© Старшов Е.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Византии, павшей под ударами турок-османов, нет уже почти шесть веков, но ее призрак, проступающий сквозь мистический церковный туман, пленяет по-прежнему сильно – как и в те незапамятные годы, когда великий город Константинополь, для русских – Царьград, столица великой страны, был центром мира, притягивая взоры и мысли народов – ближних и дальних, алчных и восхищенных. Расчетливый арабский купец, привозя драгоценные восточные товары, исподволь примечал, в каком состоянии находятся стены византийской столицы; покинувший свою суровую и неплодородную родину скандинав нанимался в элитный корпус гвардии императора, входя в число «варангов», которых местные жители за их неуемную страсть к вину называли «винными бурдюками василевса»; подавленный увиденной роскошью первый крестоносец уже помышлял о том, как бы всем этим овладеть, а русские ладьи везли вдоль побережья Понта Эвксинского как тароватых купцов, так и воинов, могших прибить свой щит на вратах Царьграда и на века внушить кровавый ужас, запечатленный бойкими перьями византийских хронистов… Всякое бывало за одиннадцать веков.

Олицетворением мощи и власти своей империи был византийский император, василевс. Практически земной бог, разве что не называемый таковым – все же религия Византии – христианство, не те времена, когда эллинистического царя или римского императора именовали богом… Хотя многое от старой психологии и обычаев в этом отношении все же осталось. Неудивительно, коль скоро византийский василевс – прямой преемник диадохов Александра Македонского (а значит, и его самого) и римских цезарей. Византию очень метко охарактеризовали как сложный синтез трех составляющих: римского права, восточной веры и греческой культуры. Так оно и было со всеми вытекающими отсюда достоинствами и недостатками. Факт воцарения снимал с нового василевса все грехи, включая, например, цареубийство предшественника: тогдашние византийцы не мудрствовали – если старый василевс свергнут и убит новым, значит, от него отступился Бог, слава новому царю-батюшке. Христос, Царь Небесный, был соправителем царя земного, и для этого существовал видимый знак – трон василевса был двойным, и шесть дней в неделю он восседал справа, в то время как по воскресеньям – слева, уступая почетное место невидимому Христу. Своего рода напоминанием о бренности жизни и правления служил и мешочек с прахом земным под названием «акакия», который вручали василевсу при коронации. Он часто держал его в левой руке при различных важных церемониях, которыми был столь богат византийский двор… Один арабский историк зафиксировал следующий ритуал с «акакией»: «Царь кладет земли внутрь золотого ларца и держит его в своих руках. Когда он сделает три шага, визирь (такими, привычными ему категориями мыслит автор. – Е.С.) обращается к нему со словами “Памятуй о смерти!” После этих слов царь открывает ларчик, смотрит на ту землю, целует и плачет». «Акакия» была не просто символом, она на самом деле была преисполнена зловещего содержания: из порядка 88 византийских императоров лишь 36 умерли от естественных причин, и то эта цифра может быть и уменьшена, если отравители искусно замели свои следы. В бою пали всего 4, а насильственно устранены – 20; 18 изувечены; 12 свергнутых закончили жизнь в заключении или монастыре, некоторых просто уморили… Издержки профессии!

Но, как известно, за каждым мужчиной стоит женщина. Жизнь и деятельность византийских императриц («василис») по своему драматизму нисколько не уступает деяниям их мужей, благо византийские хронисты и историки не обходили их вниманием, предлагая своим читателям материал равно интересный и нравоучительный. Финал их царствования был, как правило, менее трагичен, чем у их мужей, – по большей части овдовевших или опостылевших василис ждал монастырь, из убитых можно припомнить лишь несколько имен. Не все, правда, мирились с подобной перспективой и вступали в новые браки, сотворяя, таким образом, из очередных мужей новых императоров Византии, но и такие случаи единичны; при этом не было особой разницы, была ль это императрица по крови, как Зоя «Могучая»[1], или по первому (и второму) мужу, как Феофано[2] – дочь простого трактирщика, чьи истории мы расскажем подробно.

Трапезундский император Алексей III Великий Комнин с супругой Феодорой Кантакузиной. Средневековое изображение

Сразу следует отметить, что сюжет сказки «Золушка» был широко применим по отношению к византийским императрицам. И дело здесь не просто в любви «принца» к бедной девушке; это неудивительно потому, что сами многие императоры происходили из низов, и некоторые из них возводили на трон своих жен, не менее простых: типичнейшая пара – неграмотный иллирийский воин Юстин (дядя Юстиниана), некогда купивший себе в наложницы варварку Лупакию (Лупицину), которая стала императрицей Евфимией, когда и ее супруг стал василевсом Юстином I. Кстати, не исключено, что Лупакия – это не имя, а прозвище, тем более «говорящее», указывающее на ее, скажем так, профессию. Ведь римляне называли проституток «волчицами», «волчица» по-латыни – Lupa, отсюда и «публичный дом» – lupanar. Достаточно вспомнить фрагмент из Тита Ливия, в котором он трактует воспитание полумифических близнецов Ромула и Рема вовсе не знаменитой Капитолийской волчицей, а падшей женщиной: «Рассказывают, что, когда вода схлынула, оставив лоток с детьми на суше, волчица с соседних холмов, бежавшая к водопою, повернула на детский плач. Пригнувшись к младенцам, она дала им свои сосцы и была до того ласкова, что стала облизывать детей языком; так и нашел ее смотритель царских стад, звавшийся, по преданию, Фавстулом. Он принес детей к себе и передал на воспитание своей жене Ларенции. Иные считают, что Ларенция звалась среди пастухов “волчицей”, потому что отдавалась любому, – отсюда и рассказ о чудесном спасении» («История Рима от основания города», I, 4, 6–7).

Императрица Феодора I. Фрагмент мозаики базилики Сан-Витале, Равенна, Италия

Если кому-то это покажется домыслом, следует вспомнить историю Феодоры I, подробно изложенную Прокопием Кесарийским в его «Тайной истории». Сюжет, ставший поистине классическим – артистка-проститутка, ставшая византийской императрицей; все попытки и известного византиниста Ш. Диля, и псевдоисториков «от православия» обелить ее, очернив таким образом Прокопия как источника сведений, не выдерживают критики, ибо даже, скажем так, сторонник Феодоры, историк и еретический епископ-монофизит Иоанн Эфесский упоминает о ней в своей «Истории» не иначе как о Феодоре «из борделя». Приведем фрагмент из сочинения Прокопия – не для «клубничного смакования», «ни в суд или во осуждение», но для прекрасной иллюстрации византийского общества того времени; не жалея дегтя в своей палитре, Прокопий (между прочим, секретарь полководца Велизария, близкий ко двору и посему все прекрасно знавший) тем не менее дает справедливое описание того, как именно социальная несправедливость и нищета подвигли будущую императрицу на торговлю собой:

«Таков был нрав Юстиниана, насколько нам удалось передать это словами. В жены же он взял себе ту, о которой я сейчас расскажу: как она родилась и воспитывалась и как, соединившись брачными узами с этим человеком, она до основания потрясла государство римлян. Был в Визáнтии[3] некто Акакий, надсмотрщик зверей цирка (его называют медвежатником), принадлежавший факции прасинов, “зеленых”, одной из двух главнейших партий Византии, другая – венеты, “голубые”, изначально цирковых, а позже – политических. – Е.С.). Этот человек в то время, когда державой правил еще Анастасий, умер от болезни, оставив трех малых детей женского пола: Комито, Феодору и Анастасию, старшей из которых не было еще семи лет. Жена его с горя сошлась с другим мужчиной, который, как она рассчитывала, впредь разделит с ней заботы по дому и по ремеслу умершего мужа. Но орхист прасинов по имени Астерий, подкупленный кем-то другим, отстранил его от этой должности и без особых затруднений назначил на нее того, кто дал ему деньги. Ибо орхисты могли распоряжаться подобными вещами, как им заблагорассудится. И вот, когда женщина увидела, что весь народ собрался в цирке, она, надев трем девочкам на головы венки и дав каждой в обе руки гирлянды цветов, поставила их на колени с мольбой о защите. В то время как прасины не обратили никакого внимания на эту мольбу, венеты определили их [женщину и ее мужа] на подобную должность у себя, поскольку и у них недавно умер надсмотрщик зверей. Как только дети стали подрастать, мать тотчас пристраивала их к здешней сцене (ибо отличались они очень красивой наружностью), однако не всех сразу, но когда каждая из них, на ее взгляд, созревала для этого дела. Итак, старшая из них, Комито, уже блистала среди своих сверстниц-гетер; следующая же за ней Феодора, одетая в хитончик с рукавами, как подобает служаночке-рабыне, сопровождала ее, прислуживая ей во всем, и наряду с прочим носила на своих плечах сиденье, на котором та обычно восседала в различных собраниях. Феодора, будучи пока незрелой, не могла еще сходиться с мужчинами и иметь с ними сношение как женщина, но она предавалась любострастию на мужской лад с негодяями, одержимыми дьявольскими страстями, хотя бы и с рабами, которые, сопровождая своих господ в театр, улучив минутку, между делом предавались этому гнусному занятию. В таком блуде она жила довольно долго, отдавая тело противоестественному пороку. Но как только она подросла и созрела, она пристроилась при сцене и тотчас стала гетерой из тех, что в древности называли “пехотой”. Ибо она не была ни флейтисткой, ни арфисткой, она даже не научилась пляске, но лишь продавала свою юную красоту, служа своему ремеслу всеми частями своего тела. Затем она присоединилась к мимам, выполняя всяческую работу по театру и участвуя с ними в представлениях, подыгрывая им в их потешных шутовствах. Была она необыкновенно изящна и остроумна. Из-за этого все приходили от нее в восторг. У этой женщины не было ни капли стыда, и никто никогда не видел ее смущенной, без малейшего колебания приступала она к постыдной службе. Она была в состоянии, громко хохоча, отпускать остроумные шутки и тогда, когда ее колотили по голове. Сбрасывая с себя одежды, она показывала первому встречному и передние, и задние места, которые даже для мужа должны оставаться сокрытыми.

Отдаваясь своим любовникам, она подзадоривала их развратными шутками и, забавляя их все новыми и новыми способами половых сношений, умела навсегда привязать к себе распутные души. Она не считала нужным ожидать, чтобы мужчина, с которым она общалась, попытался соблазнить ее, но, напротив, своими вызывающими шутками и игривым движением бедер обольщала всех без разбора, особенно безусых мальчиков. В самом деле, никто не был так подвластен всякого рода наслаждениям, как она. Ибо она часто приходила на обед, вскладчину сооруженный десятью, а то и более молодцами, отличающимися громадной телесной силой и опытными в распутстве, и в течение ночи отдавалась всем сотрапезникам; затем, когда все они, изнеможенные, оказывались не в состоянии продолжать это занятие, она отправлялась к их слугам, а их бывало порой до тридцати, спаривалась с каждым из них, но и тогда не испытывала пресыщения от этой похоти.

Однажды, говорят, она явилась в дом одного из знатных лиц во время пирушки и на виду у всех пировавших, поднявшись на переднюю часть ложа, там, где находились их ноги, начала бесстыдно сбрасывать с себя одежды, не считая зазорным демонстрировать свою распущенность. Пользуясь в своем ремесле тремя отверстиями, она упрекала природу, досадуя, что на грудях не было более широкого отверстия, позволившего бы ей придумать и иной способ сношений. Она часто бывала беременной, но почти всегда ей удавалось что-то придумать и с помощью ухищрений вызвать выкидыш.

Часто в театре на виду у всего народа она снимала платье и оказывалась нагой посреди собрания, имея лишь узенькую полоску на пахе и срамных местах, не потому, однако, что она стыдилась показывать и их народу, но потому, что никому не позволялось появляться здесь совершенно нагим без повязки на срамных местах. В подобном виде она выгибалась назад и ложилась на спину. Служители, на которых была возложена эта работа, бросали зерна ячменя на ее срамные места, и гуси, специально для того приготовленные, вытаскивали их клювами и съедали. Та же поднималась, ничуть не покраснев, но, казалось, даже гордясь подобным представлением. Она была не только самой бесстыдной, но и самой изобретательной на бесстыдства. Часто, скинув одежды, она находилась на сцене среди мимов и то наклонялась вперед, выпятив и изогнув грудь, то старалась попасть в зад тех, кто уже испробовал ее, и тех, кто еще не был с ней близок, гордясь тем из гимнастического искусства, что было ей привычно. С таким безграничным цинизмом и наглостью она относилась к своему телу, что казалось, будто стыд у нее находится не там, где он согласно природе находится у других женщин, а на лице. Те же, кто вступал с ней в близость, уже самим этим явно показывали, что сношения у них происходят не по законам природы. Поэтому когда кому-либо из более благопристойных людей случалось встретить ее на рынке, они отворачивались и поспешно удалялись от нее, чтобы не коснуться одежд этой женщины и таким образом не замарать себя этой нечистью. Для тех, кто видел ее, особенно утром, это считалось дурным предзнаменованием. А к выступавшим вместе с ней актрисам она обычно относилась как лютейший скорпион, ибо обладала большим даром злоречия.

Позже она последовала за назначенным архонтом Пентаполиса Гекеболом из Тира, угождая его самым низменным страстям. Однако она чем-то прогневала его, и ее оттуда со всей поспешностью прогнали. Из-за этого она попала в нужду, испытывая недостаток в самом необходимом, и далее, чтобы добыть что-то на пропитание, она стала, как и привыкла, беззаконно торговать своим телом. Сначала она прибыла в Александрию. Затем, пройдя по всему Востоку, она возвратилась в Визáнтий. В каждом городе прибегала она к ремеслу, назвать которое, я думаю, человек не сможет, не лишившись милости Божьей, словно дьявол не хотел допустить, чтобы существовало место, не испытавшее распущенности Феодоры.

Так эта женщина была рождена и вскормлена, и так ей было суждено прославиться среди многих блудниц и стать известной всему человечеству. Когда она вновь вернулась в Визáнтий, в нее до безумия влюбился Юстиниан. Сначала он сошелся с ней как с любовницей, хотя и возвел ее в сан патрикии. Таким образом Феодоре удалось сразу же достигнуть невероятного влияния и огромного богатства. Ибо слаще всего было для этого человека, как это случается с чрезмерно влюбленными, осыпать свою возлюбленную всевозможными милостями и одаривать всеми богатствами. И само государство стало воспламеняющим средством для этой любви» («Тайная история», 9, 1—33).

Сословие трактирщиц, из которого вышла не только Феофано – жена Романа II и Никифора II Фоки, но и мать Константина I Елена, также приравнивалось к проституткам, что будет подробно рассмотрено в соответствующем месте. Все это делается вовсе не из некоего смакования, просто – наглядная иллюстрация тезиса о том, что не только всякая кухарка может управлять государством… Как не оценить тот величайший урок власти, который бывшая блудница Феодора дала императору, – когда Константинополь охватило грозное восстание «Ника» (532 г.) и Юстиниан был уже готов бежать из Константинополя! Прокопий пишет: «Василевс Юстиниан и бывшие с ним приближенные совещались между тем, как лучше поступить, остаться ли здесь или обратиться в бегство на кораблях. Немало было сказано речей в пользу и того, и другого мнения. И вот василиса Феодора сказала следующее: “Теперь, я думаю, не время рассуждать, пристойно ли женщине проявить смелость перед мужчинами и выступить перед оробевшими с юношеской отвагой. Тем, у кого дела находятся в величайшей опасности, не остается ничего другого, как только устроить их лучшим образом. По-моему, бегство, даже если когда-либо и приносило спасение, и, возможно, принесет его сейчас, недостойно. Тому, кто появился на свет, нельзя не умереть, но тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо. Да не лишиться мне этой порфиры, да не дожить до того дня, когда встречные не назовут меня госпожой! Если ты желаешь спасти себя бегством, василевс, это не трудно. У нас много денег, и море рядом, и суда есть. Но смотри, чтобы тебе, спасшемуся, не пришлось предпочесть смерть спасению. Мне же нравится древнее изречение, что царская власть – прекрасный саван”. Так сказала василиса Феодора. Слова ее воодушевили всех, и, вновь обретя утраченное мужество, они начали обсуждать, как им следует защищаться» («Война с персами», I, 24, 32–38).

Происхождение будущей императрицы мало волновало константинопольский двор и в более поздние времена – когда, например, Роман Лакапин, тесть Константина Багрянородного, в Х в. искал невесту своему внуку Роману, когда тому было только еще 5 лет. Он решил остановиться на Берте, дочери короля Италии Гуго. Вот как об этом пишет и особенно как комментирует знаменитый своими записками о Византии епископ и дипломат Лиутпранд Кремонский: «Константинопольский император отправил вместе с послами короля Гуго своих собственных послов, сообщив, что даст ему корабли и всё, что он пожелает, если он отдаст свою дочь замуж за его малолетнего внука, сына Константина, носившего одно с ним имя… Король Гуго, выслушав это посольство, опять отправил к Роману послов, сообщив, что не имеет дочерей от законной супруги, но если [императора] устроят дочери его от наложниц, он может отправить ему одну из них, славную своей красотой. И так как греки при выяснении знатности рода обращают внимание только на то, кто был отцом, а не матерью, император Роман тотчас же приготовил суда с греческим огнём, отправил великие дары и [велел] сообщить, что [согласен] на то, чтобы её выдали замуж за его внука» («Антаподосис», 5, 14). Имя наложницы было Пецола, а современный греческий автор Э. Калделлис вообще именует ее проституткой.

Император Юстиниан и Феодора перед придворными во время мятежа Ника. Художник А. Дюрансо

Достоверно известно о своего рода «конкурсах красоты» VIII–IX вв.[4], где роль судьи исполняли отец или мать холостого наследника престола или, в случае Феофила, самого василевса, получившего трон ранее, чем жену (и об этом будет особый разговор). Такого рода мероприятия тоже могли возвести на трон империи вполне провинциальную «золушку». Джудит Херрин пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Одним из ключевых моментов конкурсов красоты было держать в тонусе все провинциальные семьи, чьи дочери достигли нужного возраста. Они явно понимали, что лишь одна из многих тысяч могла быть избрана, такова статистика! Но даже беднейшие представители провинциальной аристократии, каждая мать, да и большая часть отцов, надеялись, что по этому случаю красота их дочери обернется к славе и удаче всей семьи. Кроме того, они справедливо полагали, что “сошедшим с дистанции” тоже кое-что достанется. Те, кому не посчастливится быть избранными, могут все же найти выгодный брак при дворе, и таким образом войти в высшее византийское общество. Ибо семьям, желавшим обеспечить карьеру своим мужским представителям, возможности от показа своей дочери при дворе также были весьма выгодны. Так что независимо от того, реализовалась возможность [брака с василевсом или наследником] или нет, идея этакого шоу невест вдохновляла семьи провинциалов на возможность обрести столичную славу. Функция этой византийской адаптации суда Париса заключалась в обеспечении лояльности элит, направляя их взоры [и надежды] на Константинополь, как важнейший центр, где можно получить покровительство и выдвинуть себя. Эта концентрация внимания на императорский двор, где за единую ночь можно было обрести счастье, была характерна для всех амбициозных провинциальных родов». Сходство с судом Париса было неслучайным – жених предлагал избраннице золотое яблоко. Византийское «Житие Филарета Милостивого», написанное его собственным внуком Никитой в конце VIII в., предлагает нам одну интересную деталь – императорские посланцы обладали некоторым шаблоном красоты, которому должны были соответствовать избранницы: «Царствовавшая в это время христолюбивая императрица Ирина, которая правила вместе со своим сыном Константином (потом она же его и ослепила, см. ниже. – Е.С.), по всей ромейской земле, от восточных до западных ее пределов, разослала послов искать невесту императору Константину. Побывав всюду, но не найдя достойной девушки, они пришли в пределы Понта, в самое сердце Пафлагонии, деревню, где жил Филарет Милостивый… И когда послы императорской мерой стали мерить рост первой девушки, он оказался точь-в-точь, и размер ее головы тоже, и длину стопы они нашли такой, как нужно». О том же сказано у Клавдия Клавдиана в «Эпиталамии на брак Гонория Августа». «Царской не ревновал я той утехе и нраву, // Чтоб портрета искать, – чтоб, красу указуя для браков, // Сводней картина прошла по Пенатам неисчислимым» (23–25). Это позволяет судить о древности традиции, т. к. император Западной Римской империи Гонорий вступил в брак в 398 г.

«Житие» Филарета беспристрастно свидетельствует о том, что сейчас принято называть «договорняком» среди конкурсанток: «Мария просила своих товарок, говоря: “Сестры, давайте уговоримся друг с дружкой так: та из нас, которая по Божией воле станет императрицей, пусть не оставит своей заботой остальных”. А дочь стратилата Геронтиана ответила: “Я точно знаю, что владыка выберет меня, так как я самая из вас богатая, знатная, красивая лицом и обликом; вы же – нищенки и не имеете ничего, кроме прелести лица, которой красуетесь, и потому должны оставить надежду”». В другом «Житии», св. Феофании, рассказывается о том, как одна афинянка, попав в состав 12 «финалисток» для Льва VI, предложила другим погадать: они все разуются и сядут на пол, а когда войдет василевс, встанут, завяжут сандалии и поклонятся императору; та, которая успеет все сделать первой – победит. Тот же источник добавляет интересную подробность, что трех последних финалисток осматривала в бане голыми мать наследника, выбирая наиболее красивую и без изъянов.

Суд Париса. Художник П.-П. Рубенс

Возвращаясь к житию Филарета, отметим, что победила, разумеется, Мария, его внучка, и излишне говорить о том, что все семейство Филарета вкатилось в столичные роскошества, словно сыр в масло, что было сочтено божественной наградой праведнику. «Пристроенными» мгновенно оказались все три внучки Филарета: «Император Константин, императрица Ирина и первый при дворе человек Ставракий, увидев поразительную красоту женщин, дивились их скромности и стыдливости, а также благородной осанке, и потому император выбрал Марию, внуку[5] праведника, вторую внуку взял в жены один из его вельмож, по имени Константинакий, почтенный титулом патрикия, а третью вместе с богатыми дарами отправили в жены славному лонгобардскому королю Аргусу[6], ибо Аргус этот хотел, чтобы ему сосватали девушку из Константинополя, пусть бедную, но красивую». Но если Феофан Исповедник прав, обвиняя Никифора I, человека, вообще-то, довольно аскетического нрава, то была у имперского «конкурса красоты» и порочная сторона – как и у всякого другого подобного, уже в наши дни: «20 числа декабря месяца[7] Никифор после долгого выбора девиц во всем своем царстве, чтоб женить сына своего Ставракия, нашел наконец невесту, родственницу блаженной Ирины, и хотя она уже обручена была за мужа, с которым часто разделяла брачное ложе, но он развел их, и выдал ее за несчастного Ставракия, бесстыдно нарушая закон, как всегда, так и теперь; нашлись еще две девицы, прекраснее этой. Он, скверный, в самый день брака пред всеми растлил их и подвергся общему посмеянию».

Окончательный выбор невесты отделял от брака довольно длинный период времени, в случае Ирины, супруги Льва Хазарина, например – полтора месяца. На это время невеста вручалась под надзор огромному количеству «мамок-нянек» самого разного ранга, которым надлежало за отпущенный срок подготовить молодую к прохождению всех положенных церемоний – помолвки, коронации, венчания и т. п. (об этом подробнее – ниже), при этом, что характерно, ей не нужно было заучивать каких-то речей или фраз – все вершилось в ее безмолвии, но вот позы, жесты, поведение – все было крайне регламентировано. Как быть облаченной в тунику и принять на главу корону от василевса и жениха; когда стоять; когда, как и куда идти; как и когда повернуть, поклониться, остановиться; как перенести целование колен всем двором – словно Маргарита на балу у Воланда, откуда, видимо, М.А. Булгаков и заимствовал описание этой процедуры – сначала мужчинами, а потом женщинами согласно придворным рангам – от патрикий первого ранга до протикторисс и кентархисс пятнадцатого ранга, получить от них всех «аккламацию» – обрядовое одобрение («Много хороших лет!»), равно как и от представителей народа в виде цирково-политических партий «зеленых» и «голубых», устраивавших на ипподроме аккламацию в виде целого многоактового действа в форме диалога – в частности, пелось (пер. с англ. – Е.С.): «Это – великий день Господа, это – день спасения ромеев (так называли себя византийцы. – Е.С.), этот день – радость и слава мира, в который корона империи достойно увенчала твою главу. Слава Богу – владыке всего сущего! Слава Богу, Который сделал тебя императрицей! Слава Богу, Который увенчал короной твою главу, и пусть Тот, Который короновал тебя, Своей собственной рукой, хранит тебя в пурпуре (цвет императорской власти. – Е.С.) много лет, на славу и возвышение ромеев!» Да что там – даже как новой императрице свечи запалить и поставить перед крестом на трибунале ипподрома при склоненных императорских штандартах и инсигниях, и то был подробный инструктаж. Немудрено – она ведь в центре всеобщего внимания! По возвращении с ипподрома новую молодую хозяйку аккламировали уже евнухи, причем, что интересно, на латыни – «Bene, bene!» – «Хороша, хороша!» – даже когда латынь уже практически вышла из употребления двором в VII в., при Ираклии[8]. За этот же срок шился и подгонялся гардероб на все случаи жизни. Определенный курс молодой жены, наверняка, тоже преподавался, учитывая, что невеста, как правило, была девственной.

Мученицы, изображенные в виде византийских придворных дам. Мозаика базилики Сант-Аполлинаре-Нуово, Равенна, Италия. Фото Е.В. Старшова

Император Константин Багрянородный в X в. оставил в своей книге «О церемониях» подробное описание многоэтапной царской свадьбы, вот, к примеру, как проходила помолвка: «Вечером приходят две партии (“зеленые” и “синие”, о них уже упоминалось ранее. – Е.С.) с собственными органами каждая, и, когда приходит невеста и ее приветствует толпа и музыканты с кимвалами, а она, подъехав на лошади, останавливается, два полухория возглашают: “Прекрасен приход твой, раба благочестия!” Народ трижды повторяет: “Прекрасен приход твой!” Канторы: “Прекрасен приход твой, провозвестница милосердия!” Народ четыре раза повторяет: “Прекрасен приход твой!” Канторы: “Святый Господи, помилуй жениха и невесту! Святой Дух, помилуй их близких! Свят, трижды свят, помилуй спутников невесты!” И поют в тоне первом: “Собрала я цветы в поле и поспешила в свадебный чертог. Видела я солнце на золотом брачном ложе; все благословляет желанный союз. Пусть радость будет союзником их ослепительной красоты, пусть они видят розы и красоту, подобную розам. Пусть радость сияет над золотой четой!”» (гл. 81).

Интересно, что державное бракосочетание следовало за коронованием, а не предшествовало ему. В этом отношении ценны комментарии Ш. Диля: «Императрица приобщается всемогуществу вовсе не потому, что она жена императора; вовсе не от супруга получает она как бы отражение власти. Она облекается верховной властью актом, предшествующим бракосочетанию и не зависящим от него, и эта верховная власть, какой она облекается, подобно императору, как избранница самого Бога, вполне равна власти василевса. Это наглядно видно из того, что и народу не император представляет новую императрицу. Когда через возложение на нее короны она облеклась высшею властью, она идет не сопутствуемая императором, а лишь в сопровождении своих камергеров и женщин; медленно, меж живыми стенами, образуемыми при ее прохождении охранной стражей, сенаторами, патрикиями, высшими сановниками, проходит она рядом комнат во дворце и поднимается на террасу, вокруг которой внизу выстроились войска, высшие сословия государства и народ. В роскошном царском наряде, сверкающем золотом, она показывается своим новым подданным и торжественно признается ими. Пред ней склоняются знамена, великие мира и чернь падают ниц, простершись во прахе, вожди партий выкрикивают свои освященные обычаем приветствия. Она же, в строгой торжественности, с двумя свечами в руках, склоняется сперва перед крестом, потом кланяется своему народу, и к ней летит его единогласный крик: “Боже, спаси августу!”»

Бракосочетание происходило в храме Св. Стефана, после чего, как продолжает тот же автор, «супруги в сопровождении всего двора, мужчин и женщин, направляются в брачные покои. При их проходе народ стоит стеной и, приветствуя, обращается с пожеланиями к новой василисе: “Добро пожаловать, августа, избранная Богом! Добро пожаловать, августа, покровительствуемая Богом! Добро пожаловать, ты, облеченная в порфиру! Добро пожаловать, ты, для всех желанная!” И толпа допускалась в самые брачные покои, к самой императорской золотой кровати, и тут еще раз новобрачные должны были выслушать от нее приветствия и пожелания счастья и согласия. Наконец, вечером за свадебным пиршеством самые важные придворные сановники, так называемые друзья императора, и самые знатные дамы обедали все вместе в триклинии Девятнадцати аккувитов в обществе монархов. И что в особенности поражает во всем этом церемониале – это то, до какой степени мужчины и женщины бывают вместе при этом дворе, по общему мнению, таком недоступно строгом, и как мало похожа на затворничество жизнь этой императрицы, которой сам церемониал предписывает как первый акт ее высшей власти являть свое лицо перед всей собравшейся Византией… Когда через три дня после бракосочетания новая императрица выходила из супружеских покоев, чтобы принять ванну в Магнаврском дворце, в садах, через которые проходило шествие, придворные и горожане стояли сплошной стеной. И когда, предшествуемая служителями, несшими на виду у всех пеньюары, коробочки с ароматами, ларцы и сосуды, сопровождаемая тремя придворными дамами, державшими в руках, как символ любви, красные яблоки с жемчужной инкрустацией, царица появлялась перед глазами зрителей, раздавались звуки механических органов, народ рукоплескал, придворные шуты отпускали свои шутки, а высшие государственные чины сопровождали царицу до входа в ванную и ожидали ее у дверей, чтоб торжественно отвести ее потом обратно в брачные покои».

Император Иоанн II Комнин и его жена Ирина. Мозаика храма Cв. Софии, Стамбул, Турция

Правда, такой «высочайший» брак как финал «конкурса невест» – да и не только – не гарантировал счастья, в чем убедилась сама Мария, внучка Филарета, когда была обвинена в попытке отравления мужа, которому она родила уже двух дочерей. Насколько справедливо – сказать сложно, уж очень скоро Константин женился на своей любовнице. Также в итоге «конкурс красоты» не удовлетворил Михаила III и Льва VI, они предпочли завести любовниц, нежели жить с женами, выбранными для них матерями. Интересен также случай с императором Феофилом, изменившим своей жене Феодоре II[9] со служанкой, а потом извинившийся за это перед супругой – дескать, это было лишь разок, как пишет анонимный Продолжатель Феофана: «Как рассказывают, и сам он, плененный красотой одной из служанок Феодоры, прелюбодействовал с ней и жил легкомысленно. Но, когда понял свои прегрешения и что Феодора обо всем знает, сохнет, печалится и страдает, открылся ей и, воздевая руки к Богу, поклялся страшной клятвой, что только единственный раз оступился, и просил прощения у жены» («Жизнеописания византийских царей», III, 8). Пример Льва IV показателен, что с женой можно перестать жить из-за политических и религиозных разногласий: Лев был иконоборец, а его жена Ирина – тайной иконопочитательницей. Долгое время фрагмент хроники XII в. авторства Кедрина, в котором хронист поведал о том, что Лев перестал жить с женой, уличив ее в иконопочитании, считался поздней фантазией, пока не оказалось, что он воспользовался подлинными материалами VIII в. И главное – статистика: после Константина, будущего несчастного василевса, ослепленного матерью, молодая и вполне фертильная пара перестала рождать детей! И так продолжалось 8 лет, до смерти Льва – причем его ранняя смерть, объясненная хронистами весьма туманно, позволяет некоторым историкам говорить о возможном его устранении Ириной при помощи медленно действующего яда, в то время как иные видят его угасание «плодом» сексуального воздержания. Конечно, можно бы предположить некоторые физиологические моменты, приведшие Ирину к бесплодию после первых родов (есть данные о мозаике, выложенной по поведению Ирины в храме Богоматери Источника, якобы давшего ей исцеление от кровоточивости; теория Д. Херрин об абортах не выдерживает критики, это и так-то считалось страшнейшим грехом, а для василисы – особенно), но к чему, если есть готовое объяснение, причем историческое?.. Заковыка, правда, в том, что после рождения наследника еще три года был жив грозный свекр, Константин V – как вот он бы ко всему этому отнесся? Вряд ли он такого бы не знал и вряд ли такое потерпел бы, живо сослал бы невестку в места, не столь от Константинополя отдаленные… Или просто ему было не до того как раз в три последних года жизни, в очередной раз усмиряя болгар? Вопрос… По крайней мере, для версии остаются 5 лет самостоятельного правления Льва Хазарина.

Византийская императрица имела собственный двор (памятна равеннская мозаика, изображающая Феодору I со своими придворными и знатными дамами) с весьма сложной организацией, в принципе почти зеркально отражающей двор василевса; дворцом и его хозяйством заведовал евнух-препозит «священной спальни», которому подчинялись такие же евнухи, как он сам: протовестиарий (заведующий гардеробом), доместик стола (заведующий трапезами), виночерпий, референдарии (секретари, доставляющие прошения и т. п.), силенциарии (поддерживали покой и порядок во дворце), протоспафарии (высокопоставленные военные и гражданские чины) и меченосцы. Женским штатом всех уровней, от «фрейлин» до служанок, заведовала опоясанная патрикия при помощи женщины-протовестиарии, при этом положение каждой женщины в сложнейшей иерархии строго определялось саном или должностью ее мужа, сохраняясь и после смерти такового. При этом двор василисы вовсе не был отделен от двора василевса, словно султанский гарем – дамы были вхожи к императору, а не лишенные мужского достоинства брадатые чины – к императрице. При этом в гинекее могли укрываться преследуемые высокопоставленные враги государства или еретики (патриарх Анфим, которого все уже считали умершим, прожил у императрицы «за печкой» 12 лет!), там же плелись заговоры, в результате которых император прощался с троном, а то и жизнью (читатель увидит это в истории Феофано). Императрица играла важную представительскую роль в византийском государстве – как писал один из византийских историков, «когда нет августы, невозможно устраивать празднества, давать пиры, предписываемые этикетом». Добавим сюда непременное – по державной обязанности – посещение многочисленных церковных служб, совместный с василевсом прием иноземных послов и т. п. По мудрому замечанию Д. Херрин, рука и совет императрицы чувствуются во многих делах – например, женщина гораздо лучше разберется, какой именно отрез шелка следует послать в дипломатический дар арабскому халифу.

Императрица Феодора I с придворными дамами и евнухами. Мозаика базилики Сан-Витале, Равенна, Италия

В первую очередь благополучие новой императрицы и, скажем так, удержание ею занимаемого места зависели от того, сумеет ли она, и притом насколько быстро, дать жизнь престолонаследнику. В этом отношении показательна трагичнейшая история Льва VI Мудрого, родить которому сына смогла лишь четвертая жена. Пусть читатель не думает, что все было для него очень просто, раз он был император и самодержец, ибо нельзя скидывать со счетов Церковь. Лев, хоть и император, обязан был (по крайней мере, формально) исполнять церковные законы, а там четко прописано: за второй брак уже налагается епитимия – отлучение от Церкви на год-два, за третий – от трех до пяти лет (это уже называется «нечистота в Церкви», многоженство и блуд; как писал св. Василий Великий: «О многобрачии (имеется в виду, конечно, не полигамия, а ряд последующих браков. – Е.С.) отцы умолчали, как о деле скотском и совершенно чуждом роду человеческому. Нам же сей грех представляется тягчайшим блудом»), четвертый же брак был просто невозможен. Как писал св. Григорий Богослов, друг и современник св. Василия: «Первый <брак> есть закон, второй – снисхождение, третий – беззаконие. А кто преступает и сей предел, тот подобен свинье». Что же у императора Льва? За 9 лет, с 892 по 901 г., он похоронил трех жен (причем с первой путем и не жил – она была красивой, но слишком для такого дела благочестивой, истязала свою плоть и спала на полу на циновке), а наследника так и не завел. «Лимит» же браков был исчерпан. Зная, что он не бесплоден (третья жена умерла при родах вместе с ребенком), Лев завел любовницу, Зою Карвонопсиду – «Огненноокую», и стал испрашивать у Церкви разрешение на 4-й брак. Ему было отказано, более того, один церковный фанатик, Стилиан, ударил его в храме Св. Мокия палицей по голове, чуть не убив. Тем временем Зоя наконец-то подарила ему сына, будущего императора Константина VII Багрянородного. Передо Львом стояла тяжелая задача – обеспечить незаконнорожденному права на престол, тем более что жесткий и упертый патриарх, Николай Мистик, отказывался даже крестить младенца (пообещав сделать это, если Лев расстанется с его матерью). Явно решить все проблемы мог только официальный брак. Идя против патриарха, Лев дал притворное согласие расстаться с Карвонопсидой, окрестил сына, а потом не только не выгнал Зою, как того требовал Мистик, но обвенчался с ней и провозгласил августой, собственноручно короновав. Мистик лишил сана обвенчавшего Льва священника, а самого императора подверг отлучению. Лев запросил поддержку у глав церквей Рима, Александрии, Антиохии и Иерусалима, и двое последних иерархов тут же высказались в его пользу, затем и Рим высказался благожелательно. Главное, Льву удалось установить связь патриарха с сирийским мятежником Андроником Дукой, и уличенный Мистик оставил кафедру и удалился в ссылку, а собор 907 г. признал брак императора законным, равно как и все права Константина как престолонаследника. Тоже – та еще любовная драма! Но мы несколько отвлеклись, поскольку речь шла о рождении наследника.

Император Лев VI Мудрый. Современная мемориальная доска на построенном им храме Cв. Лазаря в Ларнаке, Кипр. Фото Е.В. Старшова

Тот самый сын Льва, Константин Багрянородный, с таким трудом появившийся на свет, оставил в своей «Книге церемоний» и описание многодневных празднеств, связанных с рождением престолонаследника. Такое событие праздновал не только двор, но и весь Константинополь. Это была череда аккламаций и недельного повального пьянства. Дело начиналось с церемонии наречения имени, в которой императрица по состоянию здоровья не участвовала. Сенат поздравлял императора, процессия шла в Великую церковь, где патриарх молился за счастливое разрешение от бремени. На ипподроме вывешивался флаг в знак того, чтоб народ на следующий день собирался смотреть гонки в честь нового Порфирогенита, т. е. Багрянородного (так именовали законного наследника престола, рождавшегося в особой Порфирной палате дворца, обустроенной при Льве III или Константине V) – именно там, перед народом Константинополя, называлось имя новорожденного. После этого следовали аккламации и гонки.

После этого наставал черед напитка, известного, как лохозема, дословно – «бульон колыбели». Во дворце им потчевали придворных по рангам в Зале Девятнадцати Лож, а в городе лохозему в течение недели выставляли для бесплатного народного употребления вдоль главной улицы – Месы, от Бронзовых ворот дворца до Форума Быка. Причем этот напиток выставлялся всякий раз, когда императрица рожала сына.

Руины константинопольского ипподрома. Гравюра по рисунку Оттавио Панвинио 1580 г.

Следующая важная церемония совершалась на восьмой день от рождения, и теперь ее главным действующим лицом становилась императрица. Ее спальня роскошно украшалась пурпуром и светильниками, и весь двор, естественно, группами и рангами, шел поздравлять счастливую мать, державшую на руках сына. Сначала поздравляли евнухи. Потом – женщины, при этом интересно отметить, что им давалось преимущество перед мужчинами – этим подчеркивалась особенность именно «женского праздника», и, к примеру, вдова мелкого чиновника опережала сенатора. Только после женщин шли на поклон мужчины, начиная с сенаторов и кончая последними чинами. При этом каждый нес маленький подарок.

Поскольку, по тогдашним воззрениям, женщина 40 дней после родов почиталась нечистой, именно на этот, сороковой, день приходилась церковная церемония очищения императрицы, после которой она допускалась к причастию, и тогда уже она могла участвовать в церемонии крещения сына, совершаемой патриархом в храме Св. Софии.

Однако, несмотря на всю эту помпу и великолепие, современники отлично осознавали, что у ребенка гораздо больше шансов быть ослепленным и оскопленным (по византийским воззрениям, калека не мог быть василевсом) и закончить мучительное существование в каземате, нежели наследовать трон. И все по причине постоянных государственных переворотов и цареубийств. Как в львином прайде – когда новый лев одолевает старого, он первым делом загрызает его львят во благо своих собственных будущих детей…

В случае, если императрица была бесплодна или не могла родить наследника, производя на свет лишь дочерей, скорее всего, ее – в государственных интересах – ожидал развод; впрочем, если василевс действительно любил свою василису, как Юстиниан Феодору, он мог поставить личное счастье выше задачи порождения сына. Другие законные поводы к разводу венценосной четы – доказанное (!) прелюбодеяние или покушение на убийство (то и другое – со стороны императрицы, разумеется). В последнем случае вполне могла быть применена смертная казнь.

Но в целом участь императрицы, как правило, заключалась в скончании дней своих в монастыре, причем не столь важно, отправлялась ли она туда как вдова свергнутого и убитого императора, или же, овдовев естественным путем, просто давала дорогу новой молодой венценосной паре – вдовство моментально понижало ее в ранге по сравнению со становившейся полновластной императрицей невесткой, и мало кто мог вынести это испытание. Разница заключалась лишь в том, что усопшая вдова «правильно» умершего мужа получала право покоиться рядом с ним в императорском мавзолее, вдовы свергнутых императоров, как правило, погребались в монастырях, по которым были прежде разосланы новой властью. Бывали, впрочем, и неунывающие вдовы, предпочитавшие новый брак монастырскому уединению, но это являлось скорее все же исключением из неписаного правила. Такова в общих чертах жизнь византийской императрицы – от брачного ложа до гробовой доски. А что же в частностях?

Галерея византийских императриц представляет нам самых разнообразных женщин, со своими достоинствами и пороками. О деяниях некоторых из них будет рассказано подробно далее. Понятно, что обладание властью и особенно стремление удержать ее подталкивало их порой на страшные преступления, и даже за иконными ликами прославленных в лике святых византийских императриц порой виден львиный оскал. Прокопий Кесарийский писал о своей современнице: «Что касается Феодоры, то ее разум непрестанно и прочно коснел в бесчеловечности. Она никогда и ничего не совершала по чужому внушению или побуждению, но с непреклонной настойчивостью всеми силами осуществляла свои решения, и никто не отваживался испросить у нее милости для того, кто стал жертвой ее недовольства. Ни давность времени, ни удовлетворенность от наложенного наказания, ни всякого рода мольбы, ни страх перед смертью… не могли склонить ее к тому, чтобы унять свой гнев. Одним словом, никто никогда не видел, чтобы Феодора примирилась с тем, кто досадил ей, даже после его смерти, но и сын умершего, словно нечто другое, принадлежавшее отцу, заполучив в наследство вражду василисы, передавал ее до третьего колена. Ибо ее пыл, крайне расположенный возбуждаться для того, чтобы губить людей, был совершенно не способен к умиротворению» («Тайная история», 15, 1–5). Не колеблясь, она устроила убийство готской королевы из одного лишь опасения, что ее державный муж, Юстиниан, посредством брака захочет присоединить к Византии королевство ост-готов в Италии: «Когда Амаласунта в своем нежелании обитать среди готов решила переменить и саму свою жизнь, задумав отправиться в Византий, как мной рассказано в прежних книгах (имеется в виду “Война с готами”. – Е.С.), Феодора призадумалась над тем, что эта женщина была знатного происхождения, к тому же царица, очень хороша собой и необыкновенно изобретательна в путях и средствах к достижению желаемого ею. Ее великолепие и исключительно мужской склад характера возбуждали в ней [Феодоре] подозрения, в то же время она боялась непостоянства своего мужа. Свою ревность, однако, она проявила не в пустяках, но решила злоумышлять против той, не останавливаясь и перед ее убийством. Тотчас она убедила мужа отправить послом в Италию Петра, причем только его одного. Посылая его, василевс дал ему поручения, о которых я рассказал в соответствующем месте моего повествования. Но из страха перед василисой я не мог открыть тогда истину о том, что произошло. Сама же она потребовала от Петра лишь одного – чтобы он как можно скорее убрал Амаласунту из числа живых, обнадежив его, что он будет осыпан великими милостями, если исполнит ее поручение. Тот, оказавшись в Италии (ибо природа этого человека не ведала, что значит испытывать колебания, готовя подлое убийство, когда имелась надежда заполучить какую-то должность или большие деньги), убедил Теодата (мужа и соправителя Амаласунты. – Е.С.), не знаю уж какими посулами, умертвить Амаласунту. Так-то он и дошел до чина магистра и удостоился, как никто иной, величайшей власти и величайшей ненависти. Таков был конец Амаласунты» («Тайная история», 16, 1–6; о ее убийстве см. у того же автора: «Война с готами», I, 4).

Императрица-регентша Ирина, прославляемая церковниками за свое «благочестие», не дрогнув, в 797 г. отдала приказ ослепить собственного сына – Константина VI, чтобы остаться у власти, как сообщает Феофан Исповедник: «В сем году[10] царь с матерью своею отправился в Прузию пользоваться теплыми водами; а 7 октября, 5 индиктиона, родился у него сын, которого назвали Леоном. Царь, получа о том известие, оставил мать на теплых водах со всею царскою свитою и с чиновниками, а сам на быстром корабле возвратился в город. Пользуясь сим случаем его мать переговорила с начальниками легионов и склонила их дарами и обещаниями низвергнуть сына ее и сделать ее единодержавною; иных она сама улестила, других чрез своих приближенных, и всех привлекши на свою сторону, выжидала только благоприятного дня к совершению своих замыслов. Между тем в Риме, по смерти папы Адриана, рукоположен был Леон, муж честнейший и во всяком отношении достоуважаемый. В марте месяце царь отправился против аравитян, имея при себе Ставракия, патриция, и прочих приближенных матери и двадцать тысяч отборного войска составленного из двух легионов. Ставракий и его соумышленники, видя мужество войска и самого царя, боялись, чтоб он не одержал победы; тогда и не успели б они в злоумышлении своем; и потому, задаривши стражу, заставили ее солгать, будто сарацины бежали. Царь, огорчившись сею неудачею, возвратился в город; а 1-го мая умер сын его Леон и он горько оплакивал его. 17 же июня, индиктиона 5, когда царь с конского ристалища возвращался во дворец святого Маманта, вышли против него начальники легионов, чтобы схватить его. Узнавши об этом, он сел в свою ладью и переплыл в Пилас, чтобы бежать в восточную провинцию. При нем находились друзья матери, которых он не знал; жена его также вышла к Тритону. Злоумышленники, друзья матери, посоветовавшись между собою, сказали друг другу: если соберется к нему войско, то уже невозможно будет овладеть им, и мы от него не скроемся, но он накажет нас. Между тем мать, собравши упомянутых начальников, с которыми она сговорилась, вошла во дворец, но узнавши о стечении войска к царю, пришла в великий страх, думала уже послать к нему епископов просить у него честное слово и остаться частною в своем доме; но тайно писала к друзьям своим, которые при нем находились: если вы не успеете в своем деле и не предадите его, каким бы то ни было образом, то я объявлю ему все, о чем с вами говорила. Они убоявшись схватили его во время молитвы, и посадивши в ладью, прибыли в город рано по утру 15 числа того же месяца и заключили его в порфирной зале, а в девятом часу страшно и безжалостно выкололи ему глаза по воле матери его и советников ее, что он едва-едва не умер. Солнце помрачилось на 17 дней и не давало лучей своих; корабли во мраке плавали наудачу; все говорили и сознавались, что солнце утратило свои лучи за ослепление царя. Таким образом его мать сделалась единовластною».

Были у василис и иного рода занятия в зависимости от их склонностей. Афинаида-Евдокия занималась философией и литературой, о чем потом будет рассказано подробнее. Феодора I пыталась направить блудниц на путь истинный и обеспечить их существование праведно зарабатываемым куском хлеба: об этом весьма сумрачно пишет Прокопий, равно как и о том, что некоторые предпочитали смерть «дому трудолюбия»: «Феодора, однако, радела и о том, чтобы придумать наказания для тех, кто грешил своим телом. И вот, собрав более пятисот блудниц, которые торговали собой посреди агоры за три обола – только чтобы не умереть с голода, – и отправив их на противолежащий материк, она заключила их в так называемый монастырь Раскаяния, принуждая их переменить образ жизни. Некоторые же из них ночью бросились с высоты и таким путем избавились от нежеланной перемены» («Тайная история», 17, 5–6). Тароватая армянка Феодора II тайком от мужа, Феофила, приторговывала, о чем также поговорим подробнее позже.

Золотой солид с изображением Константина VI и его матери Ирины

Хорошо пишет известный французский византинист Ш. Диль: «Обыкновенно довольно неверно представляют себе образ жизни цариц Восточной греческой империи. Бессознательно припоминая идеи, определившие положение женщины в Древней Греции, в средневековой России и на мусульманском Востоке во все времена, в византийских императрицах часто видят вечных малолетних, вечных затворниц, заключенных в гинекее под строжайшим надзором вооруженных евнухов, принимающих только женщин и “безбородых мужчин” (то есть евнухов), как выражались в Византии, да старых священников, показывавшихся публично лишь при самых редких церемониях, и то под плотными покрывалами, скрывавшими их от нескромных взглядов, содержавших свой особый женский двор, строго отделенный от двора василевса, словом, ведущих в христианском обществе жизнь мусульманского гарема. Хотя такое мнение об образе жизни византийских цариц очень распространено, тем не менее оно не вполне основательно. Немногие государства отводили женщине столько места, предоставляли ей более значительную роль и большее влияние на политику и правительство, чем Византийская империя. Это, по верному замечанию Рамбо, “одна из отличительных черт греческой истории Средних веков”. Не только было много императриц, пользовавшихся всемогущим влиянием на своих мужей в силу обаяния своей красоты или превосходства ума, это ничего бы еще не доказывало, так как все любимые султанши делали то же самое. Но в империи, основанной Константином, почти в каждом веке встречаются женщины или царствовавшие сами, или, что еще чаще, полновластно распоряжавшиеся короной и поставлявшие императоров. Этим царицам принадлежало полновластие и торжество церемоний, в которых проявляется внешним образом блеск власти, и те торжественные акты, в которых сказывается реальная власть. Даже в интимной жизни гинекея находишь следы всемогущества, которым законным образом пользовались византийские императрицы, а в общественной жизни, в той политической роли, какую ей отводили ее современники, это всемогущество выступает еще ярче».

Отсутствие императрицы у императора (в случае ее смерти, развода) воспринималось как страшная аномалия, нарушение миропорядка, и посему «свято место» немедленно должно было быть заполнено. С другой стороны, в случае смерти императора василиса выступала в роли хранительницы власти до передачи ее новому императору, причем императрицы нередко не только пользовались правом выбора нового василевса (как вдова Зенона Ариадна в V в., сделавшая это по требованию народа, например, или Зоя «Могучая» в XI в.), но и пытались узурпировать власть, удачно (Ирина в конце VIII в.) или не очень (Мартина в начале 640-х гг.). Вполне допустимо было, что вдова становилась регентшей при малолетнем сыне (та же Ирина, Феодора II, Зоя Карвонопсида, Феофано) или даже пасынке (Евфросинья при Феофиле на рубеже 820—830-х гг.), и при этом была практически столь же всемогуща, как василевс, и в этом – интересная особенность: императрица-вдова становилась могущественней, нежели была при жизни супруга. Интересные мысли высказывает Д. Херрин по поводу того, что императрица порой обладала властью, вполне равносильной власти императора, если использовала в качестве проводника своих идей и исполнителя замыслов патриарха (пер. с англ. – Е.С.): «От византийских императоров ожидалось исполнение двух особенных аспектов управления: им приходилось вести свои войска в бой и играть значимую роль как главы Церкви. Но всегда находились [императоры], правившие “с кресла”, подобные Юстиниану, и использовавшие искусных полководцев – таких, как Велизарий и Нарсес – для исполнения военных задач. Женщины-правительницы в этом отношении не были ущемлены, поскольку тоже могли использовать полководцев, чтоб те вели их войска в бой. Но в случае с Церковью женщина-правитель была лишена возможности действовать из-за своего пола: [ведь] женщины не могли быть священниками, не допускались они и в святое пространство храма, окружавшее жертвенник (т. е. в алтарь, хотя это не совсем справедливо для ранней Византии – см. в след. главе конфликт Пульхерии с Несторием по этому поводу. – Е.С.). В этом отношении женщинам-правительницам пришлось претворить в жизнь новые методы, [заключавшиеся] в сотрудничестве с патриархом, который, как церковный руководитель-предстоятель, был им более-менее удобен [для их целей]».

Итак, если у кого-то и был в мыслях образ византийской императрицы, как бесправной затворницы императорского гинекея – кишевшего злобными и алчными евнухами[11] – и молитвенницы, то он, полагаем, рассеялся. Интересно было бы оценить, как в них уживалась христианская вера с подобного рода преступными деяниями, но вряд ли современному человеку это под силу: для этого самому надо быть полностью византийцем – коварным и многоликим, слабые руки которого уже не могут держать меч, но еще достаточно сильны для того, чтобы орудовать кинжалом и палочкой для письма. Опять же: что верно для одного исторического периода, будет совершенно неверным для другого. Византию никак нельзя рассматривать, как нечто застывшее – а порой именно так, к сожалению, и поступают. Чтобы наглядно показать ошибочность такого воззрения, достаточно провести параллели с собственной историей – разве Русь эпохи Всеволода Большое Гнездо, Ивана Грозного и Екатерины Великой – одно и то же? В первую очередь, касательно идей, не говоря уж о внешних формах? Конечно, нет. Если Византия эпохи расцвета считала позорным отдавать своих порфирородных принцесс варварам, то поздние василевсы сами охотно брали в жены латинянок! Или вот извечная аксиома о том, что женщина – немощный сосуд греха, орудие диавола, охотно воспринятая Московской Русью: была ль она верна для Византии, как об этом обычно принято говорить, писать и думать? Что, византийки правда падали в обморок, если ненароком увидят свою нагую грудь? Святость церковного брака – а для кого она, собственно, была?.. Во всем этом следует разобраться, прежде чем рассказывать о наших героинях, а тем более – оценивать их деяния.

Изображение женщины. Ранневизантийская мозаика

Выше уже было отмечено, что одной из составляющих Византии было греко-римское наследие. В нем далеко не последнюю роль играл своего рода культ тела. Здорового, красивого и, естественно, нагого, ибо иначе ни здоровья, ни красоты не увидать. Так вот, прежде, чем начать разоблачать укоренившийся стереотип о войне византийской христианской культуры с наготой, начнем со своего рода культурного шока. Как говорится, обрушим стену обороны лихим таранным ударом, а уж потом пойдем на штурм. В связи с нынешней политической ситуацией читателю вряд ли в скором времени представится возможность попасть в итальянский город Равенну – столицу поздней Западной Римской империи – абсолютно христианского государства, кстати говоря. Но есть книги, видео, фото, все это широкодоступно. Среди сохранившихся ее памятников той эпохи обращаем внимание на два баптистерия, т. е. здания для совершения обряда крещения: баптистерий еретиков-ариан неподалеку от арианского же собора Св. Духа и баптистерий православных, он же баптистерий Неона, около городского собора, выстроенного в XVIII в. на месте древней базилики Урсианы. Так вот, на куполах обоих зданий изнутри прекрасной мозаикой выложены сцены крещения Иисуса Христа в реке Иордан, причем у центрального персонажа яснейше отображено все то, что анатомически отличает мужчину от женщины. Отметим особо: на еретиков не свалишь, у православных – ровно то же самое. При желании количество примеров можно увеличить, но не в этом задача. Могут заметить, что «это не Византия» (что верно для данного исторического отрезка, но неверно в целом – Равенна в VI–VIII вв. была столицей византийского экзархата, и именно равеннские мозаики из базилики Сан-Витале с изображением Юстиниана, Феодоры и их придворных публикуются во всех работах по Византии и даже вплоть до школьных учебников), но суть в другом – показать, что нагота не чужда и тем более не враждебна христианству, бывшему тогда единым для Запада и Востока (тем паче, что С. Иванов указывает на совершенно подобный рельеф с признаками пола крещаемого Спасителя V–VI вв. из собрания Стамбульского археологического музея)[12]. Если б в Византии не было эпохи иконоборчества (VIII–IX вв.), лишившей нас большей части древнего искусства, именно это мы бы видели в Греции, Турции и других обломках империи (только благодаря тому, что Италия, Кипр и Египет к тому времени отпали от Византии, мы и имеем редчайшие сохранившиеся там прекрасные образцы древнего мозаичного и иконописного искусства)[13]. Прочие равеннские мозаики, изображающие Христа в виде бритого римского патриция, пышущего мощью и здоровьем, хотя и одетого (напр., Добрый Пастырь в мавзолее Галлы Плацидии), тоже льют воду на мельницу античного культа тела – изможденный семитский Христос, Муж Скорбей – идеал более поздней Византии!

Крещение Христа. Мозаика купола баптистерия ариан. Равенна, Италия. Фото Е.В. Старшова

Со всей империи в Константинополь свозились древние статуи языческих божеств[14], в т. ч. нагих, помещаемые на ипподром и во дворцы императоров и вельмож, а также в храмы – Св. Софии, например. Ф. Грегоровиус пишет: «Император (Константин. – Е.С.) грабил города эллинов, чтобы их художественными сокровищами разукрасить новую столицу (а именно: Афины, Кизик, Цезарею[15], Траллес[16], Сарды, Саталию[17], Антиохию, Кипр и Крит…)… Творения Алкамена, Фидия, Праксителя, Мирона и Лисиппа не были покинуты на разрушение христианам, но оказались предназначенными на украшение нового Рима. Столица на Босфоре превратилась в богатейший художественный музей… В древней церкви Св. Софии были собраны, словно в светской художественной галерее, 427 статуй; среди них можно было видеть изображения богов: Зевса, Афродиты (!!! – Е.С.), Артемиды и жрицы богини Афины (лишь Юстиниан при перестройке храма Св. Софии удалил оттуда статуи языческих божеств и распределил их по городу[18]). Геликонских муз, пощаженных Суллой, Калигулой, Нероном и готами, Константин установил в своем дворце; статуя пифийского Аполлона и золотой дельфийский треножник послужили ему для украшения гипподрома». Не меньшим «частным музеем» античных шедевров был, например, дворец евнуха Лавса, известного тем, что именно ему епископ Палладий Еленопольский посвятил свой знаменитый «Лавсаик» – собрание повествований о св. людях – любопытное сочетание интересов у евнуха, не правда ли? Согласно Б. Хьюз, именно он привез в столицу колоссальное изваяние Геры Самосской, Афродиту Книдскую (известную тем, что Пракситель впервые в истории искусства изваял ее обнаженной) и Зевса Олимпийского, которые погибли в пожаре 475 г. вместе с дворцом евнуха и его библиотекой из 120 000 книг. Она же пишет: «Показательно, что Иоанн Эфесский… жаловался, что простой народ в Константинополе принимал христианское воплощение города за изображение Афродиты… На… удивительной Пейтингеровой скрижали… доподлинно видно, как именно изображали Константинополь: Афродита, богиня вожделения, богиня, которая, по мнению древних, питала как eros (страсть), так и eris (распри или войны)». Константинопольские «патрии» – легенды о городе, сложившиеся в VIII–X вв. – упоминают статую Афродиты следующим образом: «Изваяние Афродиты держит гребень. Поскольку появились у римских женщин губительные вши, они все состригли волосы и [гребни для них] оказались бесполезными. Помолились они Афродите, чтобы волосы снова выросли, и почтили ее статуей, держащей гребень» («Патрии Константинополя», II – О статуях, 7).

Тот же источник сообщает такой интереснейший рассказ: «О больнице Феофила. На так называемой Зевгме, наверху холма, выглядящее весьма внушительным здание больницы: Константин Великий построил его в качестве публичного дома. <Был он и домом патрикия Исидора, а затем женским монастырем, Феофил же сделал из него больницу>. Стояла здесь статуя на витой каменной колонне – Афродиты: сюда ходили ищущие любви и совокуплялись с жившими здесь блудницами. Кроме этого здания, не было другого публичного дома или любой проститутки, а внутри самого здания между колоннами были разгородки с кольцами и занавесами, и так в беспутстве развлекались искатели любви. Статуя эта была проверочной для женщин и девушек, чья чистота подвергалась сомнению, и богатых, и бедных: если кто-то нарушал чью-то девственность – а многие в этом не признавались, – то говорили им родители и друзья: “Пойдем-ка к изваянию Афродиты, и если ты чиста, то это выяснится”. И когда они приближались к подножию статуи, то кто была неиспорченной, та проходила невредимой, а вот кто осквернилась или утратила свою девственность, то, когда она приближалась к колонне со статуей, внезапный припадок затмевал ее рассудок, и она против своей воли и желания, подняв при всех одежды, показывала всем свои срамные места. Точно так же это происходило и с замужними, если они тайком блудили. И удивлялись все, и верили в случившееся прелюбодеяние, когда те признавались. А сестра жены бывшего куропалата Юстина [впоследствии – императора Юстина II] разбила эту статую из-за того, что и ее срамные места показались, после того как она, соблудив, проехала там верхом во Влахернскую баню, так как случился страшный ливень и невозможно было плыть на императорских дромонах» («Патрии Константинополя», II – О статуях, 65).

Афродита. Археологический музей Анталии, Турция. Фото Е.В. Старшова

Самое интересное, что эта «колонна девственниц», стоявшая недалеко от храма Св. Апостолов, видимо, сохранилась: С. Иванов «нашел» ее внутри мечети Сюлеймание на вершине холма Оксия. Это одна из 4 гигантских внутренних колонн, стоящих по две между северными и южными опорными столпами, северо-восточная, дальняя от входа в мечеть. Через много веков после разрушения статуи родственницей Юстина II (см. дальше в основном тексте) Михаил VIII воздвиг на колонне изображение архангела Михаила, перед которым стоял на коленях сам, протягивая архангелу символическую модель Константинополя. Русский паломник Зосима отметил: «Стоит столп велми высок, а на столпе стоит ангел страшен велик и держит в руце скипетр Царяграда и противу ему стоит царь Константин, держит в руках своих Царьград и дает на соблюденье тому ангелу». После одного из землетрясений архангел лишился головы, а василевс выронил из рук «Константинополь». В XVI в турки перетащили колонну в мечеть, укоротив ее на 1,3 м, подогнав под остальные.

Кроме Афродит, упоминается в «Патриях» и о статуях Гермафродита, и Приапа с возбужденным членом, и еще много о чем. В «Кратком представлении из хроник» сказано: «В Сенате были поставлены возницы на их повозках и помещены на астрономическом приборе, где стоят статуи Артемиды и Афродиты» («Храмы и стены», 8).

Афродита Пергийская. Тип Венеры Милосской. Археологический музей Анталии, Турция. Фото Е.В. Старшова

Христодор Коптийский на рубеже IV–V вв. поведал в стихах о статуях, украшавших знаменитый столичный гимнасий Зевксиппа, выстроенный еще великим благоукрасителем прежнего города Визáнтия императором Септимием Севером на рубеже II–III вв., долгое время бывший одним из красивейших зданий Константинополя и сгоревший при восстании «Ника» против Юстиниана. Приводить все произведение не будем, и даже перечислять статуи – а вот пару цитат приведем, чтоб никто не заподозрил автора сей книги в том, что он выдает желаемое за действительное – вот конкретное описание полуголой Афродиты в христианской столице:

Подле Киприда виднелась, и дивно по блещущей медиСладкая нега была разлита. Обнажилися перси,Но округленные бедра скрывались под ризой просторной,И на главе золотая повязка кудри стянула» (4).Вот – Гермафродит, не менее чувственный:«Был там и Гермафродит изящный обличьем, – ни мужаВид, ни жены, но двоякий. Его от Гермеса родила(знаешь и сам ты, пожалуй) Киприда о персях прекрасных.Словно у девы, набухшие груди круглились четою,Но в остальном он подобился облику мужеской плоти,Той и другой красоты обоюдную прелесть являя (5).

Но это – сугубо мужской взгляд, со стороны автора. Но античные боги и герои, выставленные в столице, точно так же смущали византиек, как богини и героини – их мужей. Свидетельство – в знаменитом «Житии» константинопольского юродивого Андрея, объясняющего эротизм знатной дамы, разумеется, бесовщиной; опустим начало ее эротических фантазий, где к ней приставал с бесстыжим предложением эфиоп, далее читаем: «Сон снова овладел ею, и вот – пёс огромный, черный и бесстыдный обнял ее и стал целовать уста в уста словно человек. Охваченная дрожью, она пробудилась ото сна и в страхе молвила самой себе: “Горе мне, несчастной и грешной, ибо лукавый влюбился в меня и вовсе не дает мне покоя; и что мне делать, не знаю. Отчего со мной это случилось, не ведаю”. На другую ночь снова видит она, будто стоит в театре, где проводились конные бега, и целует находящиеся там статуи, подстрекаемая развратным стремлением к соитию с ними. И опять она наблюдает, как пес хватает ее и убегает. А потом она увидела, будто ест лягушку, а то и змею, и пресмыкающихся, и других тварей, еще хуже, чем эти». Вот такая история Пигмалиона наизнанку. Тем не менее, несмотря на осуждение церковников, античные статуи много веков украшали Константинополь. Некоторые шедевры гибли в нередких для столицы пожарах, но большая часть благополучно дожила до 1204 г., когда их разрушили или переплавили овладевшие городом крестоносцы (красочный рассказ об этом сохранил очевидец трагедии, историк Никита Хониат).

