мысль усилиться, для отпора Москве. Но они хотели усилиться тем, что было в сущности главной причиной всех их несчастий, а именно: кроме обращения главных союзников Москвы, всех православных, в католичество, еще более крепким политическим соединением Литовского Великого княжества с Королевством Польским.
Собирание Руси около Москвы ко времени Ивана III состояло главное в уничтожении крупных уделов и превращении удельных князей в служебных. Но так как служебных князей было значительное количество на службе московских государей, а со времени подчинения Москве остальных уделов Северной России это количество еще более увеличилось, то необходимо было для пользы государства, чтобы руководить этой массой князей, дать им занятие, соответственно их наклонностям и способностям. Иван III, заканчивая завещанные ему от предков счеты с соседями Москвы, счеты, которые можно было решить только войной, дает князьям этими войнами занятие и в то же время начинает еще новые государственные войны. Такими войнами были войны с Польско-Литовским государством.
Столкновение Московского государства с Польско-Литовским исходило из того, что все удельные князья, которые теряли свои владения в пользу Москвы, обыкновенно были союзниками и искали себе защиты и поддержки у представителей старых средневековых порядков, литовско-польских государей. Но главное, чего не могли видеть равнодушно в Литовско-Польском государстве, это подчинение Москве Новгорода.
Новгород по своей общественной жизни (представителем которой в позднейшее время в Восточной Европе остались казаки), по крайнему развитию в нем личной свободы граждан, по одностороннему направлению их деятельности и при отсутствии способности к дальнейшему развитию общественного устройства, не мог существовать независимым, рядом с развивающимся Московским государством. Новгороду от Московского государства тем более грозила опасность, что он, по старому преданию, искал у него себе опоры, и в то же время постоянно затрагивал его интересы. Князья Северной России давно приняли на себя обязанность уничтожать порядки, подобные новгородским, и Иван III закончил дело своих предшественников.
Князья и Новгород искали себе защиты у литовско-польского государя, и он на помощь им приводил на Московское государство степняков. Старая роль степняков как самостоятельных бичей Божиих для европейских народов прекращается со времени образования государств, а они теперь получают значение в борьбе Московского государства с Польско-Литовским как орудие, которым хотели управлять оба государства.
Так как степняками хотели управлять оба государства, то от их набегов не выходило никакого решительного последствия, и поэтому оба государства могли решить свою борьбу только собственными средствами.
Литовско-польский государь, как государь с крайне ограниченной властью, не имел возможности действовать средствами своих народов, и хотя выказывал свое неудовольствие на завоевания московского государя, но в то же время, по способности польского народа, которому он, главное, принадлежал, готов был примиряться с этими завоеваниями, предполагая, что они наконец удовлетворят завоевателя.
Литовско-польский государь, как государь многих самостоятельных народов, не мог руководить разнообразными их интересами, поэтому предоставлял своим народам самим заботиться о себе. Следствием этого было то, что литовские служебные князья, русские по происхождению и вере, втянули Литовско-Польское государство в борьбу с Московским.
Московские государи, давно взявшие на себя обязанность быть руководителями русского народа в Северной России и имея много причин считать своими врагами литовско-польских государей, взяли на себя также обязанность быть руководителями и части русского народа, жившего в литовско-польских владениях. Заявлением того, что московские государи берут на себя такую обязанность, от которой отказались литовско-польские государи, было принятие Иваном III титула «государь всея Руси».
Принятием Иваном III такого титула открывается новая история политических отношений Московского государства к Польско-Литовскому. Но так как принятием такого титула выказывалось, что Московское государство решилось начать наступательное движение на Польско-Литовское, то оттуда хотели остановить наступление посредством брачной политики – сватовством Александра Казимировича к дочери Ивана III.
Брачная политика, это средневековое оружие, главная собственность Австрии и Польши, была неприложима к Московскому государству, а литовцы, в надежде на нее, согласились на многие невыгодные для себя условия, из коих главные – признание за московскими государями титула «государя всея Руси» и права следить за чистотой православия супруги литовско-польского государя.
Неисполнение того и другого условия со стороны литовцев повело, во-первых, к невыгодно кончившейся для литовцев войне, а во-вторых, к тому, что московский государь, для выражения полноты обязанностей руководителя русского народа, принял на себя роль защитника православных, которых в Литве хотели обратить в католичество, с той целью, чтобы лишить московского государя главных его союзников.
Главным источником для изложения истории борьбы Московского государства с Польско-Литовским, за время от 1462 по 1508 год, служат московские и литовские государственные бумаги. Несмотря на то что в позднейшее время Литовской метрике в издании оказано предпочтение пред русскими государственными дипломатическими бумагами, во всяком случае Литовская метрика, в сравнении со Статейными списками, не имеет никакого права равняться с ними по достоинству: она отличается ничтожностью сообщаемых ею известий и чрезвычайно дурной редакцией. Литовская метрика, при существовании Статейных списков, может служить только некоторым, но весьма незначительным, дополнением к ним.
А.З.Р. – Акты Западной России, «Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею», сборник документов по истории России, Белоруссии, Литвы и Украины XIV–XVII вв. Включает св. 2000 документов (т. 1, 1340–1506; т. 2, 1506–1544; т. 3, 1544–1587; т. 4, 1588–1632; т. 5, 1633–1699), опубликованных в 1846–1853 гг.
Ак. Арх. Эк. – Акты Археографической экспедиции, серия документов по истории России (т. 1, 1294–1598, т. 2, 1598–1613, т. 3, 1613–1645, т. 4, 1645–1700). Изданы Археографической комиссией в 1836–1838 гг.
Ак. Ист. – Акты исторические, документы по социально-экономической, политической, дипломатической и военной истории России, а также по истории Русской церкви (т. 1, 1334–1598, т. 2, 1598–1613, т. 3, 1613–1645, т. 4, 1645–1676, т. 5, 1676–1700). Издавались Археографической комиссией в 1841–1843 гг.
Галицкая Русь в XVI столетии, соч. Зубрицкого –
Дела Ногайские – дипломатическая переписка России и Ногайской Орды, которая содержалась в Ногайском фонде Архива Посольского приказа.
Древ. Рос. Вивл., ч. XIV, с. 4—22 – Древняя российская Вивлиофика, издание письменных памятников по истории России (ярлыки, грамоты, статейные списки, летописи и др.). Предпринято Н. И. Новиковым в 1773–1775 гг. в 10 частях, 2-е изд. 1788–1791 гг. в 20 частях.
Исслед. о касимовских царях. Соч. Вельяминова-Зернова, ч. 1, гл. 2. – «Исследования о касимовских царях и царевичах», основанное на тщательном и всестороннем изучении как русских, так и восточных источников. («Труды Вост. отд. Императорского археологического общества», ч. IX, X, XI, 1863–1866 гг., ч. XII, 1887.
Ист. Г.Р. –
Ист. Рязанского княжества, соч. Иловайского, с. 232 и далее. –
Литовская метрика, № 2, л. 20 и 21 – архив Вел. княжества Литовского, документы XIV–XVIII вв., в т. ч. по истории Литвы, а также Белоруссии, Украины и русских земель, которые долгое время входили в состав Литовского государства.
П. Дип. Сн. З., т. 1, с. 169 – Памятники дипломатических сношений Древней России с державами иностранными, собрание документов по истории внешней политики Русского государства XV–XVII вв., тт. 1—10. 1851–1871.
П. С. Р. Лет. – Полное собрание русских летописей, систематическое издание русских летописей, начатое в 1830-е гг. Тексты издаются в оригинале, с разночтениями по различным спискам, но без перевода и комментариев (иногда лишь с краткими примечаниями). Работа продолжается и поныне.
Разряды, Разрядные книги – книги записи официальных распоряжений в Русском государстве, составлялись в 1471–1682 гг. В них записывались извлечения из официальных документов, в т. ч. повод и порядок употребления служилых военных сил государства, ежегодные назначения служилых людей на военную, гражданскую и придворную службу и др.
Румын. господарства, соч. Палаузова –
Рус. Вр., ч. 2. – Русский временник, сиречь Летописец, содержащий российскую историю от 6370/862 лета до 7189/1681 лета. 1790 г.
С.Г.Г. и Д. – Собрание государственных грамот и договоров, издание документов по русской истории из архива Министерства иностранных дел. Было опубликовано 5 частей. Первые четыре части (1813–1826) включают в себя больше тысячи документов, относящихся к внутренней истории Русского государства XIII–XVII вв. В этих частях опубликованы документы земских соборов, росписи царских венчаний, жалованные грамоты, уставные грамоты, торговые уставы, крестоцеловальные записи, ярлыки ордынских ханов, следственное «Угличское дело» (1591) и др. Пятый том (1894) содержит документы внешней политики России за XVI–XVII вв. В частности, в пятом томе опубликованы документы по истории дипломатических отношений России с Польско-Литовским государством, Англией, Австрией, Ливонией, Турцией, Крымским, Казанским ханствами, Ногайской Ордой и др.
Сборник Муханова – сборник документальных материалов по истории России, Литвы, Украины, Белоруссии и Польши XIV–XVIII вв. Издан П. А. Мухановым (1798–1871) в 1866 г.
Северно-русские народоправства, т. 2, с. 35. –
Стрыйковский, т. 2, 308, изд. 1846 г. – Kronika polska, litewska, żmуdzka i wszystkiej Rusi / Хроника польская, литовская, жмудьская и всей Руси, Т. I – 440. Т. II. – 572. Хроника М. Стрыйковского является во многом компиляцией из разных письменных, в т. ч. утраченных ныне источников.
Татищевская летопись, ч. 5, с. 79–81.
Типогр. лет. – Типографская летопись, летопись конца XV – начала XVI в. Сохранилась в двух редакциях – синодальной и академической.
Щербатов, т. 4, ч. 3, с. 201–202. –
С.Г.Г. и Д., т. 1, № 86 и 87.
Там же, № 88 и 89.
С.Г.Г. и Д., т. 1, № 90 и 91.
С.Г.Г. и Д., № 92 и 93.
С.Г.Г. и Д., т. 1, № 95.
С.Г.Г. и Д., № 96—100; Типогр. лет., с. 284.
С.Г.Г. и Д., т. 1, № 106–112; Летописи Никоновская, Софийская, Архангельская и Татищевская.
Там же, т. 1, № 113 и 114.
С.Г.Г. и Д., № 118, 121 и 122.
Акты Западной России, т. 1, № 79.
С.Г.Г. и Д., т. 1, № 119 и 120.
Разряды; П.С.Р.Л., т. 6, с. 236–237.
С.Г.Г. и Д., т. 1, № 123–126.
Летописи Архангельская, Софийская и Новгородская четвертая под 7000 годом.
Акты Западной России, т. 1, № 50.
С.Г.Г. и Д., т. 1, № 115–116.
Акты Западной России, т. 1, № 89.
Я пользовался Разрядами, находящимися в Архиве Министерства иностранных дел.
Акты Западной России, т. 1, № 42 и 63.
Там же, № 52.
Акты Западной России, № 50 и 51.
Далее летописец рассказывает, что князь Федор Бельский прибежал в Москву и не успел захватить с собой жену, на которой только что женился и едину ночь спал с ней. Король захватил княгиню, и после в течение около двадцати лет происходила между государями пересылка об этой княгине Бельской. Иван Васильевич требовал отпуска ее к мужу, но дело кончилось тем, что при великом князе Александре прямо объявляли, что свободных людей не держат в Литве, но княгиня сама не хочет ехать к своему мужу.
С.Г.Г. и Д., т. 2, № 28 и 29; Рус. врем., ч. 2, с. 216–217; Ак. Арх. Эк., т. 1, № 289, с. 339; Стрыйковский, т. 2, с. 308, изд. 1846 г.
«А короля не стало той же весной, по Великому Дню на шестой неделе, в четверг, на четвертом часу дня».
П. С. Р. Лет., т. 4, с. 161–162.
Эта грамота князя Воротынского напечатана в Актах Западной России, т. 1, № 106. Издатели Актов перепечатали эту грамоту из Истории князя Щербатова. В Актах Западной России эта грамота как отрывок из цельного посольства и с самопроизвольными объяснениями издателей теряет во многом свое значение. Посольство Загряжского отправилось из Москвы 5 января 1493 года; крестное целование человек князя Воротынского слагал за своего господина в 1493 году, 6 февраля.
Акты Западной России, т. 1, № 192 и т. 2, № 41.
П.С.Р.Л., т. 4, с. 162.
С.Г.Г. и Д., т. 1, № 146.
Разряды.
Этот набег Воротынского рассказан в Архангельской летописи (с. 188–189) и в Псковской (П.С.Р.Л., т. 4, с. 290); но в обеих летописях сказано, что все это сделал псковский наместник Сабуров; только в Псковской летописи сказано, что Сабуров сжег Друю. Псковский наместник мог сжечь Друю, но под Рославль совершить свой набег не мог, по географическому положению Рославля; Воротынскому же Рославль был близок по месту положения его собственных владений. В Крымских делах (№ 4), в наказе Шадрину, сказано: «Князь Воротынской зарубил в Литовской земле город Рославль, да из того города пошел под Мстиславль с пушками». В Ист. Г.Р., т. 7, пр. 168, сказано о летописях: «Думаю, что здесь говорится о разных походах, хотя и в одном году».
Шемячич был в Москве в двадцатых числах августа, а ниже приводимое известие от 16 сентября.
С.С.Г. и Д., т. 2, № 28 и 29; Переписная книга Архива Посольского приказа 1614 года, л. 18; Дела турецкие, № 1, 1512 год; Разряды; Ак. Ист., т. 1, № 124 и 127; Ак. Арх. Эк., т. 1, № 172; Акты Западной России, т. 2, № 116; Архан. летопись, с. 190; Типог. лет., с. 378; Дела Крымские, № 5, л. 624; Ист. Рязанского княжества, соч. Иловайского, с. 232 и далее.
С.Г.Г. и Д., т. 1; № 103 и 104; Ак. Арх. Эк., т. 1, № 172.
Дела Крымские, № 1, 1481 и 1482 г.
Источниками для истории князей-отъезчиков, кроме вышеуказанных, служили два статейные списка: Д. Пол., № 1 и Акты Западной России, т. 1, № 192. При составлении этой главы о князьях я во многом обязан двум сочинениям: «История России», т. 5, соч. С. М. Соловьева, и духовные и «Договорные грамоты великих и удельных князей», соч. Б. Н. Чичерина.
Северно-русские народоправства, т. 2, с. 35.
Значение Марфы Борецкой в судьбе Новгорода не может быть велико. Политическая ее деятельность известна, главное, по московским источникам, между тем Псковская летопись не говорит ничего о значении Борецких, а Новгородская упоминает только, что Борецкий казнен вместе с другими. Самый же важный источник для истории начала враждебных отношений Новгорода к Москве – это послания митрополита к новгородцам; во втором из них, в марте 1471 г., митрополит придает значение Борецким как важным членам партии, но все-таки не главным. Для москвичей же вообще было странно видеть, что в Новгороде не только в семействе, но и в обществе может играть важную роль женщина.
Акты Западной России, т. 1, № 50.
Акт. Арх. Эк., т. 1, № 57 и 58.
Северно-Русские народоправства, т. 1, с. 159.
П.С.Р.Л., т. 4, с. 226–234.
Ак. Арх. Эк., т. 1, № 80.
Акты истории, т. 1, № 280; 11. С.Р. Л., т. 6, с. 1–4.
Ак. Арх. Эк., т. 1, № 87.
Вест. Евр. 1866, т. 1, с. 80.