Мы привыкли видеть в византийской литературе в лучшем случае два пласта – церковное наследие (проповеди, толкования, гимны и т. п.) и не менее назидательные исторические сочинения (по большей части проистекающие из того же источника). Но как читателю покажется это? Вот несколько фрагментов византийской эротической прозы Аристенета, чудом дошедших до нашего времени, для которого она, пожалуй, весьма скромна: «У подножия платана протекает чудесный, удивительно холодный источник – в этом нетрудно убедиться, если ступить туда ногой, – и столь прозрачный, что, когда мы с Леймоной плаваем и сплетаемся в любовных объятьях, наши тела отчетливо различимы в воде. И все-таки глаза не раз обманывали меня, оттого что груди моей любимой похожи на яблоки: я протягивал руку к яблоку, плывущему между нами в воде, принимая его за круглую грудь моей Леймоны. Сам по себе, клянусь нимфами его вод, прекрасен источник, но еще большую прелесть придавал ему убор из благовонных листьев и тело Леймоны. Хотя она на диво хороша лицом, но, когда разденется, кажется, у нее совсем нет лица из-за красоты того, что скрыто одеждой».

«С головой на груди любимой я лежал без сна, приникнув губами к ее бьющемуся сердцу. Нет, неправильно говорят некоторые, будто только один путь ведет к полному наслаждению! Ведь некрасивые женщины не дают нам познать любовь, и никто не вкусит с ними ни начала, ни завершения любовного наслаждения. Ведь удовольствие, получаемое от еды, тоже приводит к одному концу – к насыщению, но одни кушания питают и услаждают, а от других отворачиваешься с отвращением».

«Девушка взяла мою руку и начала играть пальцами, чуть стискивая их в суставах, при этом очаровательно рассмеялась, и во взгляде ее появилось желание – прежде глаза были скромны, теперь стали любовью полны. И вот в любовном исступлении она притянула мою голову к себе и поцеловала меня с такой страстью, что не могла оторвать губ от моего рта и почти раскровянила его своим поцелуем. Когда девушка приоткрывала свои губы, в душу мне лилось сладостное дыхание, не уступавшее запаху благовоний, которыми пахло ее тело. Дальнейшее (ты ведь знаешь, что за этим следует) можешь вообразить себе, друг мой, сам – мне незачем тратить лишних слов. Скажу только, что всю ночь мы состязались друг с другом в том, кто любит сильнее, и когда во время ласк обменивались нежными словами, они от наслаждения замирали у нас на губах».

Аполлон и Дафна. Византийская резьба по слоновой кости. Археологический музей Равенны, Италия. Фото Е.В. Старшова

«Я стоял на прибрежной скале и тащил из воды чудесную рыбу, которая попалась мне на крючок, такую большую, что удочка гнулась под ее тяжестью; тут ко мне подходит какая-то красавица с лицом, исполненным естественной прелести, как у растения в лесу или в поле. Я сказал себе: “Эта добыча получше прежней”. Тут девушка: “Посторожи мне, – просит, – ради твоего покровителя Посейдона одежду, пока я омоюсь в волнах”. Разумеется, я обрадовался и с большой готовностью согласился в предвкушении увидеть ее нагой. Стоило девушке снять последний хитон, как я обмер, глядя на сверкающую красоту ее тела: густые черные волосы оттеняли белизну ее шеи и румянец щек; оба эти цвета, сами по себе светлые, в соседстве с черным кажутся еще более сверкающими. Раздевшись, девушка сейчас же бросилась в воду и поплыла: море было тихим и спокойным. Тело девушки белизной не уступало пене набегающих валов. Клянусь Эротами, если б до этого я не видел ее, наверное, принял бы за одну из прославленных Нереид. Когда ей довольно было морских омовений, ты бы сказал, взглянув, как девушка выходила из воды: “Так живописцы рисуют с достоинством выходящую из волн Афродиту”. Я сейчас же подбежал и подал красавице гиматий, шутя с ней и поддразнивая ее. А она (девушка, видимо, была неприступна и строгих нравов) покрылась гневным румянцем и от возмущения еще больше похорошела лицом, а глаза ее, хотя негодовали, были сладостны, подобно тому как звездный огонь все-таки – скорее свет, чем огонь. Она сломала мою удочку, а рыбу кинула в море; я же стоял в растерянности, оплакивая свой улов, а еще более ту, кого не смог уловить».

Знаменитый ритор и историк IV в. Агафий Миринейский, младший современник и продолжатель Прокопия Кесарийского, в молодости баловался язвительными эпиграммами и эротическими стихами; показательные фрагменты: «С девушкой лег я неслышно и, грудь охвативши // Нежную долго ласкал, милой целуя лицо» и «Раз мне пришлось одному возлежать меж двух женщин». А вот тройка примеров поизящнее:

И хоть меня целовать запретили красивой Роданфе,Выход придумала все ж: пояс свой с бедер сняла,И, растянув его между собою и мной, осторожноПоцеловала конец пояса, – я же – другой.Влагу тянул я любви, я вбирал в себя чистый источникИ поцелуи ее я ощущал на губах.Тем же платил ей и я, мы в игре той усладу искалиПояс Роданфы моей слил наши крепко уста (V, 285).

В другом произведении поэт уговаривает отца с пониманием отнестись к обретенному его дочерью сексуальному опыту:

Возраст тебя усмирил, притуплено жало желанья,Помня про жар и про страсть юных умчавшихся лет,Должен ты был бы понять печаль и томление девы,О, Клеобул, ты отцом нежным считался ее!Ныне врагом перед ней стоишь оскорбленным и злобным,Видя любовников двух, слившихся в тело одно.О, не лишай же любовь ни часа ее, и ни права,И не позорь этих кос ревности ярым ножом! (V, 220).

Саркофаг с вакхической сценой. Археологический музей Анталии, Турция. Фото Е.В. Старшова

Также Агафий бесстрашно развивает древний античный мотив, уподобляющий любовь и смерть: не будем особо распространяться по этому поводу, хотя есть многое, что сказать; вспомните хотя бы многочисленных эротов на римских саркофагах, и эта мысль, кажущаяся, возможно, на первый взгляд странной, сразу потеряет свою странность; безумие любовного соития, ведущего, если это действительно от души, к экстазу и временной потере сознания при оргазме, также приравнивалось древними к смерти – и следующему за ней непременному возрождению:

Не со своею женой возлежал человек неизвестный,Рухнула кровля, – и вот сразу накрыло двоих.Вместе сплетенными так остались тела на столетья,Оба попали в один общий смертельный капкан.Будут в земле возлежать любовники бедные ныне,Вечно в упряжке одной их да пребудут тела! (VII, 572).

Если кто полагает, что со временем нравы и литература в Византии изменились, – заблуждается. Вот пара фрагментов из сатирического диалога «Мазарис» (XV в.) – эпохи падения Византии! Турки, что называется, у ворот, а тут… В загробном царстве некто Голобол – императорский секретарь, ритор и врач – рассказывает своему новопреставленному другу Мазарису: «Когда, мой ненасытный до расспросов друг, божественный император (Мануил II. – Е.С.) после падения презренного сатрапа (поражения турецкого султана Баязида Йилдырыма от войск Тамерлана при Анкаре в 1402 г. – Е.С.) вернулся из Италии и Британии в Константинополь, стрекало похоти не дало мне спокойно и пристойно жить, постоянно бывать во дворце в обществе придворных и, как прежде, только ждать императорских повелений. Вскоре сластолюбивыми глазами взглянув на одну монахиню, свою прежнюю возлюбленную, побывавшую уже в тысяче рук, я снова воспылал к ней любовью, вернее был ею околдован, так что дни и ночи проводил с этой грязной женщиной. Однажды божественный император много часов напрасно разыскивал меня, чтобы диктовать мне; на это он разгневался, и потому ангел зла Филомматий стал моим соперником» (6). Подключившийся к разговору другой покойник, Падиат, упрекает Голобола: «Дурак и хвастун, если всемогущий и прозорливый император назначил бы второго секретаря, когда ты был бы всегда к его услугам и не выходил из дворца ни днем, ни ночью, у тебя были бы причины обижаться и потом законно “месть своему сопернику в помышленьях лелеять, покуда она не свершится”, как сказал Гомер, и жаловаться на несправедливость нашему прекрасному другу Мазарису. Но ведь очень часто, тысячи раз император тебя разыскивал и не мог найти, и важнейшие государственные дела и бумаги оставались не доведенными до конца и недописанными, а это влекло за собой ущерб для благополучия государства, а ты, неуловимый, днем и ночью пропадал у богатой, веселой распутницы, к тому же монахини, всех превзошедшей в пороке» (9).

Хорошо, это – светская литература. Но даже в таком суровом и глубоко антижизнерадостном ранневизантийском сочинении, как «Лествица» (кон. VI в.), нагая Античность все же до конца не сдается. Святой Иоанн приводит интересный рассказ о человеке, увидевшем голую женщину, – и это подвигло его не на развратные мысли, а к обращению ко Творцу, создавшему такое прекрасное диво: «Поведал мне некто об удивительной и высочайшей степени чистоты. Некто увидев необыкновенную женскую красоту, весьма прославил о ней Творца, и от одного этого видения возгорел любовию к Богу и пролил источник слез. Поистине удивительное зрелище! Что иному могло быть рвом погибели, то ему сверхъестественно послужило к получению венца славы. Если такой человек в подобных случаях всегда имеет такое же чувство и делание, то он воскрес, нетленен прежде общего воскресения» («Лествица, возводящая на небеса», степень 15).

Сад земных наслаждений (деталь). Художник И. Босх., Музей Прадо, Мадрид, Испания

Более того: античная нагота не только «удержалась» в раннем византийском богословии, с веками она утверждалась и отвоевывала новые позиции. На рубеже X–XI вв. св. Симеон Новый Богослов явился предвестником Возрождения с его культом красивого тела. Рассматривая в совокупности дух, душу и тело, св. Симеон постулирует, что плоть – не противник духовной сущности человека (как полагали многие древние святые – Симеон Столпник, вжививший в плоть веревку, Антоний Великий, ни разу не обнаживший тело для омовения, и др., а некоего авву Павла вообще от одного вида женщины разбил паралич, как сообщил св. Иоанн Кассиан в «Собеседованиях» (24, 4), но напротив – помощник его спасению. Он объявил плоть божественной, утверждая, что каждый член его тела (не исключая и того самого члена) – это Христос, и именно поэтому не следует стыдиться обнаженности («И член – Христос. Затрепетал же ты и устыдился? // Но Бог не устыдился сделаться тебе подобным!» – Гимн 15).

Святой Симеон рассуждает, конечно, о божественной любви, но в каких сплетениях словес! Он расходится до того, что любовь божественная приобретает у него откровенно сексуальные формы; это не ново для Античности, тут можно вспомнить учение велемудрого Платона о божественном Эросе, который ведет человека от половой любви и размножения, как блага (оставить вместо себя своих детей – тоже стремление к вечности), пробуждая стремление к прекрасному, переходя от любви к телам к любви к душам, к нравственной и благой жизни, затем – к любви к знаниям, наукам, искусству, и, наконец, высшая ступень – к любви самому добру, красоте, идеалу; это также выражено учением о двух Афродитах – Небесной (Урании) и Земной (Вседоступной), позднее развитом неоплатониками (у которых христианство многое позаимствовало, да и многие древние и средневековые Отцы увлекались неоплатонизмом – напр., Блаженный Августин, Великие Каппадокийцы (святые Василий Великий, Григорий Богослов и Григорий Нисский), мученик «от философии» Боэций, армяно-византийский философ Давид Анахт и схоласт Фома Аквинский). Через Афродиту Вседоступную душа восходит к Афродите Небесной, а та ведет ее уже к Богу, с которым она сливается в экстазе. Но поистине, на первый поверхностный взгляд удивительно встретить то же воззрение на закате Византии. Вот что пишет св. Симеон:

«…Многочисленны ее (любви. – Е.С.) названия, многочисленны действия, еще более многочисленны признаки, божественны и бесчисленны ее свойства, но природа у нее одна и одинаково скрыта тайной ото всех – и от ангелов, и от людей, и от всякой другой твари, даже неведомой нам. Смысл ее непостижим, слава недосягаема, намерения неизъяснимы: она вечна, ибо не знает времени, не созерцаема, ибо мыслится, но не постигается. Много красот у этого нерукотворного святого Сиона, и кто узрел их, того уже не радуют вещи, видимые чувственным взором. Дайте мне сначала побеседовать с ней немного, поговорить с ней и излить пред ней то томление, которое есть во мне.

Когда я, возлюбленные мои отцы и братья, вспомнил о красоте непорочной любви и внезапно свет ее обрелся в моем сердце, меня объяла ее сладость, мои внешние чувства умерли, я потерял житейский разум и уже не помнил про то, что меня окружало. Потом, сам не знаю как, она опять отступила от меня и оставила меня одного оплакивать мою слабость.

Любовь небесная и любовь земная. Художник Тициан. Галерея Боргезе, Рим, Италия

О любовь вожделенная! Блажен возлюбивший тебя, ибо он уже не захочет страстно любить красоту тварную. Блажен, кто сплелся с тобой божественным вожделением (!!! – Е.С.), ибо он откажется от целого мира и, сближаясь с любым человеком, не потерпит вреда. Блажен, кто осыпал поцелуями твои красоты и насладился ими в полноте желания! (!!! – Е.С.) Душа его освятится от чистых капель твоей воды и крови. Блажен возлюбивший тебя с вожделением (!!! – Е.С.), потому что изменится он изменением добрым и обрадован будет духом и душою, ибо существуешь ты, веселие неизреченное. Блажен стяжавший тебя, ни во что вменит он сокровища мира, ибо подлинное, неистощимое богатство – это ты. Блажен и триблажен тот, кого ты избрала себе. Бесславный на вид, он будет славнее всех славных и всех почитаемых почтеннее и выше…» (Поучение I).

И в XIV в., развивая положения св. Симеона, св. Григорий Палама не считает человеческое тело злым началом и источником греха.

Все это не случайно, поскольку Ренессанс с его культом нагого тела[19] не взялся «ниоткуда», но был подготовлен Византией. «Исход» византийской интеллигенции и деятелей искусства в Италию, начавшийся еще века за полтора до падения Византии, фактически «оплодотворил» ее, и она успешно «разродилась» тем невиданным по силе и масштабу культурным прорывом, который потом станет известным, как Возрождение. Как пишет Д.И. Геанакоплос: «Византийские ученые-эмигранты своей деятельностью в передаче, объяснении и интерпретации богатого опыта классического и патриотического эллинизма… внесли фундаментальный, если не ключевой вклад в расширение горизонта итальянской возрожденческой мысли и знания». Именно византийцы учили первое поколение итальянских гуманистов; только общий упадок и османский меч прервали появление Возрождения там, где, по сути, идеалы и мысли Античности так никогда и не умирали. Достаточно обратиться к произведениям Феодора Метохита, Гемиста Плифона и др.

Излишне говорить о том, что половое воздержание, в т. ч. внутрисемейное, почему-то яростно проповедуемое в нынешних приходах РПЦ, не имеет никаких византийских корней. Напротив. Интересны правила Гангрского церковного поместного собора (ок. 340 г.), некоторые из которых стоит привести; сразу же отметим, что они входят в состав «Книги правил св. апостол, св. соборов Вселенских и поместных и св. отец», т. е. являются поныне действующим церковным законодательством!

«Правило 1. Если кто порицает брак, и гнушается верною и благочестивою женой, с совокупляющеюся своим мужем или её порицает, как не могущую войти в Царствие, тот да будет под клятвой (т. е. проклят. – Е.С.).

Правило 4. Если кто-либо о женатом пресвитере рассуждает, что он не достоин причащаться Приношения, когда таковой совершил Литургию, – да будет под клятвой.

Правило 9. Если кто-либо девствует или воздерживается, удаляясь от брака, как гнушающийся им, а не ради самой доброты и святыни девства, да будет под клятвой.

Правило 10. Если кто из девствующих ради Господа будет превозноситься над бракосочетавшимися, да будет под клятвой.

Правило 14. Если какая-нибудь жена оставит мужа и отойти восхочет, гнушаясь браком, да будет под клятвой».

Бывали и совершенно курьезные случаи, когда, например, опостылевших супругов церковники решили принудить заняться сексом, как явствует из 7-го письма митрополита Навпакта Иоанна Апокавка в начале XIII в. Э. Калделлис пишет об этом случае: «Апокавк столкнулся и с другой парой в деле о разводе: жена Ирина абсолютно не выносила своего мужа Константина. Она не хотела спать с ним, соседи насмехались над ними, и он съеживался при ее приближении. Представители епископа пытались запереть их обоих в маленькой комнатке, чтобы заставить заниматься любовью, но она кусала его пальцы и ногтями раздирала до крови его руки. Константин, в конце концов, отчаялся в этом катастрофическом браке и попросил развода. Апокавк дал на него санкцию, сказав, что легче было бы соединить огонь и воду, чем Константина и Ирину». Интересное сочетание интересов блудилища и Церкви приводит Н. Болгов: «По указаниям современников, даже в Иерусалиме было множество блудниц, которые обслуживали пеструю многонациональную клиентуру из местных жителей, торговцев и паломников. Как ни парадоксально, работа императорского инспектора борделей в византийской администрации считалась настолько почетной, что в 630 г. в Палермо на этот пост был назначен местный епископ».

Уникальный древний указатель к публичному дому – надо дойти до перекрестка (обозначен крестом), свернуть налево (левая стопа), там будут женщины (женская голова слева от стопы) и любовь (сердце). Эфес, Турция. Фото Е.В. Старшова

Насчет паломников – прекрасную картину дает «Житие» Марии Египетской – интереснейший образчик византийской литературы VII в. Оно содержит изрядную долю не то что эротики, а просто порнографии, так что создается полное впечатление, что в изображении глубин падения героини автор (иногда им считается сам св. Софроний, патриарх Иерусалимский) явно переусердствовал на потребу слушателям или читателям.

Вот ее исповедь перед аввой Зосимой: «Коротко скажу, чтобы ты узнал, как похотлива я была и как падка до наслажденья: 17 лет, да простишь ты мне это, я торговала собой и, клянусь, не ради корысти, ибо часто отказывалась, когда мне предлагали плату. Поступала я так, безвозмездно совершая то, чего мне хотелось, чтобы привлечь к себе большее число желающих. Не думай, что я не брала денег, потому что была богата: мне приходилось просить подаяние или прясть, но я была одержима ненасытной и неудержимой страстью пятнать себя грязью. Это была моя жизнь: я почитала жизнью постоянное поругание своего тела. Проводя так дни свои, однажды летом я замечаю большую толпу мужчин, ливийцев и египтян, спешащих к морю, и спрашиваю одного из прохожих: “Куда торопятся эти люди?” Он ответил, говоря: “В Иерусалим на праздник честного воздвижения креста, который наступает через несколько дней”. Я сказала ему: “А возьмут они с собой меня, если я захочу плыть с ними?” Он мне: “Если у тебя есть деньги на проезд и на пропитание, никто тебе не помешает”. Я ответила ему: “Правду сказать, брат, у меня нет ни на проезд, ни на пропитание. Все же я пойду с ними на нанятый ими корабль, и, угодно им это или не угодно, они должны будут меня кормить, ибо за проезд я заплачу своим телом”. Мне хотелось отправиться с ними (прости мне, авва), чтобы иметь много любовников к услугам своей похоти… Тот юноша, услышав мои бесстыдные слова, со смехом пошел прочь. А я бросила свое веретено (иногда я его носила с собой) и побежала к морю вслед за бегущей туда толпой, повстречавшейся мне. Заметив на берегу каких-то юношей, около десяти или более человек, крепких телом и стремительных в движениях, показавшихся мне подходящими для того, к чему я стремилась (юноши, видимо помогали своим спутникам подняться на корабль, ибо некоторые пришедшие раньше уже заняли свои места), по великому своему бесстыдству, я вмешалась в их толпу и сказала: “Возьмите меня с собой, я буду вам не без пользы”. Добавив еще более непристойные слова, я всех заставила рассмеяться. Юноши, увидев мою готовность ко всяческой разнузданности, взяли меня на свой корабль, а так как медлить было не для чего, он снялся с якоря. Как я поведаю тебе о дальнейшем, отец? Чей язык мог бы передать и чье ухо выслушать, что было в пути? К чему только не побуждала я этих несчастных даже против их воли?! Нет такого сказуемого или несказуемого разврата, в котором я не была бы для этих несчастных наставницей… Так мы достигли Иерусалима. Все дни, которые я прожила в городе до праздника, я провела так же, если не более позорно. Уже мало мне было юношей, с которыми я имела дело во время плавания и которые в пути служили мне, и я совратила многих других, выбирая для этого и жителей Иерусалима и чужеземцев». Кстати, согласно византийскому медицинскому кодексу из Флоренции (мы еще не раз встретимся с ним позднее), головка члена называлась византийцами «желудем», а клитор – «куколкой» (древние греки весь внешний женский аппарат именовали «смоквой»).

Св. Мария Египетская. Старинная гравюра

Секс с беременными в Византии не одобрялся – как писал еще раннехристианский апологет Афинагор, призывая в этом отношении быть «подобно земледельцу, посеявшему семена в почву и поджидающему всходов, более не сея» («Предстательство за христиан», 33). Впрочем, касательно секса кормилиц были и вполне земные причины к воздержанию, как указывал Орибасий: «Я предписываю, чтобы женщины, кормящие детей грудью, полностью воздерживались от афродитиных утех. Ведь у них провоцируются месячные истечения при соитии с мужчинами, и молоко пахнет не так приятно. А некоторые из них могут забеременеть, вреднее чего не бывает ничего для ребенка, которого кормят грудью» («Медицинское собрание», 30, 3). Из средств контрацепции использовались презервативы – мужские из ткани с пропиткой, рыбьих пузырей, пергамена и слепых кишок, и женские из мочевых пузырей скота. Византийки пользовались отварами и вагинальными свечами. Также во влагалище помещали квасцы, шафран, древесный клей, листья ивы, гранат, раствор сернокислой меди и совсем уж диковинные препараты в виде экскрементов крокодила или слона. Также для контрацепции рекомендовалось: «Против зачатия помогают обожженные яички кастрированных мулов, выпитые в отваре ивы»; «Пусть женщина носит в кольце первый зуб, выпавший у ребенка, но не коснувшийся земли»; «Две части граната, одна часть касторового семени. Растерев, слепи маленькие желуди и вставляй их (во влагалище) после окончания месячных». Советовали после соития чихнуть, походить, подмыться и иными способами воспрепятствовать дальнейшему продвижению полученного семени в лоне. Если все это не помогало, наступала нежелательная беременность и женщина решалась на аборт (особенно гетеры; а вообще за него стали наказывать плетьми и изгнанием только с правления Льва Исавра, т. е. с 1-й половины VIII в. – «Если жена вступила в связь и забеременела и принимает меры против своей беременности, чтобы вытравить плод, да будет она высечена и изгнана» – «Эклога», титул 17, пункт 36), ей предлагались прыжки, езда по ухабам и долгие сидячие ванны, затем – кровопусканье, и только потом – снадобья для вытравления плода, и лишь в крайнем случае, когда не помогало все предписанное – хирургическое вмешательство.

Знаменитый толкователь византийского церковного права XII в. и вместе с тем – патриарх Антиохии Феодор Вальсамон оставил недвусмысленные упоминания об оральном сексе попа с попадьей (или прихожанкой), рекомендуя в подобном случае не извергать священника из сана, но подвергать временному отлучению. Читаем Калделлиса, дающего для всех заинтересовавшихся ссылку на первоисточник: «Феодор Вальсамон (XII век) – юрист, писавший комментарии к церковному праву. Он также единственный византиец, который оставил нам подробное обсуждение куннилингуса. Канонический вопрос заключается в том, должен ли священник совершать литургию после того, как осквернится устами, – но что такое – оскверниться устами? Некоторые говорили, что согрешил тот, кто дошел с женщиной до страстных любовных поцелуев… Другие говорили, что те, кто горячо воспламенен огнем Афродиты, пользуется женскими срамными местами как чашей и из нее – о скверна! – пьет этот отвратительный напиток, оскверняя так свои уста. Третьи говорят, что некоторые в эротическом безумии целуют женский срам и не только не стыдятся, но даже отвечают: “Губы наши у нас – кто будет им господином? (Пс. 12: 4)” (Феодор Вальсамон. Толкования на каноны IV, 229–230). Затем Вальсамон демонстрирует свою лексикографическую эрудицию, когда речь заходит о соответствующих частях тела: “Я читал у Юлия Полидевка (Поллукса) во второй книге “Ономастикона”, что части и органы женского срама по обе стороны он называет “миртовыми губками”, “обрывами” и “крылышками”. И мудрейший Аристотель в своем труде по физиологии “О частях животных” (т. е. “История животных” 583а 15) называет их “губами”. Вальсамон добавляет про эти органы, что “многие из тех, кто сочиняют эротические стихи, говорят, что они начинают зиять, плеваться и вздуваться под воздействием языка. Поэтому я считаю, что священнослужитель, осквернившийся каким-либо образом через такие губы, должен быть на время отлучен, как совершивший гнуснейшее деяние. Но так как он не совершил полного греха посредством соития, то не извергается из сана”».

Упоминания о женской однополой любви в византийской литературе немногочисленны, но имеются – так, к примеру, в «Житии» св. Василия Нового (естественно, в подлинном памятнике, а не полоумной адапташке для чадушек РПЦ, где Феодоре сначала отрезают голову, а потом она пьет какую-то отраву) демон задает вопрос проходящей мытарства душе Феодоры: «Когда ты была молодой, то, лежа ночью по-дружески на одной постели с девушкой-сверстницей, не совершили ли вы женского греха женоложества?» (32). Цензура – вообще вещь мерзкая. Разве сейчас можно найти в «Луге духовном» Иоанна Мосха (а официально Церковь признает, что ряд глав «утрачен»: византийский патриарх IX в. Фотий насчитывал в «Луге» 304 главы, а теперь остались только 219…) рассказ о веселой александрийской монахине, которая ходила в общественную баню и, обнажаясь перед мужчинами, включая священников, подстрекала их к сексу? А в этом фолианте – cod. Marc. gr. II.21, 11 – история присутствует! В ранней Византии вообще совместное мытье в бане разных полов было нормой, так что неудивительно, что там совершалось все, что угодно – недаром перед банями обычно ставили статую Афродиты[20] – многие бани были своего рода публичными домами, разве что проститутки там не жили постоянно. То же касалось трактиров, о чем будет особый разговор в биографии императрицы Феофано. Когда в некоторых византийских монастырях жили вместе монахи и монахини, стена меж двумя частями одной обители совершенно не являлась препятствием для активного нарушения седьмой заповеди и обета воздержания…

Возвращаемся заодно к наготе ранних византиек в связи с «рабским» вопросом, происходящим со времен Древнего Рима. Много и патетически пишут о том, как древнеримские хозяева жили с рабынями, но абсолютно не упоминая о точно таком же распространенном сожительстве хозяек с рабами; абсолютно не порицаемым было, если госпожа раздевалась при рабе – он же был ее вещью, а там и до дальнейшего совсем уж близко. И именно это явление сохранялось и в ранней Византии, т. е. уже при христианском житии – как пишет Н. Болгов: «Обнажение женщины перед своими рабами было по-прежнему (т. е. по сравнению с римской языческой эпохой. – Е.С.) так же морально немаркируемо, как и обнажение перед животными». Святой Иоанн Златоуст засвидетельствовал, что одним из любимых зрелищ антиохийцев (христиан рубежа IV–V вв.!) было созерцать плавающих в амфитеатре голых женщин. Описание бурной юности императрицы Феодоры, данное Прокопием, как мы рассказывали вначале, сообщает немало любопытных подробностей представлений столичного христианского византийского цирка.

Еще одно ценное замечание – «о таинстве брака». Возможно, для читателей будет открытием на фоне нынешней агрессивной пропаганды этого обряда (когда церковники блудом объявляют не просто сожительство, но даже заключенный брак в ЗАГСе!), что в Византии весьма долгое время венчание было «положено» только людям знатным, а прочие (что законодательно зафиксировано точно еще во времена Юстиниана и наблюдалось в гораздо более поздние времена) довольствовались простым благословением местного священника, вот и все. Только Лев VI Философ на рубеже IX–X вв. сделал венчание обязательным для всех своих брачующихся подданных независимо от их социального и имущественного статуса.

Наряд ранневизантийской модницы любого класса составляли плащ и туника – вопрос был лишь в стоимости материала и отделке, нижнего белья не было. При менструации применяли тампоны и прокладки, делившиеся на дневные и ночные, при этом у знатных и богатых дам они были из тончайшей шерсти, свернутой в рулончики и смазанной жиром, у простых женщин – из ткани. Для отправления нужды императрицы и знатные дамы пользовались особыми сосудами, всем прочим предоставлялось облегчаться в обычных личных или общественных уборных типа «очко»; подтирались губками, веточками, палочками и веничками, содержащимися в проточной воде данного конкретного учреждения. Обилие носимых драгоценностей просто потрясало (в них даже в баню ходили, где их, естественно, крали), как правило, они были большими – с обилием металла и огромных камней, посему, на взгляд некоторых, безвкусными; к услугам бедных женщин всегда были их фальшивые аналоги. Мозаика церкви Сан-Аполлинаре-Нуово в Равенне, изображающая шествие мучениц, ценна тем, что показывает нам, как выглядели придворные византийские модницы VI века – приведем цитату из книги Е.К. Редина «Мозаики равеннских церквей»: «Св. девы… одеты, по-видимому, так, как одевались согласно церемониалу византийского двора “препоясанные патрицианки”: в белую далматику с нарукавниками, украшенными перлами, в золотую с вышитым орнаментом красного и зеленого цвета шитую роскошную одежду, без рукавов, дважды окружающую стан, образующую косые полы на груди и по стану, и перетянутую поясом с перлами. Края этого платья обшиты драгоценными камнями и перлами; может быть, это – часть лора, конец которого виден под нею; иными словами – поверх далматики, вероятно, лор, равный у Константина Порфирородного торакию и лору, как отдельным одеждам… С волос, собранных на макушке пучком в виде коронки и украшенных золотым венчиком с драгоценным камнем посредине, спускается за спину белое покрывало. С левого плеча то же покрывало концом спускается вперед и покрывает обе руки св. дев, на которых они несут золотые венцы. На ногах у них… красные сапожки… Типы лиц св. дев – чисто византийские: широко открытые глаза, маленький рот, длинные волосы; бледность лица, очевидно, – признак моды, равно как две пряди волос на лбу». Остановившись чуть-чуть на последнем, добавим: бесспорно, бледность женщины – одно из нескольких качеств, ценимых византийцами (как свидетельство ее «оранжерейного» воспитания и отсутствия привычки или необходимости работать под палящим солнцем). Еще византийцы желали, чтоб женщина была умная, богатая и в известных формах (притом французский ученый Пьер Левек отметил, что чем дальше на Восток, к Сирии, и на юг, к Египту, тем толще и крутобедрей становились статуи эллинистических Афродит – ну, ему, как французу, в этой оценке нельзя не доверять).

Византийская статуэтка из слоновой кости. Археологический музей Равенны, Италия. Фото Е.В. Старшова

Интересно описание св. Пелагии еще в бытность ее грешницей из назидательного византийского произведения второй четверти V в. «Раскаяние св. Пелагии»: «Вот проезжает мимо первая из антиохийских танцовщиц. Она сидела на иноходце, красуясь пышным своим нарядом, так что всюду сверкало на ней только золото, жемчуга и драгоценные каменья, а нагота ног была украшена перлами. Пышная толпа слуг и служанок в дорогих одеждах и золотых ожерельях сопровождала ее; одни бежали впереди, другие шли следом. Особенно суетный люд не мог досыта налюбоваться ее нарядом и украшениями. Миновав нас, она наполнила воздух благовонием мускуса и мирры». Восток поставлял византийским женщинам неисчислимые благовония, которыми они активно пользовались. В «Книге эпарха», т. е. градоначальника Константинополя, относящейся к началу Х в., подробно рассказывается о правах и обязанностях торговцев благовониями, а также о том, что и где именно из изысканного товара можно приобрести константинопольским дамам:

«Из мироваров каждый должен иметь свое место, не пытаясь обманным путем принести ущерб другому. Они все должны следить друг за другом, чтобы никто из них не удешевлял товара или не раздроблял товара при продаже на слишком мелкие части против установленного. И чтобы не выставлял у себя товары, которыми торгуют салдамарии[21], или же вообще какой-либо дурно пахнущий товар. Не подобает объединять зловоние с благовонием! Но пусть продают перец, нард, корицу, алоэ, амбру, мускус, ливан, смирну, смолу бальсамон, душистую свеклу лаха, лазурь, хрисоксил, иссоп и другие товары, относящиеся к разряду благовоний и красящих. Их прилавки с кадками должны стоять, расположенные рядами от чтимой иконы Христа, бога нашего, что на Халке, вплоть до Милия, с тою целью, чтобы благовония возносились, как это приличествует иконе, а также на услаждение императорских дворцов. Все же те, которые будут уличены в нарушении этих установленных правил, будут побиты, острижены и присуждены к ссылке. По мере того как привозится относящийся к их специальности товар или жителями Халдии и Трапезунда, или каких других мест, мировары должны закупать этот товар у них в день, назначенный для торговли данным товаром. Не следует накапливать этот товар на время недостатка в нем для извлечений незаконной прибыли, не [следует] повышать цены сверх должного. Купцы, привозящие этот товар, не должны пребывать в столице больше трех месяцев, но должны поскорее продать товар и отправиться домой. Кто же нарушит постановление, подвергнется вышеуказанной каре.

Если какой-либо мировар будет изобличен как повышающий явно или обманным путем квартирную плату другого, он будет побит, острижен и подвергнут изгнанию из корпорации.

Если будет обнаружено, что мировар подскабливает или обрезает номисмы[22], или отказывает в приеме номисмы тетартерон или в две тетарты, несмотря на то что эта монета имеет неподдельное изображение императора, или же если он производит операции с накопленными нуммиями[23] и не сдает их трапезитам, таким образом присваивая себе обязанности трапезита, он подлежит вышеуказанному наказанию.

Если какой-либо мировар или кто-либо из лиц другой профессии будет уличен в стремлении обмануть того, с кем договорился и от кого получил задаток, повышая цену товара, он должен быть наказан из собственного имущества в размере суммы, внесенной договорившимся покупателем. Никто из них не имеет права покупать товары, которые взвешиваются кампаном или являются предметом торговли салдамариев, за исключением того, что продается на весах. Кто нарушит это, подлежит указанному наказанию.

Тому, кто занимается и продажей благовоний и в то же время является салдамарием, предоставляется право избрать одну профессию, причем не разрешается заниматься другой» (10 – О мироварах).

Очень ценились роскошные длинные женские волосы, в которые вплетали жемчужные нити и цветы. Нередко их завивали и красили: в черный цвет – соком анемона, закрепляя полученный цвет вороньими яйцами, белокурыми становились, вмазав в волосы на три дня смесь из осадков старого вина, смолы сосновых шишек (в пропорции 2: 1) и розового масла[24]. Пышность волосам придавалась их мытьем при помощи муки из люпина, смешанной с соком свеклы, выпадение пытались предотвратить при помощи отвара из листьев мирта с розовым маслом, ладаном и другими «биодобавками» – обо всем этом много сказано в упомянутом ранее флорентийском трактате. Византийки носили косы, пышную укладку с локонами, прическу валиком, обрамлявшим лицо, навороченную прическу «шатром», а то и просто зачесывали волосы назад и собирали в узел. Голова, как правило, покрывалась различными повязками, покрывалами, платками, омофорами, головными уборами и т. п. – на закате истории Византии в моде были необычайно широкополые женские шляпы, придававшие их обладательнице сходство с огромным грибом. Жуткая мужеподобная прическа под лысого ежика, к прискорбию столь ныне распространенная, была для византиек немыслимой, да и для их мужчин тоже неприемлема: 17-е правило Гангрского собора прямо проклинает таких обстригшихся леди-боев: «Если какая-нибудь жена, ради мнимого подвижничества, острижет свои волосы, которые Бог дал ей в напоминание подчиненности, то таковая, как нарушающая заповедь подчиненности, да будет под клятвой» – здесь отсылка на слова св. апостола Павла, обращенные к коринфянам, насчет того, что «жене стыдно быть остриженной или обритой» (1 Кор. 11: 6). Зато было в порядке вещей выщипывать брови и брить подмышки, нередка была интимная эпиляция, к которой прибегали не только гетеры и актрисы, но и многие свободные женщины; процесс осуществлялся при помощи чашечки с мыльным раствором и заостренной створки раковины мидии. Некоторые рецепты эпиляции были весьма экзотичными, как, например, этот, из не раз упомянутого ранее поздневизантийского трактата, хранящегося в Италии, в библиотеке Лоренцо Медичи во Флоренции (Cod. Plut. VII, 19): «Чтобы волосы не росли в подмышечных впадинах. Мажь ослиной мочой с уксусом или, сжегши зеленую ящерицу и растерев [золу] с растительным маслом, мажь, где хочешь, и удалишь волосы» (л. 254). Нехитрые накладки и подкладки позволяли визуально придать объем и округлость грудям и ягодицам. Несмотря на то что на некоторых изображениях византийки представлены в одеяниях, скрадывающих фигуры, уподобляя их коконам или матрешкам, так было не всегда и не везде. Византийцы все замечали, свидетельством чему – отзыв об одной их императрице или принцессе: «Сзади – Пасха, а спереди – Великий Пост».

Сирийка, гречанка и османка в сравнении. Гравюра 1581 г.

Последний вопрос, которому будет уделено внимание в этом подготовительном экскурсе, действительно ль Византия рассматривала женщину как немощный сосуд, преисполненный всякой скверны и зла? Достаточно обратиться к богословию. Византиец даже в мыслях не мог так унизить женщину, ибо тем самым оскорблял Богородицу, которая тоже была женщиной. Толкуя то место из книги Бытия, где Бог карал первых людей за нарушение заповеди насчет плода от Древа Познания, как так называемое «Протоевангелие», византийцы тем самым подчеркивали ту благую весть, которую Бог сообщил падшей Еве, обращаясь к змию: «И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт. 3: 15). Семя жены есть Христос, рожденный от Марии; дьявол уязвил его крестной смертью, а он своим воскресением сокрушил его, поправ ад и смерть. И как ослушанием одной женщины пришла к человеку и всему его роду смерть, так послушанием другой женщины, сказавшей в ответ на благую весть архангела: «Се Раба Господня; да будет Мне по слову твоему» (Лк. 1: 38) пришло всем спасение. Это не новодельное толкование, читатель встретит его в диалоге в рассказе о смотринах императора Феофила, и это рождение Сына Божьего «от жены» подчеркивал в послании к галатам еще св. апостол Павел (Гал. 4: 4)[25]. Византийский святой Исидор Пелусиот, ученик св. Иоанна Златоуста, писал: «Семя жены, которому Бог повелевает быть во вражде со змием, есть Господь наш Иисус. Ибо Он один стал семенем жены от жены, без посредства семени мужеского и без умаления Ее чистоты».

Грехопадение. Мозаика Монреальского собора, Сицилия, Италия

Византийский поэт XII в. Феодор Продром облек эти мысли в следующее четверостишье:

Бес, злой порок, жена и древо сладкоеМеня из кущ эдемских изгоняют прочь;Бог, свет любви, жена и древо крестноеМеня к эдемским кущам допускают вновь.

Да и вообще, человек с точки зрения византийской христианской антропологии всегда рассматривался как некий отдельный целостный мир, находящийся в единении как с самим Творцом, так и прочими Его творениями. К миру духовному он принадлежал по своей душе, к миру материальному – по телу, являясь своего рода квинтэссенцией их обоих в себе. Один из столпов христианской догматики, св. Иоанн Дамаскин, в частности, гласит так: «Из видимого и невидимого естества Бог своими руками сотворил человека по образу своему и по подобию; из земли Он образовал тело, а душу словесную и разумную сообщил человеку Своим дуновением[26]… Бог сотворил человека непричастным злу, прямым, нравственно добрым, беспечальным, свободным от забот, весьма украшенным всякою добродетелью, цветущим всякими благами, как бы некоторый второй мир: малый в великом – другого Ангела, смешанного (из двух природ)» («Точное изложение Православной веры», 2, 12).

Христианская антропология всегда отличала человека от прочих творений Всевышнего; вот что гласят св. Отцы и Учителя еще единой в те времена Церкви по этому поводу.

Блаженный Феодорит: «…Описывая творение, великий пророк (Моисей) замечает, что другие твари Бог всяческих создал словом, а человека образовал своими руками. Но как там под словом мы разумеем не повеление, но одну волю, так и здесь при образовании тела не действие рук, но величайшую внимательность к сему делу…» («Эпитомы Божественных установлений», 9).

Феофил Антиохийский: «Одно только счел (Бог) достойным собственных рук: сотворение человека… (и жены Адама из ребра его)» («К Автолику», II, 18).

Святой Василий Великий: «Происхождение человека превосходнее происхождения всего: ибо сказано, что Бог взял персть от земли и создал человека (Быт. 2: 6). Он удостаивает созидать наше тело собственною рукою; не Ангел употреблен был для создания, не земля произвела нас сама собою, как кузнечиков; не служебным силам повелел Он сделать то или другое, но, взяв персть от земли, созидает собственною рукою» («Слово об устроении человека», IV, 5).

Что касается сотворения Евы, можно процитировать св. Амвросия Медиоланского – отца «западного», но ведь Церковь тогда еще не была разделена: «Не напрасно жена создана не из той же персти, из которой образован Адам, но из ребра самого Адама; да ведаем, что в муже и жене одна телесная природа, что один источник человеческого рода, и потому не двое от начала сотворены, – муж и жена, и не две жены, но прежде муж, а затем от него жена» («О рае», 10).

О каком же «сосуде зла» после этого говорить?.. Роль Евы в потере рая Адамом византийцы вовсе не демонизировали, справедливо полагая, что диавол выждал благоприятный момент и нанес удар по слабейшему из двух существ, возможно, полагаясь на то, что, пав, женщина предсказуемо увлечет мужчину – не более того. Святой Иоанн Златоуст пишет: «И на нас диавол особенно нападает тогда, когда видит, что находимся в уединении, наипаче же когда остаемся без совета и полагаемся только на свой разум. Так и к Еве он приступил тогда, когда она была одна без мужа». Насчет дальнейшего хорошо отметил «Западный» отец, Блаженный Августин Аврелий, в трактате «О книге Бытия»: «Разве можно поверить, чтобы Соломон, этот муж великой мудрости, признавал какую-нибудь пользу идолов? И, однако, он не мог устоять перед любовью к женам, которая влекла его к этому злу, делая то, чего, как он знал, не следует делать, чтобы не омрачить своих смертоносных удовольствий, в которых он утопал и погибал. Так же точно и Адам после того, как жена, прельстившись, ела от запрещенного дерева и ему дала, чтобы ели оба, не захотел опечалить ее, полагая, что она может затосковать без его утешения, раз он будет чужд ее душе, и совершенно погибнет вследствие этого разъединения. Он побежден был не похотью плоти, которой еще не чувствовал в законе членов, противоборствующему закону ума, а некоторым дружеским благоволением, вследствие которого человек весьма часто оскорбляет Бога, опасаясь, как бы из друга не стать врагом; а что Адам не должен был так делать, это показало правосудное совершение божественного приговора». Вот так объяснил все этот великий знаток душ человеческих. Мы прибегаем к его авторитету, как и к св. Амвросию, потому что эти ранние западные отцы в целом богословствовали вполне в том общем русле, которое станет известно, как византийское. Повторим, тогда никакого раскола и в помине не было, а зачастую в самом византийском православном богословии были течения куда более отличавшиеся друг от друга (не говорим уж об ересях!), нежели от старозападного. Это потом, в позднем Средневековье, на Западе (и то далеко не везде!) будут рассуждать по поводу того, есть ли вообще у женщин душа, и жечь «ведьм»…

На этом завершается вводная глава, по мере сил показавшая читателю мир византийских императриц и женщин в целом, и, как надеется автор, разбившая немало стереотипов восприятия Византии; теперь начинаются конкретные биографии правительниц, отобранные в ракурсе данной книжной серии – «Любовные драмы». Поэтому здесь не будет знаменитейшей Феодоры I, ибо как раз преданная и верная любовь ее супруга вознесла ее на трон; не будет хитрой интриганки Мартины, вышедшей замуж за собственного дядю Ираклия, отравившей пасынка и попытавшейся самой стать самодержицей, за что сначала ей отрезали язык, а потом тихо убили в родосской ссылке; не будет жестокой властолюбивой Ирины, ослепившей собственного сына, чтоб удержать самовластие, и еще весьма многих василис с интереснейшими биографиями. Ибо нельзя обнять необъятное, хотя порой и очень хочется. Зато, если угодно, наша подборка представит своего рода «каре» – так называется в карточной игре собрание всех четырех дам в руках одного игрока. И как все совпадает! Дама бубей – юная девушка-философ из Афин; дама червей – преданно любящая армянка; дама виней – интриганка-мужеубийца; наконец, дама крестей – пожилая дама, отчаянно стремящаяся найти свою любовь. Играем?

Афинаиду – в крещении Евдокию, супругу второго византийского императора, – миру и истории подарили в самом начале V в. Афины. В то время некогда славнейший город Греции внешне и, самое главное, внутренне походил на родовитого вельможу, состарившегося и впавшего в нищету. Скажем так, его еще помнили, уважали, да он и сам еще мог сделать грозный и важный вид, но увы; что для вельможного старца – лохмотья прежних роскошных одежд и «драгоценности» из стекла и золоченой меди, то для Афин были остатки прежнего архитектурного величия, а что для ветхого днями – маразм, то для города, возвеличенного гением Сократа, велемудростью Платона и жестко-сухой логичностью классификатора Аристотеля – вырождение философской мысли, погрязшей в мистическом болоте неоплатонизма.

Достоинство свое афиняне стали терять уже давно, с тех пор, как провозгласили полководца Александра Македонского Антигона Одноглазого живым богом… правда, мудрый старик желчно ответил на эту беспардонную лесть, что он сам и тот раб, который выносит за ним ночной горшок, иного мнения по данному поводу. Однако его сын Деметрий Полиоркет не только клюнул на подобное провозглашение, но отнесся к нему настолько серьезно, что подселил «свою божественность» прямо к богине Афине в Парфенон, куда приводил блудниц. Когда фортуна изменила Деметрию, афиняне тут же начали его всячески позорить, не подозревая, что со временем снова попадут к нему в руки… но не будем пересказывать афинскую историю периода упадка, наша цель не в этом. Просто этот случай – один из первых в целом ряду, и весьма характерный. Легкомысленные афиняне, наивно полагая, что по-прежнему сильны, поддерживали то одних завоевателей, то других, и каждый раз довольно неудачно, и лишь былая слава спасала город и его население от жесткой расправы. Так Сулла «помиловал» взятые им Афины, поддержавшие Митридата. Очень образно об этом отозвался Плутарх: «Он, и сам уже пресытившись местью, произнес несколько слов в похвалу древним афинянам и сказал, что дарует немногих многим, милуя живых ради мертвых» («Сулла», 14). Так же поступил и Цезарь, хотя Афины поддерживали Помпея и отрядили людей в его войско: по рассказу Аппиана, Юлий после Фарсальской битвы «отпустил на свободу своих союзников фессалийцев, а афинян, просивших у него милости, он простил и сказал: “Сколько раз вас, которые сами себя губите, еще спасет слава ваших предков!”» («Римская история», 14, 88). Кроме того, еще выделил деньги на постройку Пропилеев в честь Афины-Архегетис. Как несложно догадаться, в гражданской войне республиканцев с Антонием и Октавианом афиняне поддержали Кассия с Брутом, и вновь были помилованы победителями.

Афинский акрополь

Несмотря на то что многие римляне эпохи республики и затем империи любили пребывать в Афинах, обучаясь премудрости и красноречию у местных мудрецов (хотя сложно точно сказать, насколько качественно они учились… точно так же как и то, насколько качественно сами афиняне учили своих завоевателей), престиж Афин падал все ниже. Римские рифмоплеты эпохи Августа, Овидий и Гораций, именовали Афины не иначе как пустым городом, от которого сохранилось лишь имя. Одни римские императоры украшали Афины (например, Адриан, памятники которого – ворота, развалины библиотеки у римской агоры и руины храма Зевса Олимпийского – доныне являются достопримечательностями Афин), другие, напротив, беспардонно вывозили его художественные ценности (Калигула, Нерон, Константин и его преемники). В 267 г. город пострадал от нашествия готов – впрочем, не настолько, как прочие города Римской империи (например, Эфес, где они уничтожили знаменитый храм Артемиды); возможно, тогда варвары даже не взяли Акрополь.

Ф. Грегоровиус сообщает по этому случаю следующий полуанекдотический случай, сохраненный Зонарой и еще одним анонимным хронистом: «Из эпохи первого нападения варваров на Афины греческие историки рассказывают происшествие, которое если и выдумано, то, во всяком случае, прекрасно характеризует отношение готов к античной культуре. Грабители только что собирались, стащив в одно место какую-то библиотеку, предать ее пламени, как старик-военачальник крикнул им, чтобы они подобные бесполезные вещи лучше оставили афинянам, ибо книжные-де занятия и делают их невоинственными и для готов безопасными». Повторно готы «навестили» Афины в 396 г. под предводительством Алариха – будущего завоевателя Рима, но тогда дело обошлось малой кровью.

В III–IV вв. в Афинах продолжали свое существование философские школы – платонова Академия, аристотелев Ликей и стоики – последователи Зенона из кипрского Китиона и его ученика Хрисиппа. Впрочем, не будет преувеличением сказать, что по большей части это были уже эпигоны, мало способные к порождению живой мысли, и уходившие либо в мистику, либо в многословное комментирование сочинений своих «отцов-основателей». Как и положено псевдофилософам, они отчаянно бранились меж собой и вместе с тем «дружили против» христианства, позиции которого в Афинах были не особенно сильны, хотя возникновение тамошней общины связывалось с именем св. апостола Павла, посетившего, если верить «Деяниям апостолов», Афины в середине I в н. э., во время своего второго миссионерского путешествия, но не имевшего особого успеха в своей проповеди (см.: Деян. 17: 15–34). Некоторые высокообразованные люди, впрочем, принимали новую веру и служили ей умом и стилосом – Аристид, Кодрат, Афинагор; не исключено, что и Климент Александрийский – уроженец Афин, равно как и несколько древних римских пап первых трех веков – Анаклет I, Гигин, Ксист II («сын философа»). В Афинах в IV в. получили блестящее образование выдающиеся восточные богословы, двое из «Трех святителей», «великие каппадокийцы» Василий Великий и Григорий Богослов (учились у армянина Проэресия вместе с будущим императором-философом Юлианом Отступником) – недаром в их учении весьма явно проглядывают идеи неоплатонизма. Тем же пронизано христианское искусство того времени. Анализируя художественно-композиционные приемы и идеи, использованные в V в. христианскими мозаичными мастерами при оформлении усыпальницы императрицы Галлы Плацидии (тетки Феодосия II) в Равенне, итальянский искусствовед Д.К. Арган пишет: «Уже сам контраст между крайней скромностью внешнего облика и ночным, но интенсивным свечением внутреннего убранства мавзолея полон, по-видимому, значительного символического смысла. Художник, похоже, хотел сказать, что душа тем больше блещет, чем невзрачней ее телесная оболочка, что материя конечна, но бесконечен наполняющий ее божественный свет… С идейной точки зрения мозаичная техника полностью соответствует господствующим в то время взглядам, в значительной мере находящимся под влиянием неоплатонизма Плотина, ибо она рассматривается как процесс освобождения материи из состояния тьмы и возвращения ее к состоянию духовности и света, прозрачности и пространственной организованности».

Религиозная реакция эпохи правления Феодосия I, несомненно, осложнила процветание «языческой премудрости» в Афинах, хотя и не искоренила ее совсем. Академия продолжала существовать и не намеревалась переходить в христианство. В IV–V вв. в академии преподавали Юлиан, Проэресий, Мусоний, Гимерий, Эдесий, Приск, Плутарх (глава Академии, тезка историка, афинянин – учитель Прокла), Сириан (александриец, преемник Плутарха, также учитель Прокла), наконец, великий ликиец Прокл, окончательно «переформатировавший» Академию в русле неоплатонизма – правда, он родился лет на 10 позже Афинаиды. Интересно было б видеть в этом списке ее отца – Леонтия, философа и ритора, однако о нем в данном отношении из современников упоминает, видимо, лишь историк Олимпиодор. Патриарх Фотий сделал ряд выписок из его труда, впоследствии утраченного, и пересказов, и вот, там говорится: «Историк, описывая свое плавание, говорит, что он сильно страдал и бедствовал на море. Он пристал к Афинам, и старанием и усердием своим произвел то, что Леонтий, против воли своей, посажен был на кафедру софистики» (фрагмент 28).

Саркофаг Галлы Плацидии в ее мавзолее. Равенна, Италия. Фото Е.В. Старшова

Итак, даже если язычник Олимпиодор пишет об оказанном им протекционизме другому Леонтию (что весьма маловероятно, хотя и допускается), близость отца Афинаиды к «языческой» неоплатоновской Академии несомненна, доказательством чего служит то, что Афинаида, не только достигнув брачного возраста, но и прекрасно при этом выучившись (об этом будет речь позже), была крещена только перед свадьбой с императором, получив, таким образом, языческое (лучше сказать, античное) воспитание и образование. Ранее уже не раз упоминался «неоплатонизм», теперь есть смысл хотя бы очень кратко обрисовать это философско-религиозное течение, в котором воспитывалась Афинаида.

Неоплатонизм – философская система, разработанная в III в. греко-египетским философом Плотином из Ликополя. Это своего рода «скрещение» идей великого Платона с религиозным мистицизмом, наследием иудейско-египетского мудреца Филона Александрийского и гностиков. Со временем неоплатонизм выделил из себя много разных течений и школ (Сирийская, Афинская, Александрийская, Пергамская), основное отличие которых сказывалось в «дозе» более или менее широко применяемой мистики. Наиболее известные неоплатоники – сирийцы Порфирий и Ямвлих, женщина-философ Ипатия Александрийская, растерзанная христианскими фанатиками в 415 г., и ликиец Прокл, возглавивший платонову Академию в Афинах.

Квинтэссенция неоплатонизма такова: структура бытия включает в себя три субстанции (сиречь ипостаси), находящиеся в последовательном иерархическом подчинении. Это Единое, Ум и Душа, в мифологическом плане – Уран, Кронос и Зевс, причем в аспекте любви и красоты Душа проявляется как Афродита, вполне в духе сократо-платоновского учения разделяющаяся на две части – высшую Небесную (у Платона – Афродиту Уранию) и низшую Земную (у Платона – Афродиту Вседоступную, о чем вкратце было уже упомянуто ранее). Единое – это бог, но только ни в коем случае не личностный, это – важное отличие от христианства; бог Плотина бесформенный, ничем не ограниченный, непостижимый, превыше всякого существования. Единое Плотина одновременно все – и ничто; все – потому что содержит в потенции все существующее, ничто – потому что все это содержимое еще не проявлено.

От переполнения всем этим сущим и не-сущим Единое производит Ум – это тот самый знаменитый «мир идей» Платона; это – само по себе истинно сущее, которое вдобавок мыслит все сущее и, таким образом, содержит его в себе. В силу своего совершенства Ум творит Душу, которая производит все сущее, проникая в материю и сообщая ей все благое и прекрасное, без чего этот мир – «не более как мертвый труп, земля и вода».

Душа разделяется на две части: высшей она обращена к Уму, созерцая его, низшей – вовлечена в материю, являясь питательной силой, инстинктом и т. п. Небесная Афродита – совокупность не воплотившихся еще душ, Земная – душ, уже заключенных в тела: Афродита Небесная проникает в инертную массу матери, животворя ее и в то же время «замарываясь» ею – так она становится Афродитой Земной и распадается на множество индивидуальных душ. Отсюда – сотериологическое учение Плотина (т. е. учение о спасении) о постепенном восхождении души из низшего мира в высший: сначала идет освобождение от материального тела, превращение в бестелесную душу, потом – в идею Ума и, наконец, слияние с Единым. Таким образом, смерть – великое благо, позволяющее душе начать восхождение ввысь, к Единому, завершающееся слиянием с ним. Впрочем, мудрец и при жизни периодически на это способен – как сам Плотин.

Пройдемся кратко по сути процесса бытия с точки зрения неоплатонизма: если для Единого характерно переполнение, то для Ума – то же переполнение, но еще и истечение, т. е. он испускает из себя Душу, словно семя, и так идеальное входит в материальное, земное; происходит овеществление. Возращение души к Единому по только что описанной схеме – напротив, развеществление. Процесс этот циклический: Единое опять переполняется, «не в силах терпеть», и все идет по новой. Зло для Плотина – не нечто лично сущее само по себе, как христианский дьявол (хотя и для христианства эта идея абсолютно не чужда, только вот «бытие» дьявола с ней совсем не согласуется); это все дефекты, неизбежные при смешении духовного, благого, с аморфным материальным; как в физике – положительный и отрицательный заряды вместе дают отрицательный.

Афинская школа. Фрагмент фрески Рафаэля, Ватикан

Отличие конкретно Афинской школы неоплатонизма от восточных заключалось в меньшем уклоне в мистику и религию, ее представители были склонны к систематизации, разного рода классификациям и т. п., явно уклоняясь в этом от Платона к Аристотелю. Впрочем, тот же Аристотель упал бы в тяжелый обморок, если б знал, что классифицируют неоплатоники – например, сириец Ямвлих: между Единым и Умом он помещает благое бытие – «самородного отца», который «излучил сам себя». Ум разделяется на «вечно сущий» (состоящий из «отца», «потенции» и собственно «ума», т. е. бытие, его возможность и мышление самой этой возможности; все трое – самостоятельные божества) и совокупность «родов сущего», т. е. идей. Далее Ямвлих разделяет три ипостаси «вечно сущего» Ума, потом Души, и в итоге приходит к постулированию существования пантеона сверхмировых божеств, за которыми следуют внутримировые боги трех классов – 12 небесных, разделяющихся на 36, а те – на 360; потом 72 порядка поднебесных богов, 42 творящих, 21 бог-правитель, потом идут ангелы, демоны, герои (в греческом понимании, т. е. полубоги) и т. д. Впрочем, известный историк античной эстетики и философии А.Ф. Лосев выдвигает ряд интересных тезисов в защиту неоплатонизма, в частности он пишет, что современные «философы-мещане настолько запуганы мистицизмом, что за ним уже ровно ничего не видят у Плотина и Прокла… Неоплатонизм учит, что бытие не есть ни цвет, ни звук, ни запах, ни тяжесть, что оно не есть ни материя, ни идея, ни душа, ни дух, ни природа, ни человек, ни бог, ни ощущение, ни чувство, ни мысль, ни переживание. Оно есть чистое “сверх”. Чтобы бытие было самим собою, бытием, надо, чтоб оно было “выше всякого бытия и познания”; и чтобы оно было познаваемым, надо, чтобы оно было сначала непознаваемым… Для того, чтобы бытие было именно бытием, необходимо, чтобы оно в последней своей глубине и основе было неопределимо… Отрицать учение Плотина об едином – это значит думать, что для дыхания надо знать сначала химию и метеорологию». Но поиски рационального зерна, несомненно присутствующего в неоплатонизме, выходят за рамки данной книги.

Афинская Академия в лице Прокла внесла следующий вклад в теорию неоплатонизма: сохранив плотиновскую триаду Единое-Ум-Душа, он рассматривает Единое с точки зрения диалектики единого и многого. Всякое множество причастно Единому и вторично по отношению к нему, оно делится со всем благом, которое ему присуще. Он признает цикл изменений в форме: покой (пребывание произведенного в производящем) – истечение (выход произведенного из производящего) – возвращение (произведенного в производящее). При этом производимое и производящее диалектично имеют меж собой и общее, и различительное. Растолковывая процесс эманации, он между Единым и Умом помещает «божественные числа» (в чем видно его увлечение пифагореизмом) – чистые формы мысли, оторванные от всякой реальности, отчего Ум и становится единством многообразного. Ум и Душа делятся на великое множество аспектов, распределенных по тройкам (триадам), семеркам (гепдомадам) и т. д., что совершенно излишне здесь воспроизводить. Материя, по Проклу, – эманация триады предела, беспредельного и их смешения, поэтому она сама вовсе не есть зло, как часто утверждали гностики и некоторые неоплатоники, да порой и сам Платон: напротив, материя создана божеством как необходимое условие для возникновения этого мира. Зло, по Проклу, – всего лишь побочный и неизбежный продукт взаимодействия различных сущностей.

Прокл разделял учение Плотина о «возвращении» души к Единому посредством многоступенчатого восхождения, и здесь он обозначил очередную триаду: эрос, истина и вера. Эрос, вполне в духе учения Платона, готовит человека к состоянию экстаза, истина приближает его к божеству, вера помогает душе слиться с божеством в мистическом экстазе. Все это периодически возможно при жизни, но полное слияние будет только после смерти.

После Прокла Академия все сильнее клонилась к упадку, пока в 529 г. Юстиниан не лишил ее государственных дотаций, отчего она и прекратила свое существование (нередко пишут об особом декрете императора, запретившем Академию, но его просто не существовало в природе); Агафий Миринейский описывает горькую Одиссею последних афинских философов, эмигрировавших в Персию, где, как они слышали, царь и все люди чтили философию и вели высокоморальное существование; реальность, однако, настолько потрясла их, что они, несмотря на угрозу казни от рук христиан, были вынуждены вернуться в свое отечество.

Об отношениях нового (христианского Константинополя) и старого (языческих Афин) миров хорошо пишет Ф. Грегоровиус: «Через заложение Византии, правда, создалась не только соперница и повелительница для Афин, но возникло начало, прямо-таки враждебное языческому эллинизму. Блеск древней праматери мудрости потускнел перед новым созвездием, ибо это последнее возвестило человечеству умственное преобразование, в процессе которого городу Платона не суждено было отмежевать себе никакого положения. Значение Афин в мировой жизни покоилось исключительно на образовательном влиянии классической древности, а одновременно с последним пал и сам “город мудрости”. Вскоре византийцы стали уже на Древнюю Грецию взирать презрительно, сверху вниз, а афиняне, в свою очередь, с ревностью и ненавистью посматривали на то местечко, которое некогда целиком снабжало Афины зерном».

Императрица Афинаида-Евдокия. Фрагмент византийского изображения рубежа IX–X вв., отчего в ней порой видят третью жену Льва Мудрого. Археологический музей Стамбула, Турция

Так, мы познакомились с той средой, в которой возрастала императорская невеста, о которой церковный историк и поэт XIV в. Никифор Каллист Ксанфопул писал: «Она была необыкновенно даровита и своим отцом обучена разнообразным наукам: знала не только по-гречески, но и по-латыни и была сведуща в философии, практической и теоретической, и всем логическим доказательствам и антитезам научена, как никто другой. Знанием астрономии, геометрии и науки чисел она превосходила всех своих современников» (кстати, он единственный дает нам основание рассчитать примерный год рождения Афинаиды – 401, указывая, что она вышла замуж в 20 лет). Может, славословие несколько преувеличенно – но, с другой стороны, какой смысл льстить через 9 веков? И разве не такова же была Ипатия Александрийская?.. Современник, Сократ Схоластик, тоже ведь отмечал: «Будучи дочерью софиста Леонтия, она (Афинаида. – Е.С.) была образована и наставлена отцом в науках всякого рода» («Церковная история», VII, 21). Хронист VI в. Иоанн Малала дал ей всестороннюю лестную характеристику: «Юная женщина с замечательной внешностью, утонченная в манерах, с хорошей фигурой, обладающая даром красноречия, эллинка, девственница и дочь философа». Был и такой отзыв, что она одна объединила в себе достоинства трех античных богинь, споривших о том, кто из них прекрасней: византийский льстец сказал, что у Афинаиды-Евдокии – ум Афины, стать Геры и красота Афродиты. Иоанн Цец в XII в. упоминает в своих «Хилиадах» (52f), что Афинаида, «премудрая дочь великого Леонтия», училась у Ориона Фиванского и Иперехия, отчего полагают, что она могла получить «дополнительное образование» в Александрии Египетской в период примерно до 415 г.