Акты ист., т. 1, № 280.
Г. Костомаров говорит по этому поводу, что послы великокняжеские возвратились со срамом. Из слов вдобавок Московской летописи этого ничего не видно; но если делать предположения, то можно думать и то, что сторонники Москвы, при отъезде послов, поднесли им подарки и т. п.
Акты истории, т. 1, № 281.
П.С.Р.Л., т. 5, с. 35 и 36; т. 4, с. 239 и 240.
С этого места в летописи записан разряд похода. Здесь же я не повторяю широкого описания летописца о том, как Иван Васильевич ходил по соборам и молился.
История России, т. 5, пр. 11.
П.С.Р.Л., т. 4, с. 127–129.
Московский летописец при описании Шелонской битвы хотел, как видно, сравнить ее с Донской битвой и употреблял, где можно, те же выражения, какие употребляются в летописи при описании победы над Мамаем.
Что же касается того, как говорит г. Костомаров, что «Марфа Борецкая, не обращая внимания на собственное материнское горе, ободряла народ», то это, кажется, решительно ничем не подтверждается.
Акты истории, т. 1, № 282.
Ак. Арх. Эк., т. 1, № 91.
С этого места начинается Разряд Новгородского похода в разрядах Архива Министерства иностранных дел; этот разряд – слово в слово как в летописи, и кончается словами: «а подлинно написал Новгородской поход большой летописец».
Начиная с речи Феофила в летопись внесен почти целиком Статейный список, так что легко можно отделять пункты; из этого сокращения Статейного списка состоят почти все последующие переговоры москвичей с новгородскими послами.
Эти распоряжения записаны в Разрядах.
Здесь, к сожалению, летописец списал с оригинала речи новгородцев сокращенно.
Что речи послов сокращены, то это ясно, и каждый может видеть, но г. Костомаров, не имея факта, говорит об этом слове – спрашиваете – «хотя послы и не спрашивали».
Вследствие этого рассуждение г. Костомарова (на с. 221), и за ним И. Д. Беляева (Рассказы из русской истории, т. 2, с. 605–606) о впечатлении, которое должны были произвести на новгородцев требования Ивана Васильевича, едва ли выдержат проверку.
Г. Костомаров замечает по этому поводу: «Должно думать, и странно и ужасно показалось это Великому Новгороду: обещали не вступаться в отчины, а требуют их разом». Г. Костомаров забыл то, что он впереди написал, что Иван Васильевич пожаловал, обещал только не вступаться в имения и вотчины людские, а прежде, когда говорил, какого государства хочет в Новгороде, объявлял, что ему нужны волости. Да и самим новгородцам не было это так странно, как г. Костомарову, потому что они и предложили великому князю владычные да монастырские земли, а это, надо полагать, не частная собственность, которая была обеспечена в своей неприкосновенности словом великого князя.
Так, кажется, нужно понимать этот приказ.
Северно-русск. народоправ., т. 1, с. 231.
Татищевская летопись, ч. 5, с. 79–81.
Северно-рус. народоправ., т. 1, с. 234. Мне могут заметить, что я опровергаю мнения г-на Костомарова только в мелочах; но из подобных этим мелочей, и притом неосновательных, состоит вся суть его сочинения.
Дела Крымские, № 1, посольства 1481 года.
Стрыйковский, ч. 2, с. 284, изд. 1846 года.
П.С.Р.Л., т. 6, с. 234.
Акты Западной России, т. 1, № 111.
Дела Польские, № 1.
С.Г.Г. и Д., т. 1, № 86.
Дела Турецкие, № 1, л. 257 и далее.
Архангельская летопись, с. 147.
См. Исслед. о касимовских царях. Соч. Вельяминова-Зернова, ч. 1, гл. 2.
Летописи: Новгородская 4-я, Воскресенская, Никоновская и Архангельская.
С.Г.Г. и Д., т. I, № 97.
Акты Западной России, т. 2, № 6.
С Беклемишевым было послано несколько образцовых ярлыков, и по какому из них дал свой ярлык Менгли-Гирей, утвердительно сказать нельзя, потому что нет ответа на посольство Беклемишева. В С.Г.Г. и Д., т. 5 (этот том хотя не пущен в продажу, но на него ссылаются, следовательно, дают значение), под № 1 напечатан ярлык 1474 года: это один из образцовых ярлыков. Как подлинный, он напечатан из наказа послу у Карамзина, т. 6, прим. 124. То же должно сказать о большинстве ярлыков, напечатанных в 5 т. С.Г.Г. и Д., т. е. что напечатаны проекты, а не подлинники, и поэтому ссылки на них (в «Истории России», т. 5, прим. 126; у Вельяминова-Зернова в «Исследовании о касимовских царях», ч. 1, прим. 39, и у других) не совсем основательны. О сношениях России с Крымом в великокняжение Ивана III есть статья г-на Калугина, напечатанная в «Московских ведомостях» 1855 года, в № 106–109. Для своей статьи г-н Калугин, как и Полевой (в «Истории русского народа»), не пользовался подлинными Архивными делами.
Дела Крымские, № 1: Посольства Беклемишева и Старкова.
О сменах ханов в Крыму в это и последующее за тем время, до окончательного утверждения Менгли-Гирея на крымском престоле, см. исследование по восточным и европейским источникам у Вельяминова-Зернова: Исследование о Касимовских царях, гл. III. Нур-Даулет.
Дела Крымские, № 1: Посольства означенных в тексте послов.
Литовская метрика, № 2, л. 20 и 21.
См. выше, с. 5–7.
См. выше, с. 37.
Ак. Ист., т. 1, № 90.
О времени бегства татар от Угры см. «История России», т. 5, с. 113–114.
Архангельская летопись, с. 158–159.
Сборник Муханова, с. 24–29. Здесь переводы с татарского в Литовской метрике отличаются набором слов более вежливых, чем в московских переводах; однако и у литовцев встречаются слова вроде того, что «Орда Орду потоптала».
Дела Крымские, № 1: посольства вышесказанных послов.
Архангельская летопись, с. 160;
Дела Крымские, № 1: Посольства 1483 года.
Разрядные книги Архива Министерства иностранных дел, № 1, год 6991.
Дела Крымские, № 1: Посольства 1484 года.
П.С.Р.Л., т. 6, с. 236–237.
Дела Крымские, № 1, Посольство 1485 г.
Разрядная кн. Архива Министерства иностранных дел, № 1, 6993 год; сл. У Вельяминова-Зернова в его сочинении приведены другие Разрядные книги, носящие название Башмаковских (ч. I, с. 171). Далее в Разрядной книге Архива Министерства иностранных дел находится разряд похода под Тверь.
Акты Западной России, т. 1, № 88 и 89.
Эти грамоты напечатаны у Щербатова, т. 4, ч. 3, с. 182–184.
Дела Крымские, № 1.
Сборник Муханова, № 25.
Эта грамота из Крымских дел напечатана у Щербатова, т. 4, ч. 3, с. 201–202. Отсюда, вероятно, перепечатана в 5 т. С.Г.Г. и Д. № 5.
Эта грамота напечатана у Щербатова, т. 4, ч. 3, с. 203–205.
Миллеровская тетрадь разрядов в Архиве Министерства иностранных дел; там же Разрядная книга № 1. В Миллеровской тетради рассказано казанское взятие почти слово в слово, как в Никоновской летописи под 1487 годом; что касается Софийской, то в ней под 6993 годом рассказано несколько событий других близких годов; лучшим подтверждением времени окончательного взятия Казани может служить письмо в Крым; см. Крымских дел, № 1, с. 145–147.
П.С.Р.Л., т. 6, с. 38.
Сборник Муханова, с. 38.
Акты Западной России, т. 1, № 102.
Акты Западной России, т. 1, № 104.
Акты Западной России, т. 1, № 107.
Вообще грамоты Менгли-Гирея трудно читать, так как они, кажется, подстрочный перевод с татарского; эта же грамота особенно страдает поэтому бессмыслицею.
Дела Крымские, № 1, Посольства вышеозначенных годов: они кончаются на 446 странице.
Акты Западной России, т. 1, № 89.
П. Дип. Сн., т. 1, с. 169.
Акты Западной России, т. 1, № 88.
Акты Западной России, т. 1, № 105. Здесь из Литовской метрики только одно посольство Станислава Глебовича без ответа. Вероятно, издателями это посольство отнесено к сентябрю, когда, очень может быть, оно было приготовлено для отправления и тогда внесено в метрику.
Акты Западной России, т. 1, № 109.
Эти речи к великому князю и к князю Патрикееву были содержанием посольства Андрея Олехновича и Войтка Яновича; напечатаны они из Литовской метрики в Актах Западной России, т. 1, № 109, 110, 111. Время пребывания послов в Москве 29 июня – 8 июля.
В Актах Западной России, т. 1, № 113. Срок посольства обозначен издателями «прежде сентября».
В Актах Западной России, т. 1, № 114, напечатан наказ литовским послам из Литовской метрики, заключающий в себе речи, какие они должны были говорить о мире и сватовстве.
Акты Южной и Западной России, т. 2, № 79, с. 112.
Этот договор напечатан из польских дел у Щербатова, т. 4, ч. 3, с. 222–234; у Карамзина, т. 5, пр. 396; С.Г.Г. и Д, т. 5, № 29.
Речи московских послов этого посольства напечатаны из Литовской метрики в Актах Западной России, т. 1, № 116.
Слова Александра и речь воеводы троцкого напечатана из Литовской метрики в Актах Западной России, т. 1, № 116. II.
Было два посольства: из Литвы о князе Мезецком и из Москвы о княгине Бельской. Посольство о князе Мезецком напечатано из Литовской метрики в Актах Западной России, т. 1, № 122. Посольство действительно было в октябре, которого же числа оно было, я из дел польских не заметил. Впрочем, эти посольства по своему значению неважны.
Речи Лютавора к великому князю напечатаны из Литовской метрики в Актах Западной России, т. 1, № 116, III, первые три пункта.
Речи пана Адама см. Акты Западной России, т. 1, № 116, IV, и грамоту о греческом законе V, дана эта грамота 26 октября, индикта 13, в Ковне.
Напечатано в Актах Южной и Западной России, т. 2, № 79. Эта записка позднейшей переписки, и из сличения ее с московскими официальными бумагами оказывается, что она в некоторых данных расходится с ними; это могло произойти оттого, что в литовской записке главное внимание обращено на пиры и чувствительные сцены, в московских же бумагах – только на политическую сторону дела.
В литовской записке сказано, что после слушания у царя митрополит просил послов к себе на кушанье, а в московской правительственной записке сказано, что послы ели у великого князя, а не пили; поить посылали на подворье.
В литовской записке сказано, что послы, съевши обед у великого князя, взявши листы и поминки, выехали из Москвы. В московских бумагах об обеде ничего не сказано. В литовской далее говорится, что поезд для проводов состоял из войска в 2000 человек, а возов скарбных с гербами выправлено до Литвы несколько тысяч.
Этот наказ Елене Ивановне напечатан у Щербатова, т. 4, ч. 3, с. 233; далее напечатан список бояр и детей боярских, которые поехали с великой княжной.
Оно напечатано с копии в Древ. Рос. Вивл., ч. XIV, с. 4—22; здесь же помещен наказ Елене Ивановне и список лиц, составлявших посольство и поезд.
В литовской записке сказано, что Елену Ивановну сопровождали два епископа.
Эти речи из Литовской метрики напечатаны в Актах Западной России, т. 1, № 116, VII. Здесь недостает нескольких пунктов в сравнении с московскими правительственными бумагами.
Акты Западной России, т. 1, № 116, VIII; напечатан из Литовской метрики.
Напечатаны в Актах Западной России, т. 1, № 116, IX, из Литовской метрики; по польским делам верющая грамота писана «у Вильны марта 18, индикта 13».
Гонец приехал в Москву 16 июля; верющая грамота писана «у Вильны июля 5, индикта 13».
Напечатано из Литовской метрики в Актах Западной России, т. 1, № 123; из текста, на основании польских дел, можно видеть, к какому году оно относится; издатели отнесли его к 1494–1495; посол был Третьяк Долматов, который поехал из Москвы 19 июля.
Несколько пунктов ответа напечатано из Литовской метрики в Актах Западной России, т. 1, № 132.
Из Новгорода.
Акты Западной России, т. 1, № 134 из Литовской метрики. Здесь нет ни ответа на посольство, ни списка жалоб.
Отрывок из них напечатан в Актах Западной России, т. 1, № 136; перепечатано из «Истории» князя Щербатова.
Акты Западной России, т. 1, № 137.
Писана в Берестье 13 ноября, привез ее Алексей Семичев.
Содержание этой грамоты я восстановляю по последующему московскому ответу с Ромодановским, но самой грамоты в делах польских не записано. В посольстве Ромодановского сказано, что та грамота прислана с Семичевым, а не с Ангеловым, как сказано в «Истории России», т. 5, с. 155–156, изд. 2. Ангелов ездил из Москвы к Елене Ивановне собственно по ее делам (поехал Ангелов в Литву 2 ноября 1497 года).
Карамзин справедливо замечает, что все неудовольствия Александра заключались в том, что он жалел об уступленных им городах России.
Акты Западной России, т. 1, № 143; это сообщение о посольстве напечатано из Литовской метрики, где оно без конца и без ответа.
Верющая грамота от 10 мая, индикта 13, посол писарь Ивашка Сапега; его некоторые речи из Литовской метрики напечатаны в Актах Западной России, т. 1, № 150. В Делах Польских есть занимательный разговор Сапеги с дьяками о турецких делах.
Этот ответ напечатан из Литовской метрики в Актах Западной России, т. 1, № 154.
Акты Западной России, т. 1, № 155; перепечатано от Щербатова; см. ниже гл. II, прим.
Это можно видеть, на примере из Дел Крымских, а также из описи царского архива; см. Ак. Арх. Эк., т. 1, № 289, с. 344.
См. на примере Актов Западной России, т. 1, № 132, ответ Кутузову, бывшему в Литве 1493 года, в сентябре.
См. «Галицкая Русь в XVI столетии», соч. Зубрицкого, в «Чтениях в Обществе истории и древн. российск.,», 1862, кн. 3, с. 2 и далее; «Румын. господарства», соч. Палаузова, с. 77.
Литовская метрика, 5-я книга записей, л. 269–271.
Карамзин слова письма Менгли-Гирея до крайности поэтизировал, изложивши их в виде чувствительных упреков варвара; но ничего этого не бывало, и в «Истории России» прямо указано, что Менгли-Гирей, высказавши удивление миру с Литвой, просил разных поминков; эти запросы выписаны в «Истории России», т. 5, с. 153, изд. 2.
С предложением Стефану помириться с Александром, до 1499 года, ездило из Москвы только одно посольство; см. Акты Западной России, т. 1, № 161.
Акты Западной России, т. 1, № 142.
Дела Крымские, № 1, с. 446.
Здесь слова летописи слово в слово схожи с правительственными речами, говоренными по этому поводу московскими послами в Литве.
См. выше, ч. 1, гл. 1.