А что же представлял собой жених и место его обитания? Феодосий II (401–450 гг., правил с 408 г.) родился в Константинополе 10 апреля 401 г. и был единственным выжившим сыном императора Аркадия и Евдоксии. Назначенный соправителем отца уже в годовалом возрасте, после его смерти (1 мая 408 г.) официально начал самостоятельное правление. И поистине, лишь официально. Всю его жизнь всегда кто-то правил «за него» – сначала регент Анфимий, потом – отстранившая временщика властолюбивая сестра императора Пульхерия (399–453 гг.), самопровозглашенная Августой в 414 г. и обратившая столичный двор в монастырь. Затем на него влияла любимая жена Афинаида-Евдокия, которую ему нашла сестра, а после любовной драмы или тончайшей политической интриги, приведшей Афинаиду к ссылке – евнух Хрисафий (Хрисанфий), смененный и казненный вернувшейся к власти старой девой Пульхерией. Государственными делами он в принципе не занимался, равно как и военными, предпочитая науки, искусство и охоту. Властная сестра, правда, дала ему блестящее образование и пыталась хоть как-то приучить к государственным делам, но напрасно. Хронист Феофан Исповедник передает один характерный случай: «Феодосий был государь легковерный, всяким ветром носимый, оттого часто подписывал бумаги, вовсе не читавши их. Между прочим, премудрая Пульхерия раз предложила ему бумагу об отдаче ей в рабство супруги его, Евдокии, которую он не глядя и подписал, за что потом она (Пульхерия) укоряла его». Так, прожив «за пазухой» близких и советников, император умер 28 июля 450 г. от последствий падения с лошади. Нравом он был незлобив, и церковный историк Сократ Схоластик, современник, сообщает о нем следующий эпизод: «Незлобием и человеколюбием превосходил он всех людей. Царь Юлиан, хотя выдавал себя и за философа, однако не удержался от гнева на тех, которые осмеяли его в Антиохии, но предал Феодора жесточайшим мучениям, а Феодосий, и оставив силлогизмы Аристотеля, показывал философию на деле, – воздерживался и от гнева, и от печали, и от удовольствий. Он не мстил никому, кто оскорблял его, да никто даже и не видывал его разгневанным. Некогда один из ближних спросил его: “Почему ты никогда не накажешь смертью человека, тебя оскорбившего?” “О если бы, – отвечал он – возможно было мне и умерших возвратить к жизни!” А на вопрос другого о том же он сказал: “Не великое и не трудное дело лишить человека жизни, но, раскаявшись, воскресить уже умершего никто не может, кроме одного Бога”. И это правило хранил он… твердо» («Церковная история», VII, 22). Тот же автор сообщает: «Хотя он родился и воспитывался в царском дворце, однако от этого воспитания не сделался нисколько изнеженным; напротив, был так рассудителен, что разговаривавшие с ним предполагали в нем лично приобретенную опытность во многих вещах. Притом он отличался такой терпеливостью, что мужественно переносил и холод, и жар, часто также постился, а особенно по средам и пятницам, и это делал потому, что старался жить совершенно по-христиански. В царском дворце он учредил порядок, подобный монастырскому: вставал рано утром и вместе со своими сестрами (Пульхерией, как раз ответственной за обращение императорского двора в монастырь, Мариной и Аркадией, причем все трое дали обет девственности; впрочем, Джудит Херрин высказывает интереснейшее предположение о том, что это властная Пульхерия заставила сестер принять иго девства, чтоб сохранить престол брата от посягательств их предполагаемого потомства! – Е.С.) пел во славу Божию антифоны, поэтому знал на память священное Писание и, встречаясь с епископами, рассуждал на основании Писания, как давно поставленный священник, а священных книг и написанных на священные книги толкований собрал больше, чем некогда Птолемей Филадельф» (Там же). Хронист XII в. Зонара добавляет: «Он был не чужд наукам, весьма сведущ в книгах математиков и даже в астрономии. Прекрасно умел скакать верхом и стрелять из лука, был искусен в живописи и каллиграфии». Так за ним в истории и осталось прозвище – «Каллиграф».

Такова бесцветная канва его жизни. Однако его правление, как ни парадоксально, оказалось одним из славнейших для Византии, полным великих событий, к которым, правда, лично он имел мало отношения, разве что подписывая указы «по должности».

Во-первых, само его долгое правление, вдобавок еще начатое в детском возрасте, свидетельствует о внутренней силе и крепости Византии того времени. Ведь часто будут времена, когда не младенцы или безвольные чудаки, но умудренные всеми хитростями придворные или гениальные полководцы не смогут усидеть на престоле, чехардой сменяя на нем друг друга. Кроме того, правление его внешне вовсе не было спокойным, достаточно вспомнить одного Аттилу с его гуннами, а тут еще прибавим мятеж Иоанна в Равенне против тетки Феодосия, Галлы Плацидии, которой пришлось помогать, потом еще проблемы с персами, потерю западными римлянами Северной Африки, завоеванной германцами-вандалами, восстания…

Золотой солид с изображением Феодосия II

Не в последнюю очередь из-за этих внешних угроз Константинополь при Феодосии «оделся» теми самыми знаменитыми стенами из известняка и красного кирпича, большую часть которых можно видеть и сегодня и которые 800 лет могли успешно противостоять многочисленным захватчикам с Востока и Запада (вплоть до взятия города крестоносцами в 1204 г.). Стены Феодосия длиной 5630 м возводились в полутора милях к западу от стен Константина в два этапа – в самом начале его правления и в 440-х гг., после мощнейшего землетрясения, обрушившего 57 из 186 башен. После реконструкции, проведенной ударными темпами всего за 2 месяца, оборонительный комплекс стал состоять из двух параллельных стен, увенчанных башнями, и сухого рва между ними шириной более 18 м, а также нескольких ворот, самыми роскошными из которых были Золотые – через них в столицу прибывал император или победившее очередного врага византийское войско – недаром над воротами возвышались огромные статуи 2 тяжелых грудастых Ник (Побед), державших лавровые венки победителя, а в центре – 4 статуи золотых слонов в натуральную величину (по одним данным, слоны по флангам шли с опущенными хоботами, правый средний свой хобот уже угрожающе приподнял, а левый средний торжественно воздел его к небу – видимо, трубил Господу про победу императора; где найти более подобающего глашатая? По другим данным, слоны были впряжены в триумфальную колесницу). Ники были ростом со слонов. Изначально Золотые ворота представляли собой тройную римскую триумфальную арку 390 г. постройки, которую архитекторы Феодосия II просто инкорпорировали в новые стены и обильнейшее украсили золотом. Лишенные украшений, они стоят доныне.

Феодосиевы стены Константинополя (частично реставрированы)

В сфере законодательства при Феодосии (в 428–438 гг.) был собран кодекс законов, получивший его имя и сохранившийся до сих пор, сообщая бесценные сведения по древней истории и праву. Опираясь на ряд предшествующих сборников, он тем не менее считается первым официальным собранием законов Римской империи. В свою очередь из него многое заимствуют юристы императора Юстиниана (VI в.), формируя право, по которому в целом доныне живет вся Европа.

Под явным влиянием своей жены, которая, как помнит читатель, была дочерью афинского философа, Феодосий в 425 г. приказал открыть в Константинополе высшее учебное заведение, в будущем – знаменитый Магнаврский университет[27] (IX в.), старейший в Европе. Подробнее об этом будет сказано в соответствующем месте.

История христианства при Феодосии II связана с двумя соборами, объявленными Вселенскими. Оба они проходили в Эфесе (в 431 и 449 гг.), однако в списке Вселенских соборов остался только первый, а второй, с легкой руки римского папы Льва Великого, получил наименование «разбойничьего». Оба собора занимались исследованием вопроса о естестве Богочеловека Иисуса Христа. Если Он – совершенный Бог и совершенный человек, как в Нем соединяются обе эти ипостаси? Архиепископ Константинопольский Несторий (богослов антиохийской школы) посчитал, что не могла смертная женщина родить Бога, и не мог Бог сосать молоко, и нельзя сказать о Боге, что Он – трех- или четырехмесячный. Выходит, Марию надо звать не Богородицей, а Христородицей. Против него выступил Кирилл Александрийский, отстаивая столь яростно единство Божеского и человеческого во Христе, что позже его писания, не совсем правильно понятые, стали основой новой ереси – монофизитства (ее сторонники считали, что в Иисусе Христе Его Божественная природа как бы растворила в себе человеческую, с греческого монофизитство и означает «одна природа»). Несколько подробнее о соборе будет упомянуто в своем месте, здесь же отметим непоследовательность взглядов Феодосия – сначала он поддержал Нестория, потом склонился к его осуждению, а потом, на втором соборе (449 г.), поддержал очередную ересь – в этом выразился его своеобразный «бунт» против Пульхерии; так, монофизитство восторжествовало, но ненадолго, будучи поверженным на IV Вселенском соборе, созванном Пульхерией и ее официальным мужем Маркианом в Халкидоне в 451 г. – Феодосий, однако, до этого времени уже не дожил, поэтому его сестре и пришлось выбрать себе мужа – но при условии, что он отнесется «с уважением» к ее девственности (напомним, что «девушке» на момент смерти брата уже полтинник стукнул).

О ней же оставил интересные записи современник – историк Эрмий Созомен Саламинский: «В третий год епископства Аттика в Константинополе, при консулах Вассе и Филиппе, скончался и Аркадий, оставив преемником себе сына Феодосия, только что переставшего питаться молоком, и дочерей Пульхерию, Аркадию и Марину – в самых молодых летах. – При этом, кажется мне, Бог весьма ясно показал, что царям всего важнее благочестие, без которого и войска, и царское могущество, и другие средства не благонадежны. Итак вседержащая божественная сила, предвидя в Феодосие царя благочестивейшего, попечение о нем и об империи вверила сестре его Пульхерии. Хотя ей не было и 15 лет (здесь историк говорит о перевороте, учиненном Пульхерией в 414 г., когда Феодосий давным-давно перестал питаться молоком. – Е.С.), но она не по летам обладала умом мудрейшим и как бы божественным. Прежде всего и свое девство посвятила она Богу, и к тому же направляла жизнь своих сестер – с намерением удалить из царского дворца всякого мужчину и чрез то уничтожить всякий повод к ревности и козням. А чтобы утвердить свои распоряжения и сделать свидетелями своих поступков Бога, иереев и каждого подданного, она в память своего девства и правления брата поставила в церкви Константинопольской священную трапезу, чудное произведение, сделанное из золота и драгоценных камней и прекрасное на вид, и то же написала на передней стороне трапезы для всеобщего сведения. Приняв на себя заботы правления, Пульхерия римским миром управляла прекрасно и весьма благоприлично, делала хорошие распоряжения, скоро решала и излагала, что должно, старалась правильно говорить и писать на языках латинском и греческом, и славу всего, что делалось, относила к брату, также старалась дать ему образование, сколько можно приличнейшее царю, и питала его душу свойственными его возрасту науками. Люди сведущие учили его ездить на коне, владеть оружием и сообщали ему познания в науках. Сама же сестра давала наставления, как держать себя прилично и по-царски в выходах, показывала, какое следует надевать платье, как надобно сидеть и ходить, воздерживаться от смеха, быть то кротким, то строгим, смотря по обстоятельствам, и прилично расспрашивать просителей. Пульхерия не менее руководила его и к благочестию, приучая постоянно молиться, посещать церкви, украшать молитвенные домы приношениями и драгоценными утварями, почитать иереев и других добрых людей, вообще всех любомудрствующих по закону христианскому; тщательно и мудро также предотвращала она всякий случай, грозивший вере введением новых и ложных догматов. И если в наше время нет новых ересей, то главною причиною того, как увидим после, была она. А с каким усердием исполняла Пульхерия дела благочестия, сколько завела домов для бедных и странных, также монашеских обителей, назначив для содержания этих заведений постоянную сумму денег, а для живущих в них известное количество хлеба, – перечислять все это было бы долго. Кто, не доверяя моим словам, захотел бы узнать истину на самом деле, тот несомненно убедился бы, что я пишу не по пристрастию, когда по этому предмету рассмотрел бы записки начальников царского дворца и потом разобрал написанное мною, согласны ли слова мои с самым делом. – Кому же для удостоверения и этого мало, тот пусть поверит самому Богу, который за ее благочестивую жизнь имел к ней всегда столь великое благоволение, что немедленно внимал ее молитвам и часто предоткрывал ей, что надлежало делать. Ведь Бог, вероятно, никогда не удостаивает своего благоволения людей, если они не сделаются того достойными… Бог нередко предоткрывал царице будущее, и что весьма много было случаев, в которых являлось Его благоволение к ней и к ее сестрам; ибо и сестры ее вели одинаковый с нею образ жизни, заботились об иереях и молитвенных домах, были щедры к нуждающимся странникам и бедным, имели всегда общий стол, вместе делали выходы, вместе ночью и днем хвалили Бога и, как прилично достоуважаемым женам, занимались тканьем и подобными работами. Праздность и роскошь они считали недостойными священного девства, которому посвятили себя, а потому изгнали их из своей жизни, – несмотря на то, что были царевны, родились и воспитаны в царском дворце. За это Бог явно показывал к ним свою милость и хранил их дом. А между тем с возрастанием Державного возрастала и империя; все козни и войны против него прекращались сами собою» («Церковная история», IX, 1, 3).

Золотой солид с изображением Пульхерии

Цветасто, не правда ли? Сладостно, что аж приторно. Явно, тут не вся истина. Что пишет по этому же поводу другой современник, только уже язычник, Эвнапий?

«При царице Пульхерии выставлялись на публичную продажу народы для желающих купить управление ими. Большие и малые продавались явно у публичных банкиров, как всякий другой товар на рынке. Кто хотел грабить Эллиспонт, покупал Эллиспонт. Этот покупал Македонию, другой – Кирину, смотря по тому, как кто был расположен обижать других или мстить личным врагам. Всякому можно было покупать управление и одним народом, и многими народами во вред подвластным. В этом состояла власть викария и проконсула. Нечего было бояться несчастных, вымерших вместе с законами указов, по которым должно подвергать наказанию продавцов правосудия. Законы были не то, что слабее и тоньше паутины, как говаривал скиф Анахарсис, – они рассеивались и разносились легче праха. Получивший в управление один народ или несколько народов имел при себе двух или трех воинов, которые входили к нему в боковую дверь. Не желая скрываться (?), он делал обнародование через молчаливых глашатаев, – если какое-нибудь обнародование может быть сделано в молчании, – приказывал, как говорит Омир (т. е. Гомер. – Е.С.), “звать на собрание каждого мужа по имени – не кричать – и сам между первыми действовал”. Через этих безгласных глашатаев начальник говорил каждому на ухо, что он купил подчиненных за столько-то, что было необходимо нужно заплатить эту сумму или терпеть неприятности, что имение могло быть описано, жизнь отнята. Люди зажиточные и подлежащие повинностям со вздохом вносили деньги; недостаточных публично били бичами. Был и другой предлог. Появился род людей, по бедности и по отчаянности своей пренебрегавший все опасности и самую смерть. Эти люди, не терпя таких обид, бросались к эпарху двора с жалобами на грабительство. Эпарх, притворно придавая делу важный вид, потому что и сам был некогда в том же положении, хватал обвиняемого, а обвиняющих хвалил за их смелость. Дело было разбираемо судом. Эпарх двора объявлял просителям через вернейшего евнуха: “Ступайте, приятели, и считайте за счастье, что уходите с головами: подчиненным не позволено подавать доносов”. Итак, они уходили, щупая у себя головы и радуясь, что они еще на месте. Одерживавший такую Кадмийскую победу был гораздо несчастнее. Он купил должность всем своим достатком, а для защищения себя от козней и доносов прибавлял еще доходы, получаемые по должности. Все дома пустели от такой уловки. Легко можно было видеть, как достаток начальников описывался в казну. “Деньги человека, получившего начальство, принадлежат казне”. Кто не знает, какой комик это сказал, тот не достоин читать эту историю. Эренниан, поймав Иерака, который много награбил, заставил его много заплатить. Он показал этим, что Иерак получил достойное наказание за убиение Фравифа. Так называемый Иерак (Ястреб), захваченный, как орлом, тем, кто больше его заплатил, походил на Исиодова (т. е. Гесиодова. – Е.С.) соловья, который не мог бороться с сильнейшим. Да и сам орел ничем не отличался от соловья, разве тем, что он, как в басне, превратился в грача, лишенный своих перьев, как будто они были чужие. При царице не было в Константинополе человека, который не слыхал бы следующего: “А ты, знаменитейший из людей, как не имеешь в своем управлении никаких городов и народов?” Это слово было сильнее сказочного яда змей, называемых дипсадами» («История», фрагмент 87).

Полагаем, читатель получил определенное представление как о самом Феодосии, так и о его сестре. Большая часть византийских хронистов, а за ними – и историков, полагают, что именно Пульхерия сосватала брату Афинаиду – Иоанн Малала (цитату см. ниже), Евагрий Схоластик, путая имена матери и дочери – «Этот Феодосий, при посредстве своей сестры, царицы Пульхерии, женился на Евдоксии, родом Афинянке, имевшей способность прекрасно говорить и благолепную наружность, женился, когда она приняла спасительное крещение. От ней родилась у него дочь Евдокия, которая впоследствии, пришедши в возраст бракосочетающихся, вышла замуж за самодержца Валентиниана; для этого он из старейшего Рима приезжал в Константинополь» («Церковная история», I, 20), и Феофан Исповедник, например: «В сем году[28] Аттик крестил Афинаиду, дочь философа Леонтия, и назвал ее Евдокией, согласно выбору Пульхерии, она вышла замуж за Феодосия, отличаясь красотой, умом и красноречием». Озабоченный приисканием себе достойной супруги, Феодосий хотел несравненно красивую и непременно девственную[29], Пульхерия же желала, чтоб она еще была и умной[30]. И вот, случай свел ее с прибывшей в Константинополь Афинаидой (начало 421 г.).

Хронист VI в. Иоанн Малала излагает ее историю появления в столице в стиле пословицы «Не было бы счастья, да несчастье помогло»; некоторым историкам она кажется даже полуфольклорной, однако весьма многое подтверждается независимыми источниками – данными о братьях Афинаиды, их должностях и именах, и т. п.

«После смерти своего отца, императора Аркадия[31], достигнув зрелости, [император] захотел взять жену в браке. Ему докучала его сестра госпожа Пульхерия, которая была девицей, но так как она любила своего брата, она решила не выходить замуж за кого угодно. Она тщательно обследовала многих девственниц, дочерей патрикиев или императорской крови, и сообщала [о результатах] своему брату императору Феодосию, так как она жила во дворце с ним. Император Феодосий сказал ей: “Я хочу, чтобы ты нашла мне действительно прекрасную молодую девушку, такую, что ни одна женщина в Константинополе, – или императорской крови, или из самых высоких сенаторских родов, не могла бы обладать такой красотой. Если она не самая красивая, я не заинтересован ни в высоком ранге, ни в императорской крови или богатстве. Но чья бы дочь она ни была, она должна быть девственница и чрезвычайно красива, тогда я возьму ее замуж”. Услышав это, госпожа Пульхерия отправила гонцов во всех направлениях для продолжения своих поисков. Павлин (сын комита доместиков, соученик Феодосия, одно из главных действующих лиц последовавшей затем любовной драмы[32]. – Е.С.) тоже бросился [на поиски] вокруг, чтобы угодить ему.

Византийские женщины. Мозаичное изображение

В это самое время случилось прибыть в Константинополь, вместе со своими родственниками, красивой, красноречивой девушке из Эллады, по имени Афинаида, позже переименованной в Евдокию. Она была дочерью очень богатого афинянина Леонтия Философа. Афинаида Евдокия была вынуждена приехать в имперский город, чтобы остаться со своей тетей, по следующей причине. У философа Леонтия, ее отца, было двое взрослых сыновей. Когда он был на грани смерти, он составил завещание, согласно которому он, при условии, что два его сына, Валерий и Гессий, должны наследовать все имущество, которое он оставляет после себя. Он заявил, в завещании: “Афинаиде, моей возлюбленной и законной дочери, я завещаю лишь 100 номисм; удача, которая превосходит всех других женщин, будет достаточным [наследством] для нее”. И Леонтий Философ умер в Афинах. После того, как он ушел из жизни, Афинаида Евдокия умоляла своих братьев, так как они были старше ее, бросившись перед ними на колени, не следовать воле отца, но дать ей третью долю от их отцовского наследства, говоря: “Я не сделала ничего плохого, как и сами знаете, вашему отцу. Я не знаю, почему, на грани смерти, он оставил меня обездоленной и возложил на меня лишь те богатства, которые могут возникнуть по счастливой случайности после его смерти”. Ее братья утратили спокойствие, и в гневе даже вывели ее из их отчего дома, в котором она жила с ними. Сестра ее матери взяла ее к себе, как сироту, и хранила ее девственность. Она взяла ее с собой и пошла к другой своей тете, сестре отца, в Константинополь. Обе тети уговорили ее подать ходатайство против ее братьев, и подговорили ее пойти к благочестивой госпоже Пульхерии, сестре императора Феодосия. Девочка поступила так, как они хотели, но красноречиво объяснила, что ее насильно обидели ее братья. Заметив, что она красива и красноречива, Пульхерия спросила ее теток, осталась ли она девственницей, и она сообщила им, что ее девственность целомудренно сохранена ее отцом, который был философом в Элладе, и что она имеет обширные познания в философии. Пульхерия приказала девушке и ее тетям ждать под бдительным присмотром, и сказала, что возьмет ее прошение и позволит войти к ее брату – императору Феодосию. Ему же она сказала: “Я нашла очень красивую юную женщину, изысканную, с хорошей фигурой, красноречивую, из Эллады, девственницу и дочь философа”. Когда он услышал это, Феодосий, будучи молодым человеком, пришел в восторг. Он послал за своим соучеником и другом Павлином, и попросил сестру привести Афинаиду Евдокию в свою комнату под любым предлогом, чтобы он вместе с Павлином смог наблюдать за ней из-за занавесей. Так она была приведена туда. Когда он увидел ее, он влюбился в нее, и Павлин тоже был поражен ею (высказывается предположение, что Пульхерия показала брату Афинаиду тайком голой; естественно, в этом случае наличие Павлина в качестве созерцателя явно излишне… хотя – кто знает? – Е.С.). Он выбрал ее и обратил в христианство, так как она была эллинка, и, переименовав ее в Евдокию, он женился на ней, отпраздновав с ней царскую свадьбу (7 июня 421 г.). Своей дочери он дал имя Евдоксия (родилась через год после свадьбы, впоследствии – жена императора Запада Валентиниана III. – Е.С.).

Когда братья Августы Евдокии узнали, что она стала императрицей, они в страхе искали убежища в Элладе. Она послала за ними и привезла их из города Афины в Константинополь, с заверениями [безопасности], и дала им высокие чины: император назначил одного из них – Гессия – преторианским префектом Иллирика, а Валерий стал магистром. Императрица Евдокия, их сестра, сказала им: «Если бы вы не отнеслись ко мне плохо, я не была бы вынуждена приехать сюда и стать императрицей. Итак, вы возложили на меня императорское звание, которое не подобало мне по рождению. Такова оказалась моя удача, мое наследство, но не ваше отношение ко мне, которое заставило вас быть немилосердными ко мне» («Хронография», XIV, 3–5).

Высокие византийские чины. Старинная гравюра

Помимо шуринов, Феодосий облагодетельствовал и Павлина: «Император Феодосий также провел Павлина через все ранги, так как он был его другом, и сделал дружкой на свадьбе и соседом по столу. После этого он [еще более] возвысил его, и так его состояние увеличилось. С тех пор он имел свободный доступ к императору Феодосию, как его дружка на свадьбе; Павлин также часто посещал Августу Евдокию как магистр» (Там же, 6). К этой линии повествования мы еще вернемся, пока же стоит задаться некоторыми вопросами. Итак, невеста была умна, хороша (согласно «Пасхальной хронике», «с тонкими чертами лица, хорошим носом, кожей, белой, как снег, и хорошими глазами, совершенно очаровательной, со светлыми вьющимися волосами и достойной осанкой») и девственна. Но старовата! 20 лет для византийской невесты – это уже «перестарок», тогда выходили замуж лет в 12, «потолком» было – 15. Да и не в этом только дело – на кону ведь стоял вопрос возможности обеспечения престола наследником, и здесь возраст невесты, по византийским меркам, уже не слишком благоприятствовал этому. Тем не менее, на это закрыли глаза[33]. Почему?

Точный ответ мы вряд ли обрящем, но в теориях недостатка нет. Явно, дело было не только в тех качествах, которые хотел найти в своей потенциальной супруге Феодосий. Неназванный Малалой по имени муж константинопольской тетки, Асклепиодот (эти данные есть в одном из вариантов «Жития» св. Симеона Столпника), был весьма влиятельной персоной, префектом Востока и даже консулом 423 г., и сохранился ряд указов, адресованных ему Феодосием. Эти указы, как отметил Н. Болгов, имеют общий характер смягчающегося отношения к язычникам. Отсюда можно, казалось бы, предположить, что Асклепиодот и некая «партия язычников» провели Афинаиду в императрицы, чтоб та облегчила их положение. Но: был ли Асклепиодот язычником, тем более что его жена была, как видим, не без влияния при дворе? Вопрос! Более того, мы полагаем: если можно предположить, что Афинаида – ставленница дяди, не менее резонно предположить и обратное, что, став императрицей, она возвысила дядю – как и своих склочных братьев. Ревностная фанатичка Пульхерия вряд ли позволила бы упертым язычникам провести свою даму в императрицы; да, Афинаида была язычницей, но, надо полагать, вопрос о ее крещении был предварительно согласован с Пульхерией и, естественно, никаких возражений со стороны невесты не вызвал. Крестил ее и нарек ей новое имя сам патриарх, как засвидетельствовал Сократ Схоластик, коверкая при этом, правда, имя прежнее: «Когда же царь захотел жениться на ней, то епископ Аттик присоединил ее к христианству и во время крещения вместо Афинбисы наименовал Евдокиею» («Церковная история», VII, 21). Крестной же матерью стала не кто иная, как Пульхерия – вполне предсказуемо, если она желала и на будущее контролировать свою креатуру: следует помнить, что в Византии духовное (крестное) родство считалось серьезней кровного, к которому относилось также свойствó – многочисленные канонические примеры приводить бессмысленно, разве что эта интересная пара: если некий человек женился на некоей женщине, то его брат не мог уже взять в жены ее сестру (тот же запрет на комбинации «отец, сын + две сестры» и «мать, дочь + два брата»); вдовец не мог жениться на сестре своей умершей жены (то же и в противоположном случае, вдове не допускалось выходить за брата покойного мужа). К чему этот псевдокровосмесительный экскурс? Потому что, согласно Ш. Дилю, была проведена и еще какая-то дополнительная церемония, после которой Пульхерия стала не только духовной матерью Афинаиды-Евдокии, но и приемной. Возможно, французский византинист осведомлен лучше автора, однако, учитывая отношение к духовному родству, эта акция была явно бессмысленной – разве можно удочерять дочь? – более того, при большом желании дело тут можно повести под кровосмешение

Ф. Грегоровиус предлагает радикально противоположную теорию – о том, что ревностная христианка Пульхерия хотела использовать Афинаиду в своих миссионерских целях: «Пожалуй, не только очаровательная миловидность и аттическая образованность афинянки, но и намерение сломить на родине Платона сопротивление язычников побудили Пульхерию обвенчать царственного брата с Афинаидой». Мысль занятная, но, скажем так, явными доказательствами не подкрепленная. Да, последующая жизнь и творчество Афинаиды-Евдокии показали, что она «отвернулась» от язычества, как религии, хотя, разумеется, не могла, да и вряд ли хотела бы искоренить из себя и античную культуру – более того, она искусно будет сплетать Гомера с Библией, но об этом – позже.

Н. Болгов полагает, исходя из высокого интеллектуального развития Феодосия и Афинаиды и схожести их литературных вкусов, что «этот брак основывался на духовной близости, что довольно редко для Античности. Этим супругам должно было быть интересно друг с другом». Может, и так, хотя отметим еще раз – Пульхерия была настолько влиятельна, что, будь она врагом невестки еще тогда, ничто не смогло бы возвести Афинаиду на трон (2 января 423 г. Феодосий торжественно провозгласил супругу Августой).

Средневизантийский сборник «Краткие представления из хроник», относящийся примерно к VIII–IX вв., дает несколько иной вариант развития событий – что Афинаида стала императрицей благодаря описанному в предыдущей главе «конкурсу красоты» на соискание императорского жезла: «Когда Евдокии Афинянке выпало по жребию предстать на состязании, она благодаря красоте сподобилась удачи, и поэтому, услышав о необычной удаче родственницы, ее братья попытались приехать к ней с семью философами и попросили о милости переменить их несчастье на счастье. А император Феодосий [II] правил колесницей на Ипподроме, чтобы угодить философам… Было же их числом 7: Кран, Кар, Пелопс, Апеллес, Нерва, Сильван, Кирб»[34] (64). Мы, однако, полагаем, учитывая время создания памятника, что его автор (или авторы) механически перенесли на V век традицию, современную созданию текста, т. к. не имеется сведений о «конкурсе красоты» той эпохи, да и сообщение это идет вразрез с данными о роли в сватовстве Пульхерии.

Как долго между обеими Августами продолжался мир, сказать сложно. Д. Норвич связывает начало их разлада как раз с годом возведения Евдокии в ранг Августы: «В угрюмую атмосферу дворца сразу же как будто ворвался свежий ветерок… Протеже Пульхерии неожиданно оказалась на одной с ней иерархической ступени. Более красивая, более образованная и бесконечно более любимая, Евдокия к тому же старалась оказать огромное влияние на Феодосия, и Пульхерия, почувствовавшая, что может потерять свои властные полномочия, вознамерилась поставить невестку на место». Как верно заметил О. Пио: «Если совместное управление двух женщин невозможно в частном доме, то подобное управление государством невозможно тем более. Евдокия, так любимая императрицей (Пульхерией. – Е.С.), пожелала царствовать одна. Между невестками началась война, но победа, в конце концов, осталась за Пульхерией».

Фрагмент савана Карла Великого из византийской шелковой пурпурной ткани с изображением возничего

Примерно в это время в Константинополе приняли Галлу Плацидию с детьми – беглую тетку Феодосия, которая, овдовев, была вынуждена покинуть Равенну, где царил ее брат Аркадий. Рассказывается, что именно тогда Евдокия обручила свою годовалую дочь Евдоксию[35] с сыном Галлы, будущим Валентинианом III, пообещав, в случае реализации замысла, отправиться в паломничество в Иерусалим. Феодосий тогда помог Галле вернуться в Равенну, победив узурпатора Иоанна, захватившего трон после смерти Аркадия (423 г.). Дочь Галлы, Юста Грата Гонория, позже, в 434 г., была фактически сослана в Константинополь под монастырский надзор Пульхерии, ибо закрутила роман с придворным матери, Евгением; позднее она станет печально известна тем, что, алча власти, из-под константинопольского надзора предложит себя самому Аттиле, лишь бы он спас ее из заточения и сделал женой и царицей – тогда ее оперативно вернули в Равенну, от греха подальше, чтоб не накликать гуннов, где позже тихо умертвили[36]. Таким образом, можно рассматривать 434 г. еще как время сильной власти Пульхерии, хотя раздор с Евдокией начался все же раньше.

Поначалу все было тихо-мирно, умная красивая интеллектуалка-императрица вскоре после свадьбы прославила в стихах победу византийского оружия над персами, явно польстив мужу. Произведение, к сожалению, утрачено, но сохранились другие, да и Сократ Схоластик, возможно, именно в связи с этой поэмой отметил: «Да и сама супруга царя написала стихи героическим размером, потому что почиталась женщиной умной» («Церковная история», VII, 21). В 425 г. она при поддержке префекта Константинополя Кира Панополитанского – также поэта, философа и почитателя античной культуры – учредила (возможно, что на основе школы императора Константина I) предтечу Магнаврского университета. Очень важное дело в том смысле, как отмечает Д. Норвич, что таким образом у языческой афинской Академии появился христианский «собрат», причем столичный (в юных недрах которого и был выпестован знаменитый сборник законов, известный, как «Кодекс Феодосия»). В штате находились 15 профессоров латинского языка, 30 – греческого, преподаватели права, философии, медицины, арифметики, геометрии, астрономии, музыки и риторики[37]. Условием их допуска к профессиональной деятельности было исповедание христианства. Так что если у Пульхерии, согласно Ф. Грегоровиусу, действительно имелись некие расчеты на Евдокию как орудие для ослабления афинского язычества, то здесь, пожалуй, можно видеть определенный успех данной миссии.

Ш. Диль, Н. Болгов и иные исследователи полагают, что первое серьезное столкновение двух императриц произошло на религиозной почве около 428 г. – что определенно было невыгодно для Евдокии, даже если она к тому времени уже усвоила христианскую догматику, поскольку, если вопрос принимал религиозную окраску, смиренная Пульхерия становилась яростной львицей. Поскольку историю пишут победители, именно она и доказала правоту позиции Пульхерии. Выше было рассказано о том, как архиепископ Константинопольский Несторий четко «разделил» природу Христа на божественную и человеческую, отчего и Марию следовало именовать Христородицей, а не Богородицей – ибо как смертная может родить Бога, Творца Вселенной и в итоге ее же самой? Не языческие ж времена…

Обучение в высшей дворцовой школе Константинополя. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Феодосий поддержал своего архиепископа (хотя в итоге собранный для исследования вопроса III Вселенский Эфесский собор 431 г. осудил Нестория и его учение), позицию мужа разделила и Евдокия – в то время как Пульхерия осталась на строго православной точке зрения, выразителем которой выступил известнейший сторонник «дубинного богословия» Кирилл Александрийский, постоянно натравливавший орды египетских монахов на своих идейных и политических противников[38], нередко со смертельным исходом для последних (Ипатия). Кроме того, Несторий был личным врагом Пульхерии, запретив ей причащаться в алтаре, на что она претендовала как Августа и, по совместительству, девственница. Собор в Эфесе проходил сложно, привезенные Кириллом египетские монахи ходили по городу с криком: «Смерть несторианам!» Несторий жаловался императору: «Египтяне и азийцы, не помышляя об общей пользе церквей, опуская из виду миротворную и законную цель вашего благочестия, и даже презирая церковные и императорские постановления, уклонились от обычного и согласного исповедания веры, и как бы желая рассечь тело Церкви, одни, сами по себе, составили собрание: дело противное и обычаю Церкви и указу вашего благочестия, недавно изданному… Расставив своих воинов на площади, они возмутили весь город, сторожили наши дома, своими нападениями тревожили наши общие собрания и грозили чем-то необычайным. Главным виновником этих смут был епископ Мемнон; он запер для нас св. церкви, св. места мучеников и базилику св. апостола Иоанна, чтобы мы, в случае гонения, не могли найти в них убежища, им же напротив открыл великую церковь и устроил там места для заседаний, угрожая в то же время всем нам смертью». Растерявшийся император приказал арестовать глав обеих партий, но благодаря умело инспирированной (заочно) Кириллом бурной демонстрации столичного монашества перед дворцом василевса Феодосий все же вынес окончательное решение против своего желания в пользу противников Нестория. Пульхерия, таким образом, победила. Можно, конечно, предположить, что религиозная вражда была лишь своего рода знаменем, прикрывшим обе враждующие стороны, но и преуменьшать этот фактор все же не следует. Темное ж царство, верят ведь по-настоящему…

Руины храма, в котором заседал III Вселенский собор. Эфес, Турция. Фото Е.В. Старшова

Интересна роль во всем произошедшем Кирилла Александрийского. О нем можно многое написать, но, пожалуй, не нужно, приведем лишь один красноречивый факт: обиженный им в свое время антиохийский богослов Блаженный (то есть святой!) Феодорит Киррский не мог удержаться от таких строк, узнав о смерти Кирилла: «Наконец, насилу и поздно умер злой человек. Отшествие его обрадовало оставшихся в живых, но опечалило, быть может, умерших, и можно опасаться, чтобы они, слишком отягченные его сообществом, опять не отослали его к нам. Надобно приказать обществу гробовщиков, чтобы они положили какой-нибудь величайший и тяжелейший камень на гробницу, чтобы он опять сюда не пришел». Все предельно ясно. И вот Ш. Диль так описывает ту сатанинскую роль, что он сыграл в розни двух императриц:

«Женив своего брата, властолюбивая августа не рассчитывала отказываться от власти, какую предоставлял ей Феодосий. Но, как бы то ни было, рядом с ней постепенно всходила на горизонте звезда Евдокии. Она светилась подле царя, его родных и друзей; Евдокия покровительствовала Павлину, magister officiorum, и египтянину Киру из Панополиса, любившему, подобно ей, литературу и писавшему стихи; у нее были свои льстецы, своя партия при дворе, и уж она дерзала противодействовать своей невестке. Отголоски этих скрытых несогласий начинали чувствоваться за стенами дворца, и более ловкие пользовались ими, направляя одну женщину против другой. В особенности к этому прибегал всегда Кирилл в своей борьбе против Нестория; с одной стороны, он писал императору и его жене, с другой – обращался к августе Пульхерии, зная, что она относится враждебно к его сопернику, и рассчитывая на ее влияние относительно слабовольного василевса. И хотя Феодосий в самых энергичных выражениях порицал недостойность такого поведения (“Ты мог думать, – писал он патриарху, – что мы были в несогласии, я, жена моя и моя сестра, или ты надеялся, что письма твоего святейшества посеют между нами раздор”), дальнейшее показало, несмотря на этот провал, что Кирилл верно видел вещи. Феодосий, созвав собор в Эфесе с твердым намерением поддержать Нестория, в конце концов внял внушениям Кирилла, настояниям столичных монахов, наветам высших сановников, которых патриарх Александрийский склонил на свою сторону, в особенности советам Пульхерии. Собрание 431 года отметило победу александрийцев и торжество властолюбивой августы. Для Евдокии же это был серьезный удар; позднее она еще более жестоким образом должна была поплатиться за последствия этих придворных несогласий и за свою попытку борьбы за влияние». Не брезговал Кирилл и вовремя отправить нужным людям в столицу «барашка в бумажке» – так, на основании его собственного письма (96) можно составить целый список, кто что получил; так, императорский спальничий Домнин становился счастливым обладателем 4 больших шерстяных ковров, 4 скатертей, 6 покрывал, 50 фунтов золота и 4 страусов.

Изображение женской головы на ткани из Египта. IV в.

438 год принес Евдокии определенные политические дивиденды: молодое поколение римских правителей Запада и Востока сочеталось браком: дочь Феодосия и Евдокии вышла за Валентиниана III, сына Галлы Плацидии. Феофан Исповедник сообщает, как именно это произошло: «В сем году[39] Валентиниан, сын Галлы Плакиды и Константия, прибыл из Рима в Константинополь, женился на Евдоксии, дочери царя Феодосия и Евдокии, и потом возвратился в Рим». Тем самым символически обозначалось и подчеркивалось единство прежней Римской империи, которого фактически, конечно, не было и в помине. Но тем не менее пропагандистский эффект как раз был. Во исполнение давней клятвы Евдокия отправилась в паломничество в Иерусалим, как пишет Сократ Схоластик: «Между тем царь Феодосий за полученные благодеяния исполнил данные Богу благодарственные обеты и сделал это, почтив Христа отличными дарами. А супругу свою Евдокию, послал он в Иерусалим, так как и она дала такой обет, если увидит дочь свою в супружестве. Евдокия на пути туда и оттуда почтила различными дарами церкви – и около Иерусалима, и все, находящиеся в городах восточных» («Церковная история», VII, 47). То же, но короче – у Феофана: «В сем году[40] царь Феодосий послал в Иерусалим супругу свою, Евдокию, принесть Богу благодарственные песнопения, и она, щедро одарив церкви и поклонившись святому кресту и святым местам, возвратилась в столицу». Известно, что, проезжая через Антиохию-на-Оронте – блистательную столицу Римской Сирии – Евдокия блеснула ораторским талантом, обратившись к падким до зрелищ антиохийцам, как об этом свидетельствует Евагрий Схоластик: «Путешествуя в святой город Христа Бога нашего, Евдоксия (так в тексте. – Е.С.) была и здесь (в Антиохии) и, говоря речь к здешнему народу, заключила ее следующим стихом: «Горжуся я тем, что мой род – от вашего рода и крови». Она разумела под этим выселение Антиохийцев из Эллады (т. е. афинян, поселенных Селевком I в основанном им городе. – Е.С.)… Тогда жители Антиохии почтили ее искусно выработанною медною статуею, которая сохранилась и доныне. По ее просьбе, Феодосий к этому городу присоединил значительную часть местности, проведши его стену до самых ворот дафнийского предместья, как может видеть всякий желающий; ибо следы прежней стены сохранились до нашего времени, и остатки ее служат как бы указателями для зрителей… («Пасхальная хроника» и Тускуланские фрагменты дополняют: «Когда она достигла Антиохии Великой, она произнесла в булевтерии панегирик на Антиохию, сидя на императорском троне из чистого золота, украшенном драгоценными камнями. Народ города скандировал возгласы к ней, ее образ в золоте был посвящен ей в булевтерии, и они также воздвигли ей бронзовую статую в здании под названием Мусейон, оба из которых стоят по сей день. Она даровала деньги на город Антиохию в Сирии для хлебного питания, и отправилась к святым местам». – Е.С.). Из Константинополя в Иерусалим Евдокия путешествовала два раза. Для чего предпринимала она эти путешествия и чего, собственно, хотела, предоставляем говорить историкам: хотя, мне кажется, они говорят несправедливо (автор говорит об обстоятельствах ссылки императрицы, подробнее см. позже. – Е.С.). Прибыв в святой город Христов, она совершила многое в честь Спасителя Бога: строила благоговейные монастыри и так называемые лавры, в которых уставы различны, хотя образ жизни направляется к одной и той же богоугодной цели» («Церковная история», I, 20–21).

В Иерусалиме, тогда еще носившем римское имя Элия Капитолина, Евдокия провела целый год, посещая святые места и осыпая щедрой рукой церковных попрошаек различного ранга, намертво прилипших алчными устами к державным сосцам. Принято считать, что Евдокия была близка к кругам знаменитых тамошних христианок-монахинь высокого происхождения, в частности, Мелании Младшей и Павлы, о которых упоминает Палладий Еленопольский в своем «Лавсаике» (точнее, подробно рассказав о Мелании, оставившей за собой часть имений в Сицилии, Капании и Африке на содержание общины, включавшей ее мать Альбину и рабынь (причем все они порой наведывались из Палестины в эти имения), и упомянув дочь Павлы Евстохию, подвизавшуюся в его время в Вифлееме). Со Святой земли императрица привезла в Константинополь часть мощей св. первомученика и архидиакона Стефана, вериги (цепи) св. апостола Петра, одну из которых она отослала своей дочери, и Влахернскую икону Богоматери. Естественно, посещение Палестины не могло не оставить во впечатлительной душе Евдокии своего следа, и можно полагать, что ее знаменитые стихотворные переложения гекзаметрами сюжетов Ветхого и Нового заветов начали появляться именно в это время. Примечательно, что императрица пользовалась приемом т. н. «лоскутного стиха» (центонов), вплетая в библейскую канву эпитеты, метафоры и образы Гомера, порой вставляя целые фрагменты – впрочем, есть мнение, что она выступила не автором, но лишь редактором незавершенной работы некоего епископа Патрикия. Однако авторство иных библейских стихов, в свое время восхитивших патриарха Фотия, и особенно поэмы о святых мучениках Киприане и Иустине – не оспаривается. Анализ ее произведений выявляет знакомство с творчеством Феокрита, Аполлония Родосского, Нонна Панополитанского. При этом ее стих довольно тяжел, имеет ряд погрешностей и отклонений от классических форм и норм – но это естественно для любого языка, пока он не стал «мертвым». В то же время Евдокия сохраняет античную метрику, соблюдает «цезуру», – т. е. ритмическую паузу, делящую стих-гекзаметр на два или три фрагмента; не допускает зияний, т. е. столкновений конечного гласного одного слова с начальным гласным другого; старается не смешивать долгие и краткие слоги. Периоду первого путешествия в Иерусалим принадлежит стихотворная «Похвала Антиохии», впоследствии утраченная.

Тюхэ, богиня-покровительница Антиохии, попирает реку Оронт. Скульптурное изображение

Исходя из того, что, согласно преданию, св. Киприан, в прошлом – маг и колдун – был уроженцем Антиохии, мы выдвигаем предположение, что эта поэма (или ее гипотетическая ранняя версия) также может датироваться этим же временем. По счастью, большая часть поэмы из трех книг («Обращение», «Исповедь», «Мученичество») сохранилась – утрачены конец II книги и вся III (ранее считалось, что утрачены и первые 99 стихов I книги, но они были разысканы в 1950 г. – почти век спустя после первой публикации в 1860 г.); кроме того, существует пересказ всего произведения, сделанный патриархом Фотием. Полный перевод сделан и опубликован в 2016 г. Т.Л. Александровой, читателю предлагается более старый фрагмент перевода М.Е. Грабарь-Пассек:

Вы, кто глубокую веру в Христов приснопамятный подвигНосите в сердце, на слезы горячие, мной пролитые,Ныне воззрите, чтоб ясно понять мою боль и страдание.Знаю, поймете вы все – говорю я лишь чистую правду.Вы же, кого веселит кумиров вид безобразный,Речи внимайте моей! Обличу я обман их и лживость.Жил ли еще хоть один человек, кто подобным нечестьемБыл преисполнен, как я, кто демонам, грешник, предался,Спутником был постоянным, усердным при лживых кумирах,Все через них познавал и тайные силы их ведал?Да, это я, Киприан, который в младенчестве раннемОтдан был в дар Аполлону решеньем родительской воли.Видел малюткой еще я шумные оргии зверя,Змея-губителя. После, едва я достиг семилетья,Митре я был посвящен Фаэтону и чтил его тайны.Жил я в ту пору на кручах великого града афинян,Став гражданином Афин, ибо это было угодноТем, кто меня породил. А десятого года достигнув,Факел Део разжигал и в блестящем шествии гибельКоры оплакивал я. Афине, на высях стоящей,Праздник змеиный свершал; а став служителем храма,В лес на Олимпе ушел. Ведь те, кто в незнанье коснеет,Домом блаженных богов называют эту вершину.Странные там услыхал я слова, и шумы, и гулы,Злаки узрел и деревьев стволы, изумленье рождавших;Демонам страшным и злобным они, казалось, служили.Оры пред взором предстали, услышал я ветров беседу,Многих я дней вереницы узрел: через них посылаетЛживые вымыслы нам беспощадная злобная сила.Духи вели предо мной хоровод, и ужасные песниПели они и вступали в жестокие битвы Ареса,Хитрые козни ковали они, издевательства злые,Страх леденящий. И там же предстали многие сонмыМне и богов, и богинь. Четырежды десять провел яТам и дней, и ночей, – и к ним еще восемь добавил.Словно из царских дворцов, оттуда сквозь воздух на землюМножество духов летит: они принуждают народыЗлые желанья свои выполнять и в беды ввергают.В час, когда в тьму Фаэтон погружался, тогда лишь вкушал яПищу с древесных вершин. И вот, пятнадцатилетнимЮношей ставши, постичь богов и духов природуЯ восхотел: и тогда от семи жрецов велемудрыхКаждого демона мощь и дела познавать научился.Те, кто родили меня, хотели, чтоб все изучил я, —То, что сокрыто в земле, и в пучине, и в бездне воздушной.Все я узнал – не только о том, что гибельно людям,Но и о том, что в цветущих скрывается травах и в сокеСамых красивых растений, что в тело людей истомленныхЯд свой вливает – и все, что измыслил злокозненный демон,Этой земли властелин, изворотливый, злой, хитроумный,Чтоб уничтожить решенья бессмертного мудрого бога.В Аргос богатый конями потом свой путь я направил.Празднество там совершалось в честь Эос лилейноодежной,Вечной супруги Тифона; и стал я участником таинств:Понял, как воздуха вихри весь мир обтекают по кругу,Понял родство меж струей водяной и землей плодородной,Между потоком дождя и божественной воздуха силой.После в Элиду пошел я, оттуда отправился в Спарту:Страшный древесный кумир я узрел Тавропольской богини,Суть вещества я постиг, многовидных металлов природу,Числа, рисунки и знаки, которыми космос начертан,Древних преданья времен изучил. А в пределах ФригийскихСтал прорицателем я: научился в рассеченной жертвеПечени смысл толковать и видеть грядущего образ.Скифы меня обучили разгадывать пенье пернатых,Видеть приметы в извивах пути бегущего зверя,Знамений речь постигать и то, что свершится, предвидеть.Треск деревянной доски и гул скалы раздробленной,Голос из древних могил, где кости хранятся умерших,Скрип скобы на дверях, удары жил у недужных,Крови извилистый ток, пятнающей члены больные,Легкий укус муравья, болезнь вносящий в суставы, —Все я загадки раскрыл, что скрыты и в числах, и в слове,Плоти страданье постиг, основные устои природы.Клятв я цену узнал, правдивы ль они или ложны,Зрел, как желанье людей к нежеланному гонит исходу.Стало открытым мне все – на земле и в пространствах воздушных,В бездне морей; и пестрой мечты, и замыслов скрытых,Хитросплетений ума, изобретений выдумки ловкой,Ложных обманчивых чар, нечестивых путей преступленьяТайны постиг я – и все, что на этой земле существует…[41]Речи поверьте моей – я главного демона видел,Жертвенным дымом его ублажив, угостив приношеньем,Верьте – представ перед ним, я с речью к нему обратился;Ласковым словом он мне отвечал: от иных отличаюсьЮношей я – он сказал – красотою и с Ямбрием сходен,Мощным властителем чар, и деяньями с ним я сравнялся.Мне предложил благосклонно в борьбе за господство над миромВстать на его стороне – и сулил мне в жизни подмогу.Эти услышав слова, меня весь сонм злочестивый,Демонов рой восхвалил и, меня окружая, воскликнул:«О Киприан, ты к величью рожден!» С престола поднявшись,Сам он напутствие дал мне и всех поверг в изумленье.С этой поры все слуги его меня чтили безмерно.Лик ето, грозно сверкавший, златому цветку был подобен,Кудри горели огнем, главу венчала корона,Блеск разливая вокруг сияньем камней драгоценных,Словно великое пламя палату она озаряла.Мантией пышной одет был; вставал – и земля колебалась.Тесным кольцом окружали престол его копьеносцы.Взор в палате блистал, как огонь и как бог на Олимпе,Сам восседал он меж звезд, окруженный садом цветущим.Так он всему, что бог сотворил, подражает, враждуяС вечным бессмертным владыкой, с его святым окруженьем.Слабых смертных умы увлекает он в тьму заблуждений,С хитрым искусством он к ним посылает тени пустые,Но в этих призраках скрыта коварная демонов сила.Зримыми стать для людей нечестивые духи стремятся,Видимый образ создать и мощью его преисполнить.Жирный жертвенный дым и куренья им пищу приносят,Ведь из святилищ всегда возносится дым в изобильи,Жадно его поглотив, разлетаются тени по миру.Это обличье надев на себя, как яркие искры,Или как нить шерстяная, как легкое тело пушинки,Храмов высокие своды они покидают, и сонмомПризраки в воздух летят на сраженье с истиной чистой.Могут они принимать муравья незаметного образ,В каплю вселиться воды, проникнуть в плодов созреванье;Служит укрытьем им все, что рождает земля и питает,Лишь бы им удалось обольстить наши смертные очи.Может нам вдруг показаться, что видим мы лица умерших,С ними беседу ведем, как будто они перед нами.Все это – козни врага, он принял умершего образТайным коварством, прикрылся его знакомым обличьем.Видом подобен ему, – но нет в этом призраке силы.Призраки могут и ливень послать, но дождь их не влажен,Могут разжечь и пожар, но пламя их – льда холоднее,Рыбные стаи покажут, – но ты этих рыб не поймаешь.Золота груды дают, но дар их – жалкая бедность.Могут они показать и страны, и дебри лесные,Город, и брачный покой, и мощных платанов вершины,Рощи манящую тень, и край, тебя воспитавший,Прелесть цветущих лугов – и смертных умы предаютсяЭтим лживым виденьям, творениям демонов жадных.В сладкой дремоте ночной вкушают они наслаждение.Знай, это демон, скитаясь повсюду, творит эти чары,Злобный враг божества, нечестивый дух-осквернитель.Но почему же теперь я сам, душой содрогнувшисьПеред владыкой небесным, отвергнув кровавого змеяМощь губительных чар и лживость пустых обещаний,Все еще мыслю о мраке и бездне? Ведь юную ЮстуВидел уже я; узнав, как пред святостью девушки чистойДемоны в страхе бежали, свое почуяв бессилье.Видел я сам, как к ней приближался, исполненный ядом,Гибелью смертной дыша, устрашающий змей хитроумный,Видел, какую он силу явил – комару уподобясь!Девушки видя победу, я понял, что этот владыкаМногое может сулить, но свершить ничего не умеет.Мощного змея попрала она и под ноги повергла.Слушайте, люди! Да, тот, кто владыка над сотнями духов,В двери девической спальни войти оказался не в силах,Трепетом жалким объят. Да, тот, кто ведал заклятья,Чтобы разверзлись любые врата, обессилел пред девой.Мнил он владыкой над всеми себя – побежден чистотою,Землю хотел всколебать – покорился женщине слабойТот, в чьей груди бушевала могучая сила, повергнут.Львом кровожадным он быть возмечтал, внушающим ужас,Но от преддверия дома он был отогнан, как муха,И посрамлен и осмеян он ныне женскою силой(II, 1—81, 229–296).

Сложно оценить, насколько от этого паломничества возросло влияние Евдокии во дворце, городе и империи, но то, что возросло – несомненно. Ее давний друг и идейный соратник Кир Панополитанский стал префектом Востока. Именно после этого вояжа она посчитала, что в силах свалить Пульхерию. Средство было выбрано простое: насильственный постриг, альтернативой которому служило бы посвящение Пульхерии в церковный сан диаконисы, век от века становившийся все более редким, пока не исчез в VII в. Не случайно постриг как политическая мера веками применялась в Византии, а позднее – европейских государствах и даже на Руси (случай с царем Василием Шуйским): по тогдашним понятиям монах, «живой мертвец», не мог обладать светской властью, равно как и калека (отсюда многочисленные случаи монаршего ослепления, оскопления и ринокопии, т. е. «урезания» носа). Равно и церковный сан диаконисы низводил бы Пульхерию с пьедестала Августы.

Историю заговора довольно подробно приводит Феофан, и историки склонны ему доверять – с одной, правда, оговоркой, что это не коварный евнух Хрисафий воспользовался Евдокией, но, скорее, она использовала его в своих целях, так как это было ей куда более выгодно.

В Александрийском патриархате в наши дни возрожден чин диаконис

«В сем году[42] Кирилл Александрийский и Прокл Константинопольский благочестиво почили. Проклу преемником был Флавиан, священник и ризничий великой Константинопольской церкви, муж святейший и предобродетельный… (На следующий год) евнух Хрисафий, первый во дворце и при императоре, негодуя на поставление Флавиана, предложил царю, впрочем незлобному и жившему в ту пору в Халкидоне, объявить патриарху, чтобы он прислал благодарность за возведение его в этот сан. Флавиан послал в благодарность благословенные хлебы. Хрисафий отослал их назад, объявив, что император требует золотой благодарности. На это епископ отвечал, что у него нет денег послать ему, разве употребить на это священные сосуды. От этого произошло между ними большое несогласие, о котором, однако, Пульхерия ничего не знала… Нечестивый Хрисафий, с завистью смотревший на согласие Церквей, всемирно старался возмутить их, и ничего не упускал, чтобы только низвергнуть Флавиана с епископства, а на его место возвести некоего архимандрита Евтихия, своего единомышленника. Но пока Пульхерия всем управляла, он не мог ничего сделать, потому обратился к неопытной Евдокии, возбудил в ней зависть к матери (т. е. крестной. – Е.С.) и надоумил жаловаться царю, что она не имеет у себя правителя дел. Пульхерия, для правильного течения дел, по необходимости держала у себя правителя. Император на просьбу жены отвечал: «Да не огорчает тебя это: правителя дел (препозита) иметь тебе нельзя; я не отвергну сестры своей, которая распоряжается так прекрасно, умно и благочестиво». Не успевши в этом, Хрисафий обратился к другой хитрости и присоветовал Евдокии просить царя, чтобы он велел патриарху посвятить сестру его в диаконисы, как давшую обет девства. После долгих и настоятельных просьб Евдокия наконец уговорила царя сделать ей угодное. Блаженный Флавиан, получивши повеление царя о том, очень огорчился, предвидя, какой это произведет соблазн. Царю он обещал, но Пульхерии писал, прося не допускать его к себе, чтобы не быть ему принуждену сделать ей какое-либо огорчение. Пульхерия, видя из послания, что готовится, тотчас же отослала правителя к Евдокии, а сама удалилась в Евдомон (также Евдемон, пригород Константинополя. – Е.С.) на покой. Император и Евдокия вознегодовали на Флавиана за то, будто он открывает тайны дома их»[43].

Но Пульхерия не замедлила нанести ответный удар. Большая часть историков сходится во мнении, что именно так оно и было. Параллельно с этим возникает довольно странная история о некоем яблоке, погубившем императрицу. Читатель сейчас увидит, почему мы применили к ней именно этот термин – «странная». У той части византинистов, что не признают роковую роль Пульхерии в падении Евдокии, есть только одно объяснение этой истории – что императрицу погубила любовная драма, и пресловутое яблоко – не более, чем метафора древних авторов, подхваченная их преемниками. Византийцы по наследству от Античности обожали аллегории и иносказания. Разве не яблоко погубило Еву? Разве не знаменитое «яблоко раздора» породило суд Париса и, как следствие, губительнейшую Троянскую войну?.. Роль Адама-Париса досталась другу императора, Павлину, на первое появление которого в нашем рассказе мы уже обращали внимание читателя.

Итак, читаем Малалу, как наиболее древнего автора (VI в.), поведавшего об этом: «Случилось так, что, спустя некоторое время, когда император Феодосий шел к церкви св. Богоявления, магистр Павлин, который был нездоров, из-за больных ног отстал, и направил свои извинения. Некий бедняк принес императору Феодосию фригийское яблоко огромного размера, такое большое, что не поддается описанию. Император и все его сенаторы были поражены. Немедленно император выдал человеку, принесшему яблоко, 150 номисм, и отправил его Августе Евдокии. А Августа послал его магистру Павлину, так как он был другом императора, но магистр Павлин, не зная, что император первым послал его Августе, взял его и послал его к императору Феодосию, когда он входил во дворец. Когда император получил его, он узнал его и скрыл это. Он позвал Августу и спросил ее: “Где яблоко, которое я послал тебе?” Она ответила: “Я съела его”. Затем он заставил ее поклясться спасением души, что она съела его и не отправляла кому-либо. Она поклялась: “Я не посылала его никому, я съела сама”. Тогда император приказал принести яблоко и показал его ей. Он стал сердиться на нее, подозревая, что так произошло потому, что она была влюблена в Павлина, и поэтому послала ему яблоко, и отрицала это. По этой причине император Феодосий предал Павлина смерти; Августа же Евдокия, будучи оскорбленной, опечалилась; также повсюду шла молва, что Павлин погиб из-за нее, ибо он был очень красивым юношей (“юноше”, однако, если он был соучеником Феодосия, должен был идти примерно пятый десяток! – Е.С.); Августа просила императора Феодосия отпустить ее к святым местам для молений, и он позволил ей это. Она отбыла из Константинополя в Иерусалим молиться; она построила многое в Иерусалиме и восстановила стену Иерусалима, говоря: “Обо мне пророк Давид сказал, что по твоему благоволению (Ευδοκια), Господи, будут воздвигнуты стены Иерусалима”. И оставшись там, и построив для себя царскую гробницу, она умерла и была похоронена в Иерусалиме. При приближении смерти она клятвенно отвергла обвинение, возведенное на нее из-за Павлина» («Хронография», XIV, 8).

Так историю Феодосия, Евдокии и подаренного яблока представил художник Н. Кнюпфер

Версия Феофана Исповедника (VIII–IX вв.): «Когда Пульхерия отдыхала (т. е. была в ссылке в Евдемоне. – Е.С.), а Евдокия правила государством, вот что случилось. Некто магистр Павлин пользовался особенным расположением Евдокии, как человек, весьма образованный и красивый, с которым она часто беседовала даже наедине. В день Рождественских святок кто-то поднес царю яблоко необыкновенной величины и красоты. Царь, полюбовавшись им, послал его к Евдокии, а она отослала к Павлину, Павлин же спустя два дня поднес его царю. Царь, узнавши его, спрятал и, пришедши к царице, спросил ее: “Заклинаю тебя спасением моим, скажи мне, где яблоко, которое я послал к тебе?” – “Клянусь спасением твоим, я съела его”, – отвечала она. Тогда, разгневавшись, царь велел принесть яблоко, а Павлина сослал в Каппадокию, где приказал убить его… (2 года спустя) Феодосий, рассматривая государственные дела и видя себя обманутым коварным Хрисафием, скорбел о бесчестном поступке, оказанном Флавиану, и несправедливости к прочим епископам. В страшном негодовании на то, он прежде всего сослал Хрисафия на некоторый остров, за тем сильно упрекал Евдокию как виновницу всех зол, выжившую из дворца самую Пульхерию, укоряя при том ее также связью с Павлином. В отчаянии Евдокия просила императора отпустить ее в Иерусалим, куда и прибыла с священником Севером и диаконом Иоанном; но царь, узнав, что они здесь часто навещают ее и что она только с одними ими водится и осыпает дарами, дал повеление отрубить им головы. После сего он с трудом упросил блаженную Пульхерию возвратиться во дворец». Позже она приказала убить Хрисафия.

Версия Симеона Логофета (Х в.): «Феодосий Младший, сын Аркадия, процарствовал 33 года. По совету своей сестры Пульхерии и Павлина, которого любил, он женился на афинянке Евдокии, весьма прекрасной, <дочери философа Леонтия>. Когда он шел в Великую церковь, нищий поднес ему большое яблоко сверхъестественного размера. Увидев его, император и синклит поразились, и он, дав нищему сто номисм, послал его августе. Она же отослала его заболевшему Павлину, который поспособствовал их браку. И Павлин, когда император входил во Дворец, не зная, опять послал его ему. А тот, узнав, спрятал его и, войдя, спросил августу о яблоке. Та сказала, что съела его. Он потребовал у нее поклясться его спасением, что она его никому не послала. Та же сказала, что съела его. И, когда яблоко было внесено, началась с тех пор между ними скорбь и отстраненность. А Павлина император, послав, убил <ночью>. Узнав об этом и чувствуя себя оскорбленной, августа отправилась в Святые места и там скончалась в Иерусалиме. Когда же она собиралась умирать, то поклялась, что невиновна в обвинении против нее из-за Павлина» («Хроника», 97, 1–2).

Итак, следует разобраться во многом. Действительно, упертость императрицы в лжесвидетельстве заставляет подозревать самое худшее. Но насколько правы в изложении этой истории Малала, Феофан и Симеон? Была ль императрица действительно способна на прелюбодеяние? Посмотрим, что удастся собрать. О. Пио пишет: «Нравственность Евдокии, как жены Феодосия, не подлежит сомнению, но о ней в народе ходили слухи, что под маской религиозного благочестия она скрывает развратную и порочную душу. Главный камергер (так Пио именует Павлина, надо полагать. – Е.С.) и префект претория (видимо, Кир Панополитанский. – Е.С.) подозревались в интимных отношениях с молодой императрицей, и за это первый был подвергнут смертной казни (примерно в 440 или 444 г., но тогда императрица явно была уже не молода, особенно по византийским меркам. – Е.С.), а второй – ссылке. После этой истории Евдокия просила мужа отпустить ее в Иерусалим, где она решилась вести уединенную жизнь; император отпустил ее. Но и в Иерусалиме Евдокия была заподозрена в связи с двумя духовными лицами, которые также были осуждены на смерть (очевидно, Север и Иоанн из сообщения Феофана. – Е.С.). Разгневанная императрица решила отомстить за казнь своих любовников. Комита[44] Сатурнина, который донес о ее связи, она приказала убить. Это обстоятельство еще более подтвердило правдивость возведенного на нее обвинения».

Пио, конечно, автор дореволюционный, да к тому же малоответственный, тяготеющий к поверхностным писаниям желтоватой прессы. Однако практически то же пишет и С.Б. Дашков в своем капитальном труде «Императоры Византии», и ему-то уж подобные обвинения предъявлять никак нельзя! «Опальная императрица сама покинула Константинополь и отправилась в Иерусалим, где и прожила остаток жизни. По слухам, через некоторое время двух местных клириков обвинили в конкубинате с ней (т. е. сожительстве. – Е.С.) и казнили. В отместку Евдокия сумела подослать убийц к автору доносов, одному столичному сановнику». Ш. Диль, впрочем, пишет, что Сатурнин был правителем Иерусалима, не высказываясь в пользу сожительства святых отцов с опальной императрицей. Правы ль Пио и Дашков, толкуя Феофана в таком ключе? Или есть еще источник, более точный, который мы не разыскали – ведь имени Сатурнина Феофан не называет. Пока этот вопрос не разрешен. Равно как и тот, который исследуется сейчас – способность Евдокии к совершению прелюбодеяния.

Казнь. Византийская фреска

Существует приписываемая Несторию фраза из его «Книги Гераклида Дамасского» о том, что «демон супружеской измены погрузил императрицу в стыд и унижение». Учитывая, что он умер лет через 10 после инцидента с яблоком, он мог бы быть ее автором – но нужно ль ему было позорить Евдокию, стоявшую на его стороне на Вселенском соборе 431 г.? Или это была месть за то, что императорская чета его в итоге «сдала»? И если это была именно месть, можно ль в таком случае верить искренности автора? Как всегда, вопросов гораздо больше, чем ответов. Но в противном случае историческое исследование оказывается безапелляционной фоменковщиной, поэтому пусть уж лучше так.