Под № 155 в Актах Западной России, в 1-м томе, напечатана приведенная выше (ч. II, гл. 1) грамота из Литвы о принуждении Елены Ивановны к римскому закону. Издатели отнесли ее не к 1499 году, 30 мая, а «к 1498 году, прежде мая». Они не видали подлинных актов, и сами сослались на то, что перепечатали грамоту из сочинения князя Щербатова. Но время, к которому ее отнесли, обозначили они сами. Почему они так умствовали, то можем думать, что к этому, как видно, принудил их один документ из Литовской метрики, который они напечатали под № 179. Здесь же считаю долгом заметить одно, что в выше сделанных примечаниях указано, какие дипломатические документы находятся в Литовской метрике, и при этом всякий может судить, что достоинство их не имеет ни малейшего права равняться с достоинством московских правительственных бумаг, потому что бедность их содержания бросается в глаза. Так как эти акты из Литовской метрики по большей части уже прежде были напечатаны в сборнике Муханова, то невольно удивляешься и спрашиваешь, зачем же они в Актах Западной России снова перепечатаны? Но удивление возрастает еще больше, когда знаешь, что литовские государственные бумаги изданы по два раза, а московские по сие время составляют Архивное достояние. Выше я не делал ссылок на страницы польского Статейного списка, потому что в «Истории государства Российского» и в «Истории России» они уже сделаны большею частью по посольствам. В «Истории России» только ошибочно, на основании Актов Западной России, грамота о принуждении к вере Елены Ивановны отнесена к 1498 году. Самые же подробные ссылки на Статейный список, на все посольства по страницам, можно видеть в довольно полном извлечении из польских дел, сделанном Бантыш-Каменским. Это извлечение напечатано в «Чтениях в Общ. ист. и др. росс.» 1860 г., в кн. 4-й, под заглавием «Переписка между Россией и Польшей».
Под № 179 в Актах Западной России напечатаны документы, содержащие будто бы одно посольство из Литвы в Москву, в 1500 году, и ответ на него. Сличение этого посольства из метрики с Статейным списком возможно, потому что последние страницы 1 № польского Статейного списка заключают в себе именно это посольство и ответ на него. Надо прибавить, что в метрике ответ на посольство не весь (хотя издатели, не видя этого из метрики, в примечании об этом не сказали; но об этом будет ниже), а в Статейном списке есть несколько лишних статей против метрики, но все-таки ответ не весь, потому что последних листов недостает в списке.
Этот № Актов Западной России замечателен тем, что всякого, кто хотя немного знаком с русской историей, приведет в смущение, а людей, занимающихся ей, еще более. Дело заключается в следующем: известно, что Ведрошская битва была в 1500 году, 14 июля, а это посольство, от 5 марта 1500 года, говорит о Ведрошской битве как о событии совершившемся. Сличая напечатанное из Литовской метрики с Статейными списком, выходит, что в Статейном списке недостает в речах послов главное пунктов, которые в метрике говорят о Ведрошской битве. Ответ, как уже замечено, в Статейном списке неполный, но все-таки полнее, чем в метрике, и поэтому можно бы было предполагать, что если москвичи, по неотчетности, не сполна записали посольские речи, то, по крайней мере, в своем ответе могли упомянуть о Ведрошской битве, но этого в ответе мы не имеем. В таком положении остается, по-видимому, поверить изданному из Литовской метрики, а не Статейному списку. Так и сделали издатели Актов Западной России: они не поверили ни Щербатову, ни Карамзину (впрочем, если только заглядывали по этому случаю в текст сочинений историографов), а отодвинули все события назад, и, как выше замечено, так они поступили и с грамотой о принуждении в вере Елены Ивановны; но зато, оставив последующие посольства, по метрике, на своем месте, они и не предположили, что этим спутаны все события того времени. Наконец, издатели не верили и русским летописям, которые говорят, что Ведрошская битва была в 1500 году, 14 июля. Может быть, они верили польским летописцам? Правда, у Стрыйковского Ведрошская битва отнесена к 1499 году, но достоинство этой летописи Стрыйковского и при не очень внимательном изучении открывается скоро; она составлена из нескольких летописей и самым небрежным образом; у него часто встречается, что об одном событии рассказано по два раза и под разными годами. Но здесь дело не об летописцах, а об правительственных памятниках. В «Истории России», в 5-м томе, в примечании 109, указано на разногласие таких памятников, «долженствующих иметь авторитет неоспоримый»; мне желательно было отыскать причину такого разногласия. В Голицынской выписке из Статейных списков (находится в Архиве Министерства иностранных дел, под названием № 2 Польских дел) нет и намека, чтобы в конце ответа на посольство было упоминание о Ведрошской битве. По-видимому, что не сами издатели метрики в Актах Западной России сделали, по неотчетности, это дело, свидетельствует обозначение листов под изданным посольством: посольство – на одном месте, а ответ – на другом. Для объяснения этого дела мне случилось самому встретить, и то же прежде нашел проф. И. Д. Беляев, который на вопрос проф. С. М. Соловьева, отвечал во «Временнике Императорского общества истории древностей российских при Московском университете» (1853 г., кн. 1) о годе Ведрошской битвы, именно что под № 179 Актов Западной России, в 1-м томе, существует смесь двух посольств в одно. На первых страницах 192 № Актов Запад. Рос., под которым напечатан московский Статейный список (который, в Смутное время, поляки взяли себе, а после третьего раздела Польши он возвратился в Россию), находится речь литовского посла в Москве, пана Нарбута, в 1501 году, и она слово в слово схожа с прибавкой № 179, в которой говорится о Ведрошской битве. Но теперь возникает вопрос о том, каким же образом могло случиться, что посольства разных годов в Литовской метрике смешаны в одно? И. Д. Беляев предполагает, что вся эта смесь «ясно показывает (?), что эта часть Литовской метрики списана с Московской посольской книги (во время пребывания Статейных списков в Польше), и списана небрежно, с пропусками, с переменой листов». Во-первых, не может быть, чтобы через 100 с лишком лет поляки стали поправлять свои государственные бумаги по московским; а во-вторых, Литовская метрика так составлена, что предположить подобного никак нельзя. Я предполагал (см. мой отчет в Жур. Мин. нар. пр. 1865 г., Дек. кн.), что при записке в метрику множества накопившихся правительственных бумаг писцы перемешали бумаги и записали их дурно. Во всяком случае, дело можно было решить несравненно лучше, если такие сомнительные напечатанные памятники сличить с подлинной рукописью Литовской метрики. Я видел книги Литовской метрики и в них нашел следующее. Во-первых, большей частью, где издатели Актов Западной России ссылались, что такой-то памятник напечатан из 6-й книги записей, то должно искать этот памятник в 5-й книге, и обратно. Во-вторых, пункты посольств, находящихся в метрике (это также относится и к посольству, что под № 179), издатели Актов Западной России в одном месте соединяли, а в другом расставляли, по собственному благому усмотрению. Издатели исправляли слог актов и вставляли целые слова, например, почти в начале каждого пункта вставлено слово «всказал», а его в подлиннике не имеется; впрочем, для иных, может быть, это неважно. Издатели, в примечании к № 179, на с. 206, написали: «В заглавии отмечено: Посольство до великого князя Ивана Васильевича паном Станиславом Петровичом, наместником Смоленским, а писарем Федком Григорьевичем. Выше: месяца февраля 28 дня, индикта 3». Это примечание не совсем верно. (Такое же почти заглавие дано этому посольству и в сборнике Муханова; там это посольство напечатано под № 70 и 71, но несравненно лучше, чем в Актах Западной России). Неверность заглавия заключается в следующем, что будто выше поставлено «месяца февраля 28 дня, индикта 3». Мои глаза насилу могли усмотреть, что действительно весьма выше, в конце посольства к татарскому Мурзе Тивикилею, поставлено только «индикта 3», о месяце же феврале ничего не сказано. Но между этим обозначением времени и настоящим заглавием посольства находится на листе пустое место строчек на 6. При этом нужно заметить, что в метрике год, месяц и число обыкновенно обозначаются (хотя и очень редко, так как большей частью бумаги в метрике без обозначения времени их происхождения) в конце посольства. Итак, это посольство по метрике без числа, и его можно узнать только по нашим польским делам, именно верющая грамота литовских послов от 5 марта, а приехали в Москву послы 23 апреля. Как же случилась прибавка посольства Нарбута к речам Станислава Кишки? Как я прежде предполагал, что, должно быть, писцы, записывавшие в метрику посольства, произвели эту смесь, то, проверивши по подлинной метрике, в этом еще больше убедился. Именно: эта часть метрики составлена так, что в 5-й книге записей находятся большей частью государственные бумаги (например, посольства в разные государства), причем в некоторых частях книги держались, при записке бумаг, леточислительного порядка, а в других частях встречается полная смесь всяких бумаг различных времен. В той части, где находится посольство, что напечатано в Актах Западной России под № 179, держались леточислительного порядка, но при этом, где, по времени, следовало бы написать посольство Нарбута 1501 года, там написан ответ на посольство Станислава Кишки, а где должен был быть, по месту, этот ответ, там посольство Нарбута; но все-таки самое посольство Нарбута с посольством Станислава Кишки в метрике не смешано так, как смешали его издатели Актов. В метрике иногда, при записке посольств в одно государство, отделяли их не таким большим пустым местом, как между посольствами в разные государства, но все-таки расставка между посольством Кишки и Нарбута существует. Но, кроме этой расставки, всякий может видеть, по изданному в Актах, что посольство Нарбута начинается обширным титулом великого князя Александра, таким титулом, который обыкновенно употребляется в начале посольских речей и не повторяется при каждом пункте одной и той же речи посла. Впрочем, это всего лучше можно видеть из напечатанного не в Актах Западной России, а в сборнике Муханова, на странице 101, где, не мудрствуя, напечатано так, как в первый раз представляется написанное в метрике.
Теперь нужно сказать о том, что в речах Станислава Кишки из Литовской метрики находятся в конце два пункта, которых нет в Статейном списке, а в Статейном списке в ответе на это посольство есть пункты, которых нет в ответе в метрике. Эти пункты речей Станислава Кишки хотя и не записаны в Статейном списке, однако были говорены в Москве, потому что лишние пункты Статейного списка есть ответ на эти пункты метрики.
Как же случилась такая разница записи в Государственной книге? На это можно сделать то предположение, на основании общего состава Статейных списков, что в Москве слышали эти пункты, но не записали в книги, в то же время ответ на них приготовили, может быть, даже и говорили, но в списке, данном литовскому послу, этих пунктов не поместили, а потому их в Литовской метрике нет (впрочем, если москвичи и дали литовцам полный ответ, то литовцы, по небрежности, которая весьма видна из состава метрики, могли записать в книги ответ не сполна). Подобный обычай у москвичей часто употреблялся. При этом нужно заметить, что разница в редакциях метрики и статейных списков резко бросается в глаза, и если нужно было печатать дипломатическую часть метрики, то можно делать так, как и сделали в одном месте издатели Актов Западной России, напечатав под № 192 Статейный список, сличая его с метрикой (как бы и следовало издавать всегда такие бумаги); они в нескольких местах указали на эту разницу редакций.
В летописи сказано, что Телешов поехал с отказом о князьях, а с складной грамотой послан Афонас Шеенка Вязмитин. В летописи эти события совершенно сходно рассказываются с правительственными документами. Содержание складной грамоты взято из Голицынской выписки (с. 54–55), в Архиве Министерства иностранных дел, Д.П, № 2.
Акты Западной России,т. 1, № 180. Этот акт из Литовской метрики не имеет в себе складной грамоты.
Летописи Никоновская, Софийская и Воскресенская под 1500 годом.
Акты Западной России, т. 1, № 161–162 содержат молдавские посольства. Они напечатаны из Литовской метрики и относятся не к 1498 или 1499 году, как обозначили издатели, а несравненно позднее. Во-первых, по упоминаемым в посольствах лицам и событиям, к первой половине 1501 года. После Федьки Исаевича, который был в Москве в апреле 1500 года (см. Летопись под 1500 годом), назначался ехать в Москву дьяк Константин, но, прежде отправления его, говорится в посольстве Стефана к Александру, был у Стефана московский посол с объяснением причин войны. Из Крымских дел мы узнаем, что вместе с Иваном Мамоновым ехал через Крым к Стефану земский дьяк Никита (об нем, вероятно, и говорится в начале посольства Стефана к Александру). Мамонов и Никита выехали из Москвы 11 августа 1500 года и попали в Крым к Рождеству Христову. Далее в посольствах (№ 161 и 162) говорится, что Стефан отправил к Менгли-Гирею посла о деле Александра, и когда он воротится, то о последствиях его посольства Стефан известит. Из Крымских дел узнаем, что подобный гонец приезжал от Стефана в Крым после приезда туда Мамонова, одновременно с гонцом Александра, на второй неделе после Пасхи 1501 года. Итак, эти посольства можно отнести к первой половине 1501 года, когда в борьбу Москвы с Литвой втягивались, кроме степняков, Молдавия и другие народы. Здесь нужно заметить, что № 161 есть дополнение к № 162, как следует по смыслу.
Во-вторых, по месту похождения этих посольств в Литовской метрике. В этом месте метрики держались при записке государственных бумаг леточислительного порядка. Впереди посольств в Молдавию находится посольство к Менгли-Гирею, от 27 ноября 1500 г.; оно напечатано в Актах Западной России под № 183. После этого идут посольства к Ших-Ахмату, отрывки из которых напечатаны под № 184, и после этого уже посольство в Молдавию. Эти мои слова можно проверить по обозначению листов метрики под посольствами в Актах Западной России.
Князь Кубенский поехал в Крым 13 апреля; см., например, Никоновскую летопись; но когда приехали в Москву литовские послы, Станислав Петрашкович и Федько Григорьевич, то об этом к Кубенскому была послана грамота с наказом.
Дела Крымские, № 2, посольство Кубенского.
Разрядные книги Архива Министерства иностранных дел, № 1, 1500 год.
Д.П., № 2, с. 55; ездивший за опасной грамотой был дворянин Мацько Кунцович. Акты Западной России, т. 1, № 186.
Напечатан из Крымских дел, № 2, у Карамзина, т. 6, прим. 496.
Акты Западной России, т. 1, № 162.
Акты Западной России, т. 1, № 184. Здесь считаю долгом заметить, что в Актах Западной России под № 184 смешаны два посольства к Ших-Ахмату, хотя, может быть, одновременные; первые 5 печатных пунктов (в рукописи метрики 7 пунктов) составляют в метрике первое посольство и написаны от 218-го по 219-й лист. Далее идет повторение посольства к Менгли-Гирею, и потом посольство, на листе 221 и 222, к Ших-Ахмату, и оно составляет остальные пункты напечатанного под № 814.
Дела Крымские, № 2, по с. 827: посольства Семена и Федора Ромодановских, Кубенского и Мамонова, доношения их в Москву и грамоты Менгли-Гирея; Д. Ногайские, № 1; Акты Западной России, т. 1, № 184; П.С.Р.Л., т. 8, с. 240.
См. Datum верющей грамоты угорского посла: «в среду, по Воздвижении Св. Креста, лета Господня 1500».
Акты Западной России, т. 1, № 186. Это Статейный список и есть начало Статейного списка, помещенного под № 192. Издатель Актов Западной России в примечании говорит, что эти акты – «из Литовской метрики». В Смутное время, когда поляки забрали многие дела из царского архива, то взяли несколько статейных списков, в том числе и этот. Они при этом переплели вместе со статейными списками и другие московские дела, как например, вместе с этим шведский Статейный список времен Шуйского, две приходно-расходные книги конца XVI века, посольство Годунова к императору римскому, перепись вещей, оставшихся после князя Василия и какие остались у князя Димитрия. Все это вместе озаглавили «Acta Mag. Ducat. Litu», с. 303–307. Листов в этом составленном поляками сборнике 314, хранится в Императорской публичной библиотеке. Поляки эти захваченные ими бумаги читали и в некоторых местах делали даже свои замечания. Под № 187 в Актах Западной России, т. 1, напечатаны речи послов угорского и польского из Литовской метрики: это что-то вроде проекта их речей.