«Патрии Константинополя» по-своему воспроизвели сюжет двух-трех вековой давности, при этом обвиняя Евдокию, что она была влюблена в Павлина, и именуя ее «явно обесчещенной»: «Квартал Павлина был построен Павлином, магистром и другом Феодосия [II] Младшего, ведь он был с ним хорошо знаком. А это место – его усадьба, и он строил храм святых Бессребреников, но так и не закончил его. Тогда обнаружилось яблоко – вроде фрукт, но размером примерно в модий (= 8,75 л. – Е.С.): кто-то принес его из Фригии. Увидев его и удивившись, что в его дни обнаружилось такое, император дал принесшему его 100 номисм, а яблоко послал Евдокии Афинянке, своей августе. Она же, получив его, взяла в руки и удивлялась величине и красоте яблока. Придя к августе и обнаружив у владычицы это яблоко, магистр Павлин также удивился и сказал: “Откуда взялась такая красота, моя владычица?” А та сказала: “Возьми его”, потому что была влюблена в него. Он же, взяв и не зная, что это император подарил его августе, послал его императору как великий дар. А император, увидев и узнав, что это посланное им августе яблоко, вызвал ее и сказал: “Где то яблоко, что я дал тебе?” Она ответила: “Пришел ко мне магистр Павлин, и я отдала его ему”. И он отругал ее суровыми словами, а Павлина приказал разрубить на части, когда тот поднимется во дворец. Когда же тот во тьме поднимался снаружи в сторону Пантеона, не смогли зарубить его, но только отрубили ему уши, и Павлин тотчас понял, что это заговор. А это было чудо святых Бессребреников, чтобы закончил он их храм. Император же, услышав, что того упустили, и сильно посрамленный, изобразил перед Павлином неведение, будто он ничего не знал. А когда тот закончил храм святых Бессребреников, его обезглавили – очевидно, по приказу императора» (III – «О постройках», 146). Другое дело, насколько, опять же, можно доверять изложению «Патрий».

Что же в итоге? Единственное, что можно утверждать, так это то, что Евдокия допустила некий просчет, возможно, реально связанный с грехопадением, и ее ошибкой немедленно и умело воспользовалась сама Пульхерия либо партия ее сторонников, в результате чего Евдокия отправилась в ссылку, а торжествующая Пульхерия вернулась во дворец. Как гласит первое правило сыска – «Ищи, кому преступление выгодно».

Читатель уже имеет представление по некоторым вышеприведенным цитатам о том, как Евдокия жила – и как она могла жить – в Иерусалиме. Храмоздательство, благотворительность, поэтическое творчество, тесное общение с духовенством, о чем соловьем поет Евагрий Схоластик, только славословие его даже читать приторно, не то чтоб еще и цитировать хотелось, а уж были ли у ней еще более тесные связи с блудливыми попами, в которых ее обвиняют историки, – неведомо, да и неинтересно. Не было – значит, наговор и сплетни. Возможно, нарочная провокация, которой воспользовался константинопольский двор, чтоб лишить опальную императрицу свиты, сопровождающих сановников и т. п., и тем самым окончательно «разжаловать» ее. Были – ну а кто без греха, тот, как говорится, пусть первым камень и бросает, если хочет. Поскольку все это не относится к любовным драмам, будем кратки. С одной стороны, она по-прежнему была близка со своими православными знакомыми (по ее предыдущему приезду), хотя Мелания Младшая к тому времени уже скончалась. С другой – она общалась со св. Симеоном Столпником, весьма экстравагантным персонажем, годами заживо гнившем на каменном столпе (как гласит его византийское житие: «Бедро его исполнилось гноя, и два года он стоял на одной ноге. Несчетное число червей падало с бедра его на землю, почему у окружающих его только и было дела, что подбирать их и возвращать туда, откуда они упали. Святой же говорил: “Кормитесь от того, что послал вам Господь”») и при этом имевшего дерзость наставлять императоров – якобы Феодосий II испрашивал его советов, и собрать IV Вселенский собор против монофизитов якобы подсказал Маркиану и Пульхерии тоже он. Известный русский византинист Ф.И. Успенский писал, что «значение Симеона было общегосударственным». Его ученик Антоний писал, что и «сарацинские цари» ходили к нему за советами и чудесами.

Монастырь Св. Симеона Столпника в Сирии

Итак, налицо противоречие: Симеон – друг Феодосия и Пульхерии, враг монофизитов – и в то же время друг Евдокии, начавшей покровительствовать монофизитам (об этом – чуть ниже, пока достаточно вспомнить путаное свидетельство Феофана о поддержке Евдокией деятелей «разбойного» Эфесского собора 449 г.). Или он, как святой, всем друг? Нет, конечно. Просто дело в том, что «православность» Симеона Столпника в науке давно и прочно под сомнением. Он – далеко не единственный пример из древних святых, которых несколько ветвей христианства, клеймящих друг друга еретическими, стремятся присвоить себе, особенно после распада некогда единого Антиохийского патриархата (св. Симеон ведь был сирийцем и руины его монастыря до сих пор еще стоят в 57 км от Алеппо, несмотря на определенные разрушения игиловцами). Согласно «официальной» версии, св. Симеон своими премудрыми наставлениями якобы отвратил Евдокию от монофизитства; но те же монофизиты посчитали его «своим». Не исключено, что Симеон «колебался вместе с генеральной линией», но его дружеские отношения с Евдокией, видимо, указывают на его монофизитство, а не на водворение заблудшей овцы в овчарню…. Пульхерии! Из-за одного того, что ее врагиня разгромила монофизитов на IV Вселенском соборе (451 г.), Евдокия могла примкнуть к «еретикам» и оказать им покровительство «в пику» золовке. Известнейший исследователь Вселенских соборов А.В. Карташев именно так и полагает – Евдокия именовала Халкидонский собор «собором Пульхерии» и была против него. То же – у Диля, сообщающего о весьма действенных мерах, предпринятых мятежной императрицей в защиту своих угнетаемых «единоверцев»: дело дошло до организованного Евдокией вооруженного бунта, для усмирения которого Маркиану понадобилось послать в Палестину войска! Началось с того, что архиепископ Ювеналий Иерусалимский на Халкидонском «Пульхериевом» соборе сменил свою монофизитскую позицию на православную, о прочем подробно пишет А. Курэ:

«Борьба, которую ей (Евдокии. – Е.С.) приходилось вести в Константинополе… против Пульхерии и св. Флавиана, заставила Евдокию поддерживать Диоскора в Халкидоне… (Когда она узнала) об участии, которое принимал в этом осуждении (Диоскора, вождя монофизитов. – Е.С.) Иерусалимский епископ, то гнев ее не имел границ и она поклялась отомстить Ювеналию.

Первое известие об осуждении Диоскора было сообщено Евдокии иноком Феодосием, шумные возгласы и происки которого на минуту смутили даже собор. Некогда изгнанный местным епископом из своего монастыря, пожираемый честолюбием, Феодосий бродил из города в город, стремясь упорными происками создать своих приверженцев. Едва было произнесено в Халкидоне осуждение Диоскора и восстановлена честь Ювеналия, как Феодосий, в сопровождении нескольких Палестинских монахов, прибыл в Палестину, возвещая везде, что собор изменил православию, принял ересь Нестория и принуждает верить в двух Христов, в двух сынов Божьих. Он поспешил заручиться расположением Евдокии, обвиняя Пульхерию не только в том, что она разделяет заблуждения, но даже внушила их ему; при этом он утверждал, что Ювеналий, дабы добиться прощения, первый подписал осуждение Диоскора, и Евдокия, в гневе на Ювеналия и при желании доказать Пульхерии, что она не вполне утратила еще влияние, решила возвести Феодосия на Иерусалимский престол. Евдокия увлекла на свою сторону все бедное население города, питавшееся ее подаяниями, иноков и пустынников, глубоко чтивших ее и полагавших, что, защищая ее, они защищают православие. Геронтий, настоятель монастырей Мелании Младшей, Петр, настоятель монастыря вблизи Иерихона, св. Герасим и в особенности архимандрит Елпилий, поставленный Ювеналием настоятелем всех Палестинских монастырей, объявили себя сторонниками Феодосия.

Один св. Ефимий[45], которому Парамбольский и Ямнийский епископы поспешили сообщить постановления Халкидонского собора, признал постановления эти вполне православными и принял на себя их защиту. Его властный голос удержал многих, но щедроты Евдокии и ложь Феодосия, распространявшего подложные постановления собора, увлекли толпу и возбудили раскол, продолжавшийся целых двадцать лет.

Не теряя времени, Евдокия наняла войско, вооружила монахов, поставила стражу на возведенные ею Иерусалимские стены и, когда Ювеналий, гордясь достигнутым званием патриарха, вступил в Иерусалим, его окружила толпа, настойчиво требовавшая, чтобы он проклял собор и отказался от своей подписи. Патриарх не согласился, и тогда мятежная толпа рассеялась по городу, отворила двери тюрьмы, предала избиению приверженцев Ювеналия и наконец ринулась в базилику гробницы Господней, где провозгласила Феодосия Иерусалимским патриархом. Ювеналий, которого Феодосий для упрочения своего избрания намеревался убить, успел вместе с Домном Александрийским бежать к св. Ефимию. Между тем Феодосий, пользуясь тем, что большинство Палестинских епископов еще не вернулись с собора, стал замещать их престолы самыми ярыми своими приверженцами и таким образом поставил Феодота в Ионии, а в Газе известного Петра Иверийца…

Смута из Иерусалима распространилась по всей Палестине. Приверженцы Феодосия и защитники собора нападали друг на друга, разоряя города и всю страну. Пользуясь этими обстоятельствами, восстали самаритяне и с одинаковой яростью бросились на обе партии, опустошая церкви и монастыри и предавая огню целые города. Разоренная Палестина, казалось, сделалась добычей варваров. Правитель области, которого дотоле удерживала война с сарацинами, узнав о беспорядках, поспешил с войском в Иерусалим, но Евдокия приказала запереть ворота и не раньше впустила не дерзавшего на приступ правителя, как получив от него клятвенное обещание поддержать Феодосия.

Так выглядел первый, Константинов, храм Гроба Господня, который видела Афинаида-Евдокия (макет)

Между тем Ювеналий успел достигнуть Константинополя и известил императора о Палестинских смутах. Маркиан, не придавая особенного значения этим известиям, послал на помощь правителю войско, оказавшееся недостаточным для восстановления порядка. Возгордившиеся своим успехом и раздраженные этим вмешательством, иноки обратились с дерзкой жалобой к Пульхерии, сваливая все беспорядки на самаритян, чужестранцев и жителей Иерусалима, отказываясь признать постановления собора и едва не обвиняя самую императрицу в ереси. На эту жалобу Маркиан и Пульхерия, уже вполне ознакомленные с настоящим положением дела, отвечали двумя длинными посланиями, наполненными упреками и угрозами, в которых, однако же, по настоянию Ювеналия, обещали полное помилование под условием немедленного подчинения. Это обещание отвлекло от Феодосия большинство народа, но иноки остались ему верными, удерживаемые непоколебимым и горделивым сопротивлением Евдокии, на которую не действовали ни письма ее дочери Евдокии[46], зятя Валентиниана III, братьев Валерия и Олибрия, впоследствии западного императора[47], ни увещания папы Льва Великого, ни усилия знаменитой Вассы, основательницы и игуменьи нескольких женских монастырей. Тогда Маркиан послал в Палестину значительное войско с приказанием схватить Феодосия и привести его к нему живым. Ряд сражений произошел между императорским войском и приверженками Евдокии. Феодосий же успел бежать и нашел убежище у Синайских отшельников.

Вернувшись в Иерусалим, Ювеналий был на этот раз принят с восторгом и, чтоб прекратить раскол, в качестве патриарха созвал местный собор из всех Палестинских епископов, присутствовавших на Халкидонском соборе. Собравшись вместе в Иерусалиме, они постановили изгнать епископов, поставленных Феодосием, и написали окружное послание ко всем настоятелям и инокам. Перед своим роспуском собор получил от Маркиана послание, в котором император уведомлял, что Феодосий узнал, что Синайские настоятели получили приказание его выдать, бежал вновь и след его затерялся в пустыне. Поэтому император просил епископов следить за появлением Феодосия и предостеречь народ против его происков, ибо остатки его приверженцев, поддерживаемые Евдокией, делали возвращение его еще более опасным.

Раскол продолжался еще три года, ибо, кроме святых Ефимия, Феоктиста, Герасима, Геласия и нескольких настоятелей, большинство монахов, проживавших даже в Иерусалиме, продолжали не признавать Феодосия, а преследования, которыми они как бы в отместку подверглись со стороны приверженцев патриарха, еще более утверждали их в решении пребывать в расколе».

Однако в итоге мятеж был подавлен, раскол ликвидирован, Евдокия смирилась – или ее смирили. В конце концов вскоре умерла Пульхерия (453 г.), и давние обиды если и не отошли в прошлое, то были уже не актуальны. Покаяние Евдокии вполне могло быть приписано ей позже, чтоб «перетащить» из раскольниц в православные и, последовательно, в местночтимые святые. А как иначе? Она была слишком крупной фигурой и оставила на Святой земле немалый след, чтоб у сторонников господствующего вероисповедания не возникло искушения посмертно не взять ее в свои ряды – как того же Симеона Столпника и многих иных.

Евагрий Схоластик пишет: «Сожительница Феодосия… построила… много… монастырей. Сверх того, возобновляя стены Иерусалима, в расстоянии от него на одну стадию воздвигла величайший, по высоте и красоте, превосходный храм в честь перводиакона и мученика Стефана, где, по переселении в жизнь нестареющую, была и положена» («Церковная история», I, 22). Вряд ли она, конечно, обрела религиозный покой и умиротворение, ибо даже философская закалка немногое может перед памятью о собственном былом величии. И прав Д. Норвич, когда пишет, что бывшая императрица доживала «в печали, одиночестве и бессильной злобе – жалкая тень той блестящей во всех отношениях женщины, в которую так безумно влюбился молодой август Феодосий». В конце концов, если она была невинна, то он ведь тоже ее, получается, предал…

Евдокия умерла 20 октября 460 г., ее отпел патриарх Иерусалимский Анастасий I (кафедра стала патриаршей по решению Халкидонского собора 451 г.) при участии монахов лавры Св. Евфимия, якобы обратившего императрицу из монофизитства в православие. Могила ее, равно как и ее тезки-внучки, бежавшей от своего вандальского мужа-короля Гунериха и впоследствии похороненной рядом с бабкой на Святой земле, не сохранились, т. к. храм Св. Стефана был разрушен при взятии Иерусалима персами в 614 г. Зато зримым следом пребывания Афинаиды-Евдокии на этой планете остались руины дворца в Афинах, ранее считавшихся гимназием или местопребыванием философской школы. Благодаря одной из сохранившихся колоссальных статуй гигантов (и еще двух тритонов) он получил свое название – Дворец Гигантов (ранее статуи гигантов и тритонов находись внутри древнего одеона, встроенного во дворец). В 1980-х гг. там был найден постамент от статуи Евдокии с надписью шестистопным ямбом. Частично ее оказалось возможным прочитать: «В честь царицы Евдокии царь Феодосий воздвиг это изваяние… верный служитель».

История следующей императрицы переносит нас совсем в другую Византию. Государство эпохи Афинаиды-Евдокии было плотью от плоти и духом от духа Римской империи, вовсю дышало Античностью, сочетая ее идеалы с новой восточной верой. Византия эпохи Феодоры уже более века покрыта сумрачным туманом иконоборчества. Пройдя эпоху становления христианской догматики и Вселенских соборов; пережив последний порыв эпохи Юстиниана объединиться с потерянными землями погибшей Западной Римской империи, оказавшийся для нее непосильным; потеряв не только отвоеванные полководцами Юстиниана Африку и Италию, но и богатые провинции Египта, Месопотамии, Сирии, Византия еле-еле смогла устоять перед натиском арабов, славян и болгар (гуннская составляющая последних просто не позволяет причислить их к славянам), и только благодаря неутомимой деятельности таких императоров-воинов, как Ираклий I Великий (одолевший персов, но разбитый арабами), Лев III Исавр и Константин V – выжила как «греческое царство», подсократив имперские амбиции и сконцентрировав свои внутренние силы на Балканах и в Малой Азии.

Новая реальность порождала новые идеи и новые реформы – когда удачные, когда – не очень. В один из исторических моментов в Византии появилось иконоборчество. Императрице Феодоре выпало положить конец его эпохе, и поэтому, прежде чем вести рассказ о ней, будет необходимо хотя бы очень кратко поведать о сути этого явления, без которого нельзя ни рассказать историю ее жизни, ни понять ее. В конце концов именно иконоборческая позиция ее мужа заставила Феодору необычайнейшим образом доказать свою любовь к нему. Итак, обо всем по порядку.

Император Ираклий побеждает персидского царя Хосрова. Средневековая миниатюра

Византийское иконоборчество – это активная борьба с иконопочитанием, проводимая «сверху» (то есть императорской властью при одобрении и поддержке угодных ей церковных иерархов), при этом сначала само иконопочитание, а затем и почитание св. мощей было приравнено византийскими императорами к идолопоклонству. Опирались иконоборцы на слова Писания, в которых Бог запретил евреям при их исходе из Египта: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им…» (Исх. 20: 4–5), так что таким вот образом иконы были приравнены иконоборцами к идолам, а поклонение иконам – к идолопоклонству. По тем же ветхозаветным нормам за идолопоклонство полагалась смерть. Не последнюю роль в этом движении играли и политико-экономические вопросы – монастыри и храмы владели несметным количеством земель и драгоценностей и пользовались огромным влиянием в ущерб императорской власти. Верно писал М.В. Левченко: «По традиционным популярным историческим описаниям время правления Исаврийской династии характеризовалось ожесточенной борьбой… из-за вопроса о том, следует ли почитать иконы или нет, причем борьба эта продолжалась более ста лет… В действительности же иконы не были объектом борьбы, а только боевым знаменем для определенных групп византийского общества, боровшихся за свои экономические и политические классовые интересы… Лев (еще в 726 г.) принимает ряд мер, чтобы уменьшить число монастырей и монахов. В этом его поддерживала военная и придворная знать и все военнослужилое сословие в целом, жадно стремившееся к захвату монастырских земель и богатств, и даже часть епископата, желавшая подчинить себе монашество». В том же ключе рассуждает С.В. Полякова, переводчик и издатель сборника «Византийские легенды»: «Иконоборцы отрицали святость икон и требовали их уничтожения; однако под оболочкой религиозных разногласий по поводу почитания икон за преобладание боролись церковь и государство. Интересы первой защищали преимущественно монахи, интересы государства – императорская власть. В стремлении подчинить себе духовенство иконоборцы настаивали на объявлении императора главой церкви и на конфискации принадлежащих ей ценностей». Так что «борьба с идолами», инспирированная в 726 г. Львом III, прекрасно подходила для целей церковного раскулачивания. Но при этом важно отметить, что иконоборцы верили в свою правоту, в то, что служат благу Церкви – это позволяет избежать излишней экономической «модернизации» вопроса. Лев хотел окультурить свой народ, делавший иконы восприемниками крещаемых, скобливших и евших с них «священную» краску и т. п. И поскольку перегибы были с обеих сторон, пролилась первая кровь, и вопрос начали решать с богословских позиций.

Золотые солиды с изображениями императоров-иконоборцев Льва III и Константина V

Упомянутый в предыдущей главе IV Вселенский Халкидонской собор, решая вопрос о соединении двух природ Христа, создал знаменитый «орос» (вероопределение), который исповедовал «Христа, Сына, Господа, единородного, в двух естествах», – человеческом и Божественном – «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемого». Это значит следующее: Божественная и человеческая природы во Христе соединены «неслитно» (т. е. две природы не образовали новую третью), «неизменно» или «непреложно» (т. е. ни Божественная природа не переменилась в человеческую, ни наоборот), «нераздельно» (т. е. хотя две природы и пребывают целыми и различными по свойствам, но отдельно друг от друга не существуют) и «неразлучно» (т. е. соединившись в утробе Богоматери раз и навсегда). С одной стороны, орос был направлен против «разделявших» природы Богочеловека несториан, с другой – против «сливавших» их монофизитов (которым покровительствовала, как помнит читатель, Афинаида-Евдокия).

Но не все было так просто. Еще до революции профессор Б.М. Мелиоранский в своей замечательной работе «Философская сторона иконоборчества», рассматривая Халкидонский орос, наглядно показывает тот тупик, в который с ним зашло богословие, «выдав» во Христе произвольное сочетание не сочетаемых признаков, так что позже византийские еретики-иконоборцы (VIII–IX вв.) в своей полемике против иконопочитателей прибегали к его авторитету, равно как и наоборот. Иконоборческий собор 754 г. рассудил следующим образом: если иконописцы изображают лишь внешний вид Иисуса Христа, будучи не в силах отобразить его Божественное естество, – они повинны в ереси Нестория, разделявшего Богочеловека; если они, отображая человеческое естество Господа, полагают при том, что изображают и его Божество – впадают в ересь монофизитства, сливая неслитное. После того как иконы Иисуса Христа таким образом оказались удалены под этим теоретическим обоснованием, собор, не мудрствуя лукаво, прибавил, что раз отвергнуты иконы Христа, было бы несправедливо почитать иные, так как художники все равно не в силах отобразить всю славу Богоматери или блаженство святых. Единственный допустимый образ Богочеловека – это его святая плоть и кровь в причастии. Отметим сразу, что иконоборческое богословие начало развиваться гораздо позже, нежели полемические атаки иконопочитателей, достойно оформленные римскими папами Григорием II и Григорием III, а также в первую очередь св. Иоанном Дамаскином – православным визирем арабского халифа.

Выступив против указов Льва Исавра, св. Иоанн доказывал, что после Боговоплощения Божество можно изображать видимым образом, не впадая в древние ереси. Не менее важно было его утверждение, что иконопочитатели почитают вовсе не сами доски и краски – это и было бы самым грубым идолопоклонством; нет, почитание икон есть «поклонение не материи, но чрез них тем, которые на них изображены, ибо честь, воздаваемая образу, переходит к первообразу, как говорит божественный Василий» (Великий), т. е. почитая икону, почитают того, кто изображен на ней. Также св. Иоанн отстаивал важность наглядных изображений для духовного образования и познания священной истории, говоря, что религиозное искусство – это Библия для неграмотных.

Св. Иоанн Дамаскин с отсеченной рукой. Старинная гравюра

Но маховик государственных репрессий разошелся вовсю. Не имея возможности расправиться с Иоанном, последовательно выпустившим три «Слова» в защиту иконопочитания, Лев оклеветал его перед халифом, что тот готовится сдать Дамаск византийцам, и халиф, не долго думая, приказал отсечь визирю руку, после чего тот ушел в монастырь. Но это – частный случай, хотя один из знаменитейших. А в целом, во-первых, было уничтожено церковное искусство прежних веков, что осталось невосполнимой утратой в истории человечества. Как вспоминал в конце VIII в. патриарх Тарасий, «что было сделано из мозаических плиточек, то они перепортили, а что было сделано из окрашенного воска, то сгладили, и, таким образом, вместо благолепия в честных храмах вышло безобразие. С тем вместе они предали огню и то, что в воспоминание о Христе Боге нашем и святых Его было изображено на досках…Чтобы стены храмов не оставались голыми, приказано было изображать на них обыкновенные ландшафты, также разукрашивать оные… изображениями птиц и разного сорта деревьев. И превратились… храмы в птичники и фруктовые лабазы».

Во-вторых, сжигались мощи святых и разного рода немыслимые реликты (византийцами почитались, к примеру, такие объекты, как зрачок херувима, перья архангела Гавриила и даже молочко Богоматери – оно стало, например, одним из самых значительных трофеев, отбитых в более позднее время болгарами у византийцев), изничтожались монастыри. Пара штрихов: как пишет Феофан, «Лаханодракон, подражая своему учителю, собрал в Эфес всех монахов и монашенок в области Фраки(си)йской, вывел их на поле, именуемое Цуканистирион, и говорил к ним: Желающий повиноваться царю и нам пусть облечется в белое платье, и в этот же час женится, а неисполняющие будут ослеплены и сосланы в Кипр. С словом исполнено дело, и в этот день явились многие мученики; но также многие предались гибельной измене, которых принял благосклонно Дракон… (Годом позже) военачальник Фраки(си)йских стран Михаил Лаханодракон послал побочного своего сына Леона, по прозванию Кулуку, и Леона расстригу игумена во прозванию Куцопалого продавать все монастыри мужские и женские, и все священные сосуды, и книги, и скот, и все что служило к пропитанию их. Вырученные деньги представил он царю. Книги монашеские и патерики (жизнеописания отцов) предал огню, и у кого находились святые мощи и те предал огню, а хранившего их казнил. Многих монахов умертвил ударами бичей, и даже мечом, и бесчисленное множество ослепил; у некоторых обмазывал бороду спуском воска и масла, подпускал огонь и таким образом обжигал лица их и головы; иных после многих мучений отсылал в изгнание и наконец в области своей не оставил никого, кто бы носил монашеское платье. Ненавистник добрых, узнавши об этом изъявил ему свое высочайшее благоволение в таких словах: Я нашел в тебе мужа по сердцу моему; ты исполняешь все желания мои. В подражание ему и прочие то же делали».

Иконоборцы. Византийская миниатюра

М.В. Левченко пишет: «Насильственное принуждение фракисийских монахов к брачной жизни было лишь воспроизведением того, что происходило в Константинополе. В разгар гонений против монашества в 765 г. Константин V устроил на гипподроме редкое зрелище: шествие монахов и монахинь попарно. С каждым мужчиной шла женщина, а зрители плевали и издевались над участниками процессии. И когда император громко жаловался, что противные монахи не дают ему покоя, народ кричал: больше уже нет этого отродья». Интересен приказ василевса, отданный в 766 г. наместнику арестовать в Трихинианском женском монастыре близ столицы «шлюх, прикидывающихся святошами».

При этом характерно, что войско поддерживало иконоборческие реформы, связывая победы византийского оружия с помощью и благоволением Бога, таким образом, видимо, поддерживавшего угодное ему дело.

В 787 г. иконопочитателям удалось взять реванш и на VII Вселенском соборе «ересь иконоборчества» была осуждена – однако явная неспособность императрицы Ирины и ее монашеского правительства править государством и защищать его от внешних врагов привела к очередному дворцовому перевороту и возвращению на престол череды императоров, опиравшихся на армию, из которых Лев V Армянин вновь обратился к политике иконоборчества. Последним из василевсов-иконоборцев стал будущий муж Феодоры Феофил, сын Михаила II.

Золотой солид с изображением Феофила

Родился он около 812 г., и благодаря тому, что в 820 г. его отец, высокопоставленный военный, в результате дворцового переворота стал императором, получил отличное образование и разбирался во многих науках, литературе, богословии, военном деле (лично потом совершая походы против арабов) и т. п. Руководил его обучением Иоанн Грамматик – видный иконоборческий теоретик и впоследствии патриарх. Чтоб подстраховаться на захваченном престоле, Михаил II короновал своего маленького сына в качестве соправителя в 821 г.[48] В 825 г. умерла его мать, Фекла, а в 829 г. умер и его отец – надо полагать, довольно неожиданно, так как наследник Феофил оказался даже не женат, и решать этот вопрос пришлось его мачехе, Евфросинье – женщине потрясающе горькой судьбы. Она была дочерью Константина VI, свергнутого и ослепленного своей матерью – Ириной, и думала прожить свой век в монастыре. Однако о ней знал вдовый император Михаил II Травл, а поскольку он был человек совершенно нерелигиозный и крестьянски-прагматичный[49], то порешил вытащить благонравную девицу из монастыря и женился на ней. Вряд ли здесь играла роль обычная похоть – на тот момент Евфросинья была единственным потомком Льва Исавра, и, женясь на ней, «солдатско-крестьянский» император безусловно упрочивал свое положение на византийском престоле. Со своей стороны 26—30-летняя Евфросинья, заточенная вместе с матерью и старшей сестрой Ириной (в описываемое время уже умершей), когда ей было от силы от года до 4 лет, не могла испытывать истинного и сознательного призвания к монастырской жизни (правда, женив пасынка и обеспечив двор новой василисой, она уйдет в монастырь, но кто знает, какие именно пути ее туда вновь привели). Возможно, ее мать Мария, злосчастная внучка Филарета (о том, как она выиграла «конкурс красоты», было рассказано в 1-й главе), была не прочь вернуться во дворец в качестве императрицы-матери или хотя бы обеспечить счастливое будущее своей дочери: отметим, что ее положение заточенной в монастыре на Принцевых островах оставалось двусмысленным – официально она была оправдана от обвинения в попытке отравления мужа, Константина VI (если б это было верно, ей грозил бы не просто развод, но и казнь), т. к. его развод и женитьба на любовнице были признаны Церковью незаконными – однако и в положении сосланной и заточенной Марии ничего, однако, не изменилось. Правда, сложно сказать, долго ль она всем этим пользовалась, ибо неизвестно, когда умерла (но точно после замужества дочери). Есть еще одна интересная версия, что партия «иконопочитателей», ратуя за брак императора с бывшей монахиней, надеялась переманить его на свою сторону – но, во-первых, Михаил был очень далек от богословия, равно как и от агрессивного преследования иконопочитателей – он даже хотел примирить обе партии, но упертые иконопочитатели отказались прибыть на собор, и он предпочел похерить всю проблему, вот его постановление: «Мы и настаиваем: глубокое молчание да будет об иконах. И потому пусть никто не смеет поднимать речь об иконах (в ту или другую сторону), но да будет совершенно устранён и удален и собор Константина (754 г.), и Тарасия (787 г.), и ныне бывший при Льве (815 г.) по этим вопросам». А во-вторых, вряд ли это предположение серьезно, тем более что буйный вождь иконопочитателей, св. преподобный Феодор Студит, рьяный полемист и вообще мастер провокации, в посланиях своих отчаянно выступал против принесения невинной агницы в жертву распутному василевсу – даже если предположить, что с этакой благой целью. Наконец – а это уже не теории, а факты: что при муже своем, умеренном иконоборце Михаиле, что при пасынке, иконоборце рьяном и вообще человеке крайне импульсивном – Феофиле, у Евфросиньи хватило мудрости не продвигать те религиозные идеалы, в которых она была воспитана (исключая эпизод с дочерьми Феофила, в котором, однако, вместо Евфросиньи могла участвовать мать Феодоры, Феоктиста, см. позже).

Продолжатель Феофана так описывает происшедшее: «Когда умерла его жена, Михаил хотел всех убедить, будто хранит о ней незабвенную память, и в то же время тайно, секретными напоминаниями побуждал синклит заставить его вновь жениться, причем велел действовать не только увещеваниями, но и принуждением и даже возмутиться, если этого не случится. “Негоже, – должны были они сказать, – жить царю без жены и оставлять наших жен без госпожи и царицы”. И вот в конце концов уступил царь этим фальшивым речам (это недолго могло оставаться в тайне). Прежде всего он потребовал, чтобы все дали ему собственноручную роспись относительно того, чего не было тогда и не могло быть в будущем, а именно, что и после его смерти будут они защищать и оборонять его будущую супругу и детей и считать их, как должно, госпожой и царями. Таким образом, рассчитывал он царствовать не только в свой век, но и после, хотя все, должно полагать, зависит от длани не людской, а божественной, коей и цари царствуют, и тираны властвуют над землей. И вот властитель всей земли подчинился приказу синклита и, отвергши целомудренную жизнь, будто вопреки воле сочетался браком, взяв в жены не какую-нибудь другую, а женщину, давно отвергнувшую мир с его радостями, обрученную с Христом, с детства в подвижничестве проводившую свои дни в обители на острове Принкипо, Богу преданную. Имя ей Евфросиния, и была она дочерью того самого Константина, который по справедливому суду матери был обречен на ослепление. Такое он совершил и делами своими не только не умилостивил, но еще и прогневил Бога» («Жизнеописания византийских царей», II, 3–5).

Византийские иконоборцы. Старинная гравюра

Ну, это точка зрения летописца, а «карманный» патриарх[50] Антоний Кассимат без зазрений совести благословил этот брак, лишний раз показав, что василевс превыше закона: по закону императора Иовиана, сохраненному в кодексе Феодосия, не только изнасилование, но даже предложение монахине вступить в брак каралось казнью; сексуальная связь с монахиней, согласно кодексу Юстиниана, каралась для мужчины конфискацией имущества и смертной казнью, для женщины – заточением в монастыре, а согласно «Эклоге» Льва III обоим отрезали носы («Если кто-либо вступит в связь с монахиней, то как оскорбивший церковь божью подвергнется отсечению носа, так как своим развратом удалил монахиню от церкви. То же наказание применяется по отношению к монахине» – титул 17, пункт 23); похищение монахини, по Юстиниану, каралось конфискацией имущества в пользу пострадавшей стороны (хотя монахине по обету ничего иметь не дозволено, видимо, все захватывал ее монастырь), по Льву – отрезанием носа («Тот, кто похитил монахиню или светскую девушку из какого бы то ни было места, если он обесчестил ее, подвергнется отсечению носа. Те же, кто содействовал этому похищению, подлежат изгнанию» – титул 17, пункт 24), равно как и за изнасилование («Изнасиловавший девушку и обесчестивший ее подлежит отсечению носа» – титул 17, пункт 30), совращение малолетней (до 13 лет – «Обесчестивший несовершеннолетнюю, то есть в возрасте до тринадцати лет, подлежит обрезанию носа и отдаст половину своего состояния потерпевшей» – титул 17, пункт 31) или чужой невесты («Обесчестивший чужую невесту, если это сделано и с ее согласия, подлежит обрезанию носа» – титул 17, пункт 32). Но византийский император сам кому угодно мог нос отрезать, и не только, так что… «К чему власть, если ей нельзя злоупотреблять?»

И вот теперь, перед тем как вернуться в монастырь, эта женщина озаботилась судьбой пасынка; «смотр невест» состоялся в 830 г. или, что менее вероятно, в 831 г. И связан он с еще одной любовной драмой, довольно малоизвестной – несостоявшейся императрицы Кассии (Касии, Икассии, Кассианы). Продолжатель Феофана об этом умалчивает, что заставляет некоторых историков полагать, что этот эпизод – выдумка, но есть и обратные мнения; в конце концов, Кассия – вполне историческая личность, сохранились три послания к ней св. Феодора Студита, и от нее остались ее интересные стихи, свидетельствующие, как и ее печальная история, что и в Византии тоже было немало горя от ума. Хронист Симеон Логофет повествует: «Феофил процарствовал 12 лет. Его мать (так Симеон именует мачеху. – Е.С.) Евфросиния, послав во все фемы, привела прекрасных девушек, чтобы женить Феофила, своего сына. Собрав же их (согласно Д. Херрин, «финалисток» было 7, согласно Ш. Дилю – 6. – Е.С.) во дворце в так называемом Жемчужном триклинии, она дала Феофилу золотое яблоко, сказав, что «кто тебе понравится, той дай его». Была среди них одна девица из благородных по имени Касия, очень красивая – увидев ее и весьма восхищенный ее красотой, он сказал: «Вот, от жены проистекло худое». А она стыдливо ответила: «Но и от жены источается лучшее». Пораженный этими словами в сердце, он ее оставил, а дал яблоко Феодоре, происходившей из Пафлагонии. Коронует же он Феодору в храме Святого Стефана, увенчанный вместе с ней и сам патриархом Антонием и брачным, и царским венцом в святую Пятидесятницу; пройдя оттуда в Великую церковь, они почтили большими деньгами патриарха вместе с клиром и синклитом. А вышеупомянутая Касия, не достигнув царства, устроила монастырь, постригшись в котором, подвизалась, любомудрствовала и, живя для одного только Бога, пребывала до конца своей жизни; она оставила и много сочинений. А мать императора Евфросиния, добровольно уйдя из дворца в свою обитель, которая называется Гастрии, вела там тихую жизнь» («Хроника», 130, 1–5; некоторые руины монастыря, расположенного в Константинополе, сохранились).

Император Феофил выбирает супругу. Старинная гравюра

В 1-й главе этот вопрос уже был затронут, но на всякий случай еще раз поясним: Феофил, обращаясь к Кассии, имел в виду Еву, а она в своем ответе – Богоматерь. Василевс не решился взять в жены девушку, то ли слишком умную, то ли слишком дерзкую[51], и так победительницей «конкурса красоты» стала армянка Феодора[52], к которой мы вернемся чуть позже, а пока довершим разговор о Кассии.

В византийской литературе она по праву почитается уникальным явлением. Мы не будем рассматривать ее литургические песнопения, хотя про одно из них – стихиру Великой Среды «Господи, яже во многие грехи впадавшая жена»[53] – предание говорит, что оно было написано после того, как Феофил отказался встретиться со своей несостоявшейся невестой много лет спустя. Другой вариант прямо противоположен – это император, продолжая любить ее, приехал к ней в монастырь, а она от него спряталась; увидев эту, недописанную ею, стихиру, император – сам поэт и гимнограф не из последних – собственноручно дописал ее (что Ева от него «страхом скрыся») и уехал. Поскольку эта странная любовная история долго не оставляла константинопольский народ в покое, была сочинена еще одна легенда, будто Кассия, узнав, что император-иконоборец умирает, явилась к нему во дворец и склонила к иконопочитанию. Романтично, конечно, но чушь. Обратимся к документальным фактам – ее творчеству. Свое имя она зашифровала в акростихе (первых буквах строк) 7—9-й песнях своего канона об усопших. Рождественский идалион ее авторства сравнивает власть Христа и власть Августа на земле. Причем Кассия писала и музыку, до сих пор существуют различные варианты переложений. Но все это, скажем так, обыденно, неинтересно. А вот живого человека, воистину приявшего горе от своего ума, мы видим в язвительных ямбах и эпиграммах Христовой невесты!

В своих лаконичных 12-сложных изречениях она громит глупцов, скупцов, лицемеров, обманщиков и прочих негодяев, явно исковеркавших ее жизнь; 27 ее триметров начинаются одинаково – со слова «ненавижу» (или, в предлагаемом ниже переводе, «мне мерзостен»). Неплохо для монахини, не правда ли? Но это не осуждение, куда там. Напротив, молодец! Интересны ее рассуждения о женской красоте, и т. п. Вот здесь вместо пересказа лучше обратиться к оригиналу, переведенному С.С. Аверинцевым:

Гномические одностишияМне мерзостен глупец, что суемудрствует.Мне мерзостен, кто всем готов поддакивать.Мне мерзостен невежда, как Иуда сам.Мне мерзостен в речах нецеломудренный.Мне мерзостен доносчик на своих друзей.Мне мерзостен речистый не ко времени.Любить должны мы всех, но верить – избранным.В глупце и знанье обернется глупостью.В глупце и знанье – золото в носу свиньи.Эпиграммы и гномыКогда невежда умствует – о боже мой,Куда глядеть? Куда бежать? Как вынести?Ужасно выносить глупца суждения,До крайности ужасно, коль в почете он;Но если он – юнец из дома царского, —Вот это уж доподлинно «увы и ах».Насколько предпочтительней с разумнымиНужду терпеть, чем богатеть с невеждами!Так дай же мне, о боже правый, бедствоватьС мужами просвещенными и мудрыми;Все лучше, чем довольство посреди глупцов!Доверься в дружбе другу дружелюбному,Но берегись невежду выбирать в друзья.Во всем победу женский род снискал себе:Так учит Ездра, подтверждает – истина.Хоть женщина красивая, – конечно зло,Но все же в красоте немало радости;Но если и пригожесть у нее отнять, —Двойное зло: и радоваться не на что!Муж некий, изувеченный и скрюченный,Плешивый, однорукий, черный, сморщенный,Хромой, кривой, глухой и заикавшийся,Заслыша брань какого-то похабника,Пропойцы, плута и головореза, – такОтветил на издевки злоязычные:«В моей судьбине горькой неповинен я,Уродом уродился не своей виной.Вот ты – ты сам в своей повинен гнусности:Ведь не создатель ею наделил тебя.Все сам наделал, сам терпи и сам казнись».

А вот одно стихотворение Кассии, из-за межнациональной неполиткорректности не вошедшее в советский канон ее избранных стихов, но опубликованное Э. Калделлисом, особенно интересно рассмотреть с точки зрения армянского происхождения счастливой соперницы Кассии, Феодоры – случайно ль вышли из-под стилоса или пера монахини-поэтессы такие строки?

Армянский род – ужаснейший из всех родов:Коварен ведь и скверен чрезвычайно он,Безумен же, и ветрен, и завистлив весь,Закоренел весьма и полон хитрости.Сказал о них уместно так один мудрец:Гнусны армяне, даже и в безвестности,Гнуснее же становятся в известности,Разбогатев, еще гнусней становятся,А став богаче Креза и почтённые,Гнуснее гнусного всем кажутся они.

Не кажется ли читателю, что это стихотворное нагнетание градаций гнусности есть не что иное, как ядовитейшая инвектива Кассии на возвышение Феодоры и ее родных?! А для любителей исторических совпадений и параллелей отметим: обе соперницы, Кассия и Феодора, умрут примерно в одно время, в 867 г., и обоих прославят в лике святых.

Императрица Феодора. Фрагмент миниатюры Мадридского кодекса Скилицы

Пока же Феодора, юная пафлагонка армянского происхождения, 5 июня 830 г, была коронована и вышла замуж за императора; его мачеха Евфросинья, примерно 2 года исправно исполнявшая роль Августы, немедленно дала дорогу молодым, занявшим Большой дворец, и ушла в монастырскую тень. Впрочем, она при этом сохраняла все почести и титулы, официальные наряды и т. п. – вернее будет сказать, что она жила в своих особых покоях при монастыре; часто принимала у себя гостей, в т. ч. мать Феодоры, своих внучек. Д. Херрин высказывает интересную мысль, основываясь на том, что две из известных потенциальных невест, Кассия и Феодора – обе были из лагеря иконопочитателей; не могла ль Евфросинья – сама или под влиянием матери – нарочно подобрать всех конкурсанток вообще из иконопочитательниц, так сказать, «обложила» Феофила со всех сторон?.. В таком случае он выглядит не слишком благовидно, как бычок на ярмарке, чего нельзя сказать по его решительному началу правления – к примеру, чтоб показать всем, насколько свята персона василевса, он приказал казнить заговорщиков, убивших Льва V Армянина и фактически возведших на престол его отца, который в судьбоносную ночь цареубийства сам сидел в заключении в ожидании казни – его так и короновали, спешно выволочив из тюрьмы прямо в цепях. Впрочем, несмотря на непростые отношения Льва Армянина и Михаила Травла (когда-то они вместе с Фомой Славянином интриговали против императора Никифора I Геника, а потом Фома, кстати говоря, возглавил известнейшее восстание против Травла и был жестоко казнен), не стоит забывать, что Лев был крестным отцом Феофила (что не помешало Михаилу II оскопить всех сыновей Льва), так что здесь могла быть и месть за крестного. Но не об этом речь. Вообще, ни Кассия, ушедшая явно в иконоборческий монастырь (а где б тогда взять другой?), ни Феодора, как будет показано дальше, не могут быть «зачислены» в иконопочитатели, не то что в явные, но и с тайными и то – не дотягивают. Но закончим с Евфросиньей.

Показательны события 836 г., когда вдовствующая императрица спасла трон для пасынка и вместе с тем уберегла страну от гражданской войны. Феофил был в очередном походе против арабов, осаждавших Аморий – родину его отца. Прошел слух, что василевс погиб, и многие дезертиры принесли эту ложь в столицу. Константинополь взволновался, немедленно пошла молва о том, что нужен новый император – и тогда Евфросинья срочно отправила свое доверенное лицо к Феофилу с кратким сообщением (пер. с англ. – Е.С.): «Вернувшиеся ромеи сообщили, что ты убит, и теперь хотят назначить нового василевса; быстро возвращайся!» Феофил оставил войско, потерял Аморий, но зато сохранил Константинополь и свою власть (об этом случае, отсутствующем в византийских хрониках, сообщают сирийские хронисты Михаил Сириец и бар-Эбрей).

Родственницы новой императрицы – мать Феоктиста (Флорина), братья (Петрона и Варда) и сестры (тут же выгоднейшим образом выскочившие замуж за знатнейших людей империи) – немедленно заполонили дворец, Феофил присвоил теще один из высочайших санов империи – опоясанной патрикии, пятый «сверху» в списке чинов – после патриарха, кесаря (обычно, наследника), новелиссима («наизнатнейшего» – для членов императорской семьи) и куропалата (императорского зятя и, в случае отсутствия у василевса сыновей, наследника)[54]. Даже блудный дядя императрицы (брат ее отца), Мануил, стратег пяти провинций Малой Азии в 819–820 гг., сохранивший должность при Михаиле II, но, при воцарении Феофила, оговоренный логофетом дрома (аналогом министра иностранных и внутренних дел и заодно путей сообщения) Мироном (тестем брата Феодоры, Петроны) и оттого бежавший к арабам, теперь вернулся к императору.

Отец Феодоры Марин, до возвышения дочери не доживший, был то ли турмархом (начальником подразделения фемы – военно-административной области в Византии), то ли друнгарием (в сухопутном отношении – начальник друнги – трети турмы, в морском – друнгарий флота мог командовать кораблями императорского флота, друнгарий фемы Киверриотов – флотом названной фемы (юг Малой Азии), что вряд ли относилось к Марину, жившему на ее севере, однако связь его с кораблями все же несомненна). Вообще, если верить разного рода древним, а то и современным байкам, можно договориться до того, что Феодора была китайского происхождения. Сразу резко оговоримся: не мы это утверждаем. Так получается, если верить армянским ученым, выводящим ее род из семьи Мамиконянов. Род весьма древний и прославленный, основан примерно в IV в. н. э. неким Мамкуном, который утверждал, если верить Моисею Хоренскому, что он прибыл в Армению из «страны Джен» (или Чен), где его предки были царями. В этой стране, однако, видят Китай. Как альтернативу – Среднюю Азию или Индию. Одна беда – доказать родство Феодоры с Мамиконянами, пришедшими в упадок в VII в., документально невозможно. Все, что мы твердо знаем – что ее родители происходили из пафлагонского (в Малой Азии) селения Эвисса. Пафлагония того времени была славна своим свиноводством и поставляемыми ко двору евнухами, многие из которых вышли в большие люди (Никита Пафлагонянин, Лев сакелларий из Синопа и др.); при этом склонные к острословию и вольнодумству византийцы прозвали пафлагонцев из-за этих двух промыслов «свиными задницами». Также пафлагонские сыровары славились тем, что, вдувая воздух в сворачивающееся молоко, получали всем нам известный сыр «с дырками». Марин, однако, ни свиноводством, ни варением сыров не занимался, но промышлял военными поставками, а также имел несколько торговых судов – позднее этот факт весьма причудливо отзовется в генах Феодоры – и был связан с торговой армянской диаспорой в столице, близкой ко Льву V Армянину и имевшей много представителей не только в торговой среде, но и в политической, и в военной.

Византийский боевой корабль. Рисунок Е.В. Старшова

Принято считать, что св. Феодора, как восстановительница иконопочитания, была в этом отношении идейным персонажем с младых ногтей. Семейные традиции мы, конечно, отметать не будем, а вот насчет идейности – подольем дегтя в бочку меда… и даже, собственно, не мы. Дело в том, что церковно-идеологическая пропаганда, особенно отраженная в «Житии» Феодоры, а также, менее напористо, в хрониках Продолжателя Феофана, Симеона Логофета и др., настойчиво являет нам образ приглаженный и кастрированный – если последний термин можно метафорически применить к женщине. То есть, как обычно, не такой объект, каков он на самом деле, а каким именно он мыслится как святой. Мы еще разобьем сей образ в лучших традициях исаврийских императоров, когда подойдем к основной теме данной главы – спасению любовью из ада, а пока процитируем весьма точное на этот раз наблюдение Т.А. Сениной: «Показательно… что императрица Феодора, восстановившая иконопочитание в 843 г., в исторических и агиографических сочинениях постоянно называется благочестивой, боголюбивой и православной, тогда как, строго говоря, православной она стала только при восстановлении иконопочитания, а до того православной ее назвать затруднительно: она была венчана с мужем иконоборческим патриархом, царскую корону на нее возлагал иконоборец, и, даже если втайне она поклонялась иконам, явно она как минимум 22 года (ранее мы отметили ошибочность взгляда Сениной, относящей брак Феофила с Феодорой к 821 г., так что на деле здесь речь идет годах о 12. – Е.С.) принадлежала к иконоборческой церкви и причащалась у иконоборцев». Итак, вот он, момент истины: даже если молодая императрица была иконопочитательницей, ей вполне хватало такта, как и мачехе ее мужа, не афишировать это дело и даже, повторим мысль Т. Сениной, причащаться от иконоборческих иерархов и с иконоборцами. А причастие Тела и Крови Христова – не такая вещь для византийца, чтоб ее профанировать. Достаточно посмотреть на слова молитв византийских авторов перед причастием, доныне читаемым даже и в русских храмах (для облегчения восприятия предлагаем современный русский текст, церковнославянский читатель найдет в любом молитвослове):

«Желая вкусить, человек, Тело Владыки, в страхе приступи, чтобы не опалиться, ибо это огонь…»

«Боже мой, и да не в суд мне будет причащение пречистых и животворящих Таинств Твоих, и да не сделаюсь я немощным душою и телом от недостойного их причащения, но дай мне до последнего моего вздоха не в осуждение принимать часть святынь Твоих – во общение с Духом Святым… Знаю, Господи, что я недостойно причащаюсь пречистого Твоего Тела и драгоценной Твоей Крови, и виновен, и ем и пью осуждение себе, не различая Тела и Крови Твоей, Христа и Бога моего» (св. Василий Великий).

«Но да будет мне горящий уголь всесвятого Твоего Тела и драгоценной Твоей Крови в освящение, и просвещение, и укрепление смиренной моей души и тела, в облегчение тяжести многих моих согрешений… Благоволи мне принять не в осуждение святое и пречистое Твоё Тело и драгоценную Кровь, но в исцеление души и тела, и во очищение злых моих помышлений» (св. Иоанн Златоуст).

«Вот, я приступаю к божественному Причащению; Создатель, не опали меня приобщением! Ибо Ты – огонь, недостойных сожигающий; но очисти же меня от всякой скверны… Содрогнись, человек, видя обоготворяющую Кровь: ибо она – горящий уголь, недостойных опаляющий» (св. Симеон Метафраст).

Так что все это было для византийца куда как серьезно, «истинная вера» «в кармане» не сыграла бы. Т. Сенина продолжает: «Причащение там, где поминают определенного епископа – это и есть подтверждение единства веры с этим епископом, а потому, коль скоро верующий причастился у иконоборца, он тем самым подтвердил, что и сам является иконоборцем, – и тогда уже совершенно не важно, как он верит “в душе”, поскольку актом причащения с еретиком он отрекся от православия»[55]. Еще момент: две старшие сестры Феодоры вышли замуж за иконоборцев, например, Каломария стала женой Арсавира – брата самого Иоанна Грамматика, наставника Феофила; София – за Константина Вавуцика, византийского посла к западному императору Людовику; третья, Ирина, вошла в семью иконопочитателей, выйдя за Сергия, брата матери будущего патриарха Фотия, также Ирины. Так что с «идейностью» в семье будущей святой было все не так гладко, как пытаются представить церковники. Пусть читатель запомнит этот момент, он нам понадобится при описании бурного года, последовавшего за смертью Феофила.

Пока же – несколькими чертами стоит обрисовать, каков характером был сей грозный муж, и как с ним жила Феодора. В отличие от своего отца, Феофил деятельно вникал в дела и нужды Церкви, почитал Богоматерь и святых, сочинял церковные песнопения – и в то же время был чрезвычайно жестоким гонителем иконопочитания: иконописцам по его приказу жгли руки каленым железом, разбивали на головах иконы и т. п. Однако казней широкого масштаба при нем не наблюдалось – к примеру, все духовные «столпы» иконопочитания (у которых, кстати, после смерти св. Феодора Студита – причем естественной! – не осталось харизматического вождя) были просто разосланы по монастырям под надзор и покаяние, причем некоторые обители находились буквально под столицей. Но репрессировалось не только духовенство. Как возмущенно писал Георгий Монах, «немало благочестивых мирян, чье имущество злосчастный и преступный тиранически отнял и одних умертвил, а других, предав многовидным и многообразным истязаниям и карам, сослал, совершенно не повиновавшихся ни лести, ни угрозам и зловерию обманщика и негодяя». Не будем, однако, забывать, что все источники, чернящие Феофила, – сугубо иконофильского происхождения, и это объясняет все – не памятуя о заветах Христа, Церковь всегда стремится смешать своих противников с, мягко скажем, грязью. То, что творили ее чада, как правило, замалчивается. Мефодий, сицилийский монах, некогда бывший папским легатом, распространял памфлеты о скорой смерти Феофила, за что был только выпорот и сослан, а позднее амнистирован, вернулся ко двору Феофила, где давал ему консультации по астрологии, что особенно занятно, если у читывать, что этим промышлял будущий патриарх, вдобавок еще и святой. А вот пример, можно сказать, хрестоматийный – «дело» святых Феодора и Феофана Начертанных.

Сирийские братья-философы, монахи лавры св. Саввы в Палестине, свой первый опыт мученичества получили еще ото Льва V, к которому были посланы иерусалимским патриархом, дабы отклонить его от иконоборческой ереси (молодые люди были прекрасно образованы и речисты). С той поры их жизнь протекала в заключениях, ссылках, побоях и т. п., продолжавшихся при трех императорах – Льве V, Михаиле II и Феофиле. Однако представлять сих сирийских братьев-монахов невинными агнцами вовсе не стоит: когда император Феофил занялся, наконец, их делом, всплыли неблаговидные обстоятельства: братьям предъявили обвинение в том, что они «радовались смерти Льва» и, по резонному предположению Т.А. Сениной, тот изощренный вид наказания, которому они подверглись по указу Феофила, настиг их «за распространение каких-то поносительных стихов о Льве».

Император Феофил. Фрагмент миниатюры Мадридского кодекса Скилицы

Василевс приказал выжечь им иглами прямо на лицах следующие стихи (отсюда и их прозвище – Начертанные):

Так как все любят посещать град,Где пречистые ноги Бога-Слова стоялиДля восстановления вселенной, —Явились во всечестном местеИ эти лукавые и нечистые сосуды.Совершив там много постыдного,По неверию и злочестию,Они прогнаны оттуда, как отступники;Но и прибежав в царствующий град,И тут не оставили своего неистового буйства.Посему заклейменные, как злодеи, на лицах.Осуждаются и снова изгоняются.

После экзекуции братьев сослали в Апамею Сирийскую. При этом следует отметить, что гонения активизировались с 838 г., когда Иоанн Грамматик стал патриархом – тогда и датируются «дело» Начертанных, сожжение каленым железом рук иконописца Лазаря и т. д. Кстати, насчет последнего – тоже не все ясно. Продолжатель Феофана, рассказывая его жалостливую историю, сам же в простоте душевной потом упоминает, какие тот после экзекуции создавал образы. Не допуская всякие там «чудесныя исцеления», про которые хронист, к его чести, тут даже не упоминает, делается простой вывод (напр., Д. Норвичем), что не так уж сильно, видимо, Лазарь и пострадал. Читаем византийца: «И замыслил тиран изничтожить всех, кто рисовал божественные лики, и вот те, кто предпочли жизнь, должны были плюнуть на икону, словно на какую рухлядь, сбросить на пол святое изображение, топтать его ногами и таким образом обрести спасение. К этому же решил он принудить и монаха Лазаря (это был славный рисовальщик того времени). Однако монах оказался выше льстивых убеждений, выше его своим духом и не раз, не два, а многократно обрушивался с хулой на царя (!!! – Е.С.), и тот, видя такое, предал его таким пыткам, что плоть его истекала вместе с кровью и никто не чаял, что еще жив. Когда же услышал царь, что заключенный в тюрьму рисовальщик понемногу пришел в себя и, вновь занявшись своим искусством, изображает на дощечках лики святых, велел приложить к его ладоням раскаленные металлические пластинки. Огонь пожирал и источал его плоть, пока не упал он в изнеможении чуть ли не замертво. Но, должно быть, хранила его Божья милость и берегла, как светоч, грядущим. Узнав, что святой при последнем издыхании, царь, тронутый мольбами августы и других домашних, выпустил его из тюрьмы, и монах укрылся в храме Предтечи, в так называемом Фовере, где хоть и мучили его раны, нарисовал образ Предтечи, сохранившийся до наших дней и совершивший немало исцелений. Это он сделал тогда, ну а после смерти тирана и восстановления православия собственными руками создал образ Богочеловека Иисуса Христа в Халке. Когда же позвала его Феодора, дабы дал и испросил он прощения для ее мужа, тот сказал: “Справедлив Бог, царица, и не забудет моей любви и трудов моих ради него, не предпочтет его ненависть и его безумство”. Но это уже позже» («Жизнеописания византийских царей», III, 13).

Иконописец Лазарь и император Феофил. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Вообще интересно, что Феофил заслуженно пользовался славой справедливого и нелицеприятного правителя, хотя порой мог себе позволить эксцессы вроде расправы с Начертанными или сожжение корабля с товарами своей супруги (см. позже), но из текстов ясно, что его для этого нужно было очень уж раздражить; начав лысеть, он издал указ, запрещавший горожанам носить длинные волосы; он любил, переодевшись в простое платье, ходить по Константинополю, выведывая народные нужды и произвол чиновников. Как писал о нем Продолжатель Феофана: «Он пристрастился к делам правосудия и всем дурным людям был страшен, а хорошим – удивителен. Вторым – потому что ненавидел зло и отличался справедливостью, первым – из-за своей суровости и непреклонности» (Там же, III, 2). Кроме того, каждый, когда василевс раз в неделю шел во Влахернский храм, мог остановить его на пути и пожаловаться на несправедливость – «Приверженный к делам правосудия и в не меньшей мере к почитанию божией матери, он еженедельно по центральной улице и площади в сопровождении свиты отправлялся верхом в божий Влахернский храм. При этом он бывал доступен для всех, в особенности же людей обиженных, чтобы могли они выплакать ему свои обиды, и никакие злокозненные люди в страхе перед наказанием не преградили им доступ к царю» (Там же, III, 3). В этом случае василевс был на расправу скор и на лица не взирал – к примеру, прилюдно бичевал шурина, как о том рассказывает Симеон Логофет: «К нему подошла некая вдова во Влахернах (ведь у него был обычай отправляться туда) и закричала, что ее обижает брат августы Петрона, друнгарий виглы: «Ведь он надстраивает свои постройки и обновляет здания, а мои затеняет и превращает в ничто, презирая вдовицу». Он тотчас послал квестора Евстафия, по прозвищу Мономах, жившего в Оксии, вместе со Львом, сыном Самватия, и Димитрием Камулианом посмотреть, причиняет ли вред женщине обновляемое здание. Они отправились туда, увидели именно такой вред, удостоверившись, что сказанное женщиной – правда, и, вернувшись, рассказали императору. И изобличенный ими на глазах у императора этот Петрона был раздет на Месе и получил сильные удары по спине. Было определено также квестору и секретарям отправиться и до фундаментов снести его постройки, передав их этой женщине» («Хроника», 130, 10).

Менее известен рассказ о преступном чиновнике, которого Феофил приказал сжечь живьем: «Богородицу у Каравиция построил Михаил [III]. А названа она так потому, что была вдова во времена Феофила, его отца, и его препозит Никифор присвоил ее огромный корабль – кубару. Эта женщина, долго взывавшая к Феофилу, осталась без возмещения ущерба, так как препятствовал ей Никифор. Отчаявшись, она обратилась к неким шутам с Ипподрома, и они пообещали ей возместить все посредством некой хитрости. Снарядив маленький кораблик (καραβίτζιν) с парусом и поставив его на телегу с колесами, во время “овощных” скачек[56] шуты остановили ее перед императорской ложей, крича один другому: “Открой рот, проглоти это”. Когда же другой ответил: “Не могу я этого сделать”, снова сказал первый: “Препозит Никифор проглотил полный груза корабль вдовы, и ты не можешь съесть этот?” Так они действовали и говорили, чтобы рассказать императору о корабле вдовы. Поняв это, император спросил: “Эта женщина не получила решения по своему делу?” Тогда эта женщина припала к нему (ведь она стояла на ступеньках), и, страшно разгневавшись, император приказал протоспафарию и префекту Феодору, по прозвищу Мигиарий, наполнить Сфендон деревом и хворостом, схватить препозита и сжечь его тотчас в одеянии, что сразу и было исполнено. И эта женщина получила обратно свое имущество, а также многое из его состояния. А из-за того, что жила эта женщина там в мраморном доме в квартале Мавриана, это место прозвали Каравиций»[57] («Патрии Константинополя», III, 28).

Автор «Повести о прощении царя Феофила» утверждает, что именно за свою справедливость (плюс, естественно, усердными молитвами жены и духовенства, обо всем этом подробнее см. позже) император-иконоборец сподобился прощения у Бога: «Он так любил справедливость и был таким горячим любителем истины, что не щадил совершенно никого из несправедливых или стяжателей… Потому-то и не пренебрег слезами и стенаниями Своих священников и преподобных, просивших за него, любящий благо Бог, Который сказал через пророка Исаию: Защищайте сироту и вступайтесь за вдову; тогда придите, и рассудим (Ис. 1: 17); но и тех молитвам внял, и ему простил беззакония превыше человеческих».

Народная легенда гласила, что по смерти Феофил стал судьей в царстве мертвых, что отразилось, например, в сатирическом диалоге XII в. «Тимарион»: «Теперь, когда галилейская вера распространилась по всей земле и подчинила себе и Европу и большую часть Азии, провидению угодно было присоединить к прежним судьям-язычникам (античные Минос и Эак, место третьего, Радаманта, и занял Феофил. – Е.С.) одного христианина. Феофил, который был некогда императором в Византии, вместе с ними творит ныне суд, и ни одно решение не имеет силы без его согласия. Ты, конечно, знаешь от тех, кто описывал его жизнь, сколь бесконечно справедлив был Феофил, поэтому не надо бояться, что он обойдет тебя вниманием или будет судить лицеприятно, лишь бы нам предстать, наконец, перед судом… Мы предстали перед Эаком, Миносом и галилеянином Феофилом. На язычниках была просторная одежда, головы, как у арабских военачальников, покрыты чалмой, на ногах высокие цвета фиалки крепиды. Ничего пышного или яркого не было, напротив того, на Феофиле; он был одет с величайшей простотой и даже небрежно во все темное. По рассказам, император и в пору своего царствования был таким же – неказисто и без роскоши одетым, зато блистал и славился справедливостью и другими добродетелями. При том, что Феофил был столь небрежен в одежде, глаза его сияли, а лицо было светло и спокойно» (29, 33).

Константинополь при Феофиле украсился многими постройками – новыми храмами, стенами, садами, фонтанами; был полностью перестроен Большой дворец, для незамужних своих дочерей Феофил выстроил дворец Карианос – из карийского мрамора, также дворец в местечке Вриас на азиатском берегу Босфора, странноприимный дом с больницей (ксенон) и т. п. Наконец, именно в его правление были устроены хитрые механизмы во дворце, рассчитанные на удивление послов и подданных (иногда в них видят копии арабских диковинок Харуна ар-Рашида; Феофил был, конечно, известным любителем арабской культуры (он даже разрешил браки византиек с мусульманами!), но у Византии были свои прекрасные традиции античной механики) – веком позже их описал епископ-лангобард Лиутпранд Кремонский, побывав послом при дворе Константина Багрянородного: «Перед императорским троном стояло бронзовое, но позолоченное дерево, на ветвях которого сидели птицы различных видов, тоже бронзовые с позолотой, певшие на разные голоса согласно своей птичьей породе. Императорский же трон был построен столь искусно, что одно мгновение казался низким, в следующее – повыше, а вслед за тем – возвышенным; [трон этот] как будто охраняли огромной величины львы, не знаю из бронзы или из дерева, но покрытые золотом; они били хвостами о землю и, разинув пасть, подвижными языками издавали рычание. И вот, опираясь на плечи 2 евнухов, я был введён туда пред лик императора. Когда при моём появлении львы зарычали, а птицы защебетали, согласно своей породе, я не испугался и не удивился, ибо был осведомлён обо всём этом теми, кто хорошо это знал. Итак, трижды поклонившись императору, я поднял голову и увидел того, кого прежде видел сидевшим на небольшом возвышении, сидящим почти под самым потолком зала и облачённым в другие одежды. Как это случилось, я не мог понять, разве что он, вероятно, был поднят вверх так же, как поднимают вал давильного пресса. Сам [император] тогда ничего не сказал, – да если бы он и захотел, это было бы неудобно из-за большого расстояния, – но через логофета осведомился о жизни и здоровье Беренгара» («Антаподосис», VI, 5)[58].

Как же жила с Феофилом Феодора? Видимо, вполне неплохо, если беременела практически каждый год, хоть и не все дети выживали; особенно трагична была гибель предполагаемого наследника, Константина (835 г.), которого нянька выронила в цистерну Большого дворца. Феофил в ярости приказал ее разрушить, но младенцу это помочь уже не могло. Пока выживали только дочери – Фекла, Анна, Анастасия, Мария (умерла в 839 г.), Пульхерия; однако интересно, что, в отличие от многих императоров, Феофил гордился и своими дочерями и любил их, о чем свидетельствуют монеты, на которых он помещал их изображения вместе со своим. Д.Е. Афиногенов пишет по этому поводу: «Мы знаем вполне достоверно, помимо беллетристических прикрас, что личные отношения императорской четы были такими, каких только можно пожелать между мужем и женой. После рождения первых трех дочерей Феофил приказал отчеканить золотые номизмы, на которых на одной стороне были изображены он сам, Феодора и старшая дочь Фекла, а на другой – две другие дочери, Анна и Анастасия, при том, что для византийской практики монеты с портретами членов императорской семьи женского пола являются крайней редкостью. Феодора родила мужу семерых детей за одиннадцать лет (кроме названных, еще двух девочек – Марию и Пульхерию, и двух мальчиков, погибшего во младенчестве Константина и Михаила), и даже после этого сумела поразить своей красотой послов Кордовского халифа. В этой связи интересно, что не только Феодора стала в глазах потомков образцом верной жены, но и легенда о Феофиле представляет его верным и любящим мужем». Кроме того, Фекла была коронована Августой. В 840 г. родился наследник – будущий василевс Михаил III с говорящим прозванием Пьяница. Интересно, что, подобно супругу, Феодора тоже раз в неделю торжественно посещала Влахернский храм, хотя нигде не говорится о том, что она также разбирала тяжбы и обращения челобитчиков – возможно, это была прерогатива исключительно Феофила; зато упоминается об излюбленных ею банях Дагисфея в том же районе. «Патрии Константинополя» отмечают поездки Феодоры во Влахерны следующим образом, сообщая любопытную деталь о том, что императрица ездила верхом: «Так называемый Диигистей (искаженное от бань Дагисфея. – Е.С.): встарь там совершались собрания двух цирковых партий. Был там огромнейший триклиний, и когда главы партий хотели устроить выборы, то собирались там. Простоял он 500 лет. Когда августа Феодора, жена Феофила, отправилась во Влахерны, ее конь поскользнулся в портике перед нартексом храма (св. Анастасии). И возвращаясь обратно и поскользнувшись там, она, будучи беременной, получила откровение и построила храм св. Анны» (III, 41).

Задержимся, для разнообразия, на банной теме василисы. Как пишет Продолжатель Феофана: «Имела обыкновение Феодора постоянно посещать божий храм во Влахернах, дабы воздавать богу молитвы и мыться в бане» («Жизнеописания византийских царей», IV, 22). Поздневизантийский флорентийский трактат, частично восходящий к императрице Зое (см. последнюю главу) сообщает интересные детали: «Что же касается пота, то и он является полезным и сообщает выносливость когда бывает умеренным. Если же пот прекращается ввиду тучных излишков и от перемены привычного образа жизни, нужно возбуждать его умеренным утомлением и движением тела посредством купания в бане и посредством вареных лекарственных трав, например майорана, кошачьей мяты и ромашки. Когда все это сварено в воде, пусть он натрет все тело с помощью грубого полотна и после этого моется; возбуждает это обильный пот… Что касается бани, то она весьма оберегает здоровье и укрепляет тело. Мыться нужно натощак, прежде чем явится голод и аппетит. Опасным является промедление в бане. Однако тот, кто является влажным по темпераменту и имеет тучные и липкие излишки, пусть сидит в бане до тех пор, пока не выступит пот. Не следует его смывать, пока не наступит облегчение тела. Пусть натрет [затем] все тело мукой из лупина, смешанной с корнем куркумы, сухой кожурой цитруса, измельченными листьями розмарина и всем, подобным этому. Тот же, кто горяч и сух по темпераменту, пусть моется пресной водой и пусть натрет все тело дынями, выжимками тыквы и бобовой мукой, в которую примешаны сухие измельченные розы и мирты или что-нибудь, подобное этому. Нехорошо пить холодную воду в бане. Ведь она охлаждает все тело; многократное питье холодной воды в бане вызывает водянку и иные страдания. Потребление холодной воды пусть будет вне бани… (Беременной женщине мыться) следует в ваннах с умеренной температурой… и пусть моется в банях с умеренной температурой» (л. 229об., 230, 230об.).

Благодаря Константину Багрянородному, у нас есть уникальное описание того, как именно византийские властители мылись конкретно во влахернской бане: как и во многих иных случаях, не отделаться от мысли, что властители величайшего государства порой были рабами ритуала. Но, в конце концов, каждый был волен решать, как ему действовать. Итак, Багрянородный пишет: «Владыки отправляются в раздевалку и раздеваются, и облачаются в золотые простыни, и входят в святую купель. Перед ними кувикулярии несут фонарики, которые владыки, помолившись, зажигают. Перед бассейном стоят препозиты вместе с банщиком. А остальные влахернские мойщики стоят слева от владык. И оттуда они идут влево, в светлый купольный зал. Препозит берет у банщика священное миро и дает его владыкам, а владыки мажут себя им крестообразно собственными руками и моются. А после мытья выходят в маленький внутренний зал и, снимая с себя простыни, облачаются в златотканую одежду». Вот так. Раз я, допустим, Лев VI, что, мне без свидетелей с фонариками со своей Карвонопсидой и в бассейне поплескаться нельзя?..

Руины византийских бань в Месемврии, в которых василевс Константин IV в 682 г. лечил подагру, в то время как болгары уничтожали его войско; на заднем плане – византийский храм Св. Иоанна Крестителя. Несебр, Болгария. Фото Е.В. Старшова

Естественно, Феодора, когда ей позволяло здоровье между родами, принимала деятельное участие в многочисленных и утомительных дворцовых церемониях, равно как и экстраординарных событиях – например, праздновании военных побед супруга над арабами в 831 и 837 гг., включавших званые обеды для полководцев в Иерии (831 г.) и Вриасе (837 г.) на азиатском берегу Босфора, триумфе Феофила, въехавшем в город через древние триумфальные Золотые ворота после проведенной колонны военнопленных, спортивные состязания на ипподроме (арабский хронист особо отметил присутствие Феодоры в императорской кафизме), развлечения и т. п.

Больших разногласий меж супругами, очевидно, не было, хотя хроники запечатлели несколько интересных случаев. Об одном из них уже было упомянуто в 1-й главе, когда Феофил единственный раз изменил своей жене, но покаялся в том перед ней, поскольку она от того сохла и чахла. Интересно еще раз обратиться к этому упоминанию, но уже в контексте: «Изгнал он (Феофил. – Е.С.) из жилищ продажных женщин, расчистил все это место и соорудил там странноприимный дом его имени, красотою красивый, величиной великий, благоуханный и благовидный, в коем губительные страсти изгоняются, спасительная защита является. Так он обошелся с продажными женщинами. Впрочем, как рассказывают, и сам он, плененный красотой одной из служанок Феодоры, прелюбодействовал с ней и жил легкомысленно. Но, когда понял свои прегрешения и что Феодора обо всем знает, сохнет, печалится и страдает, открылся ей и, воздевая руки к Богу, поклялся страшной клятвой, что только единственный раз оступился, и просил прощения у жены» (Продолжатель Феофана, III, 8). Дело в том, что С. Иванов связывает вторую часть сообщения напрямую с первой, делая ее следствием: упомянув бордель – тот самый, который описан в «Патриях» и приписывается Константину Великому и у которого стояла статуя Афродиты, разоблачавшая блудниц (см. ранее) – он указал, что «бордель якобы разрушил император Феофил в IX в. по обету своей жене, когда был пойман ею на измене» – после этого на том месте и был выстроен монастырь Пантократора, главный храм которого (более поздней постройки, XII в.) сохранился, как мечеть Зейрек.

О другом любопытном случае, когда у Феодоры вдруг проявился талант армянки-торговки, сообщает Продолжатель Феофана: «Поскольку пригороды – очей наслаждение – всегда влекут к себе царей, Феофил снес обращенные к морю дворцовые стены с древнего фундамента и в месте, где прежде находилась цистерна, в которой утонул царский сын, превратил сад в террасу и там, восполняя недостающее, ублажал и услаждал себя, как положено. Однажды, когда он там отдыхал, а может быть, согласно рассказу, и обедал, какой-то тяжелогрузный корабль, плывя с попутным ветром под развернутыми парусами, своей огромной тенью накрыл гавань, чем и поверг в изумление царя. Феофил сразу же спросил, чей это корабль и что за припасы везет. В ответ он услышал, что корабль – августы, скрыть этого уже было нельзя, но в тот момент, как передают, он ничего не сказал и отложил разбирательство до дня, когда привык посещать Влахерны. Когда же этот день наступил и царю через одного человека стало известно, что корабль еще стоит на якоре, он отправился по дороге к судну, то есть к Боспору. А оказавшись в сопровождении свиты у кормы корабля, он задал обращенный к синклиту вопрос, повторив его второй и третий раз: “Кто имеет нужду в хлебе, вине или какой другой домашней провизии?” На неоднократно поставленный вопрос они с трудом выдавили ответ, что никто ни в чем не нуждается, пока имеем мы счастье жить под твоей властью, и добавили, что понятия не имеют, чего ради такое спрашивает. “Неужто не знаете, – сказал он, – что августа, моя супруга, превратила меня – царя Божьей милостью в судовладельца”. “А кто когда видел, – прибавил он с душевной горечью, – чтобы ромейский царь или его супруга были купцами?” Его слова остались без ответа, и царь приказал немедля спустить с корабля людей, а само судно предать огню вместе с якорями, парусами и всем грузом. Немало слов сказал он позже, осыпал свою госпожу всевозможными оскорблениями и даже пригрозил лишить ее жизни, если только уличит в чем-нибудь подобном» («Жизнеописания византийских царей», III, 4). В одном из вариантов «Хроники» Симеона Логофета этот эпизод тоже кратко присутствует (есть в издании 1969 г. «Памятники византийской литературы IX–XIV вв.», но отсутствует в полном издании 2014 г., которым в основном пользуется автор предлагаемой читателю книги): «Как-то раз, когда какой-то корабль проходил мимо Вуколеона, царь спросил, чей это корабль, и услыхав, что он принадлежит царице, воскликнул:

– О, горе мне, я становлюсь жалким купцом, если это корабль моей супруги!

Отослав корабль, он повелел сжечь его вместе со всеми товарами» (Царствование Феофила, 5).

Следующая пара эпизодов связана с проблемами тайного иконопочитания в семье Феодоры, поэтому историки относятся к ним критически, как к творчеству иконопочитателей, постфактум делающих из Феодоры стойкую свою представительницу; кроме того, Д. Херрин основательно полагает, что первый эпизод изначально мог быть связан с Евфросиньей, ибо, во-первых, Феоктиста к тому времени вероятнее всего была мертва, а во-вторых, по словам английской исследовательницы, о нем рассказывает Симеон Логофет. Правда, в издании его «Хроники» 2014 г. этого эпизода также нет (как с кораблем), но он вновь наличествует в сборнике 1969 г. – «Мать Феофила Евфросина жила монахиней в своем собственном Гастрийском монастыре (это был ее дом, который она купила у патрикия Никиты и устроила в нем женский монастырь, называвшийся Гастрийским). Призвав к себе дочерей Феодоры (их было пять: Феокла, Анна, Анастасия, Мария и Пульхерия), она неустанно наставляла их в совершенном благочестии, покорности богу, а также призывала поклоняться святым иконам. Это не скрылось от Феофила: возвратив к себе дочерей, он стал их обо всем расспрашивать. Четверо, соблюдая благоразумие, упорно обходили его вопросы, словно какие подводные камни; но Пульхерия, и умом и годами совсем еще дитя, стала рассказывать, как ее там ласкали и угощали всевозможными сладостями, а потом упомянула о поклонении святым иконам. Немного разумея в этом, она сказала, что у бабушки в кивоте много кукол, что она их целовала и давала прикладываться к ним ее сестрам. Это привело царя в бешенство. Не будучи в состоянии сделать что-либо Пульхерии, он запретил своим дочерям приходить к бабушке» (Царствование Феофила, 6). Сложно сказать, является ли этот кусок «оригинальным», возможно, это творение Псевдо-Симеона или иных хронистов, перерабатывавших оригинал Логофета. Так вот, у современника Симеона, Продолжателя Феофана, этот эпизод «перенесен» на мать Феодоры Феоктисту – опять же, для пущего прославления дочери. Сравнив оба фрагмента, читатель увидит, что они явно родственны, порой в отдельных деталях и фразах, древний плагиат – налицо. Так что вновь обращаемся к Продолжателю Феофана, отмечая при этом, что его сочинение проявилось спустя век после описываемых им сейчас событий:

«Феодора (так звали августу) своим рождением сделала честь Пафлагонии, городку Эвиссе, родителю Марину (человеку не безвестному и скромному, а друнгарию или, по утверждению иных, турмарху), матери Феоктисте, именуемой Флориной (оба родителя возросли в благочестии, поклонении святым иконам и, в отличие от всех своих современников, их не отвергали, а, напротив, любили и почитали безмерно). Феодора давно была увенчана царской короной, а ее мать Феоктиста возведена в сан зосты и патрикии. И вот эта Феоктиста начала приглашать в свой дом, купленный ею у патрикия Никиты (он был расположен там, где стоит ныне монастырь Гастриев), дочерей Феодоры – а было их пятеро: Фекла, Анна, Анастасия, Пульхерия и Мария, – завлекала их подарками, коими прельщается обычно женский род, и, обращаясь к каждой в отдельности, молила и заклинала их не робеть, пересилить свою женскую природу, мужаться, решиться на дело, достойное вскормившей их груди, отвергнуть отцовскую ересь, прижать к сердцу и поцеловать образа и святые иконы. И с этими словами она вкладывала их в руки девочкам (она хранила иконы в специальном сундуке), прикладывала к лицу и к губам, благословляла их и побуждала любить образа. Так делала она постоянно, возбуждала во внучках любовь к иконам, и это не осталось тайной для Феофила, который однажды спросил, что за подарки получают они от бабушки и какой благодарности та от них ждет. Остальные очень разумно, словно из ловушек, удачно смогли выпутаться из его вопросов. А вот Пульхерия – совсем младенец и возрастом и умом – назвала и ласки, и много фруктов, прибавив сюда и поклонение святым иконам, при этом в простоте душевной еще и сказала, что много у нее в сундуке лялек, которые она целует и прикладывает к лицу и голове. Ее лепет привел царя в бешенство, но от суровых и жестких мер удержали его достоинство и благочестие этой женщины, но не меньше также и ее право свободной речи (она в открытую порицала непрекращающиеся гонения на исповедников, осуждала его откровенную ересь и только одна и высказывала в открытую всеобщую к нему ненависть). Поэтому царь ограничился тем, что преградил к ней доступ своим дочерям и воспрепятствовал частым их посещениям.

Нечто подобное случилось и с Феодорой. Был у царя один увечный мужичонка по имени Дендрис, ничем от гомеровского Терсита (персонаж “Илиады”, характеризуемый мерзкой внешностью и язвительными речами в адрес греческих вождей. – Е.С.) не отличающийся, речью он обладал невнятной, возбуждал его смех, и во дворце его держали ради увеселения. Как-то, зайдя в царицыны покои, он застал ее прижимающей к сердцу божественные иконы и со рвением подносящей их к своим глазам. Увидев такое зрелище, сей помешанный спросил, что оно означает, и подошел поближе. На что она ответила на народном языке: “Это мои дорогие ляльки, я их очень люблю”. Царь в это время угощался за столом и, когда тот зашел к нему, спросил, где он был. И он ответил, что был у мамы (так он именовал Феодору) и видел, как она из-под подушки доставала красивых лялек. Царь все понял, воспылал гневом и, как встал из-за стола, сразу отправился к жене, осыпал ее всякой бранью и бесстыдным языком своим обозвал идолопоклонницей и передал слова помешанного. На что она, уняв гнев, сразу ответила: “Не так, совсем не так, царь, понял ты это. Мы со служанками смотрелись в зеркало, а Дендрис увидел отраженные там фигуры, пошел и без всякого смысла донес о том господину и царю”. Так удалось ей тогда погасить царский гнев, а через несколько дней она принялась наставлять Дендриса, убедила его держаться тихо и сказала, чтобы никому не сообщал о красивых ляльках. И вот как-то разгоряченный питьем, озлобившийся на Феодору Феофил спросил Дендриса, не целует ли снова мама красивых лялек. А тот, приложив правую руку к губам, а левой держась за задние свои части, ответил: “Помалкивай, помалкивай, царь, молчи о ляльках”. Так это было» («Жизнеописания византийских царей», III, 5–6). В более старом варианте перевода Логофета также присутствует практически идентичный отрывок с шутом, отсутствующий в издании 2014 г.

Дочери Феодоры посещают свою бабку Феоктисту, приучающую их к иконопочитанию. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

До нас дошло восхищенное описание императрицы от арабского поэта Яхъи аль-Газзаля, в 839–840 гг. бывшего послом испанского Кордовского эмирата при дворе Феофила (василевс, потерпевший жестокое поражение при Амории, искал союза с Омейядами, равно как и с Людовиком Благочестивым, планируя выдать за него одну из своих дочерей). Он сравнил Феодору с восходящим солнцем во всей его красе и отметил, что она пленила его своими черными глазами…

Привычный уклад жизни Феодоры, каким бы он ни был в действительности, был нарушен смертью мужа (20 января 842 г.). Умирал Феофил в полном сознании, а вот что сказал и делал перед смертью – есть два радикально противоречащих друг другу взгляда. Согласно одному, он завещал Феодоре оставаться верной его политике и религиозным взглядам, не смещать с патриаршей кафедры своего учителя – Иоанна Грамматика, препоручил ее и малолетнего сына придворному окружению и почил. Согласно второму, Феодора обратила его перед смертью к иконопочитанию, дала ему икону, поцеловав которую, он и отошел (информация тем более интересная, что проистекает от самой Феодоры, о причинах см. ниже). Подвариант – что его обратила срочно прибывшая из монастыря первая любовь, Кассия – об этом уже было упомянуто ранее. Читатель явно понимает, какой из них верен, хотя могло быть и так, что василевс просто умер, а потом уж каждый приписал ему те слова, которые считал нужным для своей партии[59].

Смерть Феофила; видно, как за ним стоит Феодора и ему протягивают икону для поцелуя. Древнерусская миниатюра

В итоге для сохранения власти царственного младенца (уже коронованного за 11 месяцев до того, как соправителя Феофила) сформировался регентский совет в составе императрицы, ее дяди Мануила (впрочем, по иным данным, он погиб в бою еще в 838 г., и вместо него в составе регентского называют другого родственника, Сергия Никетата), ее брата Варды и логофета Феоктиста. На последнем следует остановиться особо, хотя данные о нем весьма противоречивы. Обычно его характеризуют, как евнуха (Продолжатель Феофана, например), что и не оспаривается, хотя одним из обвинений, которое возвел на него стремящийся к единоличной власти Варда, заключалось в том, что Феоктист якобы хотел жениться на его сестре и стать императором. Как известно, для евнуха обе эти задачи были непосильны – либо же такой неискусный был поклеп. Феоктист выдвинулся еще при отце Феофила, Михаиле II, возможно, что принимал какое-то участие в убийстве Льва Армянина – но вопрос, почему тогда его не казнил Феофил, как прочих заговорщиков, в начале своего царствования. «Секретарь чернильницы», т. е. тайный советник Михаила Травла, при Феофиле он дорос до логофета дрома (мы упоминали, что это – уникальная должность, обладатель которой занимал несколько постов, аналогичным современным министерствам иностранных дел, внутренних дел, путей сообщения, также заведующий почтой и запасами вооружения). Характеристика его, мягко скажем, неважная: грубый, властный, заносчивый, как полководец – полный ноль. Объективно можно судить только о последнем, все прочее – зависит от дающего такую характеристику (Симеон Логофет, например: «…некоторые даже перебежали к Амеру из-за тяжелого и невыносимого характера логофета… Этот Феоктист, имея власть над августой, устроил себе дом, баню и сад в так называемой Апсиде, чтобы быть близко ко дворцу. А для своей охраны и безопасности он соорудил также железные ворота в Дафне и определил сторожить их папия» («Хроника», 131, 4, 5). По крайней мере, Феодора тяжелейшим образом восприняла убийство Феоктиста, но об этом – потом. Кроме того, во всем регентском совете именно на его верность, в отличие от коварной и алчной родни, она могла положиться. Будущее покажет правоту высказанных здесь опасений, когда кесарь Варда убьет Феоктиста и свергнет сестру.

Интересно, что в состав совета не вошел патриарх; учитывая, что на смертном одре Феофил настойчиво просил, чтоб его не свергали с кафедры, очевидно, что предстоятель находился в оппозиции к совету. Этот вывод нельзя было б сделать только на основании предсмертной воли василевса (повторим, неизвестно, какова она была в действительности), однако отсутствие имени Иоанна Грамматика среди регентского совета определенно наталкивает на эту мысль, несмотря на то, что и список мог быть составлен задним числом, коль скоро в нем есть разночтения. Соблазнительно противопоставить патриарха-иконоборца иконофильскому клану Феодоры, но ранее уже было показано, что не такими уж ревностными иконопочитателями были пафлагонцы, так что тут все далеко не так просто. Продолжатель Феофана, может, в очередной раз, невольно, отобразил эту враждебность Феодоры к Иоанну – исходя, правда, из сугубо иконоборческого конфликта, но кто знает, не скрывается ли здесь какое зерно истины? «А она, боголюбивая и воистину царица, как услыхала про православие, сказала: “Всегда того желала и радеть о том никогда не переставала, но доныне препятствовали мне полчища синклитиков и вельмож, преданных этой ереси, не меньше их – митрополиты, надзирающие за церковью, а более всех – патриарх, который своими непрестанными советами и наставлениями взрастил и укрепил в моем муже тот хилый росток ереси, что получил он от родителей, а также пристрастил его к пыткам и мучительствам, кои сам ежедневно изобретал против святых людей. Сей несчастный – учитель и наставник всего зла!”» («Жизнеописания византийских царей», IV, 2). Кроме того, сам Феоктист был иконоборец, так что расклад, при котором совет противостоял патриарху, зависел вовсе не от вопроса об иконах.

Между смертью Феофила и восстановлением иконопочитания прошел целый год – наверняка интереснейший и непростой, жаль только, что документальных материалов до обидного мало, и что-то приходится восстанавливать гипотетически, а от решения каких-то важных вопросов вообще приходится отказаться. Ясно одно – сам по себе этот год колебаний показывает, что ни о каком мгновенном и повальном торжестве иконопочитателей речь не идет. Народу вообще многое было все равно, он по-прежнему твердо отличал свою веру – пусть странную, дремучую, какую угодно – от веры начальства, патриарха и правительственных «подсвечников». Мы нисколько не утрируем и не подгоняем нашу современность под византийскую древность, достаточно почитать незашоренные труды, а то и у церковных «историков» нет-нет да и промелькнет здравое зерно неприглядной истины[60]. Явно, что в «верхах» противостояли две партии, и постепенно верх одерживали иконопочитатели, опираясь, как обычно, на толпы буйно-фанатичных монахов, почувствовавших слабину.

Святые Георгий и Феодор Тирон. Детали византийского триптиха с изображениями 40 воинов – мучеников Севастийских и избранных святых воинов-мучеников дают прекрасное представление о внешнем виде византийских воинов Х – XI вв. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

Святые Димитрий и Меркурий

Феоктист, конечно, иконоборец, но притом трезвый политик, ясно видевший возможное поражение иконоборчества под напором возбужденного фанатичными монахами народа; кроме того, после аморийского поражения армия потеряла веру в правоту иконоборчества перед Богом, коль скоро Всевышний позволил учинить такой разгром (и еще множество пленных товарищей томилось у арабов, пока последние из них не были казнены в 845 г.) – а ведь в свое время именно победы Константина V уверили византийское общество в правоте «борьбы с идолами»; стало быть, войско вполне могло подлить масла в огонь своим брожением и недовольством. Значит, Феоктисту оставалось либо пасть – либо возглавить иконопочитательный ренессанс со всеми вытекающими отсюда политико-экономическими выгодами. Кроме того, он вполне мог дать Феодоре понять, что, случись «революция», ни ей, ни маленькому Михаилу, конечно же, не жить. Ш. Диль пишет, что какое-то время Феодора была в нерешительности, какую из противоборствующих сторон поддержать. Более того, он приводит следующие ее слова: «Мой муж, покойный император, был человек мудрый; он знал, что надлежало делать; не можем же мы предать забвению его волю».

Святые Евстафий и Евстратий

Святые Феодор Стратилат и Прокопий

Весьма показательные слова для разоблачения елейной сказочки об идейной восстановительнице иконопочитания! Но очевидно, напор усиливался. Феодоре по идее мог бы помочь патриарх, упертый идейный иконоборец, но по неведомым для нас причинам она его не использовала (вспомним нашу гипотезу о противостоянии регентского совета с патриархом). Это тем более удивительно, что весь высший епископат тогдашней Византии был исключительно иконоборческим (а иным ведь он и быть не мог), хранившим иконоборческое исповедание собора 815 г. – при Льве Армянине, подтвержденное затем на двух соборах при Феофиле, в 833 и 838 гг. Это был огромнейший потенциал, также оставшийся не реализованным. И вот теперь, на фоне этого противостояния, мы, может быть, совершенно неожиданно для читателя переходим к необычной любовной драме византийской императрицы; особую пикантность и остроту она приобретает оттого, что ее любимый уже мертв. В чем же обещанная драма? Все просто. Согласись Феодора на торжество иконопочитателей – что же будет с ее мужем, отцом ее детей, автоматически попадающим в еретики?

Сейчас все это может показаться несерьезным – но пусть читатель хотя бы попробует поставить себя на место византийки IX века, для которой ад и рай – не меньшая реальность, чем этот мир, а то и куда большая! Истинная-то, вечная жизнь – там! А в этом случае судьба раскольника, нераскаявшегося грешника страшна. Итак, мы исходим из того, что затеянная затем Феодорой «большая игра» была вовсе не политикой, но искреннее желание спасти душу мужа от геенны огненной. Это вам не казенная справка о реабилитации… Итак, какие мрачные перспективы мы имеем для мужа Феодоры, исходя из основополагающих принципов богословия по этому вопросу?

Основной тезис – покаяние и, как следствие, божье прощение возможно только при жизни. «В чем застану, в том и сужу», – говорит за Бога св. Иустин Философ («Диалог с Трифоном иудеем», 47)[61]. Святой Киприан Карфагенский подчеркивал – «Да исповедуем каждый свой грех, доколе согрешивший находится еще в сей жизни, когда исповедь его может быть принята» («О падших», 29). Евангельский богач из притчи о Лазаре раскаивается по смерти – но на благое лоно Авраамово перейти уже не может (см. Лк. 16: 19–31). Святой Иоанн Дамаскин писал: «Падение для ангелов есть то же самое, что для людей – смерть. Ибо после падения для них невозможно покаяние, как и для людей после смерти» («Точное изложение Православной веры», II, 4). Священномученик Климент, папа римский, пояснял этот момент так: «Итак, покаемся, пока живем на земле, ибо мы глина в руке художника. Как горшечник, когда делает сосуд, и он в руках его искривится или распадется, может опять восстановить его, а когда поспешит поставить его в горящую печь, тогда уже не поможет ему: так и мы, пока еще живем в мире этом, должны покаяться от всего сердца в том зле, которое мы сделали во плоти, чтобы получить от Господа спасение, доколе имеем время покаяния. Ибо по отшествии нашем из мира мы уже не можем там исповедоваться или покаяться» – цитат можно было бы привести много, но наша цель не в этом, полагаем, сказанного достаточно.

Кроме того, как женщина умная, Феодора не могла не видеть роковых последствий подобного шага для правления своего сына: Михаил III получался сыном еретика, следовательно, его убийство или свержение можно вполне подать под соусом богоугодного дела… Это было страшно, и эту проблему тоже надо было как-то решать – или не создавать вообще. Интересно, конечно, было б знать, сама ль Феодора додумалась до идеи «посмертного прощения» своего мужа, или тут потрудилась какая еще посветлей голова, тот же Феоктист или, может быть, кто из церковных «знатоков» канонов, тот же Мефодий – читатель еще не забыл сицилийского памфлетиста и астролога? Не нужно этого делать, как-никак будущий патриарх!

Мозаичное изображение ада в византийском стиле. Обратите внимание на головы горящих в огне патриарха, василевса, василисы, вельможи и др. Мозаика базилики в Торчелло, Венеция, Италия

Итак, когда идея вызрела, начались «торги», и в их ходе Феодора проявила себя никак уж не кроткой агницей, но, скорее, разъяренной львицей. Т. Сенина верно пишет в предисловии к сборнику фрагментов византийских хроник «Лев Преступник»: «Между смертью императора Феофила в январе 842 г. и восстановлением иконопочитания в марте 843 г. прошло больше года; все это время между правительством и православными шел ожесточенный торг, и предмет его известен как из рассказов хронистов, так и из житий святых: православные, приглашенные на прием к императрице, стали просить ее восстановить иконопочитание, а Феодора взамен потребовала, чтобы они простили Феофила за гонение на иконопочитание и чтобы его имя возносилось в Церкви, как имя православного государя, чему большинство исповедников поначалу жестко воспротивилось, но в конце концов им пришлось уступить воле императрицы, которая пригрозила в случае их отказа царствовать так, “как приняла и научилась от свекра и мужа”. Очевидно, что следует, скорее, говорить о том, что это императрица диктовала условия православным, нежели наоборот. И патриархом… Мефодий стал… благодаря тому, что именно он согласился устроить публичные моления за покойного Феофила, от чего остальные исповедники, по-видимому, категорически отказывались». Обратим внимание, что в поиске консенсуса патриарх Иоанн Грамматик был оперативно низложен[62], так что здесь на волю Феофила никто внимания не обратил, а потом не просто сослан, а еще и предан бичеванию за то, что якобы выковыривал иконам глаза.

Вот конкретные цитаты из переговоров иконопочитателей с императрицей, когда она попыталась купить прощение мужу якобы оставленными им деньгами (эвфимистически обозначенными, как некое завещанное Феофилом «благословение») для обиженных им иконопочитателей: ей было сказано: «Серебро его с ним да будет в погибель! Нет ему части или жребия с благочестивыми и православными, святотатцу и богоборцу. Ибо он был врагом Божиим, и ясно, что таким он и умер!» В ответ на это Феодора, «исполнившись гневом», сказала: «Если вам так думается, идите прочь от меня! Ибо я, как приняла и научилась от свекра и мужа, так и буду царствовать и управлять. Вы же увидите!» – и изгнала оных отцов «не только из дворца, но и из Города» («Акты Давида, Симеона и Георгия», 27). Вот вам и благоверная агница!

То же видим и у Продолжателя Феофана, хотя он, как мог, «пригладил» торги, но не вытравил все до конца, и довольно елейный абзац заканчивается не чем иным, как откровенной угрозой императрицы: «Смотри, как сия благородная жена, не враг, а истинно помощница мужу собрала вместе православных, какие только были на земле, предоставила им право свободной речи и сказала: “О отцы и клир божий, с великой благосклонностью дарую я вам восстановление всечтимых и святых икон, соблаговолите же и вы по справедливости воздать благодарность своей госпоже, причем благодарность не малую и ничтожную, не ту, что и благодарностью назвать нельзя, которая неприлична и неподходяща ни для вас, ее воздающих, ни для меня – просящей, а ту, что была бы и уместна, и солидна, и Богу угодна. А прошу я для своего мужа и царя от Бога прощения, милости и забвения греха. Если этого не случится, не будет ни моего с вами согласия, ни почитания и провозглашения святых икон и не получите вы церковь”» («Жизнеописания византийских царей», IV, 4)».

Переговоры Феодоры с иконоборцами и иконопочитателями. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Далее, согласно тому же источнику, Церковь неловко помялась, памятуя и ссылаясь на приведенное нами учение о невозможности посмертного покаяния и прощения, в ответ на что Феодора представила собравшимся свое свидетельство, мгновенно ставшее решающим: «А когда (императрица) закончила свою речь, православная церковь и ее глава Мефодий сказали: “Справедливого просишь, госпожа, и мы не можем тебе отказать, ибо положено щедро воздавать должную благодарность властителям и благодетелям, если они не правят самовластной рукой и нрав их боголюбив. Но не посягнем на то, что выше нас, не в силах мы, как Бог, простить ушедшего в иной мир. Нам доверены Богом ключи от неба, и мы в силах отворить его любому, однако тем только, кто живет этой жизнью, а не переселился в иную. Иногда, однако, и переселившимся, но тогда только, когда их грехи невелики и сопровождаются раскаянием. Тех же, кто ушел в иной мир и чей приговор ясен, мы не можем освободить от искупления”.

А госпожа, то ли по правде, то ли как иначе пылая любовью к мужу (в чем согласны и мы), клятвенно заверила сей святой хоровод, что в последний его час я плакала, рыдала, все ему выплакала и изобразила, что грозит нам, ненавистным, за эту ересь в сем городе: лишение молитв, проклятий град, восставший народ – и вселилось тогда в него раскаяние в этой ереси. Он попросил их, я протянула, он их с горячностью поцеловал и отдал душу ангелам. Они выслушали ее речь и, чтя нрав августы (как никакая другая была она христолюбива), а также жаждая ввести поклонение святым иконам, общим приговором и мнением объявили, что, если все так и есть, найдет он прощение у Бога, и дали в том письменное удостоверение госпоже. Получив церковь, они отдали святейшему Мефодию чин первосвященства и в первое воскресенье святого поста вместе с самой госпожой совершили всенощное песнопение в святом храме всесвятой Богородицы во Влахернах, а утром с молениями отправились в Великий храм Слова божия. И восстановила церковь свою красу, ибо вновь стали непорочно совершаться святые таинства. И расцвела православная церковь и обновилась подобно орлу, согласно писанию, а все еретики во всей вселенной подверглись унижению вместе с ересиархом» (Там же, IV, 5–6).

Икона «Торжество Православия», XIV в. В верхнем ряду, слева направо: малолетний император Михаил III, императрица Феодора; после иконы – патриарх Мефодий; в нижнем ряду – святые и мученики иконопочитателей. Британский музей, Лондон, Великобритания

Итак, в итоге пресловутый «консенсус» был найден весной 843 г. Стоит обратить внимание на слова хрониста о том, что Феодора все сделала, «пылая любовью к мужу». С одной стороны, он намекает на «благочестивый обман» (так Церковь зовет всякий обман, ведущий, по ее мнению, к благу, хотя любой обман, любая «ложь во благо» недопустимы, если следовать словам Христа: «Ваш отец – диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он – лжец и отец лжи» (Ин.8: 44), с другой – свидетельствует о том, что и называется любовной драмой – да еще какой лихо закрученной! Кстати, вполне возможен вариант того, что обман был частичный, и Феодора на самом деле могла приложить икону к устам умирающего мужа, которому уже было явно ни до чего.

Церковники борзо сочинили напичканную видениями и чудесами повесть сладчайшую о том, как царь Феофил по смерти Богом помилован был – в недавнее время переведена и опубликована Д.Е. Афиногеновым; при этом примечательно, что она была настолько популярна, что попала даже в русские летописи, напр., «Летописец Еллинский и Римский» XIII–XV вв., причем даже в двух вариантах, кратком и пространном; наш перевод с древнерусского первой – краткой – редакции и предлагается читателю: «Слово на собор в 1 воскресенье (великого) поста. О Феофиле царе, как был прощен по смерти. Был царь по имени Феофил, державшийся иконоборческой ереси. Царица же его исповедовала правую веру, имела сына Михаила, и его также правой вере научила. И много плакала она, видя своего мужа, живущего в нечестии. Гневом же Божиим разболелся он лютой болезнью: не мог сомкнуть челюсти и соединить уста, так что и страшно смотреть было (на самом деле Феофил умер от дизентерии, в пространной редакции у Д.Е. Афиногенова такое наказание посредством болезни рта морализаторски поясняется тем, что василевс исказил “учение Церкви и много пустословившие против святых и честных икон”. – Е.С.). Царица же, взяв икону Пречистой Богородицы, приложила к его устам, и сомкнулись они, и в той болезни он и умер[63]. Царица же очень печалилась, так как знала, что муж ее с еретиками будет отведен на муку, и очень хлопотала о том, как бы ему помочь. Много выкупала пленных и бедных [должников], и, припав, молила патриарха Феодосия (так в тексте, явно, что Мефодия. – Е.С.), чтобы принудил всех епископов, и игумнов, и монахов, и всех священников молиться за царя, чтобы Господь избавил его от муки. Патриарх поначалу за это [дело] не брался, но умолила его благочестивая царица Феодора, рыдая, сказала: “Да будет воля Господня”. И заповедал святитель по всей области своей всем епископам, и священникам, и чернецам молиться за Феофила-царя. Было же это моление в первое воскресенье святого поста, называемое Феодóровым. Сам же патриарх, написав имена всех царей-еретиков и вместе с ними Феофила, положил в Великой церкви под покров на престол, и всю неделю молились за царя. И пришел в пятницу, и увидел, что все начертанные письмена целы, а Феофилово [имя] словно и записано не было, и так об этом узнал святитель. В тот же день многие приходили, сообщая, что прощен был Феофил от муки. В ту же субботу, когда патриарх служил в церкви, когда помолился за Феофила, обратился свыше глас к народу, и все услышали: “Вот, ради молитв моих святителей дарую Феофилу прощение, но в другой раз за подобного ему и молиться не начинайте, не послушаю вас!” Тогда царица Феодора очень обрадовалась, получив извещение о муже своем, и совещалась с патриархом собрать Вселенский собор. Также и сын ее Михаил поспешествовал к утверждению правоверия, и повелел проклясть безумную ересь иконоборцев и всех еретиков, а веру православную – прославить. Этот собор и ныне празднуем на прославление святым иконам и на проклятие безбожным еретикам. Удивимся же, братья, человеколюбию Господа Бога нашего и уразумеем, что могут молитвы его святителей, так что даже и по смерти из муки избавили, и удивимся вере и любви к Богу блаженной царицы Феодоры, какую приняла скорбь и как старалась о спасении мужа своего, не щадя ни золота, ни серебра, все раздавая убогим, чтобы от муки мужа искупить. Всех заставила Бога за него молить, и чин черноризцев, убогих, вдов и сирот, так что милостыней по смерти мужа от муки избавила. О таких женах сказано, что и по смерти мужа спасут, не многих таких найдешь, а больше тех, что и не печалятся о смерти мужа, но только [заботятся] о том, что себе на потребу. Порой муж не ведает, что творят богобоязненные жены, творя добро и подавая Бога ради, и мужей своих к тому же понуждают. А есть и иные, бранящие мужей, чтоб не давали, но это полезно всем, кто в жизни своей скорбит, ибо одна есть душа, одно время для жизни, и не уповайте чужими приношениями спастись» («Царство 44 Михаилово, иже царствова в Костянтине-граде»).

Храм Св. Софии, «Великая церковь», ныне – мечеть. Стамбул, Турция

Итак, «посмертная реабилитация Феофила» выглядит вдвойне нелогично – во-первых, уверения Феодоры формально хватило бы для того, чтоб утверждать, что Феофил умер в мире с Богом и Церковью, таким образом, ему не было нужды в посмертном прощении, во-вторых, как было показано ранее, никакого посмертного прощения с точки зрения христианского богословия не существует вообще, ибо покаяние (и как его следствие – прощение Богом) возможно только при жизни. Но Церкви в ее постоянном желании выслужиться перед властью и собственное богословие – не указ. Вот такая логическая «вилка»: если Феофил покаялся – его нет нужды прощать, если нет – прощение невозможно. Но Византия все это как-то мирно проглотила и переварила. В конце концов, стране нужен был покой, и все остались довольны, исключая разве что подвергшихся пыткам и увечьям, которые громогласно заявляли, что на том свете будут перед Господом судиться за свои раны с «прощенным» царем. И довольных оказалось гораздо больше, нежели Феодора, спасшая мужа из ада и упрочившая трон сына[64], и иконопочитатели. Разъясняем, вспомнив позицию всесильного Феоктиста. 843 год показал, что, хотя официально на идеологическом, религиозном и философском уровнях иконоборчество потерпело поражение, однако, когда эпоха иконоборчества завершилась победой иконопочитателей, секуляризованные монастырские земли монахам возвращены не были; богатство Церкви серьезно истощилось, будучи перекачанным в императорскую казну, и сама она оказалась под бдительным контролем государства. То есть фактически экономико-социальная программа, поставленная первым иконоборцем, Львом III, была целиком исполнена – при этом власть полностью «сохранила лицо», в память о чем был «сочинен» новый церковный праздник – «Торжество Православия», отмечаемый в Церкви доныне, а Феодора во благовремении попала во святые. А. Кураев верно подметил: «Торжества 11 марта 843 года (“Торжество Православия”) были не столько восстановлением почитания икон, сколько попыткой объяснить недоумевающему народу, почему новый патриарх-иконопочитатель поминает в молитвах умершего полтора года назад императора-иконоборца. В последующих редакциях тема покаяния императорской власти перед Церковью стала звучать все глуше и глуше».

Впрочем, раскаленное железо, иглы и бичи просто так не забываются: как метко высказался по этому поводу Ш. Диль, «некоторые люди выказали себя более жестокими, чем Бог». Среди страдальцев были упертые, не соглашавшиеся на «прощение» Богом Феофила, и выше это пару раз вскользь уже было очевидно – так иконописец Лазарь заявил Феодоре, что «справедлив Бог, царица, и не забудет моей любви и трудов моих ради него, не предпочтет его ненависть и его безумство» («Жизнеописания византийских царей», III, 13), но диссидентов быстро усмирили – вот, к примеру, весьма показательный отрывок у Продолжателя Феофана: «Как-то раз, справляя в радости этот праздник, Феодора угощала во дворце в Кариане (как уже говорилось, Феофил соорудил его ради дочерей) всю церковную братию. Там присутствовали все иереи и исповедники, а среди них и Феофан из Смирны со своим братом Феодором (анахронизм: Феодор Начертанный умер в 841 г., ранее василевса Феофила. – Е.С.). В разгар пира, когда принесли уже лепешки и сласти, царица, непрерывно и пристально смотревшая на отцов, заметила у них на лбу буквы и заплакала. Они тоже в этот момент, как по согласию, взглянули на нее и увидели, как внимательно она их разглядывает. “По какой причине, госпожа, – спросили они, – ты так пристально смотришь на нас?” “Из-за этих букв, – ответила она, – поражаюсь я и вашему терпению, и жестокости вашего мучителя”. На что блаженный Феофан, нисколько не стесняясь и не вспомнив о принятых решениях, сказал: “О надписи этой мы рассудим с мужем твоим и царем на неподкупном суде божьем”. Опечалилась царица, залилась слезами и сказала: “И это ваше обещание – письменное согласие! Вы не только его не прощаете, но еще и на суд требуете и зовете”. “Нет, – тотчас сказал патриарх, поднявшись со своего места, а также другие иереи, – нет, царица, твердо наше слово, не обращай внимания на пренебрежение этих людей”. Так предано было это забвению, и обычаи церкви остались в неприкосновенности» (Там же, IV, 11). Кто б сомневался?.. Позднее подобные инциденты укрощения строптивых были украшены типичной елейной церковной клюквой, будто сам прощенный Богом Феофил являлся к своим ненавистникам – и то упрекал их в жестокосердии, то просил прощения, уговаривая тем самым помочь ему (зачем только?.. Ведь прощен уже и реабилитирован…).

С другой стороны, кое к кому люди оказались тоже весьма злопамятны, хотя воевать с мертвецами – последнее дело. Известно, что кости самого рьяного василевса-иконоборца, Константина V, были извлечены из императорской усыпальницы, пристроенной Юстинианом к храму Св. Апостолов, сожжены, а прах – развеян; даже его каменный зеленый саркофаг из знаменитого фессалийского мрамора был пущен на распил, и полученные таким образом пластины пошли на отделку одного из строений этого императора – по разным данным, то ли дворца, то ли храма[65]. На образовавшееся пустое место Феодора перевезла прах императрицы Ирины из монастыря, что на Принцевых островах – она рассматривала ее как свою предшественницу в деле восстановления иконопочитания (и не она одна: злые языки утверждали, что Феодора сама готова ослепить своего сына, Михаила III, чтобы царствовать с Феоктистом). В то бурлящее время много покойников «переехало» как в столицу, так и в обратном направлении. С торжествами вернули прах патриарха-исповедника Никифора, Феодора Студита и его брата Иосифа и др.; с другой стороны, выкидывали из мест упокоения и уничтожали останки патриархов-иконоборцев – Анастасия, Константина II, Никиты I, Феодота I Мелиссина-Касситеры, Антония I Кассиматы и, затем, умершего в ссылке Иоанна Грамматика. Как сказано в «Синодике в Неделю Православия» авторства патриарха Мефодия: «Анастасию, Константину и Никите, предводителям ересей при Исаврах, как несвященным и наставникам погибели – анафема. Феодоту, Антонию и Иоанну, друг другу передавшим зло и сменившим друг друга в нечестии, – анафема». Характерно, что царей-иконоборцев – не проклинают; «несть власти, аще не от Бога», а точнее – страшно попам трогать венценосцев… По этому поводу хорошо пишет протодиакон Андрей Кураев: «В византийской традиции император лишь в двух случаях может быть подвергнут церковной критике – если он 1) отказывается от церковной ортодоксии; 2) нарушает церковные правила брака. Никакие личные качества, жестокость, неправосудность, военные поражения или разорение страны не видятся церковными иерархами как повод для церковного наказания царя. Даже Иван Грозный был отлучен от причастия не за опричный террор, а за четвертый (следовательно, запрещенный Собором 920 года) брак… История Феодоры напоминает нам об удивительной особенности византийской идеологии: ни один император в византийской истории не был осужден вселенскими соборами – даже если они были откровенными еретиками и гонителями православия».

В то же время, поскольку было невозможно изгнать с кафедр и храмов всех епископов и клириков-иконоборцев, патриарх Мефодий прибегнул к принципу церковной «икономии» (именно так, через начальную «и», это значит – «домостроительство»), когда ради благих целей уменьшают наказание или вообще амнистируют. Поскольку многие гонители, признав иконопочитание, остались на своих местах, это также вызвало ропот «упертых» и пострадавших, что породило дополнительные конфликты внутри Церкви – но, пожалуй, довольно об этом, это уже другая история.

Здесь же осталось кратко поведать о дальнейшем жизненном пути этой замечательной женщины, хотя на самом деле она заслуживает куда более полного рассказа – другое дело, что никаких любовных драм в ее жизни уже не было… если только логофет Феоктист действительно был евнухом – не будем опять влезать в личную жизнь этих изувеченных, довольно сказанного в 1-й главе, разве что только порой пишут о том, что, несмотря на увечья, некоторые могли не только проникать членом в женское лоно, но даже при этом выдавливать капли какой-то зеленоватой жижицы, естественно, не содержащей спермы и оттого бесплодной (все это подробно расписано в письме Павла Элладика); опыт османского гарема показывал, что бывали поразительные случаи регенерации, отчего за этим делом осуществлялся периодический присмотр (напр., в правление Махмуда II (1808–1839) обнаружили троих таких евнухов, которым немедленно выплатили «увольнительные» и выпроводили из гарема), – ведь евнухов не только кастрировали по-разному (отсечением яичек или их медленным сдавливанием с жертвой в горячей лохани в детском возрасте), но и объект отсечения был различен – это были и яички, и член, или то и другое вместе (правда, в последнем случае была очень высока смертность). Кто там знает, что, как и у кого отросло и функционировало…

Императорские саркофаги во дворе Археологического музея Стамбула

Возвращаемся к Феодоре, вот еще несколько штрихов к портрету этой правительницы. В 853 г. болгары нарушили границу и напали на Византию, надеясь, что женщина на престоле не окажет им серьезного сопротивления; однако Феодора послала царю Борису I следующее преисполненное достоинства и язвительности письмо: «Я буду воевать и надеюсь тебя одолеть, а если – нет, и победишь ты, то все равно возьму верх и одержу явную победу я, ведь ты нанесешь поражение не мужчине, а женщине» (Продолжатель Феофана. «Жизнеописания византийских царей», IV, 13). Действительно, происшедшее позже столкновение закончилось не в пользу агрессора. Византийский флот в 853 г. отбил у арабов Крит и сжег их флот в дельте Нила. Золото просто текло в казну. Ш. Диль пишет: «В особенности она (Феодора. – Е.С.) поставила себе задачей хорошее управление финансами империи. Говорят, она понимала финансовые вопросы (далее французский автор пересказывает случай с торговым кораблем Феодоры, сожженным Феофилом. – Е.С.)… Не входя в подробности этого происшествия, надо заметить, что Феодора умела управлять государственной казной не хуже, чем своей. Когда она сложила с себя власть, казна была достаточно полна».

Редкая золотая монета периода регентства Феодоры: на аверсе – малолетний Михаил III с сестрой, августой Феклой; на реверсе – императрица Феодора

Еще в заслугу Феодоре ставят начало широкой миссии по распространению христианства среди окрестных империи народов (венцом которой считается миссия святых равноапостольных Кирилла и Мефодия по просвещению славян при сыне Феодоры Михаиле). Может, императрица тем самым и заботилась о спасении душ – своей и новообращенных, этого совсем исключать нельзя, – однако налицо и политический фактор сего деяния. Имперская политика Византии придавала огромное значение обращению в христианство окрестных врагов, в том числе славян, болгар, русов; крещение «варваров» воспринималось как залог подчинения имперской воле. Также и «варвары», ища дружбы с империей, вводили в подвластных им землях христианство византийского образца. Отношение византийцев к просвещению язычников светом веры Христовой было двояким. С одной стороны – исполнение, причем вполне искреннее, заповеди Христовой – «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их исполнять всё, что Я заповедал вам» (Мф. 28: 19–20); и также: «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет» (Мк. 16: 15–16); при этом святой апостол Павел добавляет о самой сути миссионерства: «Как веровать в того, о ком не слышали? Как слышать без проповедающего? И как проповедовать, если не будут посланы?» (Рим. 10: 14–15). С другой – тот же Продолжатель Феофана, к примеру, пишет: «Неразумно отдавать свое добро другим и делать доступным для язычников то знание о Сущем, благодаря которому род ромеев стал предметом восхищения». С. Иванов так толкует эту мысль византийского автора: «(У Продолжателя Феофана) намек на Нагорную проповедь… переосмыслен в политических понятиях: варвары – это свиньи, а византийское христианство – святыня и жемчуг. Варвары могут лишь осквернить все это, да вдобавок и нанести Империи ущерб. Видимо, такое же отношение было выражено в одном не сохранившемся экзегетическом сочинении епископа Мефодия, известном лишь благодаря полемике с ним Фотия. Мефодий утверждал, что евангельский запрет “метать бисер перед свиньями” означает, будто “перед погрязшими в нечестии… Христос не велел излагать Божественное учение, ибо они не способны его усвоить”. Фотий критикует подобную интерпретацию: “(Учение) было передано и возвещено Христовыми учениками всем эллинам и прочим неверным, что привело их от нечестия к вере во Христа… Следовательно, нельзя считать, что бисер – это тайное учение, а свиньи – неверные, это было бы кощунством!”» Так или иначе, дело духовное было далеко не без пользы светской власти.

Есть у Продолжателя Феофана сведения о приключениях сестры болгарского хана, в достоверности которых историки сомневаются, однако их следует привести, поскольку Д. Херрин отводит в них Феодоре довольно знаковую роль – обращения ханши, хоть прямо хронист об этом и не говорит: «То ли из-за какого-то сна или видения, то ли по другой причине написала Феодора архонту Болгарии Борису и настоятельно попросила его разыскать и обнаружить некоего монаха по имени Феодор, по прозвищу Куфара (он незадолго до того попал в плен) и настоятельно попросила за любой выкуп отослать его к ней. Тогда и Борис воспользовался поводом и попросил через послов за свою сестру, плененную раньше ромеями и жившую тогда в царском дворце. Та же, счастливо обращенная в веру, обученная за время плена грамоте, да и вообще весьма уважавшая христианский чин, богопочитание и наше учение, как вернулась, не переставая стала молить брата, взывать к нему и бросать в Бориса семена веры. Борис же (а был он уже немного наставлен упомянутым Куфарой и знаком с таинствами) отправил монаха и в награду получил сестру. Впрочем, он остался, каким был, костенел в безверии и чтил свое суеверие. Однако бич божий (это был голод, когда перевоспитываются и отлучаются от зла люди грубые и земной природы) постиг и изнурял его землю. И велел он призвать на защиту от беды Бога, того самого, коего постоянно чтили и восславляли его сестра и Феодор. Избавившись же от бед, обратился к богопочитанию, сподобился в купели второго рождения и переименован был в Михаила, по имени царя – и все от руки посланного ему из царицы городов[66] архиерея» («Жизнеописания византийских царей», IV, 14).

Отдельно стоит сказать о Феодоре и еретиках-павликианах. Движение павликиан было не столько ересью, сколько социальным движением угнетенных низов (как это позднее было и в Европе). Зародившееся в VII веке в Армении, два века спустя оно широко разлилось по Византии. Отстаивая якобы учение святого апостола Павла, как они его понимали, назвавшие себя в его честь павликиане провозгласили себя истинными христианами, называя «официальных» православных христиан «ромеями», как бы подчеркивая этим уклонение государственной Церкви в римское язычество. Та, разумеется, это вынести не могла, и обратилась к верховной власти; как любая власть всегда и везде, и она о народе думала мало и не брезговала истреблять своих подданных в весьма значительных масштабах. При Феодоре павликиан погибло порядка 100 000, причем их топили, вешали, рубили, жгли, сажали на колья – в общем, ассортимент государственных средств убеждения был весьма велик, а имущество бедолаг отходило, разумеется, в императорскую казну. Свою роль в их преследовании сыграл Петрона – брат императрицы; как стратег Фракисийской фемы, в 856 г. он разбил павликиан при Мелитене. Позже восстание павликиан переродится в форменную войну, в результате которой империя чуть не потеряет всю Малую Азию, однако к 872 г. все будет кончено, число убитых достигнет порядка 400 000.

Царица Феодора. Современная греческая икона

А подраставший сын начал уже дурить вовсю – о нем много писали хронисты, и все как один черной краской. Вполне реально допуская, что они исполняли госзаказ василевсов Македонской династии, чей пращур Василий убил Михаила III и занял его престол, не стоит забывать, что дыма без огня не бывает. Недаром он остался в истории с прозвищами «Пьяница» и «Второй Нерон». Феодора хотела его образумить, женив в 855 г. на видной аристократке Евдокии Декаполитиссе[67], однако Михаил был холоден к ней, предпочитая наложницу Евдокию Ингерину – судя по всему, дочь варяга Ингвара (в русском варианте это имя известно как Игорь). Как пишет Продолжатель Феофана, однажды «некоему патрикию (звали его Имерий Свинья, прозван же так был из-за своего отвратительного облика), сквернослову, который в присутствии царя и сотрапезников испускал грохот из своего поганого брюха и этим грохотом гасил зажженную свечу, Михаил за сие необыкновенное чудо пожаловал сто литр[68] золота» («Жизнеописания византийских царей», IV, 21). Однажды в этом стиле молодой человек вместе с сотрапезниками поиздевался и над собственной матерью: «Была у него компания, все сатиры, гнусные и разнузданные сквернословы, которых вполне можно было бы назвать вакховыми тиасотами. Этих людей чтил он и уважал и, унижая божественное, облачал их в золототканые священнические одежды, преступно и святотатственно принуждал их к исполнению священных обрядов, их предводителя – Грила именем – называл патриархом, а одиннадцать остальных – митрополитами самых значительных и сиятельных престолов. И считал Михаил, что ему царство не в радость, если сам не будет в этой компании, и потому назначил и именовал себя митрополитом Колонии. А когда надо было петь и совершать таинства, они исполняли гимны под кифары, а на слова иереев иногда в подражание службе отвечали тихо и ясно, а иногда пронзительными и развязными выкриками. Золоченые же сосуды, жемчугом унизанные, они наполняли горчицей и перцем и передавали вкусить желающим, и таким способом издевались над непорочным таинством. Сей Грил, восседая на осле, совершал торжественные выходы и красовался в окружении своего дионисова сборища. И как-то случилось ему встретиться с блаженным патриархом Игнатием, шествовавшим во главе святого клира с церковными молениями. Как увидел его Грил, обрадовался такому случаю, начал свое бряцание, подобрал плащ, вместе с сообщниками своими ударил посильней по струнам и обрушил брань и сквернословие на этих непорочных. И Феодору, свою мать, еще при жизни ее, когда пребывала она во дворце, позвал царь получить от него благословение, изобразив так, будто он и есть блаженный Игнатий. Когда же эта святая женщина в благочестии и страхе божием пришла и распростерлась на полу, прося помолиться за нее (ловко спрятав бороду (патриарх Игнатий был скопец, в младые годы лишенный естества, когда был свергнут его отец, император Михаил I. – Е.С.), Грил до поры до времени скрывал, кто он такой), тот испустил зловонный грохот и безобразные речи, что и навлекло на него проклятия Феодоры и прочих благочестивых людей. Пророча, предрекла она Михаилу, что оставит его провидение и рука божия» (Там же, 38–39; тот же случай описан Константином Багрянородным в жизнеописании своего деда, Василия Македонянина, составляющем отдельную книгу в сборнике Продолжателя Феофана см.: V, 23) [69].

Вот из этой пьяной тучи и грянула молния, и относительно блестящее правление Феодоры постигла катастрофа – подросший сын сам захотел царствовати и всем владети, и с помощью кесаря Варды Феоктист был убит (20 ноября 855 г.). Продолжатель Феофана пишет, что «очень любил этот Варда царскую власть, причем не той любовью, что другие, которая то вспыхивает, то сдерживается узами разума, а необузданной и неизбывной» («Жизнеописания византийский царей», IV, 18). Более того, ходили глухие слухи насчет того, что к убийству причастна Каломария – сестра Варды и Феодоры. Показательна реакция императрицы: «А Феодора, как узнала об убийстве, бросилась бежать с распущенными волосами, рыдая и плача, наполняя стенаниями царский дворец и осыпая проклятиями обоих: “Мерзкие и бесстыдные звери, – кричала она, – так вот как ты, неблагодарное отродье, отплатил своему второму отцу злом за добро? А ты, завистливый и отвратный демон, осквернил мою власть, которую блюла незапятнанной и чистой? Не укроются ваши преступления от Бога, не иначе как предаст он вас обоих одной губительной смерти!” И, воздев руки, воззвала к Богу: “Дай, господи, дай увидеть возмездие за этого человека”. Не могли они выносить ее непрерывных проклятий и поношений и, поскольку Варда шел дальше своим путем, порешили изгнать ее из дворца и уже прямой дорогой двигаться к поставленной цели. Феодора это поняла (была она прозорлива и догадлива), но решила не сопротивляться, дабы избежать жертв и вреда для единоплеменников. А вот скопленные во дворце богатства решила предъявить синклиту, чтобы и сына предостеречь от расточительных трат, и собственную добродетель доказать. И заявила она во всеуслышание, что имеется в царской казне золота – девяносто тысяч кентинариев (М.В. Левченко предпочитает подправить это на более реальную цифру – 1090 кентинариев, 35 миллионов советских золотых рублей. – Е.С.), серебра же три тысячи, что часть денег добыл и накопил ее муж, а часть она сама, ибо не любит роскошествовать и расточать средства. Такой была царская сокровищница, однако ее полностью истощил своим неразумием и неуместной щедростью Михаил» (Там же, IV, 19–20). Тем самым она, предчувствуя грядущие беды государства, отчиталась, давая тем самым понять, что не в ответе за грядущие растраты своего непутевого сына.

Убийство кесаря Варды. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Этого, однако, дорвавшимся до власти оказалось мало: в марте 856 г. случилось следующее: «В то время имела обыкновение Феодора постоянно посещать божий храм во Влахернах, дабы воздавать богу молитвы и мыться в бане. Когда она как-то туда явилась, Михаил с Вардой, послав ее брата Петрону, постригли ее вместе с дочерьми и заключили в Кариане во дворце. Позже они дважды отправляли людей, чтобы забрать их богатство, и не позволили женщинам жить по-царски, а лишь как частным и обыкновенным лицам» (Там же, IV, 22). Симеон Логофет добавляет: «Феодора… как и следовало ожидать, разгневалась на Михаила и остальных, кто совершили это убийство (Феоктиста. – Е.С.). И, хотя император всяческим образом исхищрялся, как бы задобрить мать, она оставалась безутешной, ни гнева не унимая, ни утешений никаких не принимая: вразумлять, увещевать и убеждать ее было, что морскую бурю. Поэтому император, переменившись как в душе и мыслях, так и в облике и действиях, стал столькими же способами досаждать ей, сколькими прежде изображал услужливость. И вот своих сестер Феклу, Анастасию и Анну он изгоняет из дворца, отправив их во [дворец] Кариана, а Пульхерию, как любимицу матери, отправил в Гастрийскую обитель. Вскоре затем он так собрал всех их в Гастрийской обители и постриг, облекши их в монашеское одеяние» («Хроника», 131, 21). Возможно, Феодора сама дала повод к ужесточению режима по отношению к себе, т. к. Ш. Диль полагает, что она из мести за Феоктиста планировала устранить родного брата. «Житие» говорит о том, что некие высокие чины хотели осуществить переворот в ее пользу, восстановив ее в качестве регента, но она отказалась. С другой стороны, есть данные, что она до самого 558 г. занимала свое место во дворце, как Михаил с Вардой ни старались выжить ее оттуда: василевс приказал патриарху Игнатию постричь свою мать (и сестер заодно) в монахини, но тот отказался, мотивируя, что постриг – дело добровольное; возможно, этим и объясняется замена несговорчивого и упертого Игнатия на просвещенного профессора Фотия, за неделю прошедшего все ступени церковной иерархии! По крайней мере, послание римского папы Николая I низложенному Игнатию от 13 ноября 866 г. прямо содержит реакцию на жалобы Игнатия по поводу принуждения его к постригу императрицы и царевен (Игнатий жаловался папе на свое низложение и просил его выступить своим защитником).

Золотой солид с изображением Михаила III

Что же касается сообщений насчет Феклы – не все так однозначно, данным (у Продолжателя Феофана) о ее благочестивой жизни, основанных ею часовнях и т. п. противостоят сведения иного рода – что она принимала непосредственное участие в безумствах своего брата и, в частности, стала любовницей Василия Македонянина. И пишет об этом тот же автор: «Михаил развел Василия с его женой Марией, дав в жену Евдокию Ингерину и определив ему считать ее законной женой, ведь она была наложницей императора, и он весьма любил ее за красоту. А прежнюю его жену Марию, дав ей золота и всего прочего, отослал в Македонию восвояси. Феклу же, свою родную сестру, он свел с Василием, чтобы тот обладал ею частным образом» (Там же, 131, 32). Жизнь последнего – тоже своего рода история Золушки, но в мужском варианте. Выйдя из низов народных благодаря чудовищной силе и покровительству богатейшей аристократки Данилиды, он около 856 г. был замечен Михаилом, приближен ко двору и вскоре достиг чина паракимомена – царского спальника. Должность была столь ответственной и давала столько теоретических возможностей убить василевса, что ее поручали, как правило, только евнухам. Здесь произошло исключение, только подтвердившее справедливость правила. Как читатель только что узнал от Симеона Логофета, Михаил «сплавил» верному другу надоевшую ему любовницу, Евдокию Ингерину, на которой тот женился (865 г.), а в придачу, по родственному обмену, дал ему и Феклу; при этом василевс периодически навещал Ингерину, так что вопрос об отцовстве будущего Льва VI никогда не сможет быть решен в точности (учитывая, что Василий нередко поколачивал сына и даже держал его в заключении, возможно, он все же был сыном Михаила). По другой версии, Василий послужил Михаилу только ширмой – женившись против воли (но по воле Феодоры) на Декаполитиссе, Михаил браком Ингерины с Василием обеспечил себе полную возможность спать с любимой женщиной, остававшейся «в шаговой доступности» – которую Феодора просто ненавидела (Ингерина платила ей тем же). Может, и Фекла была выдана Михаилом Василию, чтоб ему было, с кем спать, и не касаться при этом Ингерины? Возможно все. Декаполитисса Михаилу не рожала – а может, он и вовсе с ней не спал. Ингерина рожала детей, официально признанных Василием, а чьи они были – Бог весть, а коль его несть, тогда и вообще никто не знает.

Сообщения хронистов об обмороке Феодоры, впервые увидевшей Василия, определив по неким заранее известным ей знакам, что это и есть тот человек, который «погубит наш род», и о пророческих словах кесаря Варды, что они впустили во дворец льва, который всех пожрет – конечно, фантазии постфактум, исходя из всего свершившегося, тем более что, скорее всего, Василий появился при дворе уже после падения Феодоры (оставляем вопрос о ее местопребывании в 556–558 гг. в стороне – будь то двор или монастырь, прежней роли она не играла и положения своего лишилась). Действительно, Василий подговорил Михаила убить дядю (866 г.)[70], после чего стал соправителем Михаила. До вожделенной единоличной власти оставалось сделать всего лишь один, но важнейший шаг… Но до его свершения, по предположению Диля, после убийства своего брата Варды Феодора могла ненадолго вернуть утраченное положение, начав оказывать влияние на сына, и более того – интриговать против Василия (а по Д. Херрин, ее реабилитация как августы могла и вовсе состояться в 863 г., когда Петрона разбил войско эмира Милитены и убил его самого, тогда было большое празднество, и в документах упомянуты «императрицы»; впрочем, это могло относиться и к вынутой из монастыря порфирородной Фекле, позже отданной Македонянину). Источники отмечают, что над его головой начали сгущаться тучи, и это подтолкнуло его к действию.

И вот последнее упоминание об опальной императрице Феодоре датировано 23/24 сентября 867 г. – когда она с дочерьми прибыла из монастыря, чтобы обнять труп своего сына; Михаил лежал на полу с отсеченными руками и вывалившимися из распоротого живота внутренностями. Так началось царствование убившего его фаворита Василия I Македонянина.

Феодора умерла вскоре после гибели сына. Порой датой ее смерти неверно называют 11 февраля 867 г. – тогда Михаил III был еще жив. Очевидно, это происходит от ошибочной опоры на ее «Житие». Данный памятник, вообще малоисторичный по своей сути, представляет нам несколько иную картину – только непонятно зачем. То ли щадит Феодору, чтоб она не была свидетельницей смерти сына, то ли оттого, что так оно назидательнее – сложно сказать. Ложь не красит, по-любому. Суть рассказки в том, что якобы Феодора, умирая раньше сына, настойчиво заповедала ему быть праведным, боголюбивым и т. п., а не то случится… в общем, что и случилось. Д. Херрин простейшим образом доказала ложность этой версии: если б Феодора умерла до смерти Михаила, она была бы погребена в императорском мавзолее, рядом с мужем. Учитывая, что ее погребли в монастыре Гастрии, где она жила фактически в заточении после свержения ее династии Василием, единственно верной остается версия о том, что она пережила сына.