Не ходили послы только к Лютавору.
Акты Западной России, т. 1, № 192, до с. 244. По поводу задержания Коростелева в Москве издатели актов замечают (в примеч. с. 244), что в пробеле; приписано другой рукой, но почерком современным: «и Михаль там помотчал». Эта приписка сделана, должно быть, державшим справку. В Голицынской выписке из Польских дел сказано (с. 61): «Михалко в Литве задержан».
Акты Западной России, т. 1, № 162.
Там же, № 188.
Sup. ad. Hist. Rus. Mon №№ CXX и CXXI.
П. Д. Сн., т. 1, с. 73–78.
Дела Польские., связка № 1.
Sup. ad. Hist. Rus. Mon. № CXXVIII.
Литовская метрика, пятая книга записей, л. 226–227. Это посольство без года, но записано вслед за молдавскими посольствами, что напечат., в Актах Западной России, т. 1, № 161–162.
П.С.Р.Л., т. 4, с. 164–173; т. 8, с. 228–229; Никольская летопись, ч. 6, с. 141–142; С.Г.Г. и Д., т. 5, № 110; Акты Западной России, т. 1, № 112, 144, 192, с. 285–287; Разряды.
См. выше прим. о молдавских посольствах.
Дела Крымские, № 2, с. 781–879; Дела Ногайские, № 1; летопись под 1501 и 1502 годами.
См. также и Разряды.
Акты Западной России, т. 1, № 192, с. 273.
П.С.Р.Л., т. 4, с. 273.
Акты Западной России, т. 1, № 192, с. 244–245.
Д. Крым, № 2, с. 854—1024. Грамота Александра к Менгли-Гирею, писанная в 1502 году, напечатана в Актах Западной России, т. 1, № 196. В примечании сказано следующее: «Из Статейного списка Крымских дел (№ 1, л. 935), хранящегося в Московском главном архиве министерства иностранных дел. Datum нет. Акт этот приметно списан был великорусским переписчиком». Из этого примечания ясно узнаем, что издатели не только не читали, но и не видели Статейного списка, потому что, кроме слов, что акт взят из крымского Статейного списка, хранящегося в таком-то архиве, остальное целиком ошибка. Первое: почему акт «приметно списан великорусским переписчиком»? Если бы издатели хорошо были знакомы со статейными списками, то узнали бы, что и речи литовских послов в Москве записывали большей частью своим наречием, а в отношении этого акта иначе и быть не могло, так как Менгли-Гирей прислал его в подлиннике. В Москве этот лист, вместе с крымскими грамотами, перевели и записали в Статейный список. Вторая ошибка, что лист напечатан из крымского Статейного списка № 1, л. 935. В первом и втором нумерах крымских Статейных списков нумерация идет не по листам, а по страницам; а потом еще то, что в 1-м № Крымских дел только 614 с., и дела, в нем заключающиеся, доходят по времени до 1499 года. Здесь надо заметить, что до XIX столетия первой и второй крымские статейные списки составляли один №, но, кажется, Бантыш-Каменский их разделил на два, а нумерация идет по-старому, т. е. во втором номере первая страница есть 615; следовательно, ошибка заключается в том, что этот акт нужно искать не в первом, а во втором номере. Но если искать по указаниям издателей Актов, приняв их листы за страницы, то все-таки не отыщешь, потому что акт находится не на 935, а, если не ошибаюсь, на 982 или 983 странице (см. Карамзин, т. VI, пр. 531; Карамзин уже пользовался делами с исправленной нумерацией страниц). Не должно думать, что все это опечатки, потому что в XVIII столетии все это было верно. Когда читал статейные списки князь Щербатов, то два нумера считались за один, а в нумерации была ошибка почти на 50 страниц, и эту ошибку в начале XIX века поправили, а старую неверную зачеркнули. У Щербатова этот лист напечатан в Приложениях к его «Истории», а издатели Актов Западной России, в 1846 году, если оттуда перепечатали, снабдили своим вышеприведенным примечанием; но если взяли издатели у Щербатова, то на это не сослались и вместо страницы, как у него значится, напечатали лист. Слог акта издателями исправлен, а акт, кажется, и Щербатовым напечатан не весь.
Литовская метрика, 5-я книга записей, л. 269–271.
Дела Крымские, № 2, с. 952—1024.
П.С.Р.Л., т. 4, с. 275–276; в других летописях – под 1502 годом.
Литовская метрика, 5-я кн. записей, лист. 241–243.
Посольство Берсеня, в наказе, Дела Крымские, № 2.
Акты Западной России, т. 1, № 192, с. 245–249.
Дела Крымские: несостоявшееся посольство Берсеня.
«Ист. России», т. 5, изд. 2, с. 191; ошибочность этого вывода объясняется ошибкой, сделанной издателями Актов Западной России; см. выше ч. II, прим. 49.
Литовская метрика, 5-я кн. записей, л. 241–242; Suppl. ad. Hist. Mon. № CXXVI и CXXVII.
Под № 197 в Актах Западной России, т. 1, из Литовской метрики напечатаны речи угорского посла, список которых ему должны были дать Александровы послы по их приезде в Москву. В метрике сказано, что он их говорил. Издатели Актов отнесли эти речи к 7 марта, но из Статейного списка не видно, чтобы все, помещенное в этих речах, говорил Сантай.
Ак. Арх. Эк., т. 1, № 138. Под этим номером напечатаны письма Елены Ивановны и ответ на них. Они взяты из Статейного списка, напечатанного после в Актах Западной России, и как отрывок могут производить на читающего совершенно другое впечатление, чем какое естественно должно явиться, когда прочтешь письма в связи со всеми делами, с ними связанными.
Вслед за этими речами в Статейном списке находится приклеенная страница, писанная белорусским почерком, содержащая те же речи по смыслу, но с прибавками: например, оправдание, что не посылал Александр к Елене Ивановне чернецов-бернардинов и т. д., потом – что Елене Ивановне не нужно снова креститься, для того чтобы быть послушной римскому закону. Если бы эти речи были говорены в Москве, то и был бы соответствующий ответ им, или, наконец, когда-нибудь было бы упомянуто об особенности (что не нужно крестить) их, а между тем все-таки замечательно, что изложенные в тексте речи послов и ответы относятся ко 2 апреля, 4-го же послы были отпущены; о 3 апреля в Статейном списке ничего не упомянуто, и даже 4 апреля в рукописи ничем не отделено от 2-го, так что ясно бросается в глаза, что есть какой-нибудь пропуск в Статейном списке, а между тем приклейка с речами, написанная белорусским почерком, относит себя к 3 апреля.
Приступая к изложению дальнейших переговоров, считаю долгом упомянуть, что до нас дошел наказ литовским послам, которые должны были вести эти переговоры (Акты Западной России, т. 1, № 200); но этот наказ мы можем считать скорее проектом наказа, и то по нижеследующим причинам. По этому наказу послы должны были говорить о том, что Елене Ивановне не было никогда принуждения в вере, но папа желал бы ее послушества Апостольскому престолу по Восьмому Вселенскому собору, и для этого Ее милость и всю Русь не требуется снова крестить. Об этом, как мы видели, не было сказано; впрочем, это дозволял и наказ, и в нем говорилось, что если все другие дела будут хорошо устроены, то речь об этом может быть отложена. В наказе говорится, что если заговорят о слугах Елены Ивановны и церкви греческого закона, то отвечать, что если бы все это было прежде говорено, то следовало бы занести это в договор, а такого договора Александр Казимирович никогда бы не утвердил. В таком тоне, как мы видели, послы не говорили; они, тоже в таком тоне (впрочем, и москвичи не подали к этому повода) не говорили об общем принуждении всех православных к римскому закону, что король не мешается в то, как московский государь относится к вере своих подданных, так и он не мешался бы в то, как эти дела идут в Литве. Впрочем, все это не так важно, чтобы заподозрить подлинность наказа, более важно следующее:
Во-первых: в наказе чрезвычайно мало сказано об условиях мира или перемирия, особенно в последнем. В наказе сказано о перемирии почти только, что если придется его заключать, то утвердить его на три года, и после этого паны радные, съехавшись на границах, заключили бы вечный мир. Сами издатели Актов Западной России заметили, что это наказ не полный и в дошедшем до нас есть пропуск.