Убийство Михаила III. Византийская миниатюра

«Книга церемоний» сохранила перечисление могил семьи Феодоры в монастыре Гастрии (пер. с англ. – Е.С.): «В правой стороне [храма] по направлению к востоку [лежат] блаженная Феодора, жена Феофила, и ее три дочери (Анна пожелала быть похороненной с императрицей Евфросиньей. – Е.С.). Напротив – каменный саркофаг Петроны, который был доместиком схол и братом блаженной императрицы Феодоры. И в нартексе того же храма [лежит] Феоктиста (ее мать), и рядом – Ирина, дочь кесаря Варды, и далее – нижняя челюсть самого Варды» (II, 42, 647.16—648.8).

Кстати, Феклу Василий немедленно прогнал от себя, потом она, видимо, то ли вышла замуж, то ли просто жила с неким Иоанном Неатокомитом (покойный брат нарочно не давал своим сестрам позволения на брак, для чего и постриг – боялся, что они нарожают конкурирующее с ним и его предполагаемыми отпрысками потомством[71] – интересно, как Фекла обошла свой постриг? Как насильный? Даже это было крайне затруднительно; видимо, просто жила женщина с мужчиной, вот и весь сказ). И вот в итоге василевс завладел всем ее имуществом, причем ее еще и побили, и развели, как сообщает Симеон Логофет: «Когда Фекла, сестра императора [Михаила], послала к императору с каким-то вопросом Метрия, своего человека, то император спросил его: “За кем твоя госпожа?” Тот сказал: “За Неатокомитом”. Тотчас же император, послав, привел его, побив, постриг и облачил в монашеское одеяние. Точно так же, послав Прокопия, своего протовестиария, он побил и Феклу – тот, взяв все ее деньги, принес императору. А Неатокомита после этого он сделал икономом в Великой церкви» («Хроника», 132, 9). Такова оказалась печальная участь коронованной византийской августы, несостоявшейся невестки императора Людовика Благочестивого.

Император Лев VI Мудрый перед Христом. Фрагмент мозаики храма Св. Софии, Стамбул, Турция. Возможно, это внук Феодоры

Храм Старой Митрополии, где покоится тело царицы Феодоры. Корфу, Греция. Фото Е.В. Старшова

Излишне говорить о том, в каком состоянии бывшая императрица встречала смертный час. Сын, непутевый, но любимый, может, оттого еще больше любимый, что непутевый – убит, а убийца его царствует. С ним – Ингерина, ненавидимая Феодорой и в свою очередь ненавидимая ею за то, что она не допустила ее свадьбы с Михаилом – а ведь, возможно, это был бы лучший выход из положения, знай Феодора, что будет в финале. Ненавистная Михаилу Евдокия Декаполитисса так и не родила, дочери Феодоры также лишены потомства; Аморийская династия, об упрочении которой так радели Михаил Травл и Феофил, пришла к концу. Знала Феодора, или хотя бы надеялась ли, что Лев (будущий василевс, но тогда всего лишь второй в очереди после Константина, сына Василия от 1-го брака) все же сын Михаила? Да и важно ль, будет ли он править, лишь бы жил и имел потомство… От тяжких дум своих никуда не денешься, и вряд ли их прогонит, вряд ли облегчит боль и скорбь боженькин образок, с которым позже саму Феодору будут изображать на иконах… Как человек верующий, она могла сделать для себя только один страшный вывод – богооставленность[72]…

Деталь раки с телом Феодоры. Фото Е.В. Старшова

Но история Феодоры на ее кончине не заканчивается. Тело ее (вместе с телом одного из самых почитаемых греческих святых, св. Спиридона Тримифунтского) при взятии турками Константинополя было вывезено греческим священником Георгием Полиевктом и в 1460 г. перевезено на Корфу, где и доныне покоится в серебряной раке в храме Старой Митрополии, у самого берега моря. Учитывая, что, видимо, все прочие известные останки правителей Византии были выкинуты турками при разорении храма Св. Апостолов и усыпальницы при нем[73] (теперь на его месте – мечеть Фатих, выстроенная после сноса византийского храма в 1461 г., некоторые саркофаги – в музее Стамбула, выставлены под открытым небом, у храма Св. Софии и в иных местах[74]), было бы интересно провести соответствующие анатомические и компьютерные исследования, давшие бы нам больше данных о Феодоре, – мы смогли бы узнать, какого она была роста, обильной телесами или поджарой, высокой или низкорослой, чем питалась, какой образ жизни вела, от каких недугов страдала (все это, к примеру, смог установить относительно св. Николая Чудотворца итальянский профессор Луиджи Мартино, исследовав его кости); вполне можно было бы восстановить по черепу ее внешний облик, и т. п. Согласитесь, это была бы уникальная возможность получить дополнительную информацию, кроме скупых строк хронистов, писавших по большей части век спустя после происходивших событий, и заглянуть в лицо женщины, очаровавшей императора Феофила и кордовского посла почти 1200 лет назад…

Если желают видеть в византийской истории образ сущего демона во плоти – императрица Феофано прекрасно для этого подойдет. Как-никак, историки – в том числе и древние, византийские, что важно – считают, что на ее совести как минимум смерть трех императоров, из которых двое были ее мужьями (и, возможно, четвертого, из чувства самосохранения отказавшегося стать ее очередным мужем, а также пятого, свергнутого Стефана Лакапина, которого она ненавидела и который как-то весьма скоропостижно скончался после трапезы). Другой вопрос – насколько они объективны. И поскольку у нас не бульварное чтиво, нельзя не отметить, что Феофано отчасти может быть просто жертвой злой молвы и печально складывающихся обстоятельств; в то же время ее участие в убийстве Никифора II Фоки несомненно. Поэтому пусть каждый думает, как считает нужным, мы же попробуем рассказать об этой женщине и обуревающих ее страстях на основании византийских хроник и иной информации, которую удалось обнаружить.

Императрица Феофано. Фрагмент миниатюры Мадридского кодекса Скилицы. Правда, художник не принял в расчет, что Феофано в момент предполагаемого отравления Константина VII (именно этот эпизод отображен на миниатюре) была возрастом всего лет в 19, а здесь очень уж она стара

Начало ее жизненного пути, датируемое примерно 940 г., покрыто тьмой. Известно, что дочь простого лаконского трактирщика Кротира, «красотой и изяществом превосходившая всех женщин, которые тогда были», изначально носила имя Анастасии[75], и в соответствии с ее происхождением и социальным положением площадка для имперского старта была у нее более чем скромной – не лучше, чем у Феодоры I, жены Юстиниана. Дело в том – и это было отмечено в 1-й главе – что, по воззрениям византийцев, трактирщицы и актрисы приравнивались не только друг к другу, но и к проституткам. И в этом была большая горькая доля истины, причем совершенно не было разницы, была ль женщина просто трактирной прислугой, дочерью хозяина (а порой и женой, чего уж там) или сама была хозяйкой: всем им исправно приходилось предоставлять постояльцам услуги по византийской системе «ультра все включено».

Вот, к примеру, что записал позднеантичный историк Зосим касательно Елены, матери Константина I, всеми признаваемой по происхождению трактирщицей либо дочерью трактирщика: «Когда в Риме была выставлена статуя Максенция, сына Максимиана Геркулия [25 июля 34 г.] (такова была традиция), последний счел невыносимым, что Константин – сын шлюхи, сможет осуществить свои желания, в то время как он – сын такого великого императора, должен безучастно оставаться в стороне и позволять другим получить власть, принадлежавшую ему по наследству» («Новая история», II, 9, 2).

Эпитеты, прилагаемые к матери Константина, очевидно заслуженны; дело в том, что, признавая в ней «трактирное происхождение», либо по неведению, либо из ложного стыда не делают следующего шага. Просто что в Античности, а затем и в Византии трактирная женщина оказывала посетителям и интимные услуги, что было в полном порядке вещей, как написал в своей работе «От гетеры до игуменьи. Женщина в Ранней Византии: мир чувств и жизнь тела» Н.Н. Болгов: «Законодательство Юстиниана показывает, что византийская проституция обнаруживала такую же дифференциацию и специализацию, как греко-римская. Публичные дома, театральная и уличная проституции, трактиры с женской прислугой – все это мы находим в Византии… Местом узаконенного обычаем разврата были трактиры. В Дигестах (XXIII, 2, 43) отмечается как массовое явление изобилие женщин, “бесстыдно ведущих себя в трактире или в другом заведении”. Палладий Еленопольский как общее место говорит о том, что “в харчевнях было множество блудниц” (Диалог с Феодором, XX). И конечно же, процветал разврат в гостиницах (ксенодохиях) и дворах, где происходила смена лошадей и путешественники останавливались на кратковременный отдых».

Доказательств хватит даже в житиях святых (не кастрированных нынешней церковной цензурой, разумеется, а в византийских оригиналах) – к примеру, Мария, мать св. Феодора Сикеота, владела гостиницей и публичным домом на императорской дороге в Сикеоне, что в малоазийской Галатии. Тамошний повар умудрялся сочетать работу в подобном заведении с набожностью и соблюдением постов, а качество его кулинарии было столь высоким, что Мария, благодаря его умению, способностям и репутации, превратила заурядную бордель-харчевню в заведение гораздо более высшего класса, охотно посещаемое разного рода начальниками и чиновниками.

Руины византийского публичного дома в Эфесе. Турция. Фото Е.В. Старшова

Михаил Пселл, знаменитый историк и философ Х в., пересекая вместе с неким монахом Илией Мраморное море, был вынужден слушать его рассуждения о константинопольских проститутках, кто из них хорошо подходил для своей работы, а кто – нет, и также святой отец перечислил всех трактирщиц, которые тайно или явно торговали собой (письмо 97).

Так что – понятно, откуда вылетела птица и с каким багажом.

О ее «трактирном прошлом» сообщает Иоанн Скилица, трудившийся на рубеже XI–XII вв., повествуя об устранении Романом отца «с ведома своей жены, взятой из харчевни» (246[76]; ко всему этому мы вернемся позже и изложим по порядку). Вообще, автор желчный, злой, острый, так что сложно понять, пишет ли он свои ужастики, опираясь на правду, или исходя из особенностей своей натуры.

Историк Х в. Лев Диакон, описывавший современные ему события, просто сообщает о Феофано, что «хотя она была из незнатного рода, но превосходила всех женщин своего времени красотой и соразмерностью телосложения, поэтому самодержец Роман и взял ее в жены» («История», II, 10). В другом месте он упоминает о ее лаконском происхождении – «(Никифор Фока) сочетался браком с супругой Романа, прекрасной обликом чистокровной лакедемонянкой» (там же, III, 9). Продолжатель Феофана, как явный представитель официального летописания (его труд как раз обрывается на царствовании первого мужа Феофано), без зазрений совести делает попытку «подправить» происхождение императрицы: «И в жены своему сыну царю Роману (Константин Багрянородный) дал девушку от благородных родителей, дочь Кратера, телом красивую, видом прекрасную, душой чистую, Анастасию именем. И по достоинству была она названа Багрянородным Феофано[77], как от Бога явленная и избранная. И совершились свадебные торжества во всеудивительном триклинии Юстиниана Ринотмета. И засияли радость и веселие для Багрянородного и августы Елены, что обвенчали сына с девой из древнего рода» («Жизнеописания византийских царей», VI, «Самодержавное правление Константина», 39). Переводчик и комментатор феофанова творения, Я.Н. Любарский, справедливо отмечает: «Другие византийские авторы, а вслед за ними и ученые нового времени, очень сомневаются в древности и знатности рода Феофано. Скорее, наоборот, Феофано была низкого происхождения и завоевала любовь Романа лишь своей необыкновенной красотой, о которой пишут почти все авторы. Феофано, пользовавшаяся вниманием и любовью трех царственных особ, заслужила у позднейших исследователей и романистов славу “роковой красавицы”».

Царская трапеза. Мозаика в византийском стиле, собор Сан-Марко, Венеция, Италия

То, что молодой престолонаследник (р. в 939 г.) «подцепил» будущую жену в харчевне – совершенно неудивительно при его образе жизни. Константин Багрянородный учил его и воспитывал, о чем свидетельствуют не только хронисты, но и труды самого василевса, частично дожившие до нашего времени – знаменитейший труд «Об управлении империей», адресованный как раз сыну, как будущему самодержцу; затем – «Книга церемоний», не раз упомянутая ранее; жизнеописание деда – Василия Македонянина; наконец, гигантские энциклопедические своды по различным отраслям наук – агрономии, медицине, зоологии и ветеринарии, военной тактике, дипломатии, юриспруденции, госуправлении, церемониях и т. д. – всего числом 53 (почти все – утрачены). Современник отмечал, что он мог давать дельные наставления совершенно разным людям – живописцам, каменотесам, плотникам, ювелирам, кузнецам… Но в отношении сына напрасно он старался. Роман походил на отца только в одном, и то в пороке – пристрастии к вину. Его короткое царствование продлилось всего 4 года…

Читать панегирик Продолжателя Феофана Роману – бессмысленно, там просто череда медово-липких восхвалений, кто желает, может обратиться к последней главе его труда. Лев Диакон осторожно пишет, с одной стороны, похваливая Романа, а с другой – указывая, что «он чрезмерно предавался юношеским страстям и забавам и всех, кто его побуждал к такому [времяпрепровождению], приглашал к царскому столу, чего делать не следовало» («История», I, 2). Другое дело – Скилица: «После того как Константин умер и отошел в мир иной, Роман, его сын, овладел властью. Он стал назначать архонтами только лиц, к нему расположенных и ему приятных… Будучи еще молодым и предавшись полностью развлечениям, он доверил попечение о всех делах препозиту и паракимомену Иосифу по прозвищу Вринга. Сам же ничего другого не имел в мыслях, как с развратными и испорченными людишками, похотливыми женщинами, мимами и шутами проводить время, отвлекаясь от дел». Вот, что называется «картина маслом», обрисован Роман с ног до головы. Поэтому как раз и неудивительно, что, ведя жизнь гуляки и общаясь с непотребными женщинами, он и любовницу себе нашел соответствующую. А потом, возможно, памятуя об Юстиниане и Феодоре, решил взять ее в законные супруги. Мы не склонны разделять мнение Ш. Диля, что он мог выбрать ее на пресловутом «конкурсе красоты».

Надо отдать должное отцу Романа, оказавшемуся в этом отношении довольно либеральных взглядов. Впрочем, это легко объяснимо. Ведь Константин Багрянородный – единственный, буквально выстраданный сын Льва VI, печальную историю которого с его 4 женитьбами мы упомянули в 1-й главе. Его и законным не признавали (как от четвертого брака), и родной дядя Александр готовился его кастрировать и свергнуть – благо вовремя умер; потом его буквально оттер от власти тесть – Роман I Лакапин, и, короновав, поставил трех своих сыновей впереди законного василевса (от того времени остались уникальные монеты с изображением сразу 4 правящих василевсов (один из сыновей Романа умер)). А тот, хворый и умный, учился себе да учился, за пазухой у своей обожаемой и, главное, верной во всех отношениях супруги Елене. Затем так удачно все сложилось, что бездарные сыновья Романа свергли своего родителя, а потом и Константин, дождавшись своего часа, сверг их и отправил в ссылку к отцу (об этом было упомянуто в примечании в предыдущей главе), при этом жена выступила против братьев. Поэтому ко многому он относился философски. Во-вторых, у малолетнего Романа ведь уже была столь же малолетняя жена, западная принцесса Берта – дочь итальянского короля Гуго и его любовницы (об этом говорилось в главе 1), однако она умерла в 949 г. То есть один брак уже долой! Печальный опыт Льва подсказывал, до чего может дойти дело, поэтому, надо полагать, Константин совершенно не протестовал против мезальянса своего сына (956 г.)[78], тем более что Феофано круто взялась за царицыно дело, и в 958 г. Константин стал счастливым дедом, узрев своего первого внука, Василия – будущего грозного Болгаробойцу. За ним через 2 года последовал Константин, названный так в честь своего уже умершего к тому времени ученого деда. Были еще и две дочери – Елена, очевидно, названная в честь бабушки – супруги Багрянородного, и знаменитая Анна (963 г.р.) – та самая византийская принцесса, ради руки и прочих прелестей которой крестился русский князь Владимир Красное Солнышко, да и подданных своих заодно в Днепр загнал.

Христос благословляет Романа II и его первую жену, Берту-Евдокию (резьба по слоновой кости, отдел монет, медалей и древностей Национальной Библиотеки Франции; до 1926 г. изображение ошибочно приписывалось Роману IV Диогену)

Вот такая елейная картинка счастливого византийского императорского семейства. А теперь покажем, как молодая сноха коварно развалила прежнюю императорскую семью – ведь явно расправа Романа над своими сестрами и матерью была произведена с подачи Феофано, но здесь мы немного забежали вперед, ибо при жизни Константина Багрянородного все происшедшее было бы невозможно.

Феофано и Роман подговаривают врача отравить Константина Багрянородного. Фрагмент миниатюры Мадридского кодекса Скилицы

Умер Константин в столице, в ноябре 959 г., по возвращении из Малой Азии; вероятнее всего, он простудился во время путешествия, подробно описанном Продолжателем Феофана. Его последние месяцы были омрачены разногласиями с сыном Романом и Феофано – молодая пара явно противопоставляла себя старой, собирая вокруг себя оппозицию. Поэтому и разнесся слух о том, что Роман собственноручно поднес отцу чашу с ядом, приготовленную для него Феофано. Истины мы не узнаем никогда, а свидетельство Скилицы – вот. Возможно, его можно было б и проигнорировать, однако о следующем отравлении, свершенном Феофано – своего мужа Романа – пишет уже не только Скилица, но и осторожный и взвешенный Лев Диакон, хоть и с оговоркой (их свидетельства касательно смерти Романа будут приведены в соответствующем месте). А поскольку участие Феофано в убийстве ее второго мужа, Никифора Фоки, просто несомненно, можно полагать, что она начала свои кровавые деяния уже со свекра. Самое подлое, что она в этом случае использовала своего мужа – родного сына Багрянородного. Читаем Скилицу об отравлении василевса Константина:

«Роман, сын императора Константина, уже достигши зрелого возраста, не мог далее терпеть, видя, как [неудачно] ведутся дела под управлением его отца, и замышлял устранить его путем яда с ведома своей жены, взятой из харчевни. Когда Константин захотел принять слабительное лекарство, ему приготовили содержащий яд напиток и стольнику Никите поручили налить его [для питья] императору. Желая принять этот напиток у святых икон, случайно или умышленно Константин поскользнулся и пролил большую часть, остальное же выпил; [напиток] казался не действующим и безвредным, поскольку при столь малом количестве он потерял присущую ему силу. Тем не менее Константин не мог преодолеть [действия яда] и после того, как яд проник в его тело, он стал себя плохо чувствовать. На 15 году своего царствования в сентябре месяце 3 индикта в 6468 г. от [сотворения] мира император Константин отправился к горе Олимпу[79] якобы для того, чтобы молитвами обитавших там отцов получить защиту [в их благословениях] и вместе с ними отправиться в поход против сарацин в Сирии; на самом же деле, чтобы встретиться с Феодором, проедром кизикийским, который в то время пребывал там, и договориться о низложении (патриарха) Полиевкта. Побыв там, либо из-за полного ослабления тела, либо же снова отравленный сыном, он, удрученный страданиями, отправился обратно и, тяжело больной, вернулся в конце октября в столицу, [где] не завершив своих намерений, умер 9 ноября, проживши всего 54 года и 2 месяца, быв соправителем своего отца и дяди Александра, и своей матери – 13 лет, потом во время тирании Романа полных 26 лет, а после свержения [Романа I] с престола единовластно правил 15 лет. После смерти погребен был рядом со своим отцом, до последнего издыхания злясь на Полиевкта и мечтая о его низложении».

После смерти Багрянородного была осуществлена расправа с его семьей, в типично византийском стиле – чтоб не было конкурирующих линий потомства. Причем это зафиксировал даже вполне лояльный к Роману Продолжатель Феофана: «Сестер же своих Зою, Феодору, Агафу, Феофано и Анну он из царских палат перевел и постриг в монахини в Каниклий, в который была пострижена в монахини и августа Софья, жена царя Христофора; хотя и мать Романа Елена, и они сами рыдали, стенали, заламывали руки, бросались на шею друг другу, однако достигли этим не больше, чем пустыми и никчемными слезами. А по прошествии дней самодержец опять перевел их в новое место – Зою, Феодору и Феофано отправил во дворец Антиоха, а Агафу сослал в монастырь, основанный и построенный царственным Романом – дедом самодержца. И распорядился выдавать им то же, что получали во дворце» («Жизнеописания византийских царей», VI – «Царствование Романа, сына Константина Багрянородного», 3). Правда, потом участь матери Романа он несколько «смазывает», связывая ее кончину с радостью о рождении второго внука: «Царь Роман после смерти отца заимел второго сына, которого назвал Константином. И вскоре венчается Константин патриархом Полиевктом на амвоне Святой Софии (Константин венчан соправителем отца в 962 г., Василий – еще раньше, в 960 г. – Е.С.). Августа же Елена, возлежа во дворце, радовалась вместе с царем и после долгой болезни скончалась в благочестии девятнадцатого числа сентября месяца. Он по-царски почтил ее: августу поместили на ложе, отделанное золотом, жемчугами и драгоценными камнями, синклит проводил тело, а похоронили ее в гробнице рядом с отцом, в монастыре, основанном ее отцом Романом, в Мирелее» (там же, 6).

Гораздо интереснее сообщение Скилицы, в котором он прямо обвиняет Феофано в заточении новой родни, а насильно постриженные принцессы из принципа не смиряются со своим новым положением и нарочно едят мясо, монахиням, разумеется, недозволенное; что касается Елены, вдовы Багрянородного, один текст прекрасно дополняет другой: «Роман под влиянием своей жены пытался удалить свою мать Елену и своих сестер и переселить их во Дворцы Антиоха. Узнав об этом, Елена обратилась к сыну со слезами и мольбой, усовещевала, стыдила сына, который устрашился ее проклятий. И она получила разрешение остаться на месте. Но сестер он удалил и при участии Иоанна, настоятеля Студийского монастыря, постриг в монахини. Они же тотчас после его ухода сбросили монашеские одеяния и стали есть мясо. Елена, тяжело переживая удаление дочерей, прожила недолго и 20 сентября 5 индикта умерла. Ее похоронили с царственной пышностью в гробнице отца».

А тем временем надо оставить Феофано наслаждаться властью на зачищенном ею поле, Романа – предаваться спортивным состязаниям и прочему беспутству, ему уж не так долго осталось, и ввести новое лицо в назревающую любовную драму, поистине трагическое, а также поведать об обстоятельствах, приведших его к ложу Феофано и короне византийских василевсов. Равно как и к могиле.

Речь о Никифоре Фоке, полководце армянского происхождения, родом из Каппадокии. Позже, когда он и его семья ненадолго дорвутся до власти, возникнет легенда о том, что их предок – не кто иной, как один из самых зловещих персонажей ранней византийской истории – император Фока, бывший центурион, в 602 г. свергнувший императора Маврикия и истребивший всю его многочисленную семью. Следует сказать о нем пару слов, почему же каппадокийские Фоки претендовали на родство с ним, о котором Константин Манассия фантазировал в XII в. «Когда Фока взял власть и скипетр, сразу же все увидели спрятанного в его утробе злобного зверя. Император был склонен к убийствам, любил удовольствия, пил неразбавленное вино, а, выпив, зверел и становился бешеным. Кроме вина, он пил кровь, как злой лев, и, мало того, любил пировать прямо на телах погубленных им людей. Фока даже счел этот напиток, то есть кровь, зельем приятным – как нектар, только несравненно слаще». Ну, с этим все понятно: поскольку «выскочка» Фока враждовал со старой сенаторской знатью и действительно с размаху пластал ее направо и налево, она, в итоге расправившись с ним, и оставила о нем отзыв в истории, как о злобном тиране, что позже и воспроизвел Манассия. То же отношение, видимо, было и у Церкви, по крайней мере восточной: Анастасий Синаит приводит следующий любопытный диалог отшельника с Богом. Человек спрашивает Всевышнего, все ли властители назначаются с Божьего одобрения. Тот отвечает утвердительно. Следует закономерный вопрос: «Тогда почему, Господи, ты послал злого Фоку править ромеями?», на что получил следующий ответ: «Потому что Я не нашел никого хуже». Такая вот персонифицированная кара от Отца Небесного. Но и этот взгляд понятен – как правило, Церковь самозабвенно пляшет под дудку василевса, отражая насущную политику и идеологию. А вот папы римские, к примеру, были о христолюбивом василевсе Фоке радикально иного мнения, в Риме до сих пор стоит колонна, поставленная в его честь, св. Григорий Двоеслов состоял в елейной переписке с Фокой и его супругой. Так что не так был страшен древний Фока, как его размалевали, его вполне можно было бы взять в предки. Зачем – ответ очевиден: чтобы легитимизировать свою власть, основания для которой, как будет показано далее, оказались весьма шаткими.

Золотой солид с изображением императора Фоки, на родство с которым претендовали каппадокийские Фоки. Это самый первый византийский император, носивший бороду

Кроме того, возвышение Никифора и его брата Льва, равно как и их падение, и последовавшая затем борьба Варды Фоки (племянника Никифора и сына Льва) и его сына Никифора с Василием II за византийский трон – это отражение новой фазы развития Византии, когда влиятельные провинциальные роды, чьи представители, все более становившиеся своеобразными царьками в защищаемом ими от арабов приграничье, заявили свои претензии на владение империей. Позже это отразится в «монополии» на власть таких семей, как Комнины, Дуки, Ангелы, Кантакузины и Палеологи. Конечно, будут и дворцовые перевороты, убийства, насильные пострижения, гражданские войны – и тем не менее власть станет более стабильной, сыновья будут относительно спокойно наследовать отцам и т. п. Как свидетельствовал известный книгой своих коварных советов стратег Кекавмен, любой из приграничных «топархов» – правителей областей, и даже многих «акритов» – военных поселенцев – вполне мог оперативно собрать целое войско, которое мог спокойно употребить как против арабов, так и против своих же византийских соседей[80]. Недаром Василий II, посетив Малую Азию в 996 г., был крайне неприятно удивлен могуществом местных приграничных «царьков» (тогда, к примеру, магнат Евстафий Малеин запросто пригласил на постой в свои владения все (!) императорское войско), что тут же подвигло его издать закон об уничтожении сорокалетней давности на право скупки мелких землевладений, призванный защитить участки крестьян и стратиотов от поглощения их крупными и влиятельными соседями (это же произошло с хозяйством св. Филарета Милостивого, как рассказывает его «Житие», написанное родным внуком) и обращения в зависимость их бывших хозяев. Некоторые поместья василевс тогда просто конфисковал. Когда императору сдался мятежник Варда Склир, он доверительно посоветовал ему изнурять провинциальных магнатов службой и налогами, чтоб они не радели о хозяйстве, не могли богатеть и усиливаться.

Беда рода Фок заключалась в том, что они выступили чуть раньше, чем для этого окончательно созрели исторические условия, и потому – пали.

Самый первый из известных каппадокийских Фок – не древний василевс, но реальный предок – был относительно скромного происхождения, возможно, из простых воинов, дослужившийся до звания турмарха. Его сын Никифор, иногда именуемый Никифором Старшим для отличия от будущего императора, который приходился ему внуком, прославился победами над арабами в Южной Италии и стал доместиком схол (главнокомандующим вооруженными силами). Полководцами, правда, не столь удачными, стали и его сыновья – доместик схол Лев, разбитый болгарским царем Симеоном и позже ослепленный узурпатором Романом Лакапином (тестем Багрянородного), и Варда Старший, уцелевший при Лакапине и даже ставший патрикием, но понесший тяжелое поражение от мусульман, так что даже в 953 г. был вынужден оставить одного из своих сыновей, Константина (стратега фемы Селевкия), в заложниках у Алеппского эмира (этот Фока вскоре (в 954 г.) умер при таинственных обстоятельствах). Получив страшный удар вражеским оружием в лицо, он оставил военную службу в звании магистра. Двумя другими сыновьями Варды Старшего были Никифор (стратег фемы Анатоликон), новый герой нашего повествования, и Лев (стратег Каппадокии), пророчески названный в честь ослепленного дяди, поскольку и сам не избегнет этой же участи.

Византийский полководец. Резьба по слоновой кости

Как видим, к описываемому времени Фоки изрядно укрепились на важнейших военных постах империи. В 960 г. Никифор, еще в прежнее царствование отличившийся в Сирии, был доместиком схол Востока, а его брат Лев – Запада, оба были почтены званиями магистров. Фактически оба брата держали в руках все вооруженные силы империи. Всесильный придворный евнух, Иосиф Вринга, бывший друнгарий флота, человек гордый и заносчивый, но при этом талантливый и деятельный («ум дельный, прямой и неусыпный», как охарактеризовал его Продолжатель Феофана в последней книге своего труда), был «завещан» Роману еще его умирающим отцом, и Роман с радостью взвалил на него все государственные заботы. И вот бывший флотский решил, что настало время осуществить одну важнейшую военную операцию: речь идет об отвоевании Крита у арабов.

Еще Гомер восторженно писал: «Остров есть Крит посреди виноцветного моря прекрасный, // Тучный, отвсюду объятый водами…» Стратегическое значение и местоположение Крита трудно переоценить: еще в древнейшие времена, при царе Миносе (которого, естественно, не следует рассматривать лишь как легендарного содержателя Минотавра), он являлся центром морской империи критских царей – «талассократии», простиравшейся от Малой Азии до Италии. Расположенный на морском перекрестке континентов, равно близкий к Европе, Азии и Африке, он был и крупнейшим торгово-перевалочным центром, и сердцевиной той паутины, что позволяла его хозяевам контролировать все ближние и дальние острова и побережья. В 820-х гг. Византия Крита лишилась – им овладели египетские арабы, мгновенно «оседлавшие» местные торговые пути с целью их разорения, равно как и цветущих прибрежных городов, и островов – как пишет Продолжатель Феофана, «критяне (имея в виду арабов. – Е.С.) с тех пор, как захватили этот огромный остров, каждодневно чинили зло и беды на ромейской земле, захватывая добычу и пленных» («Жизнеописания византийских царей», VI – «Царствование Романа, сына Константина Багрянородного», 7). С этим надо было что-то делать, но осознавать и стремиться – еще далеко не значит исполнить. Раз за разом византийцы пытались вернуть Крит, и вновь и вновь – неудачно. Первое поражение понесла Феодора II в 843 г., затем – Михаил III, Василий I, Лев VI и Константин VII Багрянородный. Последнее поражение, понесенное бездарным командующим-евнухом Гонгилой между 947 и 956 гг., еще у всех было довольно свежо в памяти, поэтому Вринге потребовалось немало труда убедить синклитиков и василевса согласиться на очередную попытку. Не последнюю роль в этом сыграл прекрасно подготовленный и снабженный им флот, в том числе – корабли с огнеметными сифонами, выпускавшие знаменитый «греческий огонь», горевший даже на воде: «Судов, оснащенных жидким огнем, было 2 000, дромонов 1 000, кораблей, груженных продовольствием и воинским снаряжением, – 307» (там же, 10; правда, в «Житии» св. Афанасия Афонского приведена куда более скромная, но, вероятно, и более реальная цифра – 250 кораблей). Командовал флотом китонит-страж Михаил, а вся операция была возложена на доместика Никифора Фоку.

Применение знаменитого «греческого огня» в морском бою. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Дальнейшие события явно показали, что отношения Никифора с Врингой были отвратительными; интересно, почему же евнух возложил на него такое дело? Вряд ли он желал Фоке позора и поражения – это был бы в первую очередь его собственный провал, как вдохновителя и организатора экспедиции. Значит, личные амбиции уступили место соображениям о пользе дела? Может, и так, но Вринга не мог не осознавать, как многократно возрастет влияние и слава Никифора в случае успеха предприятия. Надеялся, что Никифор погибнет, и, может, сам бы что-то предпринял в этом отношении, списав покушение на превратности войны? Но тогда гибель такого полководца могла бы обрушить все предприятие, так не раз бывало. В общем, сложно решать за евнуха, но ко всем этим соображениям придется вернуться чуть позже.

Осада главной критской крепости арабов, Хандака (ныне – Ираклион), продолжалась примерно 8 месяцев (высадка произошла 13 июля 960 г., Хандак был обложен позже, взят 7 марта 961 г.) и прекрасно описана в «Истории» Льва Диакона[81]. Надо отдать должное Вринге – он провел и блестящую дипломатическую подготовку операции, т. к. отмечается, что за все это время критским арабам не прислал подмоги ни один исламский властитель – чего весьма опасались высшие синклитики перед войной. Лишь эмир Алеппо напал из Киликии на, как ему казалось, ослабленные границы Византии, но против него был отправлен доместик Запада (коль скоро доместик Востока воевал на Крите) Лев Фока, имевший с эмиром давние счеты за смерть у него в плену брата Константина, об этом было упомянуто ранее.

Далее Лев Диакон повествует о том, как Никифор, нагруженный богатейшей добычей с Крита, прибыл в столицу и отпраздновал триумф: «Опустошая пиратскими разбойничьими набегами берега обоих материков, [критяне] накопили неисчислимые сокровища… Самодержец Роман принял его (Фоку. – Е.С.) с великими почестями, весь город собрался на его триумф в театре, изумляясь обилию и великолепию добычи. Там можно было увидеть груды золота и серебра, варварские монеты из чистого золота, вытканные золотом одежды, пурпурные ковры, всякого рода драгоценную утварь тончайшей работы, сверкающую золотом и камнями; в неисчислимом количестве были там самые разнообразные доспехи: шлемы и мечи, золоченые панцири и копья, щиты и тугие луки; всего этого было такое множество, что казалось, будто река изобилия втекает в город, и всякий находившийся в театре мог бы сказать, что туда снесено все богатство земли варваров. Следом шла собранная в несметном множестве толпа обращенных в рабство варваров» («История», I, 8). После этого Роман направил Фоку на восток, на помощь брату, Лев Диакон пишет об этом в следующих выражениях: «После того как Никифор при восторженном изумлении всего народа справил триумф, самодержец Роман преподнес ему роскошные дары и вручил ему власть над Азией» (там же, I, 9).

Византийский храм в местечке Фоделе на Крите, рядом с домом, где родился и жил Эль-Греко. Фото Е.В. Старшова

Скилица иначе излагает последовательность событий, утверждая, что интригами Вринги и опасениями Романа Никифор был лишен возможности прибыть в столицу после взятия Крита и отпраздновал триумф позже – уже после смерти Романа и победы на востоке – однако следует отдать предпочтение Льву Диакону как современнику описываемых событий. Для нас, однако, важно другое: скорее всего, именно во время этого потрясающего триумфа Феофано обратила внимание на Никифора. Разумеется, заслуженный воин был полной противоположностью ее легкомысленному супругу. Суровый, загорелый, истинный воин, хотя далеко не красавец, и ему уже за 50… Истинный Геракл, по отзыву Льва Диакона (на момент его коронации, 963 г.): «Вот какая у него была наружность. Цвет лица более приближался к темному, чем к светлому; волосы густые и черные; глаза [также] черные, озабоченные размышлением, прятались под мохнатыми бровями; нос не тонкий и не толстый, слегка крючковатый; борода правильной формы, с редкой сединой по бокам. Стан у него был округлый и плотный, грудь и плечи очень широкие, а мужеством и силой он напоминал прославленного Геракла. Разумом, целомудрием и способностью принимать безошибочные решения он превосходил всех людей, рожденных в его время» («История», III, 8).

Но это – портрет героический, а есть еще и карикатурный, автор которого – уже не раз упомянутый выше западный дипломат Лиутпранд Кремонский. Ранее ему уже доводилось бывать в Константинополе, и прием, оказанный ему теперь при Никифоре Фоке (968 г.), совершенно ему не понравился, что он вдохновенно и зафиксировал навеки в своих записках. Разумеется, «хозяину» Константинополя тоже досталось от разъяренного посла: «В день Св. Троицы, меня ввели во дворец, который называют Στεφάνα, то есть Коронным, к Никифору, довольно нелепому человеку, пигмею с тупой головой и маленькими, как у крота, глазками; короткая, широкая и густая с проседью борода, а также шея в палец высотой уродовали и безобразили его; мохнатый из-за обильно и густо растущих волос, цветом кожи – эфиоп, “с которым не захочешь повстречаться посреди ночи”, он имел одутловатый живот и тощий зад; бёдра сравнительно с его малым ростом были слишком длинны, а голени – слишком коротки, пятки и стопы – соразмерной длины; одет он был в роскошное шерстяное платье, но слишком старое и от долгого употребления зловонное и тусклое, обут в сикионские башмаки; дерзкий на язык, с лисьими повадками, по вероломству и лжи – истинный Улисс… Пока он шёл, словно ползучее чудовище, льстивые псаломщики кричали: “Вот идёт утренняя звезда, восходит Эос, взором отражающая лучи солнца, бледная смерть сарацин, Никифор μέδων, то есть государь!” И далее пели: “μέδωντι, то есть государю Никифору, πολλά ‘έτη, то есть многие лета! Народы, поклоняйтесь ему, чтите его, склоняйте перед ним свои шеи!” Насколько было бы правильнее петь: “Иди, потухший уголь, μέλλε, ковыляющий, словно старуха, ликом Сильван, мужиковатый, блудливый, козлоногий, рогатый, двучленный; вечно небритый, глупый и неотёсанный варвар; суровый, косматый и мятежный каппадокиец!”… (Никифор, сев на коня) заставил меня рассмеяться, ибо сидел на нетерпеливом и необузданном коне – столь маленький на столь огромном. Это напомнило мне куклу, которую… славяне привязывают к жеребёнку, позволяя ему затем следовать за матерью без узды» («Отчет о посольстве в Константинополь», 3, 10, 23).

Вот, как говорится, выбирайте. Возможно, истина кроется где-то посередине. По крайней мере, злоязычный Скилица утверждал, что Феофано отдалась Никифору еще при жизни мужа: «Существует и другая и, как кажется, более достоверная (версия), что [Фока] уже длительное время мучился желанием захватить императорскую власть и распален он был не столько страстью к ней, сколько к императрице Феофано; он вступил с нею в связь, когда жил в столице, и часто посылал к ней своего преданнейшего слугу Михаила. Обнаружив это, Вринга и стал относиться к нему с подозрением». А причины?.. М.М. Жванецкий говаривал, что гораздо легче женщину поменять, чем понять. Может, и вправду очаровал герой, покоритель Крита (кстати, память Никифора II Фоки на острове благоговейно чтут доселе, в ираклионском храме Св. Апостола Тита, переделанном из турецкой мечети, помещена его икона); а может, и по пословице: «Понравился сатана пуще ясного соколá».

Икона василевса Никифора II Фоки в храме апостола Тита в Ираклионе на о. Крит. Фото Е.В. Старшова

Так или иначе, наши византийские источники определенно склоняются к версии отравления Феофано своего мужа (15 марта 963 г.). Лев Диакон пишет: «Говорят, что самодержец Роман ушел из жизни следующим образом. Взяв власть в свои руки, он проявил себя как кроткий, скромный и заботящийся о подданных правитель, но затем какие-то негодяи, рабы брюха и того, что под брюхом, втерлись к нему в доверие и подчинили его своему влиянию, развратили добродетельный нрав юноши, приучили его к роскоши и необузданным наслаждениям, возбудили в нем склонность к противоестественным страстям. И вышло так, что во время постов, предназначенных боговдохновенными людьми для очищения душ и устремления к возвышенному, эти погубители, захватив с собою Романа, отправлялись охотиться на оленей, скача по неприступным горам. [Однажды], когда они возвращались оттуда, самодержец был совершенно разбит и едва дышал. Некоторые передают, что у него от неумеренной верховой езды начались смертельные спазмы, большинство же подозревает, что его опоили ядом, принесенным из женской половины дворца» («История», II, 10).

А вот известие Скилицы: «15 марта 6 индикта в 6471 г. умер император Роман, достигши 24-летнего возраста, процарствовав 13 лет, 4 месяца и 5 дней. По мнению одних [он умер], изнурив свою плоть позорнейшими и сластолюбивыми поступками. Но имеется и другое мнение – что он был отравлен ядом».

Правда, может показаться, что хронисты выступают здесь как сплетники, не беря на себя ответственность утверждать наверняка. На это можно было б и не обратить особого внимания, если б не одно обстоятельство: теоретически Феофано смерть мужа была невыгодна, оставляя ее вдовой с малолетними детьми в окружении целой стаи властолюбивых акул[82]. Другое дело, если она обо всем уже заранее сговорилась с Никифором, и некоторые дальнейшие события были всего лишь комедией, непригодной даже для обмана легковерного народа. Это – первый вариант развития событий, основной. Второй – что она, овдовев, просто оперативно «подцепила» бравого полководца просто для самосохранения и спасения своих детей, малолетних василевсов, от свержения и искалечения. Недаром, достигая консенсуса по поводу своей кандидатуры василевса, Фока обещал патриарху, Вринге и синклиту, что «пусть они примут его как самодержца, а он будет заботиться о детях повелителя Романа и воспитывать их до зрелого возраста» (Лев Диакон, «История», III, 27). Так считает и Ш. Диль: «Есть много данных предполагать, что молодая женщина вела себя безупречно, пока был жив Роман II (французский автор, как обычно, склонный обелять своих героинь, явно игнорирует свидетельство Скилицы о том, что Феофано соблазнила Никифора еще при жизни Романа; более того, М.Я. Сюзюмов и С.А. Иванов пишут о ее первенце Василии: «Лев (Диакон) не дал описания императора. Высокого роста, энергичный, Василий II производил сильное впечатление – он не был похож на отца, деда или прадеда ни обликом, ни, главное, настойчивостью в делах. Р. Дженкинз (1966, 500, и сл.) предположил даже, что императрица Феофано родила его от какого-то варяжского наемника. (Есть также версия, что некоторые черты характера Василий унаследовал от прабабушки Евдокии Ингерины – скандинавки. – Е.С.)[83]. После смерти его она вышла замуж, главным образом по соображениям политическим, за человека лет на тридцать старше ее; в этом нет ничего особенно редкого или необычайного в жизни монархов или простых смертных; и не настаивая на том пункте, что это замужество являлось для Феофано, быть может, единственным средством сохранить престол для своих сыновей, во всяком случае, никак не следует порицать ее за то, что, по ее мнению, ради верховной власти стоило принести некоторые жертвы». Кроме того, есть добавочные линии фронтов разворачивавшихся противостояний: Вринга боялся и не доверял Никифору, готовя его ослепление; евнуха, из-за его властолюбия, опасалась назначенная регентшей Феофано («Вслед за смертью василевса царская власть перешла по решению патриарха Полиевкта и синклита к малолетним его сыновьям Василию и Константину, которые находились еще на попечении кормилиц, и к их матери Феофано» – там же, II, 10)[84]; кроме того, у Вринги был еще один умнейший, причем обиженный им противник, евнух Василий Ноф – незаконный сын Романа I Лакапина, прижитый им от «скифянки» (считают, что русской) и оскопленный, чтоб избежать конкуренции с законными братьями. Он был паракимоменом при Багрянородном (приходясь ему шурином), но при воцарении Романа II Вринга Нофа, что называется, «съел» – правда, не до конца, о чем потом, конечно, пожалел.

Высокопоставленный византийский евнух. Старинная гравюра

Фактический военный переворот, приведший Никифора к власти, распадается на два отдельных действия: несмотря на протесты Вринги, Фока после побед на востоке и смерти Романа оперативно прибыл в Константинополь (апрель 863 г.), и Лев Диакон «проговаривается», что уже тогда, собираясь отпраздновать триумф, он планировал совершить переворот в свою пользу: «Никифор хотел было тотчас же поднять мятеж, но у него не было наготове достаточного числа воинов – ведь войско по его же приказу разошлось по домам, – и он побоялся вступить немедленно в столь трудную борьбу. Поэтому он предпочел повременить с выступлением, решив войти в Византий, отпраздновать триумф и в том случае, если правители вверят ему войско (а ведь он знал, что, кроме него, никто не отважится противостоять натиску варваров), вновь собрать воинов, взвесить все обстоятельства и уверенно вступить в борьбу за верховную власть. Поразмыслив таким образом и приняв решение, Никифор направился в Византий, [где был] восторженно встречен народом и синклитом; во время триумфа он показал всю захваченную добычу, отдал отобранные у варваров богатства в государственную казну и удалился в свой дом на покой» (там же, II, 11).

Скилица приводит интересные подробности того, как Фока обманул подозрительного Врингу: «В апреле месяце того же 6 индикта вступил Никифор Фока в Константинополь по приказанию правительницы, хотя Иосиф снова, как всегда, препятствовал этому. Никифор принял на ипподроме триумф [в награду] за ту добычу, которую захватил на Крите и в Веррии. Он привез и часть плаща Иоанна Крестителя, которую нашел сохранившейся в Веррии. Именно [этого возвышения] Никифора и боялся имевший его под подозрением Вринга. Однако [Никифор], хитро притворяясь, сумел обмануть его следующим образом. Взяв с собой одного из щитоносцев, Фока в час утренней трапезы пришел к дому Иосифа. Постучав в дверь, он приказал привратнику сообщить, кто пришел. Когда он доложил, [Никифор] по приказанию [Вринги] вошел в дом и, застав Иосифа у себя, показал ему власяную рубашку, поверх которой он надевал платье, и клятвенно уверял, что он возлюбил монашескую жизнь и уже давно принял бы схиму и оставил бы всякую мирскую заботу, если бы не удержала его преданность императорам Константину и Роману, и что он желает не мешкая исполнить свое желание. И он умолял, чтобы его не подозревали понапрасну. Увидев это, Иосиф тотчас же пал к его ногам, прося прощение и уверяя, что он никогда не поверит кому-либо, говорящему что-то против Никифора».

Вскоре Вринга раскаялся в своем легковерии и начал действовать. Два наших хрониста, Лев и Скилица, рассказывают о разных его мерах, и получается так, что один рассказ прекрасно дополняет другой. По Диакону, евнух начал гадить еще в столице: «Иосиф опасался пребывания Никифора в столице, потому что тот, пользуясь благодаря своим победам и доблести в сражениях горячей любовью войска и восхищением народа, мог поднять мятеж против правителей. Именно поэтому он пригласил полководца во дворец, чтобы [теперь, когда] он остался без войска, схватить его, ослепить и отправить в изгнание. Полководец был удивительно проницателен и легко постигал коварные замыслы людей; он разгадал мерзкую хитрость Иосифа и отправился в великую церковь, чтобы посовещаться с патриархом Полиевктом, мужем, в совершенстве изучившим божественную и мирскую премудрость, с юности выбравшим путь монашества и лишений, превосходившим всех людей откровенностью суждений, которая была дана ему, скопцу, достигшему глубокой старости, не только природою, но также нестяжанием и простым безукоризненно скромным образом жизни» («История», II, 11).

Никифор долго жаловался скопцу, вот, мол, как родина платит своему герою, и в итоге, после долгих переговоров, синклит и патриарх принудили Врингу к миру с Никифором, которому фактически посулили царскую власть: «Собравшиеся обязали Никифора страшной клятвой никогда не отвергать власть малолетних государей и не замышлять ничего нечестивого против их правления. В свою очередь [члены синклита] поклялись не смещать и не назначать никого из стоящих у власти на высшие должности без его согласия и управлять государством, сообразуясь с его советами, по общему разумению. Никифор был провозглашен стратигом-автократором[85] Азии, после чего собрание закончилось, и все, выйдя из дворца, разошлись по домам» (там же, II, 12).

Современный интерьер храма Св. Софии. Стамбул, Турция

Вопрос таким образом оказался в слегка подвешенном состоянии. Вроде бы и амбиции Никифора удовлетворили, и с глаз долой отправили – в Каппадокию. Может, надеялись все переиграть в его отсутствие. Но и Фока не протестовал – он ведь отправился к войску, кроме того, полученное назначение официально давало ему возможность двинуть войска на столицу (такова была особенность византийской военной бюрократии того времени, без занимаемого поста любые действия нелегитимны, и напротив, любые, кажущиеся незаконными, действия могут быть истолкованы как законные, происходящие по повелению начальника).

Так закончился первый акт овладения Фокой властью. Второй не заставил себя долго ждать. То ли его спровоцировал Вринга, то или Никифор сам все подстроил, что тоже нельзя исключать. Лев подробно рассказывает о том, как Вринга соблазнял верховной властью Мариана, командовавшего войсками в Италии, но тот, отказавшись участвовать в черном деле («Перестань поощрять и подстрекать обезьяну на борьбу против вооруженного великана»), порекомендовал ему обратиться к Цимисхию – родственнику Никифора (то ли племяннику, то ли двоюродному брату по матери), которого охарактеризовал как «мужа тщеславного, чрезмерно честолюбивого и искусного в военном деле, которого воины уважают и почитают вторым после стратига». Евнух попросил Цимисхия выдать ему Фоку, обещая сан доместика Востока, а затем – и верховную власть; но Цимисхий предпочел открыться дяде, все войско возмутилось, что «безродный скопец с малолетними детьми помыкает, как ему заблагорассудится, воинственными мужами», и провозгласило Никифора императором; тот пожаловал Цимисхия в магистры и доместики Востока, и пошел на столицу (см.: Лев Диакон, «История», III, 1–6).

Скилица ведет рассказ несколько иначе и намного короче, но суть его та же: «Вринга, обманутый Никифором тем способом, о котором мы говорили, позволивший ему вернуться домой, раскаялся, что сделал это к худшему, так как, имея в тенетах зверя, позволил ему скрыться, самым глупым образом выпустив его. Итак, он начал размышлять, как и с помощью какой хитрости избавиться от забот об этом. И вот показалось ему более полезным написать магистру Иоанну Цимисхию, очень храброму и энергичному мужу, который после Фоки был в числе наиболее прославленных ромейских стратигов и который тогда являлся стратигом Анатолика, а также [написать] магистру Роману Куркуасу, наиболее прославленному и знатному, который тогда занимал должность стратилата Востока, [этим лицам он решил] послать письма и, возбуждая их честолюбие обещаниями подарков и почестей, побудить их к тому, чтобы они схватили Фоку. И были написаны письма, а смысл этих писем сводился к следующему: если они, выступивши, схватят Фоку и постригут его в монахи или каким-либо другим образом его устранят, то величайшую власть доместика схол Востока получит Иоанн, должность доместика схол Запада – Роман. После того как письма были доставлены названным лицам, они, поскольку очень дружественно относились к Фоке, сразу же показали их ему и стали призывать Фоку проявить силу и решиться на нечто мужественное и храброе. Но так как он медлил и уклонялся [от решения], они начали угрожать, что сами убьют его. Поэтому, устрашенный угрозой смерти, он принял их предложение, и 2 июля того же 6 индикта все восточное войско по наущению Цимисхия провозгласило [Фоку] императором ромеев» (далее Скилица озвучивает версию, приведенную выше – о том, что Фока сам жаждал власти, а еще больше – Феофано).

Древняя византийская церемония провозглашения императора путем поднятия его войском на щит. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Теперь к рассказу подключается третий источник – «Рассказ о провозглашении императором Никифора (Фоки), бывшего до того доместиком сход Востока, христолюбивого и храбрейшего» из «Книги церемоний» (гл. 96). Попробуем дать на их сочетании общую картину. Вринга попытался организовать сопротивление и не пустить Никифора в столицу, и даже спешно короновать кого-нибудь василевсом, чтоб тот отдал команду войскам Никифора сложить оружие (как сообщает Скилица), он даже хотел взять в заложники старика Варду – отца Никифора и Льва (последний успел бежать из-под охраны из Константинополя к брату), но тот успел укрыться в храме Св. Софии (согласно «Книге церемоний», Вринга хотел ослепить Варду и Льва). Тогда он захватил детей Феофано и укрылся с ними в храме Св. Софии («Отправившись во дворец, он захватил с собой детей императора Романа и верхними переулками прибыл в храм [Св. Софии] около полудня, когда там не было народа»[86], там же) – несоответствие с данными, что там же скрывался и Варда, «Книга церемоний» объясняет тем, что евнух отправил того из Софии под арест в свой дом, но по пути его освободил возмущенный народ (Д. Норвич, впрочем, допускает агрессивный обмен репликами, который мог состояться меж Вардой и Врингой в храме божьем в присутствии малолетних императоров). Народ и вправду восстал – какая-то простая константинопольская баба кинула в голову патрикия Мариана, командовавшего отрядом Вринги, цветочный горшок, и так убила. Разорялись и разрушались дома ненавистных чиновников и придворных, обильно лилась их поганая кровь. Многие, пользуясь случаем, истребляли своих обидчиков и врагов, сводя старые счеты. Вринга покинул храм, но потом в страхе вернулся; бунт продолжался три дня (по Скилице, Вринга пришел в Софию, когда понял, что все кончено, и ранее оттуда уже вышел торжествующий Варда; Диакон меняет последовательность – трясущийся от страха евнух прибыл, Варда вышел). Евнух угрожал, что уморит плебс голодом, и якобы отдал хлебопекам приказ прекратить работу. И вот тогда в дело вмешался Василий Ноф: «Вооружив своих дворовых, числом свыше трех тысяч, панцирями, защитными поясами, шлемами, щитами, дротиками и мечами, он вместе с народом напал на дома Иосифа и его сообщников. Предав их разграблению, разорению и разрушению, [Василий] поспешил к месту снаряжения кораблей, где при содействии народа и синклита вооружил огненосные суда для отправки к Никифору. Тотчас же погрузившись на эти корабли, Никифор причалил к монастырю Авраамитов, который называется также Нерукотворным; оттуда он выслал воинов для захвата царского дворца» (Лев Диакон, «История», III, 7). Вринга бежал, позже был арестован и сослан; старый Варда вышел из храма, и сын-василевс, короновавшись 16 августа, возвел его в сан кесаря. Ноф стал проедром, Лев – куропалатом и магистром. Цимисхий получил свои милости ранее.

Руины одного из константинопольских дворцов – «Дом Багрянородного», ошибочно считающийся частью Влахернского дворца, он же – Текфур-Сарай по-турецки. Стамбул, Турция

Что же Феофано? Хронисты молчат об ее участии во всем произошедшем, хотя, как верно отмечает Ш. Диль, «по всей вероятности, из глубины гинекея Феофано тайно сносилась с предводителями восстания. Хотя ее имя не было произнесено нигде, эта женщина, честолюбивая и интриганка, была душой только что совершившихся великих событий». В этой связи только ее раз отметим, что она рисковала своими детьми, которых для обеспечения своей безопасности захватил Вринга. А вот после путча… Период между 16 августа и 20 сентября весьма интересен в отношении Феофано. Дело в том, что императрица была… сослана Никифором в старую крепость Петрион на северном берегу бухты Золотой Рог! Как пишет Скилица: «Полиевкт короновал его (Никифора. – Е.С.) на амвоне святой Великой церкви – был тот день воскресеньем 16 августа 6 индикта. Никифор поручил монаху и синкелу Антонию Студиту вывести Феофано из императорского дворца и перевести во дворец Петрий». Пауза для размышления – для чего это было сделано? Тонкая политическая игра или же брак регентши с Фокой не был предусмотрен? Или если был – выходит, Никифор нарушил договор? Почему?

Вопросов много, но на последний мы, с помощью Льва Диакона, ответим: дело было в духовном родстве. Никифор был крестным отцом детей Феофано, то есть кумом, а по церковным канонам их брак был невозможен. Вот мы нашли канон, идеально подходящий под случай Никифора и Феофано, принят т. н. Пято-шестым Трулльским собором 691–692 гг. (был и такой, имеет такое причудливое название потому, что принял большой свод канонов, восполняя отсутствие канонотворчества на V и VI Вселенских соборах; труллы – своды особого рода в зале императорского дворца, где проходили заседания): «Родство по духу больше союза по телу, а мы узнали о случаях, когда некоторые становятся восприемниками детей от святого и спасительного крещения и после этого вступают в брачное сожительство с их матерями, когда те овдовеют. Поэтому мы определяем: с настоящего времени ничего подобного не делать. Если же кто-либо после настоящего правила будет уличен в том, что так поступает, такой прежде всего да оставит это беззаконное супружество, а потом да будет подвергнут и епитимиям блудников» (правило 53). Вполне естественно, что церковное законодательство отражалось в государственном, а говоря точнее и проще, их, касаясь Византии, вообще не следует разделять. Вот пример из иконоборческой «Эклоги»: «Запрещается же сочетаться браком тем, кто соединен между собою узами святого и спасительного крещения, то есть крестному с его [крестной] дочерью и ее матерью, так же как и его сыну с подобной [крестной] дочерью и ее матерью… И конечно, если кто-либо был восприемником при крещении, он не может впоследствии вступить в брак со своей крестницей, как ставшей, собственно говоря, его дочерью или с ее матерью или [ее] дочерью, также и сын его; так как нет ничего другого, что могло бы в той же мере создавать отеческие отношения и препятствовать законному браку, как такие узы, в которых при посредстве бога соединяются души» (титул 2, пункты 2, 3). «Если человек вздумал вступить в брак с той, которая стала его крестницей при святом и спасительном крещении или вступил с ней без брака в телесную связь, то, после того как они будут разлучены друг с другом, оба будут преданы наказанию за прелюбодеяние, то есть подвергнутся отсечению носа. Если будет обнаружено, что кто-либо сделал что-либо подобное со своей крестницей, состоящей в браке, то и он и она присуждаются к отсечению носа и подлежат сильному наказанию плетьми» (там же, титул 17, пункты 25–26).

К этому мы, впрочем, еще вернемся, а теперь следует привести версию Скилицы – он считает этот маневр со временной ссылкой ложным: «А 20 сентября, отбросив маску и притворство, он (Никифор. – Е.С.) вступил в законный брак с Феофано. И сразу же он начал есть мясо, тогда как до того воздерживался от мясоедения, из-за того что Варда, его сын, рожденный от первой жены, погиб, когда скакал верхом на коне по равнине, играя со своим двоюродным братом Плевсом в поединок, но случайно наткнулся на копье». Д. Норвич склонен полагать, что это просто было своеобразное соблюдение приличий, чтоб не сразу с коня – да на жену.

Лев Диакон пишет, не вынося оценок, более того, приводит любопытное поповское оправдание, и его сообщение о браке Фоки и Феофано плавно переходит к описанию скандала – и выхода из него: «Никифор обещал соблюдать обычное для него благоразумное целомудрие – уклоняться от сожительства с женщиной и воздерживаться от употребления мяса. Но люди, которые вели уединенный образ жизни и оказывали влияние на его поведение (он очень уважал монахов), не позволяли ему укрепиться в своем решении, побуждали его вступить в брак и не избегать мясоедения как чего-то недозволенного. Они опасались, как бы он, приобретя склонность к роскоши и разгулу, не погряз в противоестественных наслаждениях, которым обычно необдуманно предается самодержавный и самовластный правитель, когда достигает власти. Наставления монахов убедили [Никифора] оставить обыкновенный для его возраста образ жизни. Он сочетался браком с супругой Романа, прекрасной обликом чистокровной лакедемонянкой и, перейдя от умеренного стола к более обильному, начал употреблять в пищу мясо. Пошли, однако, слухи о том, что брак Никифора нельзя считать вполне законным, ибо он восприемник детей самодержца Романа и Феофано от священной купели. С быстротою крыльев достигли эти слухи ушей владыки Полиевкта, и тот всеми силами стремился не допустить правителя к святым оградам. [Патриарх] был мужем, исполненным усердия в служении Богу; отличаясь всяческими познаниями и непревзойденной добродетелью, не боялся он порицать даже государей. Но василевс отчасти просьбами, отчасти же уверениями, что не он, а отец его Варда был восприемником детей августы Феофано при крещении, заставил патриарха переменить свое мнение и настолько склонил его на свою сторону, что тот с радостью утвердил его брак с августой Феофано. Когда все свершилось таким образом, согласно с намерением Никифора, он, собрав огромное число царских сокровищ и отделив обширные участки плодородной земли, изобилующей разнообразными соками и множеством различных плодов, подарил все это своей супруге и василиссе Феофано» («История», III, 9).

Скилица, как обычно, гораздо жестче: «По свершении брака в Новой церкви дворца, когда Никифор хотел свершить вход во [внутренний алтарь] фисиастирий, его задержал рукой Полиевкт. Приблизившись к ограде престола, он сам вошел в священное место, но оставил Никифора вне ограды, говоря, что не допустит его войти в фисиастирий, пока он не исполнит эпитимьи вступающих во второй брак. [Полиевкт] этим нанес Никифору большое огорчение, и он был зол на патриарха до самой кончины. К тому же повсюду распространился слух, который немало привел в смущение церковь, что Никифор был восприемником одного из сыновей Феофано при святом крещении. Этой молвой как благовидным предлогом воспользовался Полиевкт и строго потребовал, чтобы [Никифор] или развелся с женой согласно [церковному] канону, или же был вне церковного общения. Никифор же сделал так, как угодно было Феофано. Созвавши тех епископов, которые тогда пребывали в городе, и [специально] отобранных синклитиков, он распорядился [провести] по этому вопросу расследование. Все они заявили, что закон [о запрете восприемникам вступать в брак] был введен Копронимом[87] и что его соблюдать необязательно. И относительно этого даже представили ему отпускную грамоту со своими подписями. Но так как Полиевкт все-таки отказывался от общения с императором, кесарь [отец Никифора] удостоверил, что [Никифор] не был восприемником. Да и Стилиан, протоиерей Великого дворца, от кого первого, как утверждали, распространилась эта молва, представ перед собором и синклитом, поклялся, что он не видел, чтобы Варда или Никифор были восприемниками. Тогда Полиевкт, хотя и знал, что Стилиан явно дает ложную клятву, снял [с императора] обвинение в синтекнии (браке в запрещенной степени духовного родства. – Е.С.), но сохранил прежде выдвинутое требование соблюдения эпитимьи вступающих во второй брак, и таким образом обвинение в большом прегрешении отпало». Впрочем, есть сведения, что брак объявили кровосмесительным и афонские монахи, Никифору пришлось успокаивать и их – деньгами, что отлично сработало.

Тот факт, однако, что новобрачные лгали, не только не красил их в глазах общественности, которой все было прекрасно известно, но и волей-неволей заставлял приписывать им способность к злодеяниям, в частности, Феофано, например – к отравлению Константина Багрянородного и его сына Романа. Но все это слухи, сплетни, недомолвки; а факт в том, что своего второго мужа, Никифора II Фоку, Феофано действительно убила. Не собственноручно, конечно, но полностью являясь архитектором и инициатором преступного замысла. Как же она за 6 лет скатилась от радостей Гименея к преступлению? Вот сейчас об этом и расскажем.

Начнем с того, что у Фоки и Феофано была изрядная разница в возрасте – Никифор родился в 912 г., его молодая жена – не ранее 940 г. Следовательно, в 963 г. ему был 51 год, ей – 23. Уже достаточно, чтоб показать чудовищную разницу в физиологии, душевном пыле и т. п. Весьма печально, когда встречаются царь Дадон и Шемаханская царица, особенно если она темпераментна и до афродитиных утех зело охоча. Помните?

«– Хороша ли я девица,Шамаханская царица?Закружилася головка?– Что-то в печени неловко.– Ну а что ты царь ДадонПел, когда бывал влюблен?– Не припомню я никак.– Постарайся.– Как-то так.Век тебя любить я буду,Никогда не позабуду!А как стану забывать —Ты напомнишь мне опять!»

Это во-первых, хотя для кого-то и одного этого может быть предостаточно. Затем – Никифор Фока был не из разряда «ленивых королей» и не уподоблялся Юстиниану, правившему «с кресла». Сел вскоре после свадьбы на коня, да и отправился воевать на Восток. Кто-то из хронистов так и сказал, что он жил только для войска. Воевал весьма успешно, взял киликийский Тарс, обратив Киликию в новую византийскую фему, захватил Великую Антиохию-на-Оронте – твердыню, бывшую столицу греко-македонской, римской и византийской Сирии… Его войска успешно воевали на Сицилии, а на болгар он натравил русского князя Святослава… А ядреной молодке это, что ли, нужно?.. Один раз, в 964 г., он, правда, сумел вытащить ее с собой на войну (да еще и с детьми), но вскоре был вынужден прекратить боевые действия, чтоб доставить капризную супругу обратно в столицу. Так периодически и жили порознь.

Хорошо, порой император возвращается, и тогда… А что тогда? Да тоже, оказывается, ничего! Царя-батюшку совесть замучила за ложную клятву и жизнь с духовной родственницей. Получив по взятии Антиохии писульку какого-то монаха о своей скорой кончине, «василевс впал в уныние и печаль. Он решил никогда более не отдыхать на своем ложе, а спал на шкуре барса и пурпурном войлоке, расстелив их на полу, укрывал же он свое тело плащом своего дяди монаха Михаила по прозванию Малеина. Он спал таким образом до наступления одного из праздников господних, когда намерен был причаститься непорочных христовых тайн» (Лев Диакон, «История», V, 5). Никифор действительно имел склонность к аскетизму – в его погружении в мистицизм в свое время сыграли большую роль смерть жены и единственного сына – но вряд ли это было основной причиной. Кроме того, своему другу-монаху он сообщал о намерении жить с Феофано, «как брат с сестрой», т. е. без секса. Так что вскоре императрица почувствовала себя обманутой, и тем страшнее, что именно как женщина; в общем, молодая страстная супруга была в полном расстройстве, что ее муж почивал не в ее объятиях, а, облаченный во власяницу, на полу в звериной шкуре. Такова наша точка зрения. Ш. Диль, однако, совсем отрицает романтический элемент в этой истории – со стороны Феофано[88]: «Она поняла, что для упрочения за собой престола ей следовало иметь Никифора на своей стороне, и, конечно, такая хорошенькая и изящная женщина, как она, решила, что задача уж не из таких трудных. Как бы то ни было, по настоянию императрицы и несмотря на сопротивление первого министра (так скверно-анахронистически в переводе именуется Вринга. – Е.С.), Фока был вызван в столицу, и, по-видимому, без большого труда царица заворожила его своей красотой и сделала своим сторонником. “Ни для кого не было тайной в Византии, – говорит Шлюмберже, что пленительные чары восхитительной царицы произвели на простую душу сурового доместика восточных схол неизгладимое впечатление”. Можно действительно предполагать, хотя современники мало говорят об этом, что, войдя сначала просто в деловые и служебные сношения с регентшей, Никифор скоро открыл свою любовь и прямо заявил, что готов на все, лишь бы заслужить ее. Ничто не дает права думать, что Феофано платила ему тем же: она никогда его не любила; но она почувствовала силу, какой он располагал, и всю выгоду, какую она могла извлечь из нее для своих интересов и для своего честолюбия. Из политических видов она поощряла его страсть, точно так же, как из политических видов позже вышла за него замуж». Может быть. Но Диль опускает один серьезнейший фактор – убийство Фоки, организованное его супругой 6 лет спустя. Так-то, если разобраться – чем был бы Никифор плох для Феофано и далее в роли василевса, защитника прав ее детей[89]? Блестящий воин и полководец подходил бы для этого идеально, какая разница, какой там из него кочет… Но именно любовная обида, неудовлетворенность молодой похотливой самки – и ничего более, толкнули Феофано на преступление.

Так могла бы выглядеть императорская чета – Никифор и Феофано. Художник В. Горанов

А заодно укажем, что, кроме всего вышеуказанного, Никифор стал непопулярен в народе. Правда, народ сам в этом отношении совершенно непостоянен, как свидетельствует вся византийская история, и нередко разрывает на части того, на кого недавно практически молился; любит подонков, хороших убивает… Но здесь Фока надавил на самую больную мозоль – хлеб. Его брат Лев откровенно им спекулировал, скупая задешево и продавая втридорога, а тень падала и на Никифора (см.: Лев Диакон, «История», IV, 6). Скилица сохранил совершенно потрясающий эпизод: «(Никифор) и его брат Лев, перейдя словно на положение лавочника в харчевнях, наполнил вселенную множеством различных бедствий. Их ненасытную жадность горожане удачно высмеяли. Однажды император находился в поле, обучая войско, когда к нему подошел седовласый старик и попросил принять его в число стратиотов (т. е. воинов. – Е.С.). Император сказал ему: “Ты же старик, как ты можешь требовать, чтобы тебя причислили к моим стратиотам?” Тот остроумно ответил: “Я сейчас стал значительно сильнее, чем когда был юношей!” И в ответ на вопрос императора: “Как это?” он сказал: “А потому, что раньше купленный за номисму хлеб я носил, нагрузив ношу на двух ослов, а в твое царствование хлеб на две номисмы я, не ощущая тяжести, могу носить на плечах”. Выслушав таким образом [скрытую] иронию, император удалился, совершенно не смущенный».

Затем Фока «неблагоразумно» ущемил интересы придворных бездельников, плебса и Церкви, сократив разного рода раздачи и пожертвования и, самое главное, как пишет Скилица, «издал закон, чтобы церкви не обогащались недвижимостями, утверждая, что епископы дурно расходуют имущества, следующие на помощь нищим, между тем как стратиоты остаются в пренебрежении». Действительно, в новелле 964 г. Никифор II отметил, что монахи и церковники «каждый день стараются приобрести тысячи десятин земли, строят роскошные здания, разводят превышающие всякую меру табуны лошадей, стада волов, верблюдов, обращая на это всю заботу своей души». Новелла запрещала основание новых монастырей и приобретение высшим духовенством и игумнами новых земель, безразлично, от крестьян или знати (причем Никифор, как динат (читатель помнит, что это – приграничный «царек»), затруднил скупку земель своих разорившихся сотоварищей по классу крестьянам и стратиотам); заодно земельная собственность Церкви была обложена им особым и немалым доходом – а что бывает, когда василевс нажимает на церковные сосцы? Правильно, он не засиживается на троне. Подзуженные сами по себе и, разумеется, духовенством, люди стали открыто поносить императора в лицо, а одна женщина с дочерью швыряла в него камни с крыши дома в праздник Вознесения, за что их обеих заживо сожгли. Боясь восстания, Никифор начал возводить вокруг дворца дополнительную стену, законченную, по иронии судьбы, в тот самый день, когда ему было суждено погибнуть.

Сложно сказать, когда именно императрица сошлась с Иоанном Цимисхием – родственником Никифора, в свое время фактически организовавшим его провозглашение войском императором, об этом было сказано ранее. Своего дядю (или кузена) он напоминал только малым ростом (само его прозвание, Цимисхий, переводится, как «башмачок», «маленькая туфелька»). В остальном он был полной противоположностью – щедрый щеголь с ухоженной бородкой, любитель плотских удовольствий. И моложе дяди на 13 лет… Сложно сказать, когда меж двух мужей пробежала черная кошка. Так или иначе, Никифор сместил родственника сначала с должности доместика схол Востока, назначив логофетом дрома, а затем и вовсе отстранил от всех дел, снял со всех постов и отправил в ссылку в Халкедон – благо недалеко, напротив столицы. Оттуда легко можно было проникать к императрице в покои… Там не только была арена прелюбодеяния, но и место составления заговора против Фоки.

И вот Лев Диакон начинает свой трагический рассказ с хлопот Феофано перед Никифором за своего любовника, а завершает кровавой и гнусной расправой над героем стольких войн; его подробное изложение, напомним, тем более ценно, что это не фантазия позднего летописца, а записи современника: «В те же дни переселился из этой жизни кесарь Варда, отец василевса Никифора, проживший на свете более девяноста лет, созревший и состарившийся в многочисленных сражениях, увенчанный благодаря славным воинским подвигам множеством побед. Оплакав, как подобает, смерть отца, государь проводил его тело от дворца до самого дома, стоявшего в южной части города, на крутой дороге, ведущей к морю, где простирается гавань Софии, и уложил здесь в гробницу.

Золотой тетартерон Иоанна Цимисхия со сценой его коронования Богородицей

Спустя несколько дней, когда скорбь василевса по отцу несколько улеглась, василисса Феофано, воспользовавшись удобным случаем, пришла к нему одна и с большой силой убеждения неотступно просила, заклинала и слезно молила о прощении магистра Иоанна, прозванного Цимисхием. Приводя при этом следующие законные основания, она говорила: “Во всех своих решениях ты, государь, соблюдаешь меру и достоинство, тебя считают воплощением справедливости и непревзойденным образцом целомудрия; почему же ты оставляешь без внимания столь благородного и доблестного мужа, отличающегося славными подвигами и непобедимостью в битвах? Почему ты допускаешь, чтобы он валялся в грязи наслаждений и вел жизнь изгнанника и бездельника? Ведь он в расцвете лет и полон сил, к тому же он – двоюродный брат твоего величия и ведет свое происхождение от блистательного рода. Вели ему, если тебе угодно, как можно скорее приехать к нам из деревни, в которой он теперь живет, и вступить в супружескую связь с девицей из благородных. Ведь ту, с которой он был соединен брачным законом, сразила, как ты знаешь, жестокая, разлагающая члены смерть. Послушай же меня, государь, последуй моему верному совету. Не допускай, чтобы дерзкие языки насмехались и издевались над мужем, происходящим из твоего рода и восхваляемым всеми за его ратные подвиги!”

Вот какие речи пустила в ход Феофано и, как всегда, очаровала василевса, сверх меры преклонявшегося перед ее красотой и чрезвычайно к ней благосклонного. Она убедила его тотчас же вызвать Иоанна и вернуть его в Византий. Приехав в столицу, Иоанн предстал перед василевсом и, получив дозволение бывать во дворце каждый день, сейчас же удалился домой, но потом беспрестанно являлся в царский дворец. Будучи человеком горячим, смелым и удивительно склонным к необыкновенным, дерзким предприятиям, он нашел средство проникать в покои августы через подготовленные ею тайные входы, чтобы вести с ней переговоры о свержении василевса Никифора с престола. Для этого он посылал к ней от времени до времени сильных и опытных в ратных делах мужей, которых она укрывала у себя в темной каморке. Когда их злодейское сообщество было уже чревато бедствием и ужасным преступлением, готовясь породить страшное беззаконие, они, собравшись на обычную свою сходку, решили устранить василевса Никифора от власти. Придя затем к себе домой, Иоанн позвал Михаила, по прозванию Вурца (тоже был отставлен Никифором от должности вместе с Цимисхием. – Е.С.), и Льва Педиасима. Запершись в его покоях, они обсудили убийство василевса Никифора.

В то время наступил десятый день декабря. Говорят, что вечером, во время молитвы, один из клириков царского дворца вручил Никифору записку, в которой сообщалось следующее: “Да будет тебе известно, государь, что этой ночью тебя ожидает жестокая смерть. Для того чтобы убедиться в этом, прикажи осмотреть женские покои; там спрятаны вооруженные люди, которые собираются тебя умертвить”. Прочтя это письмо, василевс приказал главному постельничему Михаилу произвести тщательные поиски этих людей; но Михаил, то ли опасаясь августы, то ли вследствие медлительности или из-за того, что повредился в уме, не заглянул в каморку и оставил необнаруженной засевшую там шайку убийц. С наступлением ночи к Никифору, как обычно, пришла василисса и завела разговор о недавно прибывших из Мисии невестах. “Я пойду позабочусь о них, – сказала она, – а потом приду к тебе. Пусть спальня будет отперта, не надо ее запирать; когда я вернусь, я сама ее запру”. С этими словами она вышла. Государь же в продолжение целой смены ночной стражи возносил обычные молитвы к Богу и размышлял о Священном Писании. Но природа взяла свое, и он заснул на полу, на шкуре барса и на пурпурном войлоке, перед святыми иконами богочеловеческого лика Христа, Богоматери и божественного предтечи и провозвестника.

Тем временем спрятанные у августы пособники Иоанна, вооружившись мечами, вышли из каморки и ожидали его появления, глядя вниз с открытой площадки, расположенной в верхней части дворца. Часы показывали уже пятый час ночи, леденящий северный ветер волновал воздушную среду; падал густой снег. Наконец Иоанн с сообщниками, проплыв вдоль берега на лодке, высадился в том месте, где стоит каменное изображение льва, настигающего быка (это место в народе назвали Вуколеоном). Свистом подал он знак своим прислужникам, склонившимся к нему навстречу с верхней площадки, – так заранее было договорено между злодеями. Затем они привязали веревку к корзине и втащили в ней наверх по одному сначала всех заговорщиков, а потом и самого Иоанна[90].

Феофано поднимает Иоанна Цимисхия, спрятанного в корзину, во дворец Вуколеон. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Пробравшись таким образом сверх всякого человеческого ожидания [во дворец], они обнажили мечи и ворвались в спальню василевса. Приблизившись к ложу и увидев, что оно пусто, что на нем никто не спит, они оцепенели от ужаса и хотели броситься в море. Но один из слуг женской половины, бесстыдный человечишка, который был их проводником, указал им на спящего императора. Они окружили его и стали бить и пинать ногами.

Никифор проснулся и опер голову на локоть; тогда Лев, по прозванию Валант, поразил его сильным ударом меча. Испытывая сильную боль от раны (меч проник до бровей и ресниц и рассек кость, но не задел мозга), василевс, обагренный обильно лившейся кровью, закричал громким голосом: “Богородица, помоги мне!” Иоанн же, усевшись на царскую постель, приказал притащить его к себе. Никифор так ослабел от удара мечом, отнявшего у [императора] огромную его силу, что не мог даже стоять на коленях и, сползши на пол, распростерся там. Когда его приволокли [к Иоанну], тот спросил с угрозой в голосе: “Скажи-ка, безрассудный и злобный тиран, не я ли возвел тебя на ромейский престол? Не мне ли ты обязан верховной властью? Как же ты, охваченный завистью и безумием, забыл о таком благодеянии и не поколебался отнять у меня, оказавшего тебе громадные услуги, верховное начальство над войском? Ты послал меня, как будто бы я скиталец презренный, в деревню, проводить в бездействии время с земледельцами, меня, мужа столь доблестного и более тебя храброго, меня, перед которым дрожит неприятельский стан и от рук которого никто теперь тебя не спасет. Говори же, если ты можешь еще что-либо сказать в свое оправдание”.

Руины дворца Вуколеон. Стамбул, Турция

Никто не приходил на помощь к василевсу, и он, уже испуская дух, продолжал просить заступничества у Богородицы. Иоанн схватил его за бороду и безжалостно терзал ее, а заговорщики так яростно и бесчеловечно били его рукоятками мечей по щекам, что зубы расшатались и стали выпадать из челюстей. Когда они пресытились уже мучениями Никифора, Иоанн толкнул его ногой в грудь, взмахнул мечом и рассек ему надвое череп. Он приказал и другим наносить удары [Никифору], и они безжалостно расправлялись с ним, а один ударил его акуфием в спину и пронзил до самой груди. Это длинное железное оружие очень похоже на клюв цапли; отличие заключается лишь в том, что природа снабдила цаплю прямым клювом, а акуфий слегка изогнут и сильно заострен на конце. Вот какую кончину обрел самодержец Никифор, всего проживший на свете пятьдесят семь лет и царствовавший шесть полных лет и четыре месяца…

Совершив свое преступное и богопротивное дело, Иоанн вошел в великолепный дворцовый зал, называемый Хрисотриклином, надел на ноги пурпурную обувь, воссел на василевсов трон и стал размышлять о том, как захватить государственную власть и устранить возможное сопротивление родственников василевса. Тем временем воины из охраны Никифора, слишком поздно узнав о его убийстве и надеясь, что он еще жив, бросились на помощь и изо всех сил старались проломить железные ворота. Но Иоанн приказал вынести голову Никифора и показать ее через отверстие его телохранителям. И вот некто по имени Аципофеодор, подойдя [к телу Никифора], отрубил голову и показал ее бунтующим [воинам]. Это страшное и невероятное зрелище подействовало на них: они выпустили мечи из рук, запели на другой лад и в один голос провозгласили Иоанна василевсом ромеев.

Стражникам показывают отрубленную голову Никифора II Фоки. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Труп Никифора целый день валялся на снегу под открытым небом; это было в субботу одиннадцатого декабря; только поздним вечером Иоанн приказал предать его подобающему погребению. Тело уложили в наскоро сколоченный деревянный ящик и в полночь тайно отнесли в храм Святых Апостолов; там его поместили в одну из царских гробниц, в той же усыпальнице, где покоится тело божественного и прославленного Константина» («История», V, 5–8, 9).

Известно, что на надгробии Никифора II были высечены слова авторства Иоанна, епископа Митилены – бывшего воина и большого почитателя Никифора (приведены в сочинении Скилицы, пер. с англ. – Е.С.):

Тот, кто некогда рассекал людей острей, чем меч, —Жертва женщины и меча.Тот, кто некогда держал в своей власти весь мир, —Теперь мал, и его скрывают три фута земли.Того, кому и дикие звери отдавали почтение, —Его жена зарезала, словно овцу.Кто лишь немного ночью спал —Теперь спит нескончаемым сном в гробнице.Горькое зрелище; восстань, добрый правитель!Веди на бой пехотинцев, всадников и лучников,Отряды своих воинов,Ибо руссы, вооруженные до зубов, нападают на наши гавани,Скифы рвутся на бойню,И в то время, как любой народ причиняет зло твоему городу,Который некогда боялся одного вида твоего сурового лика,Теперь перед вратами твоего Византия!Не пренебрегай всем этим, сдвинь камень,Что сдерживает тебя здесь, и побей зверей [этим] камнем,Отрази язычников; даруй нам каменный,Твердый оплот, крепкий, безопасный.Ибо если ты хотя бы ненадолго не покинешь своей гробницы,То хотя бы крикни из-под земли на врагов твоих,Ибо и одного этого хватит, чтоб обратить их в бегство.Если ж нет – подвинься в своей гробнице и дай там нам место,Ибо смерть, как ты прекрасно знаешь, и есть безопасностьИ спасение для рода христианского,Никифор, победивший всех – кроме Евы(«Синопсис византийской истории», XIV —Никифор II Фока, 20).

Поэт Иоанн Геометр (его не стоит путать с вышеназванным епископом, это разные люди, Геометр, тоже бывший воин, был сторонником Василия Нофа) сочинил ему такую эпитафию:

Благочестиво я властвовал целых шесть лет над народом —Столько же лет просидел скованным скифский Арес.Я подчинил города ассирийцев и всех финикиян,Я неприступнейший Тарс Риму склонил под ярмо,Освободил острова, их избавив от варварской власти,И захватил я большой, славный красой своей Кипр.Запад, а также Восток бежали пред нашей угрозой,Высохшей Ливии степь, счастье дарующий Нил.Пал я в своем же дворце, в своем же покое стал жертвойЖенских предательских рук, вдруг и злосчастен, и слаб.Были со мною столица, и войско, и стены двойные —Истинно, нет ничего призрачней смертных судьбы!

С последними словами не могла бы не согласиться Феофано. Начало радовало: евнух Василий Ноф, не только знавший о заговоре, но и теоретически участвовавший в нем, был на стороне убийц: «теоретически» здесь значит вовсе не то, что это предположение, нет, это факт; просто во время убийства Ноф прикинулся больным, благоразумно выжидая, чем дело обернется, ему эту хитрость старого опоссума простили. Растерявшийся брат убитого, Лев, бросился в храм Св. Софии; Цимисхий оставил жизнь всем сторонникам Никифора, только лишь сняв их с должностей и сослав кое-кого (в т. ч. Льва на Лесбос – поскольку тот так и не перестал интриговать против Цимисхия, тот, в конце концов, приказал его ослепить), и всего через неделю был готов короноваться. Счастливая Феофано готовилась к новому браку, в котором плотская «химия» сочеталась с полученными гарантиями относительно будущего ее сыновей от Романа. И тут…

Ш. Диль не зря написал насчет того, что византийцы, узнав, что Феофано убила второго мужа, чтоб выйти за третьего, поверили, что она отравила первого, чтоб выйти за второго. Цимисхий был далеко не дурачок, и сделал логичный вывод: если Феофано убила второго мужа, чтоб выйти за третьего, что ей стоит точно так же избавиться и от него?.. Короче, он не стал дожидаться укуса «черной вдовы», несмотря на запрещенное в Византии четверобрачие. И пока Феофано готовилась под венец, ее бывший любовник уже снаряжал ее в монастырь.

Изложение Льва Диакона несколько упрощенное, как увидит читатель, но, по крайней мере, оно не противоречит выстроенной схеме: очень уж легко и быстро Цимисхий согласился принести в жертву Феофано ради короны; заодно и от скверны цареубийства «отмазался», или, если кто предпочитает штиль возвышенный – очистился: «Таким образом Иоанн, сверх всяких ожиданий, за семь дней устроил все дела управления и укрепил свою власть… (Он) отправился в великий храм Премудрости божьей, чтобы патриарх, как положено, увенчал его императорской диадемой. Согласно обычаю, всякий вступающий на ромейский престол приближается к амвону храма, и тот, кто облечен в то время саном иерарха, благословляет его и возлагает на его голову царский венец. Патриарший трон занимал тогда Полиевкт. Это был муж святой и, несмотря на свой престарелый возраст, пламенный духом. Он объявил, что не дозволит государю войти в храм, пока тот не изгонит из дворца августу и не назовет убийцу императора, кем бы таковой ни оказался; кроме того, он потребовал вернуть синоду изданную Никифором в нарушение справедливости грамоту. Дело в том, что Никифор, то ли намереваясь устранить допускаемые, по его мнению, некоторыми иерархами нарушения священных обрядов, то ли желая подчинить даже то в религии, над чем ему властвовать не полагалось, заставил иерархов составить указ, согласно которому ничего нельзя было предпринимать в церковных делах без его воли. Полиевкт предложил государю выполнить все [это]: в противном случае он не позволит ему вступить в святой храм. [Иоанн] принял условия: он удалил августу из дворца и сослал ее на остров, называемый Прота, вернул синоду грамоту Никифора и указал на Льва Валанта, утверждая, что он один и никто другой собственноручно умертвил императора. Только тогда Полиевкт допустил Иоанна в святой храм и венчал его, после чего тот вернулся в царские палаты, приветствуемый войском и народом» («История», VI, 4).

Итак, вместо брачной спальни молодая императрица очутилась в монастырской келье! Можно только догадываться, какая ярость душила эту женщину от совершенного по отношению к ней предательства!.. Упомянутый Львом Диаконом остров Прот – один из Принцевых островов близ Константинополя, можно предположить, что Феофано поместили все в тот же женский монастырь, где томились императрицы Ирина и Мария (у Скилицы – другое мнение, см. ниже). Поскольку дальнейшая судьба Феофано Льва Диакона не интересует, нашим основным информатором остается поздний Скилица. Именно он оставил запись о скандале, устроенном Феофано в храме Св. Софии в худших традициях «воспитавшей» ее харчевни (пер. с англ. – Е.С.): «Иоанн незамедлительно… изгнал Феофано на Проконесс. Она, однако, позже ускользнула оттуда и тайно пробралась в Великую церковь, откуда была извлечена Василием (Нофом[91]; обратите внимание на беспардонное нарушение права убежища. – Е.С.) и выслана в монастырь Дамидия, недавно основанный императором в феме Армениакон, но не прежде чем она совершенно изругала императора (некоторые пишут, что она пыталась вырвать ему глаза. – Е.С.) и Василия (которого она назвала скифом и варваром), оставив следы своих кулаков на его висках. В это же время ее мать[92] была сослана в Мантинеон» («Синопсис византийской истории», XV – «Иоанн Цимисхий», 2).

Когда вопрос с Феофано был улажен, а Цимисхий успешно отразил натиск русского князя Святослава, ослепил Льва Фоку, а сына его Варду отправил в монастырь, пришла пора укоренить династию; для решения этого вопроса Цимисхий не нашел лучшего средства, как вытащить из монастыря одну из сестер Романа II, Феодору, и жениться на ней – так он стал членом давней и уважаемой Македонской династии, легитимизировав свою власть; характерно, что на их свадьбе пели сатирическую песню о Феофано, едущую на муле в сопровождении сморщенных трубачей с анусами размером с ладонь – κουκουροβουκινάτορες φουκτοκωλοτρυπᾶτοι…

После победы над Святославом (972 г.) Цимисхия ждал Восток – он отправился отвоевывать у мусульман Сирию, и достиг больших успехов, а возвращаясь в столицу, внезапно заболел и уже в Константинополе умер (976 г.) … Эту «внезапность» Лев Диакон объясняет стараниями евнуха Василия Нофа: «Император Иоанн, выйдя из Сирии… шел по направлению к Византию, по пути он увидел угнетаемые проедром и паракимоменом Василием Лонгиаду и Дризу, благодатные, цветущие области, которые ромейское войско отвоевало ранее для империи ценой обильного пота и крови. Как и следовало ожидать, император испытал печаль и досаду; он порицал корыстолюбивую жестокость [проедра]. Опасаясь гнева повелителя, Василий не мог возражать ему открыто, но втайне посмеялся над его словами; видя, что впал в немилость, [проедр] замыслил устранить его каким-либо образом. Когда император прибыл в равнину Атроады, прилегающую к Олимпу (Вифинскому. – Е.С.), он остановился в доме патрикия Романа, украшенного достоинством севастофора. Там, говорят, какой-то евнух из слуг, то ли сам нерасположенный к императору, то ли прельщенный и совращенный обещаниями даров со стороны тех, которые из зависти к хорошему стремятся к переворотам (об этой второй причине больше говорят, чем о первой, и больше ей верят), подал императору отравленный напиток, а тот, ничего не подозревая, выпил яд как полезное для здоровья питье. На следующий день члены его одеревенели и всем телом овладела слабость, а искусство врачей оказалось пустым и тщетным – они не могли распознать признаки этого внезапного заболевания.

Встреча князя Святослава с императором Иоанном Цимисхием. Художник К.В. Лебедев

Почувствовав, что вдруг иссякла его гигантская сила, император поспешил вернуться в Византий: он торопился в построенный им самим храм Спасителя, желая, чтобы как можно скорее был закончен готовящийся для его тела гроб. Продвигаясь весьма быстро, он прибыл в Византий уже обессиленный, с затрудненным, прерывистым дыханием и был великолепно принят горожанами. Едва вступив в императорский дворец, он слег в постель, пожираемый ядом… Исповедовавшись… государь, не сомневаясь разумом и горюя душою, ушел из этой жизни и перешел к покою иного мира десятого января, четвертого индикта, шесть тысяч четыреста восемьдесят пятого года, похоронен он был в храме Спасителя при Халке, который он сам пышно воздвиг от самого основания. Такой конец жизни обрел император Иоанн, муж небольшого роста, но геройской силы, который в боях был доблестен и непобедим, в опасностях же храбр и бесстрашен. Прожил он всего пятьдесят один год, а государственную власть удерживал в своих руках шесть лет и тридцать дней» («История», Х, 11).

Д. Норвич, конечно, сомневается в этой версии, т. к. Нофу в принципе смерть Цимисхия была не нужна – как евнух, он не мог царствовать сам. Ну, стал регентом при юных сыновьях Феофано. Разве что действительно испугался за свою собственность… (а ведь умрет нищим!). А вот другая версия винит во всем Феофано, все же «дотянувшуюся» до Цимисхия из своего армянского монастыря. Конечно, всех «собак вешать» на нее вряд ли разумно и обоснованно – например, армянские хронисты считают, что она хотела отравить и своих сыновей, чтоб самой царствовати и всем владети – но кто знает?.. Может, так оно и было? Может, в этом предании содержится отголосок народного чаяния справедливости – ведь как ни крути, предатель предательницу предал, по одному из мнений, именно показания Цимисхия перед синклитиками об участии Феофано в убийстве Никифора и привели к ее ссылке…

Золотой гистаменон с изображениями братьев-соправителей – Василия II и Константина VIII

После смерти Цимисхия сыновья Феофано, Василий II и его брат-соправитель Константин VIII, призвали мать ко двору, но более она никакой роли в византийской истории не играла, и даже год ее смерти остался неизвестен. Подобная апатия вдовствующей императрицы объясняется либо тем, что в ней все перегорело, либо особым договором с Василием Нофом: евнух, как двоюродный дед соправителей-василевсов, вновь оставался на плаву, пока Василий II его в конце концов не снял с должности в 985 г. и не отправил умирать в забвении и нищете. Скорее всего, Феофано к тому времени уже не было в живых (упокоилась она рядом со своими двумя мужьями в императорской усыпальнице). Память о былом величии убивает быстро…

Наш последний рассказ, наверное, наименее патетичный, и оттого, вместе с тем, гораздо жизненней. Многим людям он окажется ближе, чем яблоко Афинаиды, богословские споры Феодоры и меч Феофано. Это драма пожилой женщины, которая не могла смириться с тем, что у нее нет детей. В благородном и бессмысленном донкихотстве она, начиная с 50-летнего возраста, меняла мужей и любовников, тщетно пытаясь одолеть неодолимое время, атакуя ветряные мельницы… Но поздно.

Золотой гистаменон с изображениями сестер-соправительниц – Зои и Феодоры

Отчего ж она так засиделась, хоть и положение ее было завидное, и сама по себе, в отличие от сестер, она была хороша – симпатичная, белотелая? Сложно сказать, насколько удовлетворительные ответы нам даст главный информатор этой главы, философ, ученый, хронист и архиязвительный человек Михаил Пселл, современник и очевидец многих событий, описанных им в своей знаменитой «Хронографии»[93], но у нас нет иного, более надежного и информативного источника по жизни Зои и василевсов ее времени (пожалуй, именно так легче всего сформулировать расстановку фигур на шахматной доске тогдашнего византийского двора, словно в старом советском анекдоте о том, что Брежнев – это мелкий политический деятель эпохи Пугачевой; кроме того, перебор все более стареющей Зоей мужей, начиная со старцев и кончая мальчиками, что уж совсем смехотворно, тоже до боли напоминает примадоннино житие, читатель узрит).

Михаил Пселл (слева). Византийская миниатюра

Кратко история о потерянном времени начинается так… А лучше всего прибегнуть снова, как уже было сделано в 1-й главе, к аналогии из жизни львиного прайда. Часто бывает, что живут в нем вместе два брата-льва. Один охраняет границы, дерется с соперниками, а другой в это время ублажается со львицами. Так и сыновья Феофано, Василий II и Константин VIII. За первого красноречиво свидетельствует одно его страшное и славное прозвище – Болгаробойца. Вот что пишет Пселл: «Они оба уже вышли из отрочества, характерами же различались. Василий – старший из них – производил всегда впечатление человека деятельного и озабоченного, а Константин, напротив, всем казался безвольным прожигателем жизни, будучи человеком легкомысленным и склонным к развлечениям. Они согласились не делить самодержавной власти, и все правление взял в свои руки старший Василий, а его брат только унаследовал титул императора, ибо нельзя было управлять государством, не доверив самодержавной власти первому и более опытному. Поступок Константина вызывает восхищение: ведь можно было бы и поровну разделить отцовское наследие (я имею в виду царскую власть), а он уступил брату большую долю и сделал это в молодые годы, когда огонь властолюбия горит особенно ярко» («Хронография», Василий II, 2).

«Большинству моих современников, видевших Василия, царь представлялся человеком угрюмым, грубого нрава, вспыльчивым и упрямым, в жизни скромным и вовсе чуждым роскоши. Но из сочинений историков, писавших о нем, я узнал, что поначалу он был не таким и от распущенности и изнеженности перешел к строгости под влиянием обстоятельств, которые как бы укрепили его нрав, сделали сильным слабое, твердым мягкое и изменили весь образ его жизни» (там же, 4). Бунты начала его царствования привели к тому, что «он ко всем стал подозрителен и суров, в мыслях коварен, к провинившимся же питал гнев и злобу» (там же, 18). Пселл хвалит его за то, что он «перекрыл каналы, через которые утекали поступавшие (в казну) деньги (в т. ч. за границу, уже тогда подобная практика существовала. – Е.С.), никому ничего не давал, к старым сокровищам прибавляя новые, и потому приумножил богатства государства. Дворцовую казну он увеличил до двухсот тысяч талантов… Когда же в специально построенных хранилищах не хватило места, он велел вырыть подземные лабиринты, наподобие египетских склепов, и в них спрятал немалую долю собранного» (там же, 31). «Он делил себя между военными делами и заботами мирного времени и, если говорить правду, на войне проявлял больше коварства, а во время мира – царственности» (там же, 34).

Император Василий II Болгаробойца. Из «Менология»

Пселл подробно описывает, какие стратегии применял Василий в войнах – однажды наученный в молодости горьким опытом (в бою с болгарами при Траяновых Вратах, 986 г.), он предпочитал окружать противника подавляющим числом войск и еще издали расстреливать из боевых машин. Он бил болгар, арабов в Сирии, грузин, планировал отвоевать Сицилию – но для читателей и читательниц любовных драм все это, может, не очень интересно, поэтому желающих отсылаем к биографии Василия у Пселла, здесь же отметим лишь одну его громкую победу, при Стримонии, в 1014 г., когда василевс блокировал вражескую армию и начал истреблять ее из камнеметов. Болгары, порядка 15 000 человек, сдались. Тогда Василий отдал известный приказ – ослепляя врагов по сотням, оставлять каждому сто первому один глаз, чтоб он служил поводырем для своих сотоварищей. Страшное и поучительное зрелище составляли эти вереницы слепцов, бредущие по Болгарии. Неудивительно, что болгарский царь Самуил умер то ли от сердечного приступа, то ли от апоплексического удара. То, что кажется жестокостью и варварством, для греков доныне – предмет гордости: интересно, что во II Балканскую войну (лето 1913 г.) греки в память одержанных в ее ходе побед над Болгарией отчеканили медаль с профилем грозного царя Василия.

Одевался он скромно, зарос бородищей, о которой Пселл писал: «К старости волосы под подбородком у него поредели, а на щеках стали густыми и разрослись, спускаясь с обеих сторон и обрамляя лицо, они образовали круг, и казалось, что борода у него растет повсюду» (там же, 36). Просто не до женщин ему было: начал воевать он с юности своей и умер, готовясь выступить в очередной поход. Так что вся жизнь его и правление – это череда войн. Даже жениться ему было недосуг – поговаривали лишь, что его отношения к племяннице Зое – нашей героине, родившейся в 978 г., – носили далеко не просто родственный характер. Так это или нет, ребенка она ему не родила, да и были ли они на самом деле любовниками – вопрос неизвестный. Кстати, тот факт, что она была племянницей, конечно, отдавал кровосмешением и по церковным законам возможен не был – но читатель прекрасно знает, что василевс – сам себе закон (робко-робко против этого стали подаваться отдельные голоса лишь века с Х), кроме того, в VII в. Ираклий Великий уже брал в жены сначала свою двоюродную сестру, а после нее – и племянницу, так что нечего было в чужих огородах репу искать, была б охота.

Греческая медаль за победу над Болгарией с профилем Василия II

Что же до Константина, Пселл характеризует его как человека праздного, развращенного, взбалмошного – но отходчивого; любил, правда, своим врагам глаза выжигать, но кто хоть раз мысленно не поставил бы себя на его место? Образован скудно, но боек словом и мыслью, «раб желудка», заядлый игрок в кости и шашки. У него были три дочери, старшая, Евдокия, ушла в монастырь после перенесенной болезни, обезобразившей ее лицо, а о двух других, Зое и Феодоре, ни воин-дядя, ни гуляка-отец не позаботились – как писал Пселл, «император Василий к ним был весьма расположен и очень их любил, но большой заботы не проявлял и, сохраняя императорскую власть для брата, ему и поручил печься о дочерях… Император, их дядя Василий, умер, так и не проявив о них истинно царской заботы, да и отец, придя к императорской власти, не принял никакого разумного решения, если не считать того, как он уже перед смертью распорядился в отношении средней, самой из них царственной» – то есть Зои (там же, Константин VIII, 4, 5).

Император Константин VIII. Фрагмент византийской миниатюры

Впрочем, в 1002 г. Зою чуть не выдали за императора Оттона III, и она уже даже отправилась к жениху, доехав до итальянского Бари, но тот умер, и дело расстроилось (впрочем, возможно, это была Феодора, младшая сестра). Когда Василий умер (1025 г.) и воцарился Константин, он опомнился было, да дочери уж вышли из детородного возраста, Зое было под 50, а Феодоре – за 40, да последняя замуж и не хотела. Горько читать Пселла о судорожных попытках престарелой Зои найти подходящего мужа (всего их было 3) и забеременеть. Так вымер Македонский дом…

Впрочем, под конец жизни Константина VIII вроде бы Зою сватал император Конрад II для своего сына Генриха, но, поскольку жениху было в 5 раз (!!!) меньше лет, чем невесте (т. е. всего 10), ни о каком естественном продолжении рода речи тут идти не могло, и было очевидно, что таким образом хитрый западный император хотел прибрать к рукам империю восточную, на что василевс согласия, естественно, не изъявил. В принципе такой же расклад мог получиться, выйди в начале XI в. Зоя замуж за Оттона, тогда б и дети были, и вся история Европы пошла бы по-другому – но Оттон, как было сказано, умер. Пселл об обоих этих проектах умалчивает.

И вот смерть пришла и за Константином, благо дала ему заранее это почувствовать и хоть что-то предпринять. Вопрос с престолонаследием наконец-то надо было решать. Пселл рассказывает: «Почувствовав приближение конца, он, то ли вняв чужим советам, то ли сам поняв эту необходимость, стал искать наследника, которому собрался отдать в жены среднюю дочь (по возрасту резоннее было б выдать младшую, Феодору, теоретически еще способную родить, но та предпочитала молитвы радостям Афродиты – зато Зоя с радостью ухватилась за возможность расстаться с девственной плевой, если таковая у нее еще сохранялась. – Е.С.). Однако, поскольку он никого из членов синклита до того времени не наметил, ему было трудно сделать определенный выбор (согласно Скилице, первым кандидатом был Константин Далассин, но он находился далеко от столицы, решение нужно было принимать незамедлительно. – Е.С.).

Жил в то время некий муж – один из первых в синклите, возведенный в сан эпарха (это царственное достоинство, хотя и без пурпура), который с ранних лет был женат и потому оказался негодным в преемники. Родом и достоинством он был самым подходящим человеком, но к жене своей относился отнюдь не по-философски, и из-за этого его женитьба на императорской дочери представлялась всем весьма затруднительной. Так обстояли дела с этим мужем. Но император Константин, которому приближающаяся смерть не позволяла быть чересчур разборчивым и уже не оставалось времени для раздумий, признал прочих недостойными царского свойства и на всех парусах души своей устремился к этому мужу. Зная, однако, что его жена (т. е. Романа Аргира, о котором сейчас речь, сам василевс был давно вдов. – Е.С.) противится этим планам, он сделал вид, будто сурово гневается на мужа и послал людей, чтобы подвергнуть его жестокому наказанию, а ее принудить к отречению от мирской жизни. Не разглядев тайного замысла и не поняв, что царский гнев – одно притворство, жена сразу же поддалась на уловку, обрезала себе волосы, сменила одежды на черные и ушла в монастырь. Роман же (таково было имя мужа) прибыл во дворец, чтобы породниться с царем, и как только увидел прекраснейшую из дочерей Константина, так сразу и вступил с ней в царское супружество. Ее же отец, прожив ровно столько, сколько надо было, чтобы увидеть свершение брака, умер, оставив власть зятю Роману» (там же, 9—10).

Скилица излагает дело иначе: умирающий василевс просто предложил Роману на выбор: жениться или быть ослепленным; тот любил свою жену и колебался, но она самоотверженно решила спасти мужа ценой пострига. Так она ушла в монастырь, а он – на брачное ложе. Но если Зоя на что-то этакое рассчитывала, то просчиталась. Анатомия с физиологией приготовили ей пренеприятнейший сюрприз в виде полового бессилия супруга, 60-летнего псевдофилософа[94]. Но, как говорится, по мощам и елей. Она сама была уже бесплодна, и все это понимали – пожалуй, кроме нее. Вот Пселл, например: «Предпочтенный другим и удостоенный диадемы, он поверил пророчествам и вообразил, будто сможет находиться на престоле долгие годы и даст начало роду, из которого выйдет много царей; при этом он, казалось, и не понимал, что дочь Константина, с которой он соединился после прихода к власти, уже вышла из возраста, когда можно забеременеть, и чрево ее сухо для деторождения (ей было уже пятьдесят, когда она вышла замуж за Романа). Но собственные желания были для Романа выше неспособности тела, поэтому он, пренебрегая главным условием, без которого невозможно зачатие, обратился за помощью к тем, кто хвастал, будто они умеют одолевать и вновь возбуждать природу, и велел умащать и притирать свое тело, предписав то же самое и жене. А она старалась и того больше, совершала множество магических обрядов, подвешивала к телу какие-то камешки, прикрепляла амулеты, обвязывалась веревками и носила всякую чепуху на теле. Однако, поскольку надежды не оправдались, император от всего этого отказался и стал уделять жене все меньше внимания. А был Роман, говоря правду, характером вялый и телом расслабленный – ведь он десятью годами был старше царицы» (там же, Роман III, 5). Впрочем, позже Пселл приводит и иные версии: «Этот царь оказался неспособен к общению с женой. То ли он с самого начала стремился к целомудренной жизни, то ли, как утверждают многие, предался любовным утехам с другими женщинами, во всяком случае Роман пренебрегал царицей, от соитий с нею воздерживался и питал отвращение ко всякому общению с Зоей. А она возненавидела Романа из-за оскорбления, нанесенного в ее лице царскому роду, и особенно из-за страсти к соитию, которую – вопреки возрасту – поддерживала в ней изнеженная жизнь во дворце» (там же, 17).

Итак, первый долгожданный блин оказался для Зои комом, и ее «волновали две вещи: недостаток мужниной любви и невозможность тратить деньги без счета, ибо император закрыл для нее дверь казны, опечатал сокровищницу, и жила она на отмеренные ей суммы. Поэтому она возненавидела царя и советчиков, которых он слушался» (там же, 6).

Диль отметил: «Эта золотоволосая женщина, изнеженная и глуповатая, имела еще к тому же довольно опасную наследственность. Внучка Романа II, умершего в молодости от последствий невоздержной жизни, и знаменитой и распутной Феофано, дочь такого любителя кутежей, как Константин VIII, – ей было от кого унаследовать крайне влюбчивый темперамент, который вскоре проявился. Очень гордая своей красотой, уверенная, что она неотразима, взбешенная тем, что пришлось потерять в гинекее лучшие годы молодости, полная неудовлетворенного пыла и поддаваясь соблазну неизвестного, она, имея полных пятьдесят лет, должна была скоро заставить и двор, и весь город говорить о своих похождениях, которым предавалась с таким пылом и так необузданно, что современники иногда сомневались, владела ли она вполне рассудком». Зоя начала отчаянно блудить. Сначала сошлась с Константином Артоклином – как пишет Пселл: «Исполняя секретарские обязанности у царя Романа, он был не только полезен царю, но и весьма любезен царице, которую в конце концов обвинили в тайной с ним связи. Роман был не слишком ревнив и потому остался глух к слухам подобного рода» (там же, Зоя и Феодора. Константин IX, 13). Потом – с веселым щеголем Константином Мономахом: «Роман… милостями его не осыпал (обманывался царь в своих суждениях!), тем не менее держал его в царском дворце, и если уж ничем другим, то свойством с Романом Константин был весьма возвышен. Его лицо цвело красотою, сам он был для нашего времени, как весенний плод, его речь была полна очарования, и он вел беседу, как никто другой. Вот почему царица его полюбила и непрестанно хотела видеть его и слышать. А он ублажал ее разными способами, искусно делал то, что, по его мнению, доставляло ей удовольствие, покорил ее окончательно и снискал ее царские милости. В них со всех сторон полетели стрелы клеветы, и их тайные беседы порой уже не приносили им прежней радости» (там же, 16).

Весьма скоро евнух Иоанн Орфанотроф (дословно – «питатель сирых», т. е. заведующий приютами), впоследствии – весьма видная фигура, представил Зое своего молодого брата, Михаила, о котором шла молва, будто он подделывал деньги (по крайней мере, он и его братья точно промышляли ремеслом менял), и Иоанн решил таким образом избавить родственника от обвинения и казни: «Пламя, столь же яркое, как и красота юноши, ослепило ее глаза, и покоренная царица сразу же впитала в себя от этого сокровенного соития семя любви к нему. Однако до поры до времени ее любовь оставалась для всех тайной. Не в силах ни отнестись к своей страсти по-философски, ни обуздать ее, она часто заговаривала с евнухом, которым раньше пренебрегала и, начиная издалека, как бы мимоходом заводила речь о его брате, внушала тому надежды и велела посещать ее, когда он только пожелает. Юноша же, еще не догадываясь о ее сокровенных желаниях, счел это признаком благоволения и, повинуясь приказу, стал приходить к ней со смиренным и робким видом. Однако стыдливость озаряла его еще большей красотой, красила в пурпур и окружала багряным сиянием. Императрица старалась освободить юношу от страха, улыбалась, распрямляла на лбу грозные складки и, как бы намекая на любовь, побуждала к решительности. Когда же она дала возлюбленному явные доказательства любви, то и он стал отвечать ей тем же, сначала не очень смело, а затем все более откровенно и повел себя, как настоящий влюбленный: внезапно обнимал и целовал царицу, гладил ее руки и шею, действуя так, как его вышколил брат. Царица все сильнее льнула к юноше и отвечала на его любовные ласки, а он не испытывал к престарелой императрице никакого влечения и только зарился на царское достоинство, ради которого был готов на что угодно.

До поры до времени обитатели дворца строили одни только предположения и не шли дальше подозрений, но позднее, когда любовь их бесстыдно себя обнаружила, о ней узнали все, и происходящее уже ни от кого не оставалось в тайне; начав с поцелуев, они дошли до сожительства, и многие заставали их покоящимися на одном ложе. Он при этом смущался, краснел и пугался, а она даже не считала нужным сдерживаться, на глазах у всех обнимала и целовала юношу и хвасталась, что не раз уже вкушала с ним наслаждения.

Я не удивляюсь, что она украшала и, как статую, покрывала его золотом, окружала сиянием перстней и шитых золотом одеяний. И чего только не сделает для своего возлюбленного влюбленная императрица! Втайне от всех она время от времени сажала юношу на царский трон, вкладывала в руку скипетр, а раз даже увенчала короной, при этом она снова и снова обнимала его, называла статуей, радостью глаз, цветом красоты и отрадой души. Такое она проделывала нередко и не сумела уберечься от глаз одного соглядатая. Это был евнух, человек весьма высокопоставленный при дворе, уважаемый за свой образ жизни и чин, отцовский слуга императрицы. Увидев столь необычное зрелище, он так был поражен, что чуть не лишился дара речи, однако Зоя привела его в чувство, вывела из смятения и велела преданно служить юноше, как тому, кто и ныне царь, а в будущем станет истинным самодержцем. Очевидное для всех оставалось тайной от императора – такой туман застилал ему очи…

Константин IX Мономах. Мозаика собора Святой Софии. Стамбул, Турция

Уговорить самодержца в том, что любящие вовсе и не любят, было делом нетрудным – он легко дал себя убедить. Как я слышал от одного из прежних дворцовых служащих, который знал об этой любовной истории императрицы и снабдил меня сведениями для моего сочинения, Роман сам как бы хотел верить в то, что царица не состоит в любовной связи с Михаилом, но в то же время, зная, что она весьма любвеобильна и переполнена страстью, и не желая, чтобы эта страсть излилась сразу на многих людей, не возражал против ее связи с одним любовником, делал вид, будто ничего не замечает, и потворствовал царицыной страсти. Рассказывали мне и иное. Сам император-де спокойно относился к любовным чаяниям или, лучше сказать, отчаянной любви своей супруги, а возмущались ею его сестра Пульхерия и все поверенные в ее тайны. И вот против них началась настоящая война, полки шли в открытую, но о трофеях только строились догадки: царская сестра вскоре умерла, та же судьба неожиданно постигла и одного из ее сообщников, по воле царя покинул дворец другой, а остальные или смирились с происходящим, или попридержали языки, и любовь уже не творилась втайне, а совершалась как бы законно» (там же, Роман III, 18–21, 23).

Дальше все было вполне предсказуемо. Готовясь к новому браку с молодым, полным сил, хотя, как оказалось, больным эпилепсией Михаилом, Зоя первым делом постригла в монахини свою сестру Феодору, как пишет Скилица (пер. с англ. – Е.С.): «После Воздвижения Святого Креста (14 сентября старого стиля. – Е.С.) императрица Зоя внезапно прибыла в [монастырь] Петрион и постригла [в монахини] свою сестру, Феодору, поскольку, как она (Зоя) сказала, это был единственный способ положить конец ее заговорам и скандальному поведению» («Обозрение византийской истории», 18 – Роман III Аргир, 9). Это Феодоры-то?! Высокой дурнушки-скромняги? Кто б поверил! И тем не менее… Обрушившиеся тогда на некоторых придворных репрессии позволяют историкам сделать вывод о том, что Феодора действительно что-то планировала в смысле политического заговора, если только это не был надуманный повод к расправе с неугодными: стратиг Фессалоник Константин Диоген, женатый на племяннице Романа III, якобы, не выдержав одних пыток и страшась дальнейших, спрыгнул со стены Влахернского дворца и разбился (вопрос – а как он умудрился на нее попасть из пыточного подвала? Или он это сделал, когда его переводили? Наверняка он был закован, и его конвоировали. Вырвался? Что-то очень много вопросов в связи с этим событием. Резонней выглядит объяснение Я.Н. Любарского, что он был только обвинен, и покончил с собой, не дожидаясь пыток).

После Феодоры взялись за Романа. Император чах – Пселл сам вспоминает, как видел его, будучи 16 лет от роду, и пишет, что он еле ходил, еле дышал, весь распух и вообще мало отличался от покойника. Может, нервы. Скорее всего – яд. Но, видимо, очень медленный, и нетерпеливая Зоя решила отправить супруга в царство теней – хронист Константин Манассия коротко отметил, что «Зоя-царица того пожелала». Скилица конкретно обвиняет евнуха Иоанна Орфанотрофа – брата Михаила. Пселл рассказывает, что именно случилось 11 апреля 1034 г., в Великий Четверг: «Я не могу сказать, причинила ли какое-либо зло императору сама любовная пара и их сообщники, так как не склонен обвинять, если не располагаю точными сведениями; остальные, однако, согласны в том, что они сначала одурманили императора снадобьями, а потом подмешивали ему в пищу и черемицу. Ничего больше сейчас не буду говорить по этому поводу, кроме того, что именно они стали причиной его смерти. Так обстояли дела, и император совершал приготовления к нашему общему воскресению и собирался на следующий день выйти на народное празднество.

Еще до рассвета он отправился в одну из бань, расположенных неподалеку от царских покоев, при этом его никто не вел за руку, и ничто не предвещало близкой смерти – он бодро шел, чтобы умастить, умыть и специальными средствами очистить свое тело. Войдя в купальню, он прежде всего вымыл голову, потом смочил водой тело, и, поскольку дышалось ему легко, вступил в вырытый посредине бассейн. Сначала он с удовольствием окунулся и легко поплыл, с наслаждением выдыхая воздух и освежаясь, затем в воду зашли и некоторые из сопровождающих, чтобы поддержать и дать отдохнуть императору – таково было его распоряжение. Совершили ли они какое-нибудь насилие над ним, точно сказать не могу, но те, кто связывает это со всем случившимся, утверждают, что, когда самодержец по своей привычке опустил голову под воду, они сдавили ему шею и довольно долго держали его в таком положении, а потом отпустили и ушли. Оставшийся внутри воздух, придав легкость членам, как пробку, вытолкнул из воды почти бездыханное тело, и оно, бесчувственное, вынырнуло на поверхность. Немного придя в себя, царь понял, в какой беде очутился, и протянул руку, ища поддержки и помощи. Кто-то пожалел его в несчастье, обхватил руками, вытащил из воды и в этом жалком виде водрузил на ложе. На поднявшийся тут крик сбежались люди, среди них императрица без свиты, с выражением глубокой печали на лице. Едва взглянув на мужа, она тотчас ушла, удостоверившись по его виду в близкой кончине. А он, глубоко и горестно вздохнув, посмотрел по сторонам и, не в силах вымолвить ни слова, видом своим и движением головы постарался выразить волю души. Но никто ничего не мог понять, и он, закрыв глаза, задышал все чаще. Затем рот его неожиданно широко раскрылся, и оттуда вылилась темная, вязкая жидкость, после этого он еще раз или два вздохнул и расстался с жизнью» («Хронография», Роман III, 16).

Убийство императора Романа III в бане. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Сохранилось интересное стихотворение Христофора Митиленского на смерть василевса Романа, полагаем, будет интересно его здесь привести, несмотря на неверно указанный день недели[95] и скорбь царицы:

Где же твой скипетр, Роман, завидный и громкая слава?Где твой трон, где сидел ты, великий властитель народов?Где тот венец златокованный твой, который носил ты?Где твой порфирный сапог, проворный, дивный для взора?Горе! Внезапная, черная смерть все мраком укрыла.Слушайте, смертных сыны, восстенайте над гибелью этой,Сам же я вам расскажу, как пришла к нему злая кончина.Было в великую пятницу это, когда в раздаяньеЗолота царь совершал. Совершив и с трона восставши,Тотчас в мыльню прошел он, и следом рабы поспешали.Вот он омылся, и сон последний смежил ему веки.Только солнечный диск собирался склониться к закату,Тут и Романа-царя закатилися светлые очи.Жалостно некий муж возопил и баню покинул,И поспешал, обливаясь слезами, к блестящим чертогам,Чтоб возвестить госпоже о печальной кончине супруга.К ней подошел он, заплакал и слово промолвил со стоном:«Мертвый лежит государь, о весть печальная смерти!»Молвил, и с силою он ударяет руку о руку,Молвил, и волосы рвет на своей голове беспощадно.К тяжкому плачу подвиг он царя супругу, царицу.Тотчас кругом обошла царица дворцовые двери,Тщательно их замыкала, ключи все от них уносила,Так поступала она. А царь на блистательном ложеЛег величаво, владыка, забыв минувшую славу.И собирался народ и мертвому ложе воздвигли,И проносили царя по городу лучшие люди.После того, как достигли они знаменитого храма,Там на покой положили царя знаменитого телоИ к молодому пошли государю, забывши Романа.Так и владыки-цари лишаются блеска и жизни.Так настигает и их напоенная горечью чаша.

Тело василевса еще не предали погребению, а уже 12 апреля (в день его похорон) Зоя венчала Михаила на царство, передав ему знаки императорской власти – так он стал Михаилом IV, и вместе с тем – ее супругом[96]. Зое было 56, Михаилу – 24. Пселл поминает его довольно добрым словом, ворча только о его прелюбодеянии и всесилии алчных братцев – а у него их было еще 4, и все незамедлительно припали к государственной кормушке, а Скилица, как всегда желчно, именует нового василевса «трехгрошовым человеком» – видимо, намекая на его прошлое менялы, а то и фальшивомонетчика. По его характеристике, Зоя хотела видеть на троне слугу или раба, нежели мужа или императора (см. «Синопсис византийской истории», 19 – Михаил IV Пафлагонянин, 2). Если это и было так, она ошиблась. Двор заполонили люди Михаила, сам он немедленно заточил Далассина, несостоявшегося мужа Зои, и выслал из дворца ее бывших любовников – Артоклина и Мономаха. Что касается Зои, то, по словам Пселла, «до поры до времени он сохранял доброе расположение к царице, но вскоре переменился, а поскольку опыт научил его подозрительности, стал косо смотреть на Зою и лишил ее свободы поведения, отстранил от обычных выходов, запер на женской половине и разрешил к ней доступ не иначе, как с позволения начальника стражи, который предварительно должен был выяснить, кто, откуда и с какой целью идет к императрице (Скилица добавляет, что ее даже в баню без разрешения Орфанотрофа не выпускали, и он еще приставил к ней верных ему женщин. – Е.С.). Такую стражу приставил к ней император; Зоя негодовала (а как могло быть иначе, ведь в награду за благодеяния она получила одну ненависть!), но сдерживала себя и не считала нужным сопротивляться, да и что могла бы она сделать, если бы даже и захотела, оставленная без царской стражи и лишенная сил. В то же время она избегала и того, что свойственно презренной женской природе: не распускала языка, не предавалась отчаянию в своих мыслях, к тому же она не напоминала самодержцу о его прежней привязанности, не выражала недовольства царскими братьями, которые мучили и оскорбляли ее, не ненавидела и не прогоняла приставленного к ней стража, но с кротостью обращалась со всеми и, подобно самым искусным риторам, применялась к людям и обстоятельствам.

Свадьба императрицы Зои и Михаила Пафлагонянина. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Таким образом она вела себя. Они же со своей стороны вовсе не применялись к нраву этой женщины, но очень опасались ее, как львицы, которая лишь на время перестала яриться, и старались запереть ее на все замки и запоры. Они следили за ней во все глаза, а самодержец мало-помалу и вовсе перестал смотреть на нее. Я знаю несколько причин этого: во-первых, он не мог вступать с ней в супружеские отношения, так как вышла наружу подтачивавшая его болезнь (его здоровье было погублено, а тело страдало), во-вторых, он горел от стыда и не мог взглянуть в глаза императрице, понимая, что предал ее, нарушил клятву и пренебрег соглашением. В-третьих, побеседовав с божественными мужами о том, что он совершил ради власти, и получив спасительные наставления, он отказался от всякой распущенности, в том числе и от законных сношений с супругой. Кроме того, он избегал царицу, опасаясь еще и другого: с ним и прежде через определенные промежутки времени случалось расстройство мозга, но затем, то ли потому, что на болезни сказалась какая-то внешняя причина, то ли потому, что на нее повлиял внутренний недуг, приступы участились. Во время припадков он почти никого не стыдился, но очень стеснялся императрицы, а поскольку недуг посещал его совершенно неожиданно, он старался держаться от нее подальше, чтобы в этом состоянии не оказаться у нее на глазах и не стыдиться» («Хронография», Михаил IV, 16–17). Впрочем, тот же Пселл ранее писал, что молодой человек и так-то особо не горел совокупляться с развратной бабушкой, но делал это только для того, чтоб достичь власти. Есть информация, что заточенная львица пыталась постоять за себя при помощи яда, предназначенного Орфанотрофу, но затея провалилась.

Видя, что император угасает, хитрый евнух Орфанотроф, боясь упустить власть, убедил его, чтобы Зоя усыновила их племянника (сына сестры), также Михаила. Так и сделали, этот Михаил стал кесарем, и придворные тут же дружно потянулись к восходящей звезде; василевс же, распухнув от водянки, был перенесен по его просьбе в монастырь Космидии, где был пострижен в монахи и через несколько дней умер (10 декабря 1041 г., похоронили его крайне скромно). Пселл пишет, что Зоя «не совладала с горем и, узнав от кого-то о случившемся, решилась покинуть женскую половину и, пересилив свою природу, пешком отправилась к мужу. А он, то ли стыдясь всего доставленного ей зла, то ли памятуя о боге, а о жене забыв, даже не пустил ее к себе» (там же, 53). Так она овдовела вторично; однако ход дальнейших событий временно отвлек ее от приискания себе третьего мужа – можно было потерять уже и собственную голову!

Михаил V Калафат («Конопатчик», прозвание по профессии его отца[97]) сначала заискивал перед всеми – по Пселлу. «В первый день… на его устах постоянно было “царица”, “моя госпожа”, “я раб ее”, “как ей угодно”» (там же, Михаил V, 5), а потом резко показал, что намерен править самодержавно; первые же кары он обрушил на дядьев и прочую свою родню: Орфанотрофа ослепил, многих, как сообщил Пселл (и его сведения подтвердил историк Михаил Атталиат), кастрировал, в т. ч. взрослых, для которых подобного рода процедура часто заканчивалась смертельно. «Приемная мать», Зоя, снова оказалась взаперти в императорском гинекее. «Императрицу и – вопреки здравому смыслу – собственную мать он возненавидел еще раньше, когда получил царскую власть, а за то, что некогда назвал ее госпожой, готов был сейчас откусить себе язык и выплюнуть его изо рта. Царь был вне себя, слыша, как в совместных славословиях ее имя упоминают на первом месте. Сначала он отталкивал и отдалял от себя царицу, перестал делиться с нею своими планами, не позволял ей брать даже малой толики из царских сокровищ, всячески унижал и, можно сказать, выставлял ее на посмешище. Михаил держал ее в осаде, как врага, окружил позорной стражей, расположил к себе ее служанок, выведывал обо всем, что делается на женской половине, и не считался с договором, который с ней заключил. Но и этого ему показалось мало, и он обрек ее на худшее из зол: решил изгнать из дворца, причем воспользовавшись не каким-нибудь благопристойным поводом, а под позорным и выдуманным предлогом, будто лишь для одного зверя дворец. Задумав такое, он пренебрег прочими царскими делами и весь свой ум и изворотливость направил на осуществление этого бесстыдного намерения» (там же, 16–17). Говоря короче, он задумал постричь ее в монахини, и Пселл рисует такую драматическую картину низвержения Зои; особо ценны записи его бесед с очевидцами:

«Он (Михаил. – Е.С.) немедленно приступил к делу и сразу проявил себя во всей красе. Выдумав всякие небылицы, этот жалкий сын объявил свою ни в чем не повинную мать отравительницей и изгнал ее, и не думавшую ни о каких посягательствах, из царских покоев; так поступил чужак с рожденной во дворце, безродный – с благородной. Представив лжесвидетелей, он стал допытываться о том, о чем она и понятия не имела, привлек ее к ответу и наказал, как тяжкую преступницу: немедленно посадил на корабль, дал ей сопровождающих, которым было велено всячески оскорблять царицу и, удалив ее таким образом из дворца, сослал на один из находящихся перед столицей островов по названию Принкип.

Императрица Зоя. Фрагмент короны, посланной Мономахом венгерскому королю

Позднее я беседовал с некоторыми из тех, кто отвозил ее, и они рассказывали мне, что, когда корабль вышел в море, Зоя подняла глаза к царским покоям и, обратившись ко дворцу, произнесла скорбную речь. В ней она помянула отца и предков (уже пять поколений владел ее род царской властью), а заговорив о дяде своем и императоре (я имею в виду знаменитого Василия, затмившего сиянием всех прочих самодержцев, драгоценное благо Ромейской державы), вдруг залилась слезами и сказала: “О, мой дядя и царь, это ты завернул меня, только что родившуюся, в царские пеленки, любил и отличал меня среди сестер, потому что я походила на тебя лицом – об этом потом мне часто рассказывали очевидцы. Это ты говорил, целуя и обнимая меня: “Спасения тебе, дитя, жить тебе долгие годы, рода нашего побег и царской власти прекрасный образ”. Это ты напитал и воспитал меня и во мне видел надежду для государства. Но ошибся ты в своих ожиданиях: я опозорена сама и опозорила весь род, постыдно осуждена и изгнана из дворца, и не знаю даже, в какую землю везут меня для наказания, и боюсь, как бы не отдали меня на съедение хищным зверям и не бросили в морские волны. Но взгляни с небес на меня, сделай все, что в силах твоих, и спаси свою племянницу”. Прибыв, однако, на остров, определенный ей местом ссылки, она немного отвлеклась от дурных предчувствий, возблагодарила бога, сохранившего ей жизнь, принесла жертву и вознесла молитвы своему спасителю.

Царица и не помышляла ни о чем, да и что она могла бы сделать, оказавшись в изгнании с одной-единственной служанкой. Тем не менее этот страшный человек строил все новые козни и подвергал царицу одному испытанию за другим, и в конце концов отправил людей, чтобы постричь, а вернее сказать – убить ее и отдать на заклание, уж не знаю господу ли или гневу пославшего их государя. Осуществив и это намерение (19 апреля 1042 г. – Е.С.), он оставил ее в покое, будто с ней все было кончено, но разыграл комедию, устроил спектакль и объявил синклиту о мнимом заговоре против него императрицы – он-де давно подозревал ее, более того, много раз заставал ее на месте преступления, но скрывал этот позор из стыда перед синклитиками. Сочинив такие небылицы, он заполучил (вопреки сути дела) голоса синклитиков, а оправдавшись перед ними, принялся обрабатывать простолюдинов и некоторых сделал послушным орудием своих желаний. Царь выступал перед ними, выслушал и их речи, а когда понял, что они одобряют его поступок, распустил и это собрание и, как после великих подвигов, стал отдыхать от тяжких трудов, предался веселым развлечениям и разве что не пустился в пляс и не прыгал от радости» (там же, 21–23).

Но дело обернулось непредвиденно для Михаила: народным восстанием в тот же день, 19 апреля. Пселл пишет, что «все готовы были пожертвовать жизнью за царицу» (там же, 25). Интересно его свидетельство – первое в византийской истории за все ее многовековое течение – об участи женщин: «А женское племя… но как я расскажу о нем тем, кто не наблюдал всего этого собственными глазами? Я сам видел, как многие из тех, кто до того никогда не покидал женских покоев, бежали по улицам, кричали, били себя в грудь и горестно оплакивали страдания царицы или носились, как менады, и, составив против преступного царя изрядное войско, кричали: “Где ты, наша единственная, душой благородная и лицом прекрасная? Где ты, одна из всех достойная всего племени госпожа, царства законная наследница, у которой и отец – царь, и дед, и деда родитель? Как мог безродный поднять руку на благородную и против нее замыслить такое, чего ни одна душа и представить себе не может?” Так они говорили и ринулись ко дворцу, чтобы спалить его, и ничто уже не могло их остановить, ибо весь народ поднялся против тирана. Сначала они по группам и поотрядно построились к битве, а потом вместе со всем городом целым войском двинулись на царя. Вооружены были все. Одни сжимали в руках секиры, другие потрясали тяжелыми железными топорами, третьи несли луки и копья, простой же народ бежал беспорядочной толпой с большими камнями за пазухой или в руках. В тот день я стоял перед входом во дворец (издавна служа царским секретарем, я незадолго до того посвящен был в таинство царского приема). Итак, я находился в тот момент в наружной галерее и диктовал секретные документы. Вдруг до нас донесся гул, будто от конского топота, вселивший страх во многие души, а затем явился человек с известием, что весь народ взбунтовался против царя и, как по мановению чьей-то руки, объединился в одном желании. Все происходящее казалось тогда многим чем-то неожиданным и невероятным, но благодаря виденному и слышанному мною ранее я понял, что искра разгорелась костром, гасить который нужно целыми реками и потоками воды, и, сразу оседлав коня, поскакал через город и своими глазами видел то, во что теперь и сам верю с трудом» (там же, 26–27).