Во-вторых: из наказа видно, что он был давно составлен (времени его составления в метрике не обозначено) до снаряжения посольства, приехавшего теперь в Москву, потому что в нем о ливонских послах сказано, что если их «магистр не пошлет»; а как мы видели, что переговоры у Александра с магистром шли и кончились тем, что ливонские послы приехали в Москву вместе с польскими и литовскими, то, по этим соображениям, можно предположить, что этот наказ не вполне служил руководством для послов и они, очень может быть, имели другой.
Здесь следует упомянуть, что в наказе есть интересные места, например о титуле «Государь всея Руси». Послы должны были требовать, чтобы Иван Васильевич не употреблял его совсем, и если послы этого не отстоят, то пусть этот титул не употребляется в отношениях к Польше, так как за Польшею значительная часть Руси. Как увидим ниже, москвичи повели дело несравненно шире, и не пришлось об этом, кажется, много говорить, да притом нам неизвестны теперешние споры «об имени».
Выше было замечено относительно записи белорусским почерком, что в Статейном списке существует пропуск; такой же пропуск, как видно, находится и между 20-м и 22-м числами марта, потому что последующие переговоры упоминают о речах, которые под 20 марта не записаны. Обыкновенно почти каждый день переговоров в Статейном списке кончается тем, что послы поехали, или отпущены, на подворье, а этого под 20 марта нет.
Акты Западной России, т. 1, № 192, на с. 296, по ошибке напечатано 7 марта.
Акты Западной России, т. 1, № 192. Этот Статейный список был захвачен поляками в смутное время; они его переплели вместе с расходною московскою книгою и озаглавили «Acta Mag. Duc. Lithu».
Д.П., № 2, на с. 78–79.
Литовская метрика, 5-я книга записей, лист. 244–246. Посольство без года.
Акты Западной России, т. 1, № 220.
Летопись под 1506 годом.
Д.П., № 2, с. 89–97.
Акты Западной России, т. 1, № 225. Издатели исправили слог и произвольно расставили пункты.
Литовская метрика, 5-я книга записей, л. 13–17; Сборник князя Оболенского, с. 37–39.
Д.П., № 2, с. 81.
Д.П., № 2, с. 82–84.
Летопись под этим годом.
Акты Западной России, т. 2, № 16. В Литовской метрике это посольство записано без обозначения года и месяца.
Акты Западной России, т. 1, № 192, с. 310–311.
Акты Западной России, т. 1, № 206.
Дела Крымские, № 2, с. 1024–1170; Акты Западной России, т. 1, № 192, с. 334.
Сб. кн. Оболенского, с. 20–37; Литовская метрика, 7-я книга записей, л. 10–17.
Акты Западной России, т. 2, № 6. Этот ярлык есть отрывок из многих посольств; в Литовской метрике он записан без года, но после посольств от 8 августа 1507 года.
Литовская метрика, 7-я книга записей, л. 10–17; Сб. кн. Оболенского, с. 37 и 43.
Акты Западной России, т. 2, № 15.
П. Дип. Сн., т. 1, с. 126–158.
Летопись под 1507 годом; Дела Ногайские, № 1, л. 35–65. Грамота, слова которой сейчас приведены, напечатана в С.Г.Г. и Д., т. 5, № 48. Те, которые печатали этот том грамот, неизвестно почему отнесли ее к 1503 году, хотя в Делах Ногайских она находится под 7016 годом, 13 апреля, и потом оттуда напечатана она у Карамзина, в т. 7, прим. 38, под тем же 1508 годом.
Акты Западной России, т. 2, № 12.
Акты Западной России, т. 1, № 33.
Разряды в Летописи под 7016 годом. В «Истории России», т. 5, в пр. 313, на основании Типографской летописи говорится, что военные действия начались весною 1507 года. Но в Типографской летописи события перепутаны. Составитель летописи пропустил события 7015 года, а события 7016 года одну половину написал под 7015-м, а другую – под 7016 годом.
Д.П., № 2, ст. 87. Посольство, напечатанное в Актах Западной России, т. 2, под номером 18, находится в метрике после посольств от 8 августа и последующих за ними без года. Рядом с этим посольством находится посольство, что напечатано в Актах Западной России, т. 2, № 19.
Акты Западной России, т. 2, № 19.
Литовская метрика, 7-я книга записей, л. 36 и далее: два посольства в Крым от 21 февраля 1508 года и 30 апреля. Акты Западной России, т. 2, № 33.
Это посольство из Литовской метрики напечатано в Актах Западной России, т. 2, под № 20 и отнесено издателями к апрелю 1507 года. Так как оно схоже, в рассказе событий, почти вполне с описаниями их в Русской летописи (Рус. вр., ч. 2., с. 214–219), в которой все эти события отнесены к 1508 году, то и я отношу его к 1508 году. С другой стороны, и по Литовской метрике следовало отнести это посольство не к 1507 году, потому что оно хотя и без года, но записано в метрике после посольств от конца августа 1508 года. Последнее всякий может проследить по нумерации страниц метрики под посольствами, что обозначено в Актах Западной России.
Д.П., № 2, с. 87–89; Акты Западной России, т. 2, № 39.
Акты Западной России, т. 2, № 2.
Акты Западной России, т. 2, № 22. Издатели это письмо Василия Ивановича к сестре отнесли на целый год назад. По Голицынской выписке из Польских дел оно относится к 7016 году. Но, кроме того, хотя издатели и напечатали, что будто в Литовской метрике написано под письмом «7015 год июнь», но я видел 7-ю и 8-ю книги записей Литовской метрики, откуда напечатали это письмо издатели Актов, и там написано совсем не то, а следующее: в 7-й книге «лета?? июня», а не 8-й книге «лета июня». Итак, это показывает, с одной стороны, как записывались государственные бумаги в Литовской метрике, а с другой, как произвольно обозначили года издатели Актов.
Акты Западной России, т. 2, № 36.
Акты Западной России, т. 2, № 39.
Акты Западной России, т. 2, № 33 и 41.
Русск. врем., ч. 2, с. 219–220; Разряды.
Пам. Дип. Сн., т. 1, с. 151–134.
Разряды.
Д.П., № 2, с. 90–92; Акты Западной России, т. 2, № 43.
Акты Западной России, т. 1, № 188.
Акты Западной России, т. 1, № 188, пр. 60.
Д.П., № 2, с. 91—110; Акты Западной России, т. 2, № 49, 57, 80.
Литовская метрика, № 2, л. 20–29, в Архиве Министерства иностранных дел. С этими правительственными известиями поражает сходством летописное известие о смерти Дмитрия Юрьевича Шемяки, где говорится: «Умер напрасно в Новгороде, а пригонял с тою вестью подьячий Василий Беда, а оттоле бысть дьяк».
Акты Западной России, т. 1, № 289, с. 337.
Пам. Дип. Сн., т. 1, с. 310–314.
В литовской записке о браке Елены Ивановны сказано, что остался при ней капеллан светский с дьяконом и 24 певчими; в московских государственных бумагах сказано, что остался поп Фома с двумя крестовыми дьяками.
В литовской записке говорится об огромном приданом.
Д.П., № 1; Акты Западной России, т. 1, № 192. Различные грамоты, содержащие распоряжения Елены Ивановны, напечатаны во 2-м томе Актов Западной России.