Опустим подробности, хотя интересные и ценные тем, что Пселл, как мы только что показали, был не только современником, но и очевидцем всего происходящего. Чувствуя, что проигрывают восставшим, василевс и верные ему люди «решают немедленно вернуть из ссылки царицу, из-за которой взбунтовалась толпа и разразилась битва, а самим спешно превратить дворцовых людей в копейщиков и пращников и выстроить их против тех, кто бесстыдно рвался на приступ» (там же, 31). Перепуганная Зоя, которая «ждала еще худших бед от мерзкого царя», согласилась подыграть царю и угомонить народ, хотя ничего особого василевс ей не обещал, напротив – потребовал гарантий, что она смирится со своей участью и останется в иноческом чине. Но произошло непредвиденное: видя Зою во власти василевса, выставленную на императорской трибуне ипподрома, народ «вспомнил» о ее сестре Феодоре, вызволил ее из монастыря, в который ее заточила сестра, и провозгласил ее царицей (20 апреля). Та протестовала, но под угрозой кинжалов села на коня и, тряхнув родовой доблестью дяди Василия, отправилась свергать Михаила. И свергла. Благо патриарх, Алексей Студит, призвал лишить негодного василевса трона и лично короновал Феодору. У него были личные основания к ненависти, т. к. незадолго до пострижения Зои он был выслан василевсом в свой монастырь на Босфоре с повелением «ждать». Чего? По меньшей мере низложения, а если верить исламскому историку Ибн-Атиру, Михаил подослал к патриарху в монастырь неких русско-болгарских наемников – в которых вполне возможно видеть знаменитую варяжскую гвардию (русский, т. е. тот же скандинавский, элемент был в ней одним из важнейших, позже потеснен англо-саксами, бежавшими с 1066 г. со своей завоеванной нормандцами родины) – чтоб те убили его, однако он откупился от них и поднял тревогу, приказав звонить в колокола. По ходу дела, это и было стихийным призывом к восстанию. Более того, видимо, он не просто откупился от «тавро-скифов» (именно так византийцы называли русских, обычно нападавших на них с Тавриды!), но и перекупил их. Пселл свидетельствует, что «даже союзники и иностранцы – я имею в виду тавроскифов и некоторых других, которых цари обычно держат при себе, – не могли тогда обуздать своего гнева: все готовы были пожертвовать жизнью за царицу» («Хронография», Михаил V – 25; о предполагаемом ослеплении василевса норвежцем Харальдом Хардрадой – позже, в своем месте). Д’Амато вообще считает вклад варяжской дружины в восстановление Зои на престоле решающим.

Императрица Феодора. Фрагмент короны, посланной Мономахом венгерскому королю

С другой стороны, вполне очевидно, что бунт назревал уже давно, причем с нескольких направлений сразу. Калафат, «выставленный» царствовать дядьями-менялами, олицетворял проникновение во власть «людей денег», одинаково бессовестно обиравших бедняков и вместе с тем теснивших придворную знать; за деньги можно было купить любые должности (что немедленно было прекращено после свержения Михаила V, это ставят в большую заслугу совместному правлению Зои и Феодоры); Церковь тоже была в оппозиции благодаря личной сваре патриарха с василевсом. Так что оставалось лишь поднести ко всей этой горючей смеси огонь, чему в немалой степени способствовал и сам василевс, пойдя в атаку на Зою и патриарха. Итог оказался для него плачевен.

Пселл сам видел, как василевс и единственный не сосланный им дядя, Константин, припали к алтарю в Студийском монастыре, и, если верить ему, даже упрекал их обоих в том, что они так обидели Зою. Дядя с племянником спешно постриглись в монахи, но это не спасло их от расправы: обоих вытащили из святилища и по здравом размышлении решили ослепить, опасаясь следующего: «Люди Феодоры знали, что Зоя ревнует к ней и скорее согласится увидеть на царском престоле какого-нибудь конюха, чем разделит власть с сестрой, и потому, не без причины опасаясь, как бы императрица не пренебрегла сестрой и тайными кознями не вернула на трон прежнего царя, единодушно решили устранить бежавшего» (там же, 46). После ослепления бывший император был отправлен на Хиос, где и умер – неизвестно когда.

Можно сказать, что Зое повезло: Феодора оказалась незлопамятна, и дело решилось практически в ее пользу: «Когда вырвали глаза и у царя, всеобщее возбуждение и злоба улеглись, и толпа, оставив их в покое, снова устремилась к Феодоре. Из двух императриц одна в то время находилась в царском дворце, другая – в великом храме божьей мудрости. Члены первого совета не могли решиться, какую из сестер им предпочесть: ту, что была во дворце, они почитали за первородство, а укрывшуюся в храме – потому, что благодаря ей кончилось правление тирана и сами они обрели спасение. И пошли тут споры и пересуды, кому отдать власть. Старшая, однако, сама разрешила их сомнения, первой радостно обняла и поцеловала сестру и разделила царский жребий между собой и ею. Она договорилась с сестрой о царской власти, пригласила ее в сопровождении торжественной процессии к себе и сделала соправительницей. Феодора же, все еще трепеща перед сестрой, признала ее старшинство и уступила ей первенство, дабы и царствовать вместе с Зоей, и ей подчиняться. Итак, царская власть перешла к двум сестрам, и впервые наше время стало тогда свидетелем превращения женских покоев в царский совет. Гражданские и военные согласно признали над собой власть женщин и подчинились им с большей охотой, чем если бы ими стал сурово повелевать какой-нибудь степенный муж» (там же, 50–51; Зоя и Феодора. Константин IX – 1). Г.Г. Литаврин полагает, что синклитики, вначале смертельно перепуганные происходящим, успокоившись, предпочли «легитимную» Зою Феодоре, памятуя о неких заговорах последней, несмотря на явную поддержку Феодоры патриархом – не исключено, что злопамятный склочный старик именно поэтому вскоре отказался венчать Зою с ее новым мужем, отсылка к троебрачию которых была всего лишь ширмой.

Таким образом, итогом восстания, стоившего жизни порядка 3 000 человек, стало совместное правление двух сестер (21 апреля 1042 г.). Конечно же, в нем не стоит видеть просто стихийное возмущение несправедливостью василевса. Явно, против него «работала» враждебная партия, которую условно можно было бы назвать партией Зои. В этом отношении интересны сведения Скилицы, который упоминает о том, что еще до ослепления Калафата Зоя встретилась с Феодорой и пыталась оттеснить ее от власти, и лишь под давлением народа (и, вероятно, факта коронации сестры патриархом), была вынуждена пойти на совместное правление. Как ни крути, она в данных событиях представлялась коллаборационисткой Михаила, пусть даже и из стремления сохранить свою жизнь.

Так или иначе, Зоя водворилась на прежнем месте, и вскоре прежняя же идея фикс затмила ей последний разум. Сначала, правда, сестры правили, словно амазонки, без мужчин. Пселл оставил описание характеров и внешнего вида самодержиц той поры: «Старшая, Зоя, была в мыслях скорой, а в речи медлительной. Феодора же – как раз наоборот: решения принимала медленно, но, начав говорить, разглагольствовала уверенно и живо. Зоя не отступала от своей воли, и рука ее была готова с одинаковой легкостью дарить и то, и другое, я говорю о жизни и смерти, и была она в этом деле, как волны морские, подымающие корабль ввысь и вновь бросающие его в пучину. О Феодоре же такого сказать нельзя, – нрав у нее был спокойный и как бы немного вялый. Первая отличалась щедростью и была способна за один день вычерпать море золотых россыпей, а другая выдавала монеты по счету, ибо неоткуда было ей черпать в изобилии, да и душу в этом отношении она имела более воздержанную… Сестры были непохожи по характеру, а по виду различались еще больше. Старшая от природы была полнее, роста не очень высокого, с широким разрезом глаз под грозными бровями и носом с еле заметной горбинкой, волосы у нее были русые, и все тело сверкало белизной. Прожитые годы не оставили на ней много следов. Тот, кто стал бы любоваться соразмерностью частей ее тела, не зная на кого смотрит, мог бы счесть ее совсем юной: кожа ее не увяла, но везде была гладкой, натянутой и без единой морщины. Феодора же была выше ростом и более сухощавой, с маленькой головой, не подходящей к ее фигуре; была она, как уже говорилось, разговорчивей и подвижней. Взгляд Феодоры был не суров и приятен, глядела она с улыбкой и пускалась в разговоры по любому поводу» (там же, Зоя и Феодора. Константин IX – 4, 6).

Константин IX Мономах и Зоя перед Христом. Мозаика храма Св. Софии. Стамбул, Турция

У нас есть прекрасная возможность увидеть мозаичный портрет Зои, выложенный в константинопольском храме Св. Софии – в этой сцене она предстоит перед Христом со своим третьим мужем, Константином Мономахом, о котором поведаем ниже (если быть точным, от Мономаха там, на мозаике, только лицо: ранее это был предыдущий или даже самый первый Зоин муж, лицо которого выскоблили и заменили Мономаховым). Несмотря на то, что портрет, разумеется, идеализирован, мы видим женщину, приятную во всех отношениях. Интересный его анализ дает С.А. Иванов, считающий, что и ее лик тоже был заменен – правда, на свой же, но в ином исполнении: «По левую руку от Христа стоит молодая румяная дама, возле которой надпись “Зоя, благочестивая августа”. В тонах ее одежды доминирует бирюзовый цвет. Впрочем, в нижней части тессеры не сохранились, и там проступила фресковая подложка, по которой выкладывалась мозаика. Перед нами жена Константина (Мономаха), Зоя (978—1050), держащая свиток со словами: “Константин во Христе Боге верный император ромеев”. Надпись сделана красным цветом, в подражание пурпурным чернилам, коими визировались настоящие императорские документы с золотой царской пломбой. Скорее всего, имелся в виду рескрипт, по которому храму Божией Премудрости передавались какие-нибудь привилегии или пожалования. Действительно, мы знаем, что эта императорская чета отличалась невероятной щедростью по отношению к церкви вообще и к Св. Софии в частности: если до Константина там служили литургию лишь по праздникам и выходным, то благодаря его спонсорству перешли на ежедневный порядок служб. Можно предположить, что об этом и говорилось в документе, изображенном на мозаике… Лицо Зои на мозаике тоже (как и у ее мужа. – Е.С.) заменено. Кем и зачем? Есть гипотеза, что это произошло между 18 и 20 апреля 1042 г., когда Михаил Калафат сверг императрицу и заточил ее в монастырь… Но ведь имя Зои не выскоблено (как у ее прежнего мужа вместе с лицом. – Е.С.), значит, смена облика произошла с ее согласия и, скорее всего, в момент ее очередного замужества. Она хотела выглядеть моложе рядом с молодым мужем, ведь, по словам Михаила Пселла, она была помешана на косметике. При этом лицо Зои было перенесено на данный портрет с какого-то другого, более раннего. Чтобы понять это, достаточно присмотреться к мозаике: уничтоженное Зоино лицо было сильнее повернуто в сторону зрителя; об этом свидетельствует ее корона, оставшаяся от предыдущего портрета: она как бы сдвинута набекрень, и центральное украшение оказалось над левым глазом императрицы. Почему же старую мозаику не перенесли вместе со старой короной? Да потому, что молодая Зоя, какой она представлена на портрете, еще не носила императорской диадемы!.. Обратим внимание на одеяние августейшей четы. Это парадное облачение, которое было очень тяжелым и надевалось лишь по особым случаям. Например, лорос – широкая перевязь, спускавшаяся вдоль груди до пола, – был так тяжел, что в него облачались лишь на Пасху и на Пятидесятницу. Именно с того времени, которое изображено на мозаике, лорос стали носить в виде буквы Т – до этого его складывали буквой Y. Кстати, сама Зоя терпеть его не могла. Вот как описывает это одеяние один арабский посол: “Они не умеют ни надеть его правильно, ни сидеть в нем из-за его огромного веса и из-за того, что они слишком слабы для этого. Одеяние состоит из 30 000 жемчужин”. Обратим внимание и на то, что императорская диадема по-прежнему представляет собой обруч с драгоценными камнями и подвесками – но без верха. Фасон этот доживал последние десятилетия: уже Комнины превратили корону в подобие полусферической шапки».

Зои «хватило» потерпеть всего на 50 дней – как пишет хронист Манассия, «царица Зоя, желая греческую власть передать мужу-самодержцу и мечтая родить, и растить детей, и детородной стать матерью чадам (от двух садовников, словно дерево, напоенное влагой, страдала, оставаясь без плода)» – начала, с согласия сестры, предпочетшей девственность, активный перебор кандидатов в новые мужья и василевсы. Впрочем, была очевидна и политическая составляющая процесса: двум столь разным сестрам было сложно править мирно и в согласии, а поскольку за спиной каждой из них стояла своя партия, дело шло к разладу, которого никто не хотел. «Примиряющей фигурой» мог бы стать подходящий всем император, не слишком активный и амбициозный. Что интересно, «перебор людишек» – под присмотром синклита – Зоя стала осуществлять среди тех, кого она раньше знала, а с кем еще и близка была. Видимо, печальный опыт общения с амбициозным юношеством не пропал даром. Новых претендентов оказалось трое, и все, как на подбор – Константины: бывший первый жених Зои, Далассин, и бывшие ее любовники – Артоклин и Мономах. Далассин, посаженный Михаилом IV и постриженный в монахи Михаилом V, на собеседовании с Зоей и синклитиками показался им человеком тяжелым и упертым – якобы он даже имел какой-то грандиозный план никому не желанных реформ, отчего и был отвергнут. С Артоклином вышло еще хуже: как пишет Пселл, он уже почти был одобрен, «был призван во дворец и беседовал с царицей, применяясь к ее вкусам и желаниям. Все уже склонялись в его пользу, но неожиданная болезнь унесла его из жизни и разрушила все надежды» (там же, 13).

Скилица по этому поводу предлагает воистину любовную драму (пер. с англ. – Е.С.): «Ее (Зои. – Е.С.) намерением было выйти за катепана Константина Артоклина, прозванного так из-за занимаемого им поста (наблюдал за соблюдением порядка рангов при дворе. – Е.С.). Он был человек приятной внешности, и, как говорят, тайный любовник Зои, но его жена исторгла его из этой жизни ядом, и не потому, что больше не любила его, но потому что ее хотели разлучить с ним, пока он был жив» («Обозрение византийской истории», Константин IX Мономах, 1).

Тогда вспомнили о недавно вызволенном из лесбосской ссылки и назначенном судьей Эллады Константине Мономахе: его оперативно привезли в монастырь близ Афира, облачили в императорские одежды и привезли в столицу. Невесте было 64 года, жениху – примерно 42.

Император Константин IX Мономах. Фрагмент короны, посланной Мономахом венгерскому королю

Константин Мономах происходил из знатного рода, представители которого отметились в основном в судебной сфере; отец его, Феодосий, в 1020-х гг. участвовал в последнем заговоре знати против Василия II и его брата и был казнен. Разумеется, это сказалось на участи его сына, чья карьера была резко остановлена, но не в характере Мономаха было унывать или отчаиваться. Вся его жизнь – волнообразная череда взлетов и падений. Главное, что он не озлобился и никогда никому не мстил – одно это по тем временам уже было достоинством небывалым.

Блистательный вдовец, он несколько приблизился ко двору, став зятем императора Романа III, женившись на его племяннице, дочери сестры (по отцу она была из рода Склиров), но в середине 1030-х гг. вновь овдовел; о его связи с Зоей в те времена уже было поведано, как и о том, что он был сослан Михаилом IV; смена царствования облегчения ему не принесла. Компанию ему составила самоотверженная Мария Склирена, то ли племянница, то ли двоюродная сестра покойной жены Мономаха, продавшая свое имущество и последовавшая в ссылку за опальным вдовцом (заключить с ней третий брак он не желал, памятуя о церковных канонах, да и ей это было не нужно; о них см. позже).

И вот теперь своенравная Фортуна через ложе Зои привела Мономаха на византийский трон (12 июня 1042 г.). Поправив с сестрами три месяца, он затем прибрал к рукам всю власть, оставив Зое и Феодоре чисто представительские функции. Те, впрочем, не жаловались: «В значительной мере способствовал такой его неумеренности и безмерно легкомысленный нрав императриц, удовольствия и развлечения которых пришлись Константину по душе. Участие в их забавах он именовал службой и не только ни в чем не хотел им противоречить, но и сам придумывал для них всевозможные увеселения» (Пселл, «Хронография», Зоя и Феодора. Константин IX – 49).

Коронование Константина Мономаха. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Вообще, Пселл не слишком высоко ценит его государственные способности, пеняя и за растраты, и за неосмотрительное раздавание постов и чинов людям, своими способностями того не заслуживающим, и за стремление к удовольствиям и радостям, но в то же время вынужден был признать его высокие человеческие качества: «Он ни перед кем не был кичливым и грозным, не разговаривал выспренно и заносчиво, не мстил прежним своим недоброжелателям и тем, кто вел себя неразумно при его воцарении; он простил всем своим хулителям, и прежде всего примирился с теми, к кому, казалось, должен был питать больше всего зла. Константин был наделен истинным даром завоевывать сердца подданных, умел найти подход к каждому, всякий раз использовал средства, пригодные, по его мнению, именно для этого человека, и действовал с большим искусством, при этом не морочил людей, не разыгрывал перед ними комедий, но искренне старался доставить им приятное и таким образом привлечь их к себе… Он никогда не чванился успехами, хвастливо не разглагольствовал и, порадовавшись, сколько положено, снова становился прежним… Одаренный от природы, он обладал острым умом и прекрасной памятью и так умел обуздывать порывы гнева, что, казалось, не было в мире человека более кроткого… Я никогда не знал раньше, да и не вижу сейчас в нашем поколении человека более сострадательного, более щедрого и царственного, нежели Константин… Если он пылал страстью, то страсть эта не знала границ, если на кого-нибудь гневался, то трагическим тоном и с жаром живописал пороки предмета своей ненависти, при этом многие из них выдумывал, а если уж любил, то сильней его привязанности ничего нельзя было и вообразить» (там же, 31–32, 89, 154, 169, 182). Получив из Египта слона и жирафа, он приказал водить их по улицам столицы, желая удивить и позабавить народ.

Также Пселл сообщает: «Он совершенно не заботился о своей безопасности, во время сна его спальня не запиралась, и никакая стража не несла охраны у ее дверей; спальники часто вообще уходили, и любой мог легко зайти в его комнату и снова выйти, и никто не задержал бы его у входа. Когда его за это порицали, он не обижался, но упреки отводил, как несообразные с божьей волей. Он хотел этим сказать, что царство его от Бога и им одним оберегается, а сподобившись высшей стражи, он пренебрегает человеческой и низшей… Такое поведение свидетельствовало о его благородном нраве, но предоставляло благоприятные возможности для злоумышлявших против него» (там же, 132, 133). Действительно, василевс пережил пару покушений, а заговоры против него плелись все его царствование, равно как и восстания (однажды даже столица была осаждена, и Мономах просто чудом не был убит стрелой).

Венчание Мономаха и Зои. Фрагмент миниатюры Мадридского кодекса Скилицы

Вот такой вот был новый василевс. Но пикантность ситуации заключалась в том, что наш шутник и весельчак шокировал византийское общество, открыто введя во дворец свою старую знакомую, делившую с ним тяготы ссылки и остававшуюся пока на Лесбосе – любовницу Марию Склирену – и даровав ей титул севасты. Вот как об этом рассказывает Пселл (фрагмент будет довольно большой, но пересказывать такой блестящий текст короткими и сухими фразами просто нечестиво, поэтому – наслаждаемся язвительным пером византийского историка, описывающего высокие отношения, царившие в этом странном тройственном союзе, напоминающем легкомысленное французское житьё à trois): «(Мономах) нанес царицам обиду, хотя супруга Зоя ее не заметила, – не знаю, то ли она скрывала свою ревность, то ли из-за возраста уже не питала этого чувства. Случилось же следующее. После смерти своей второй супруги, которую он взял из славного рода Склиров, Константин, тогда еще не царь, постыдился вступать в третий брак, запрещенный ромейскими законами, но выбрал нечто еще худшее, впрочем, обычное для человека, желающего избежать огласки. Он склонил к незаконному сожительству племянницу покойной, красивую и вообще-то целомудренную девушку; не знаю, то ли он соблазнил ее подарками, то ли обольстил любовными речами, то ли воспользовался какими-то иными средствами. Любовь так их связала, что и в злосчастии не желали они жить друг без друга. И когда будущий царь, как уже говорилось, находился в изгнании, эта женщина оставалась при нем, заботливо за ним ухаживала, отдала ему все, чем владела, утешала всеми способами и очень облегчала его страдания. Дело в том, что ее тоже согревали надежды на трон, и по сравнению с царской властью, которую она хотела с ним разделить, все остальное казалось ей чем-то второстепенным. Она рассчитывала, что после воцарения Константина они смогут заключить брак и все устроится по их желанию, ибо закон пересилит царская воля. И когда из ее надежд исполнилась только одна (я имею в виду воцарение Константина), а второй так и не суждено было свершиться, ибо всю власть взяла в свои руки императрица Зоя, она совершенно отчаялась не только в лучших надеждах на будущее, но даже в спасении, поскольку боялась царицы и считала, что та ее ненавидит.

Но самодержец не забыл о ней, уже когда его возводили на престол, телесными очами смотрел на царицу, но глазами души представлял и рисовал себе черты этой женщины, обнимал Зою, но в душе лелеял образ возлюбленной. Константин не думал ни о каких препятствиях, ни о ревности царицы, не слушал увещеваний, собственную волю уважал больше любых советов, особенно исходящих от сестры Евпрепии, разумнейшей из женщин нашего времени, которая противодействовала его намерениям и подавала брату благие советы. Константин, однако, не обратил на них никакого внимания и уже при первом свидании заговорил с царицей о Склирене, причем упоминал о ней не как о супруге или будущей сожительнице, а только как о женщине, вынесшей множество бедствий, причиной которых было и ее происхождение, и она сама. Он просил вернуть Склирену в столицу и обойтись с ней подобающим образом.

Золотой тетартерон с изображением Константина Мономаха

Царица даже не возражала, ибо не осталось ревности в женщине, измученной многими бедами и вошедшей в возраст, которому чужды подобные чувства. И вот Склирена ждет самого страшного, а к ней вдруг являются люди, чтобы в окружении царской стражи доставить в Византий; посланцы вручили ей письма – одно от самодержца, другое от самой царицы, где ей обещали благосклонный прием и предлагали прибыть в столицу. Вот таким образом и явилась она в царицу городов. Сначала ей предоставили скромное убежище и немногочисленную свиту. Чтобы иметь предлог ходить туда, царь превратил этот дом в свои палаты и, желая придать ему великолепие и сделать достойным царского жилища, велел к старому фундаменту пристроить новый побольше и собирался возвести на нем роскошное здание. Каждый раз Константин придумывал в качестве предлога что-нибудь, связанное со строительством, и отлучался по нескольку раз в месяц якобы для наблюдения за работами, а на самом деле – чтобы проводить время у этой женщины. Поскольку царя обычно сопровождали люди и с другой половины (т. е. императрицыной. – Е.С.), он, дабы сделать их менее любопытными, велел накрывать во дворе роскошный стол и приглашать их к трапезе, и что бы они тогда ни просили, все исполнялось. А они, понимая, для чего все это делается, не столько огорчались за госпожу, сколько радовались за себя, ибо получали все, чего хотели, и как только видели, что самодержец горит желанием отправиться туда, но стыдится и медлит, придумывали один предлог за другим, прокладывали царю дорогу к возлюбленной и таким образом завоевывали еще большее его расположение.

В первое время царь еще как-то скрывал чувства к этой женщине, и его любовь не была столь бесстыдна, но чем дальше, тем больше отбрасывал он всякий стыд, все явственней обнаруживал свои намерения и, перестав лицедействовать, когда хотел, в открытую приходил к возлюбленной и проводил с ней время. Забегая вперед и говоря об этой женщине, скажу: все это видевшим или слышавшим происходящее казалось чем-то невероятным – царь являлся к Склирене не как к наложнице, а как к истинной супруге! Из царской казны Константин черпал для Склирены, сколько хотел. Как-то раз нашел он во дворце медный бочонок, украшенный снаружи разными фигурами и изображениями, наполнил его монетами и послал ей в подарок. И подобные вещи он делал не от случая к случаю, а постоянно и все время отправлял возлюбленной то одно, то другое.

До каких-то пор эта любовная связь оставалась полуоткрытой, но постепенно все тайное выходило наружу, Константин уже во всеуслышание объявил о любви и искусными доводами убедил царицу жить вместе со Склиреной. Заручившись ее согласием, он простер свои замыслы еще дальше – велел изготовить грамоту о дружбе и разбить по такому случаю царский шатер. Там они восседали и туда же ради этой неслыханной грамоты пришли и члены синклита. Лица синклитиков порозовели от стыда, они бурчали, но вслух расхваливали документ, будто это некая упавшая с неба скрижаль, называли его сосудом дружбы и другими сладкими названиями, которые обманывают и очаровывают пустые и легкомысленные души.

Когда был заключен договор и принесены клятвы, бывшую любовницу вводят во внутренние царские палаты и уже называют не прежним ее именем, а прямо-таки госпожой и царицей; и что самое удивительное, в то время как почти все были уязвлены в самую душу тем, как обманули и унизили царицу, сама она ни в чем не переменилась, всем улыбалась и была довольна случившимся. Она часто прижимала к сердцу и целовала соправительницу, и они обе, беседуя с царем, рассуждали об одних и тех же предметах. Константин же равной мерой делил внимание между той и другой, но, случалось, чаще обращался с речами ко второй царице. В ее внешности не было ничего замечательного, но не давала она поводов и для осуждения или насмешек; что же касается ее нрава и ума, то первый мог смягчить и камень, а другой способен был постичь что угодно; несравненной была и ее речь…

Как-то раз, когда все мы, секретари, собрались, был устроен торжественный выход царицы с ее свитой. Впереди шла сама Зоя с сестрой Феодорой, за которой следовала и севаста (таким новым титулом по желанию самодержца пожаловали ее императрицы); и вот во время этого шествия, когда процессия направлялась в театр, народ впервые и увидел возлюбленную царя Константина бок о бок с царицами… Сердце севасты переполнилось гордостью… Чтобы люди, а в особенности царицы, полюбили Склирену, самодержец давал своей возлюбленной средства одаривать каждого и каждую по их вкусу (Я.Н. Любарский делает ценное примечание: “Скилица сообщает даже о бунте против Склирены, который произошел 9 марта 1043 г. во время праздника сорока великомучеников. Народ кричал тогда: “Не хотим Склирену царицей, да не примут из-за нее смерть матушки наши Зоя и Феодора!” Только появление на дворцовом балконе цариц смогло успокоить разъяренную толпу”)… (Зоя) в своем преклонном возрасте уже забыла о ревности и, подточенная временем, не испытывала никакой ненависти и не мучилась завистью к сопернице. Ну, а Феодора, получая все, что хотела, беспокоилась еще меньше сестры…

Они разделили между собой палаты: императору досталась средняя из трех, царицы поселились в крайней, а внутренние покои заняла севаста, и царица входила в комнату самодержца не иначе как предварительно убедившись, что он у себя и вдали от возлюбленной. В противном случае она принималась за свои дела…

Христос осеняет Зою, Мономаха и Феодору. Византийская миниатюра

Вероятно, самодержец, – и об этом ходили многочисленные слухи – уготовлял ей царскую власть; не знаю уж, как он собирался осуществить свои планы, но мысли такие действительно вынашивал. Однако замыслам Константина и надеждам его возлюбленной не дано было исполниться, и причиной тому – болезнь севасты, не посчитавшаяся ни с какими стараниями и ухищрениями. Лечение не помогало, грудь у нее болела, дышать ей было очень больно, и возмечтавшая было о лучшей доле должна была преждевременно расстаться со всеми надеждами (ок. 1045 г. – Е.С.). Как только самодержец ни оплакивал ее смерти! Но стенания, которые он испускал, поступки, которые совершал, слезы, которые, как ребенок, в горести проливал, – все это излишне вплетать в ткань моей истории» (там же, 49–60, 61, 61–62, 63, 69–70). Эмоциональный и романтичный, василевс приказал похоронить Склирену в Манганском монастыре Св. Георгия, где распорядился приготовить могилу и для себя[98].

Впрочем, василевс вскоре утешился: «Царица Зоя была слишком стара для общения с мужем, а в царе бушевали страсти, и, так как его севаста уже умерла, он, разглагольствуя о любви, парил среди фантазий и странных видений. От природы помешанный на любовных делах, он не умел удовлетворять страсть простым общением, но постоянно приходил в волнение при первых утехах ложа и потому полюбил некую девицу, которая… жила у нас как заложница из Алании. Царство это – не очень-то важное и значительное и постоянно предоставляет Ромейской державе залоги верности. Девица, дочь тамошнего царя, красотой не отличалась, заботами о себе не была избалована и украшена только двумя прелестями: белоснежной кожей и прекрасными лучистыми глазами. Тем не менее царь сразу пленился ею, забыл думать о других своих пристрастиях, у нее одной проводил время и пылал к ней любовью. Пока царица Зоя была жива, он не очень-то проявлял свои чувства, предпочитал таиться и скрывать их, но когда Зоя умерла, он раздул пламя любви, распалил страсть и разве что не соорудил брачный чертог и не ввел туда возлюбленную как жену. Преображение этой женщины было мгновенным и удивительным: ее голову увенчало невиданное украшение, шея засверкала золотом, руки обвили змейки золотых браслетов, на ушах повисли тяжелые жемчужины и золотая цепь с жемчугами украсила и расцветила ее пояс. И была она настоящим Протеем, меняющим свой облик. Хотел Константин и увенчать ее царской короной, но опасался двух вещей: закона, ограничивающего число браков, и царицы Феодоры, которая не стала бы терпеть такого бремени и не согласилась бы одновременно быть и царицей, и подданной. Поэтому-то он и не сподобил возлюбленную царских отличий, однако удостоил звания, нарек севастой, определил ей царскую стражу, распахнул настежь двери ее желаний и излил на нее текущие золотом реки, потоки изобилия и целые моря роскоши… Дважды, а то и трижды в год, когда к юной севасте приезжали из Алании слуги ее отца, самодержец, публично показывая им ее, провозглашал ее своей супругой, именовал царицей, при этом и сам преподносил им подарки и своей прекрасной жене велел их одаривать… (Когда) самодержец… умер, севаста снова перешла на положение заложницы» (там же, 151–153, 155).

Итак, излагая любовные похождения Мономаха, наверняка терзавшие сердце старой императрицы куда сильнее, чем это представляет Пселл, мы дошли до упоминания смерти их обоих – но до этого еще есть много, чего сказать о Зое, т. к. известно, как она доживала свою бурную и странную жизнь, чем увлекалась, как отошла в мир иной. Но прежде всего отвлечемся от нашего главного информатора, Михаила Пселла, и рассмотрим скандинавские саги, повествующие еще об одном любовном приключении Зои (вернее, увлечении, поскольку «врагу» не сдался наш гордый варяг) – может быть, последнем в ее жизни, выпавшем, судя по всему, на момент между ее двумя последними браками; мы не говорили о нем раньше, поскольку завершилось оно уже в начале правления Мономаха.

Северные источники свидетельствуют о вожделении Зои к знаменитому Харальду Хардраду, самому известному варяжскому наемнику на службе византийских василевсов, впоследствии – зятю Ярослава Мудрого и королю Норвегии, павшему при попытке завоевать Англию. В Византию этот изгнанник королевских кровей, пока что отвергнутый Елизаветой Ярославной, прибыл примерно в 1034 г., вступив в варяжскую гвардию Романа III, хотя «Гнилая кожа» датирует его прибытие куда более поздним временем правления Михаила V, возможно, просто путая Калафата с Пафлагонянином: «Он приплыл на военных кораблях в Миклагард[99] с большим войском к конунгу Гарда, которого звали Микаэл Каталактус. Тогда была царицей в Миклагарде царица Зоя Богатая» (60). Ей же следует Снорри Стурлусон в своем «Круге земном»; обратите внимание на формулировку скандинавского историка, что Византией правит не василевс, а его жена; опять же, именно она нанимает Хардрада: «В то время Страною Греков правила конунгова жена Зоэ Могучая вместе с Микьялем Каталактом. И когда Харальд прибыл в Миклагард и встретился с конунговой женой, он поступил к ней на службу» («Сага о Харальде Суровом», 3).

Варяжская гвардия василевса. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Постепенно он дорастает до должности фактического командира варяжской гвардии (юридически таковым всегда был византиец), получая звание спафарокандидата. Не только северные саги всячески расписывают его удаль и хитрость (в частности, он повторил старый трюк викинга Хастингса двухвековой давности, прикинувшись мертвым и «организовав» свои похороны в городе, который осаждал, внезапно «воскрес» и начал избиение жителей; другой случай совершенно напоминает хитрость нашей княгини Ольги, когда Харальд с помощью птиц поджег осаждаемый город); знаменитый византийский стратег и писатель Кекавмен, сражавшийся вместе с ним, тоже поминает его похвальным словом, записав, что Аральт, сын василевса Варангии, на Сицилии (1036–1040 гг.) «совершил великие подвиги», и в борьбе с болгарами (весна-лето 1041 г.) «совершил дела, достойные его благородства и отваги». Кстати, он относит прибытие Харальда в Византию к правлению Михаила Пафлагонянина, что почти близко к общепринятой ныне дате. Древний автор упустил, что в 1034 г. Харальд боролся с пиратами на Эгейском море, а в 1035–1036 гг., по уверению саг, сражался в Палестине, посетив Йорсалаборг, т. е. Иерусалим; вроде бы даже в Африке он умудрился оставить свой след.

Счастливое восхождение викинга по службе прерывается заточением Харальда в одном из Константинопольских казематов. Источники выдвигают четыре причины: первая – что он удержал у себя золото императора; вторая – что он отверг домогательства императрицы Зои; третья – что он обесчестил знатную женщину, за что был брошен не просто в тюрьму, а на съедение льву, которого, однако, задушил голыми руками (рассказ Вильгельма Мальмсберийского); четвертая – что его, после участия варягов в перевороте 1042 г., свергшего Михаила V, опасался новый василевс, Константин Мономах. При этом первая и последняя версии порой сочетаются – В.Г. Васильевский считает, например, что Хардрад присвоил императорское золото, захваченное им во время описанного ранее апрельского мятежа 1042 г. Не исключают и личное участие Харальда в ослеплении свергнутого императора – хотя Снорри и путает, что Хардрада ослепил Мономах: «Они (веринги, т. е. варяги. – Е.С.) схватили конунга и выкололи ему оба глаза» («Сага о Харальде Суровом», 14).

Варяжская гвардия периода 1020–1050 гг. Художник Дж. Рава

Нас, конечно, в разрезе тематики данной книги более всего интересует вторая версия. «Гнилая кожа» прямо винит, что это Зоя «посадила» Харальда. То же – у Снорри Стурлусона: «Когда Харальд вернулся в Миклагард из Йорсалаланда, ему захотелось отправиться в северные земли на свою родину. Он узнал тогда, что Магнус сын Олава, сын брата его, сделался конунгом в Норвегии и в Дании. Он отказался тогда от службы греческому конунгу. Но когда конунгова жена Зоэ проведала об этом, она разгневалась и обвинила Харальда в том, что он присвоил имущество греческого конунга, которое захватил во время военных походов, когда Харальд был предводителем войска. Марией звали одну юную и красивую девушку. Она была племянницей Зоэ, конунговой жены. Эту девушку Харальд сватал, но конунгова жена ему отказала. Как здесь, на севере, рассказывали веринги, служившие в Миклагарде, осведомленные люди передавали, что Зоэ, конунгова жена, сама хотела выйти замуж за Харальда, и это была главная и истинная причина ее ссоры с Харальдом, когда он захотел уехать из Миклагарда, хотя перед народом она выдвигала другую причину. Конунга греков в то время звали Константин Мономах. Он управлял царством вместе с Зоэ конунговой женой. И вот греческий конунг приказал схватить Харальда и отвести его в темницу» («Круг земной», «Сага о Харальде Суровом», 13).

Далее события принимают еще более интересный оборот: гречанка, с которой викинг до момента заключения был в любовной связи, устроила ему побег, но распалившаяся императрица не сдалась: узнав о побеге Харальда, она приказала перегородить выход из гавани железной цепью. Что же сделал Харальд? Приказал своим воинам встать на корме корабля в то время, когда тот подошел к цепи, а затем велел перейти всем на нос, в результате чего дракар наклонился вперед, соскользнул с цепи и оказался на свободе. Второй дракар, следовавший за первым, при этом маневре раскололся, многие сподвижники Харальда утонули, остальные попали в плен. А прорываясь в Черное море и, соответственно, к Ярославу, Харальд еще и поиздевался над Зоей: «Но прежде чем он отплыл от суши, он высадил на берег девушку, дав ей надежную охрану для пути назад в Миклагард и наказал ей передать ее родственнице Зоэ, что сколь большую власть та не имела над Харальдом, могущество конунговой жены не помешало ему захватить девушку» (там же, 15). Что же сказать в заключение насчет Зои Могучей и ее любви к удалому варягу… Конечно, все это может быть не чем иным, как обычным северным хвастовством, однако даже в этом случае влияние Зои на историю и ее известность в Скандинавии весьма примечательны.

Харальд Хардрада. Витраж собора Св. Магнуса в Керкуолле. Оркнейские острова, Шотландия

Ряд исследователей (напр., из новейших – Б. Хьюз) полагают, что Харальд отомстил византийцам, «направив» известный последний поход руссов 1043 г., а то и лично участвовав в нем вместе с Владимиром Ярославичем. Причин для нападения, конечно, и без этого хватало с лихвой (убийство русского купца и пр.), однако Харальд, 10 лет пребывавший в Византии, вполне мог распалить руссов к нашествию, тем паче что он стал зятем русского князя, до того присылая в Киев горы трофейного добра (известно ведь, что Ярославна изначально отвергла его за бедность). Несомненно, в этом случае Харальд был для них неоценимым советником, хотя в целом предприятие провалилось. Но это уже другая история, военная, которая при Мономахе была насыщена весьма разными событиями, да и в отечестве хватало бунтов – все это были явные признаки расшатанной за последние годы власти, и державные сестры несли за это прямую ответственность.

Что ж им оставалось? Все по бессмертному выражению шекспировского Мальволио – «Старость умного человека приводит в расстройство, дурак же совершенствуется в своей глупости». Зоя все сильнее ударилась в косметологию и религию, ее сестра – в скопидомство, как свидетельствует Пселл: «У сестер были свои пристрастия. У старшей – к грудам золота, которое она не держала при себе и не копила в сокровищнице, а дождем изливала на других, и к индийским ароматическим растениям (особенно к деревьям, сохранявшим естественную влагу, карликовым маслинам и лавру с белоснежными плодами); младшая любила ежедневно получать тысячи золотых дариков, которыми она набивала медные ларцы… Зоя терпеть не могла женских занятий, не притрагивалась руками к веретену, не касалась ткацкого станка и ничего другого в этом роде. В то же время пренебрегала она и царскими украшениями, не знаю уж, как было дело в молодые годы, но в пожилом возрасте она потеряла к ним всякий интерес. Одно только увлекало ее и поглощало все внимание: изменять природу ароматических веществ, приготовлять благовонные мази, изобретать и составлять одни смеси, переделывать другие, и покои, отведенные под ее спальню, выглядели не лучше рыночных лавок, в которых хлопочут ремесленники и приставленные к ним слуги. Перед спальней горело обычно множество горнов, одни служанки раскладывали кучи ароматических веществ, другие их смешивали, третьи делали еще что-нибудь. Зимой от всего этого царице еще была какая-то польза: пылающий огонь подогревал ей холодный воздух, в жаркое же время года тяжко было даже приблизиться к этому месту, и лишь одна Зоя, казалось, оставалась бесчувственной к жару и, как стражей, окружала себя многочисленными огнями. Странной была природа обеих сестер: к свежему воздуху, к роскошным жилищам, к лугам и садам проявляли они полное равнодушие, но когда запирались в своих покоях и одна скрепляла печатью струящийся к ней поток золота, а другая открывала ему выход, то ощущали они ни с чем не сравнимое удовольствие… (Зоя собственноручно) изготовила для себя точнейшее, если можно так сказать, изображение Иисуса, украсила его всевозможными драгоценностями и только что не вдохнула в икону жизнь. Цветом своим образ подавал знак просящему и краской лица предвещал грядущее. С его помощью Зоя многое могла предсказать в будущем. Случалось ли что-нибудь приятное, постигала ее какая-нибудь беда, Зоя сразу приходила к иконе, чтобы благодарить или просить о помощи. Нередко видел и я, как в тяжелую годину она то обнимала образ, преданно смотрела на него и, обращаясь, как к живому, называла самыми ласковыми именами, то, распростершись на полу, орошала землю слезами и терзала ударами грудь, и если видела его лик побледневшим, уходила мрачная, а если пламенеющим и озаренным ярким сиянием, немедля извещала об этом царя и предрекала будущее» («Хронография», Зоя и Феодора. Константин IX – 62, 64, 66).

Императрица Зоя. Фрагмент мозаики храма Св. Софии. Стамбул, Турция

Самое интересное, что алхимическим опытам Зои обнаружилось документальное подтверждение. Сложно сказать наверняка, что именно из византийского медицинского сборника (из собрания Библиотеки Лоренцо Медичи во Флоренции, Cod. Plut. VII, 19), складывавшегося на протяжении XI–XIV вв., принадлежит авторству Зои, но один рецепт несомненен, т. к. подписан ее именем; Г.Г. Литаврин доказал, что упомянутая в документе Зоя из нескольких византийских императриц с этим именем – именно дочь Константина VIII. Итак – «Мазь госпожи Зои-царицы. Берется следующее: финики… (далее совершенно выцвела половина строки. – Е.С.) давленые, слива сочная, мягкий изюм, мягкий инжир, луковицы лилии, которые сварив с медом, искроши, а затем, соединив со всем, упомянутым ранее, и все это одинаково измельчив, добавь миро и после этого пользуйся таким образом приготовленной мазью» (лл. 226-об., 227). Ну и еще несколько рецептов: «Если на лице появятся морщины, то взяв костоса половину унции, камеди четверть унции, сухих корок дынь четверть унции и все это хорошо растерев, раствори в уксусе и намажь лицо, а на второй день умой лицо с мукой из нута или с чечевичной мукой» (л. 231-об). «Приготовление сиропа из свежих роз. (Возьми) 4 литры роз, влей в горшок поверх роз 6 литр кипящей воды. Противоположное – роз 1 литра, воды 5 литр – и через сутки вынь (розы) и, взвесив воду, добавь равное количество сахара и при кипячении снимай пену до тех пор, пока она поднимается» (л. 239-об.). «Приготовление розового масла. Красных роз разобранных по лепестку и сушившихся в течение одних суток – 3 унции, масла из незрелых оливок – один итальянский секстарий. Тщательно завяжи кувшин, чтобы он не выдыхался: следует хорошо закрыть его изнутри полотном, а снаружи – кожей; выставь (затем) его на солнце под открытым небом на 40 дней, а потом убери его и (поставь) не на землю, а на доску. Некоторые же вместо солнечного жара опускают кувшин в колодец на 40 дней. Благодаря охлаждению сохраняется благоухание. Иные же зарывают его в землю» (лл. 240-об., 241). «Отделив у мухи голову, намажь остальным телом вокруг “ячменя” – замечательное (средство)» (л. 251-об.). «При клопах: положи в доме дымящиеся угли, бделлий, стиракс, костос, цветок ситника и окури места, в которых есть (клопы); или: 5 бделлиев сварив с растительным маслом, намажь кровать» (л. 259-об.). Интересно наличие многих рецептов для эпилептиков и подагриков – именно этими болезнями болели соответственно Пафлагонянин и Мономах, Зоины мужья… Очень много рецептов по поводу болезней глаз и зубов – вполне можно предположить, что дожившая до старости императрица страдала от них, впрочем, как это и свойственно почтенному возрасту многих людей. Ну и, конечно, рецепты сиропов, масел, различных медов, включая т. н. «острый», который варили с уксусом, аромотерапии.

Михаил IV Пафлагонский. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Пселл подробно повествует о печальном закате дней Зои, но тут как раз тот случай, когда лучше пересказать: все это весьма грустно. Она стала «нетверда рассудком», резко переменчива настроением, могла совершенно незаслуженно наградить или покарать; «зная, что ее отец не скупился на наказания, лишая осужденных глаз, она подвергала такой каре за малейший проступок, и если бы не вмешивался самодержец (т. е. Мономах. – Е.С.), многим людям вырвали бы глаза без всякого повода» («Хронография», Зоя и Феодора. Константин IX – 157). С другой стороны, «царица приходила в восторг и от сердца радовалась, если кто-нибудь подробно описывал ей доблести ее рода, а особенно дяди Василия» (там же, 158). Она до самой смерти сохраняла «лицо без единой морщинки» и белизну тела, но не могла унять дрожь в руках и горбилась; единственная страсть, по-прежнему владевшая ей, – ароматические растения из Индии и Египта. Когда начали одолевать слабость, лихорадка и потеря аппетита, императрица поняла, что умирает, и, как это водится, начала благотворениями искупать свои грехи – выпускала узников, жертвовала церквям и попам и т. п. Наконец Зоя, «после недолгой агонии, едва изменившей ее черты, ушла из этой жизни, прожив на свете семьдесят два года» (1050 г.), и была погребена в столичной церкви Христа Антифонита, основанной ею.

Интересна была реакция эмоционального василевса: «Когда в глубокой старости ушла из жизни Зоя, сердце Константина наполнилось такой скорбью, что он не только оплакивал умершую, орошал слезами ее могилу и молил небо смилостивиться над покойной царицей, но захотел воздать ей и божественные почести. Когда одна из окружавших гробницу и обитых серебром колонн притянула влагу к тому месту, где благородный металл разошелся, и по законам природы произвела на свет маленький гриб, Константин пришел в восторг и громогласно возвестил по всему дворцу, что всевышний на могиле царицы явил чудо, дабы все узнали, что душа ее сопричислена к ангелам; никто не сомневался в том, что произошло в действительности, но все еще больше подогревали его пыл, одни из страха, другие – чтобы извлечь из этой выдумки выгоду для себя. Так он относился к царице. Что же касается сестры Елены, то царь почти и не заметил ее смерти, и его не трогало, когда кто-нибудь упоминал об ее уходе из этого мира. Да если бы и другой его сестре… случилось умереть до него, Константин бы и глазом не повел» (там же, 183–184).

Утренний выход византийской царицы к гробницам своих предков. Художник В.С. Смирнов

Мономах пережил супругу на 5 лет (январь 1055 г., погребен рядом со Склиреной). Умирал разбитый подагрой император тяжело, но достойно, относясь к своим мукам по-философски. Не желая оставлять власть Феодоре, он подыскивал себе подходящего преемника, но старая львица еще не раз блеснула властолюбивой яростью, сначала посредством военной силы, утвердив себя наследницей, чем совсем расстроила умиравшего Константина, и потом, когда сумела удержаться на троне, разгромив несколько враждебных политических группировок, проводивших в императоры своих кандидатов, порядка трех. А для чего? Чтоб через год с небольшим последовать за сестрой (31 августа 1056 г.). Накрывший ее тело саркофаг знаменовал не только похороны старой властолюбицы – но и смерть всей Македонской династии. При ней Византия достигла небывалых высот в лицах Василия Македонянина и Василия Болгаробойцы. При ней же, в лицах племянниц Василия, как отметил Ш. Диль, в империю проникли смертельные зародыши, обусловившие ее падение.

Мы прощаемся с Византией и ее императрицами накануне роковой битвы при Манцикерте (1071 г.), отдавшей во власть турок-сельджуков самую плодородную часть империи – отсечение ими Малой Азии можно уподобить потере жизненно важного органа, без которого организму остается только неминуемо засохнуть и умереть. Роковые для Византии 1204 г. – отдавший ее временно под власть крестоносцев, и 1453 г. – прекративший ее существование под ятаганом османов – были бы невозможны без Манцикерта, а Манцикерт – без саморазрушительной деятельности последних правителей Македонской династии.

Из галереи византийских императриц нами были выбраны всего 4; надеемся, жизнь и страсти этих четырех знаковых дам византийского пасьянса оказались небезынтересны читателям и читательницам. Если это так, то в исторической колоде погибшей империи найдется еще немало карт, которые мы намерены разложить в серии «Любовных драм» издательства «Вече»…

Орехово-Зуево, 22 апреля 2024 г.

Аркадий (395–408)

Феодосий II Младший (Каллиграф) (408–450)

Маркиан (450–457)

Лев I Макелла (т. е. Мясник[100]; Великий, Фракиец) (457–474)

Лев II (474)

Зинон (до коронации – Тарасикодисса) (474–491,475—476 – вне Константинополя)

Василиск (475–476)

Анастасий I Дикор (т. е. Разноглазый) (491–518)

Юстин I (518–527)

Юстиниан I Великий (527–565)

Феодора I (527–548)

Юстин II (565–578)

Тиверий II (574–582)

Маврикий (582–602)

Фока (602–610)

Ираклий I Великий (Ливиец) (610–641)

Константин III (641)

Ираклеон (Ираклий II) (641)

Констант II (641–668)

Константин IV Погонат (т. е. Бородатый)[101] (668–685)

Юстиниан II Ринотмет (т. е. Безносый)[102] (685–695 и 705–711)

Леонтий (695–698)

Тиверий III (Апсимар) (698–705)

Филиппик (Вардан) (711–713)

Анастасий II (Артемий) (713–716)

Феодосий III (715–717)

Лев III Исавр (Сириец) (717–741)

Константин V (Копроним, т. е. Дерьмоименный; Каваллин, т. е. Лошадник) (741–775, 742–743 – вне Константинопля)

Артавасд (742–743)

Лев IV Хазар[103] (775–780)

Ирина (780–790 и 797–802)

Константин VI Слепой (790–797)

Никифор I Геник (прозвание от занимаемой им прежде должности логофета геникона, своего рода министра финансов) (802–811)

Ставракий (811)

Михаил I Рангаве (т. е. Сильнорукий) (811–813)

Лев V Армянин (Преступник) (813–820)

Михаил II Травл (т. е. Косноязыкий или Шепелявый, также Бальб, т. е. Заика) (820–829)

Феофил (829–842)

Феодора (II) (842–856)

Михаил III Пьяница (856–867)

Василий I Македонянин (867–886)

Лев VI Философ (886–912)

Александр (912–913)

Зоя I Карвонопсида (т. е. Огненноокая или Углеокая) (914–919)

Роман I Лакапин[104] (919–944)

Константин VII Багрянородный (самостоят. с 945–959)

Роман II (959–963)

Феофано (963)

Никифор II Фока[105] (963–969)

Иоанн I Цимисхий (т. е. Туфелька, Сапожок) (969–976)

Василий II Болгаробойца (976—1025)

Константин VIII (1025–1028)

Роман III Аргир[106] (1028–1034)

Михаил IV Пафлагон (т. е. Пафлагонянин) (1034–1041)

Михаил V Калафат (т. е. Конопатчик) (1041–1042)

Зоя II Багрянородная (1042)

Константин IX Мономах[107] (1042–1055)

Феодора (III) Багрянородная (1042 и 1055–1056)

Михаил VI Стратиотик (т. е. Связанный с военным делом) (1056–1057)

Исаак I Комнин[108] (1057–1059)

Константин Х Дука (1059–1067)

Евдокия Макремволитиса (1067 и 1071)

Роман IV Диоген (1068–1071)

Михаил VII Дука Парапинак (т. е. «За пинакий»[109]) (1071–1078)

Никифор III Вотаниат (1078–1081)

Алексей I Комнин (1081–1118)

Иоанн II Комнин (1118–1143)

Мануил I Комнин (1143–1180)

Алексей II Комнин (1180–1183)

Андроник I Комнин (1183–1185)

Исаак II Ангел (1185–1195 и 1203–1204)

Алексей III Ангел (1195–1203)

Алексей IV Ангел (1203–1204)

Алексей V Дука Мурзуфл (Мурчуфл, т. е. Насупленный) (1204)

Константин Ласкарис[110] (1204–1205)

Феодор I Ласкарис[111] (ок. 1205–1221/22)

Иоанн III Дука Ватац (1221/22—1254)

Феодор II Ласкарис (1254–1258)

Иоанн IV Ласкарис (1258–1261)

Михаил VIII Палеолог (1259–1282)

Андроник II Палеолог Старший (1282–1328)

Михаил IX Палеолог (1295–1320)

Андроник III Палеолог Младший (1325–1341)

Иоанн V Палеолог (1341–1391, с перерывами в 1376–1379 и 1390)

Иоанн VI Кантакузин (1341–1354)

Матфей Кантакузин (1353–1357, с 1354 – вне Константинополя)

Андроник IV Палеолог (1376–1379)

Иоанн VII Палеолог (1390, регент в 1399–1403)

Мануил II Палеолог (1391–1425)

Иоанн VIII Палеолог (1425–1448)

Константин XI Палеолог Драгаш[112] (1448–1453)

Августин Блаженный. О книге Бытия // в кн.: Об истинной религии, стр. 1136–1513. Минск, 1999.

Агафий. О царствовании Юстиниана. М.—Л., 1953.

Александрова Т.Л. «Поэма о св. Киприане» императрицы Евдокии // Вестник ПСТГУ, серия III – филология, вып. 2 (47), стр. 93—129. М., 2016.

Аппиан Александрийский. Римская история. М., 1998.

Арган Дж. К. История итальянского искусства в 2-х томах, т. 1. М., 1990.

Асмус В., протоиерей. История Церкви. М., 1998.

Афиногенов Д.Е. «Повесть о прощении императора Феофила» и торжество Православия. М., 2004.

Библия. М., 1992.

Богомолов А.С. Античная философия. М., 1985.

Болгов Н.Н. От гетеры до игуменьи. Женщина в Ранней Византии: мир чувств и жизнь тела. М., 2020.

Великие мысли, кратко реченные. Более 4000 изречений святых отцов и учителей Церкви. СПб., 2001.

Византийская книга Эпарха. М., 1962.

Византийская любовная проза. М.—Л., 1965.

Византийские историки. Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец. СПб., 1860.

Византийские легенды. М., 1994.

Византийский сатирический диалог. Л., 1986.

Грегоровиус Ф. История города Афин в Средние века (от эпохи Юстиниана до турецкого завоевания). М., 2009.

Грот Н.Я. Очерк философии Платона. М., 2007.

Груссе Р. История древней Армении. От союза племен к могущественному Анийскому царству. М., 2022.

Дашков С.Б. Императоры Византии. М., 1997.

Джаксон Т.Н. Четыре норвежских конунга на Руси. Из истории русско-норвежских политических отношений последней трети Х – первой половины XI в. М., 2000.

Дигенис Акрит. М., 1960.

Диль Ш. Византийские портреты. М., 2011.

Диль Ш. Император Юстиниан и византийская цивилизация в VI веке. Минск, 2010.

Дросу-Панаёту Н. Древняя Греция. Изображения важнейших памятников в древности и сегодня. Афины, 2013.

Жаворонков П.И. Династия Ангелов в изображении Георгия Акрополита // Мир Александра Каждана, стр. 364–385. СПб., 2003.

Жизнь и деяния св. отца нашего Андрея, юродивого Христа ради. СПб., 2007.

Зосим. Новая история. Белгород, 2010.

Иванов С.А. В поисках Константинополя. Путеводитель по византийскому Стамбулу. М., 2020.

Иванов С.А. Византийское миссионерство. Можно ли сделать из «варвара» христианина? М., 2003.

Иоанн Дамаскин, св. преподобный. Точное изложение Православной веры. М., 2002.

Иоанн Дамаскин, св. преподобный. Три слова в защиту иконопочитания. СПб., 2008.

Иоанн Лествичник, св. преподобный, игумен Синайской горы. Лествица, возводящая на небо. М., 2000.

Иоанн (Митропольский), епископ Аксайский. История Вселенских соборов. Киев, 2004.

Исидор Пелусиот, св. преподобный. Письма, ч. 1. М., 2000.

История философии, т. 1: философия античного и феодального общества. М., 1941.

Каждан А.П. Византийская культура (X–XII вв.). СПб., 2000.

Калделлис Э. Византийская кунсткамера. Неортодоксальные факты из жизни самой православной империи. М., 2021.

Кекавмен. Советы и рассказы. Поучение византийского полководца XI века. СПб., 2003.

Клавдиан Клавдий. Полное собрание латинских сочинений. СПб., 2008.

Книга Правил святых апостол, святых Соборов Вселенских и поместных и святых отец. М., 2004.

Кураев А., протодиакон. Византия против СССР. Война фантомных империй за церковь Украины. М., 2020.

Курэ А. Палестина под властью христианских императоров (326–636 гг.). СПб., 1894.

Кущ Т.В. На закате империи: интеллектуальная среда поздней Византии. Екатеринбург, 2013.

Лев Диакон. История. М., 1988.

Лев Преступник: царствование императора Льва V Армянина в византийских хрониках IX века. Феофан Исповедник, Неизвестный хронист, Георгий Амартол. СПб., 2014.

Левек П. Эллинистический мир. М., 1989.

Левченко М.В. История Византии. М.—Л., 1940.

Легенды Царьграда. М., 2022.

Летописец Еллинский и Римский. Т. 1. Текст. СПб., 1999.

Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. М., 1884.

Ливий Тит. История Рима от основания города, т. 1. М., 1989.

Литаврин Г.Г. Византийский медицинский трактат XI–XIV вв. (по рукописи Cod. Plut. VII, 19 Библиотеки Лоренцо Медичи во Флоренции) // Византийский временник, т. 31. М., 1971; стр. 249–301.

Литаврин Г.Г. Восстание в Константинополе в апреле 1042 г. // Византийский временник, т. 33. М., 1972; стр. 33–46.

Литаврин Г.Г. Как жили византийцы. М., 1974.

Лиутпранд Кремонский. Антаподосис. Книга об Оттоне. Отчет о посольстве в Константинополь. М., 2006.

Лосев А.Ф. От Гомера до Прокла. История античной эстетики в кратком изложении. СПб., 2016.

Макарий (Булгаков), архиепископ Харьковский. Православно-догматическое богословие, т. 1. СПб., 1868.

Макарий (Булгаков), епископ Винницкий. Православно-догматическое богословие, т. 2. СПб., 1857.

Малала Иоанн. Хронография. Книги XIII–XVIII // Мир поздней античности. Документы и материалы, вып. 2. Белгород, 2014.

Малену Э. Греция. Мифы – история – культура. Афины, 2012.

Марцеллин Аммиан. Римская история. М., 2005.

Мелиоранский Б.М. Философская сторона иконоборчества (Доклад, читанный в заседании С.-Петербургского философского общества 11 октября 1901 г.). М., 1907.

Никита Хониат. О Константинополе // История Средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых, т. 3. СПб., 1887.

Норвич Д. История Византии. История Венецианской республики. М., 2011.

Палладий, епископ Еленопольский. Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных Отцов. Коломна, 1992.

Памятники византийской литературы IV–IX вв. М., 1968.

Памятники византийской литературы IX–XIV вв. М., 1969.

Пио О. Из жизни римских императриц, т. 2. М., 1991.

Платон. Полное собрание сочинений в одном томе. М., 2017.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания в трех томах, т. 2. М., 1963.

Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей. СПб., 1992.

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М., 1993.

Прокопий Кесарийский. Война с готами. О постройках. М., 1996.

Пселл Михаил. Хронография. М., 1978.

Редин Е.К. Мозаики равеннских церквей. СПб., 1896.

Святое Евангелие с толкованием Святых Отцов. М., 2000.

Сенина Т.А. Преподобная инокиня Кассия, песнописица Константинопольская // Вертоградъ, т. 1 (80). 2004. С. 2–3, 18–29.

Сидорова Н.А. Афины. М., 1984.

Сократ Схоластик. Церковная история. М., 1996.

Старшов Е.В. Александрия Египетская. Религия и наука. М., 2023.

Старшов Е.В. Древняя Ликия. М., 2023.

Старшов Е.В. Остров Корфу – последний бастион Византии. М., 2024.

Старшов Е.В. Равенна: забытая столица эпохи «темных веков». М., 2021.

Старшов Е.В. Сто великих византийцев. М., 2023.

Старшов Е.В. Эфес. Город великой Артемиды. М., 2023.

Стурлусон С. Круг земной. М., 1980.

Труды В.Г. Васильевского, т. 1. СПб., 1908.

Успенский Ф.И. Константинопольский собор 842 года и утверждение православия // Журнал Министерства Народного Просвещения, часть CCLXXIII. Январь, 1891. Стр. 73—158.

Федорова Е.В. Люди императорского Рима. М., 1990.

Фукс Э. Эпоха Ренессанса. М., 2018.

Хроника Симеона Магистра и Логофета. М., 2014.

Хьюз Б. Стамбул. Сказка о трех городах. М., 2019.

Церковная история Евагрия, Схоластика и почетного Префекта. СПб., 1853.

Церковная история Эрмия Созомена Саламинского. СПб., 1851.

Эклога. Византийский законодательный свод VIII века. М., 1965.

Atasoy N. Harem. Istanbul, 2011.

D’Amato R. The Varangian Guard. 988—1453. Oxford, 2010.

HeRRin J. Women in Purple. Rulers of Medieval Byzantium. London, 2001.

John Scylitzes. A Synopsis of Byzantine History. 811—1057. Cambridge, 2010.

Morgan G. A Byzantine satirical Song? // Byzantinische Zeitschrift, 1954. Bd. 47., 292–297.

Иногда ей присваивают номер II, считая Зоей I – Карвонопсиду, вдову Льва Мудрого.

Иногда ей также присваивают номер II, считая Феофано I – первую жену Льва Мудрого. Но она никогда не правила сама, а «наша» Феофано была регентшей несколько месяцев 963 г.

Именно так, в мужском роде, византийцы любили называть свою столицу – Византием город назывался в Античности.

Это то, что известно наверняка; сложно сказать, можно ль доверять сведениям средневизантийских «Кратких представлений из хроник», сообщающим о подобного рода мероприятии относительно женитьбы Феодосия II – а тогда эту процедуру вообще можно отнести к первой половине V в.

Такая архаическая форма слова «внучка» употреблена в переводе.

Вероятно, беневентский герцог Арихис.

У автора – 800 г., он, как обычно, «промахивается» на несколько лет, т. к. Никифор занял престол лишь в 802 г. Верная дата этого происшествия – 807 г.

Хотя первую попытку осуществил чуть ранее него Маврикий. А аккламации продолжались и далее, особенно при первом выходе императрицы из супружеской спальни в баню на третий день после свадьбы, см. далее.

С этой порядковой цифрой мы и будем приводить имя героини третьей главы нашей книги; просто порой Феодорой II считают племянницу Василия Болгаробойцы, одно время правившую самостоятельно. Но ведь и Феодора I, жена Юстиниана, никогда не правила сама – но порядковый номер имеет. «Наша» же Феодора II была регентшей, так что вполне заслуживает порядкового номера. Из-за этого беспорядка и племянница Василия оказывается в различных исследованиях то Феодорой II, то Феодорой III.

У летописца ошибочно – 789.

Всесильные скопцы были порой настолько ненавистны, что хронист Георгий Кедрин сохранил совет некоего Хрисаора вельможе: «Если у тебя есть евнух, убей его. А если нет, купи и убей» («Обозрение истории», 2, 29). Эвнапий Сардиец в IV в. записал: «Евнух (Евтропий, при императоре Аркадии. – Е.С.) господствовал при дворе и, как могучий змей, обвившись вокруг него, все сжимал и стеснял» (отрывок 69). Про одного из императоров острили, что он при своем евнухе имеет большую силу (возможно, речь идет о тех же Аркадии и Евтропии – привожу по памяти, поэтому не могу утверждать точно). Аммиан Марцеллин писал о придворных евнухах в IV в.: «Придворная клика затянула свою старую песню на нашу погибель… причем направление и поощрение исходило от целого скопища евнухов – всегда безжалостные и жестокие, лишенные всяких кровных связей, они испытывают чувство привязанности только к богатству, как к самому дорогому их сердцу детищу» («Римская история», XVIII, 5, 4). Кроме того, они были чрезмерно развратны – несмотря на увечье, а возможно, именно из-за своего рода психического протеста против такового – Кирилл Александрийский в «Обличительном слове против евнухов» пишет, что «они привыкли… развращать женщин рукой и пальцем», а Анастасий Синаит в 66 «Вопросоответе» (был такой жанр у византийских церковных авторов) писал о евнухах: «Даже если у них нет органов для разврата, они все равно могут блудить своими языками». Константин Багрянородный сетовал в Х в., что евнухов во дворце больше, чем мух по весне в овечьем загоне.

Кстати, многие сюжеты ранневизантийского искусства в музее Стамбула, описанные этим автором, совершенно сходны с сюжетами равеннских саркофагов того же времени – Христос с апостолами, воскрешение Лазаря, Даниил во рву со львами и др.

Это – мозаики древних итальянских храмов, в первую очередь – Равенны и Рима, двух кипрских храмов (Панагии Ангелоктисти на греческом юге и Панагии Канакарии на турецком севере) и базилики Преображения монастыря Св. Екатерины на Синае. Двумя известнейшими исключениями являются уцелевшая мозаика видения пророка Иезекииля с символами 4 Евангелистов (либо это – Слава Христа, восседающего на райских реках, как в Равенне) в храме Св. Давида в Фессалониках (V–VI вв.) и мозаика Сретения в константинопольской мечети (бывшем византийском храме Богоматери Кириотиссы) Календерхане Джами: та и другая были заштукатурены иконоборцами и случайно открыты заново лишь при реставрационных работах, соответственно в 1921 и 1969 гг. По данным С. Иванова, мозаика Сретения VI в. из Календерхане находится в 4-м зале второго этажа археологического музея Стамбула.

Можно вспомнить знаменитого Зевса Олимпийского работы Фидия, Аполлона Мусагета и девять муз родосской работы, колоссальную бронзовую Юнону, голову которой еле-еле могли везти 4 быка крестоносцев, Диоскуров из Кизика, гигантского Геркулеса Трехвечернего, «розоворукую» Елену Троянскую, некую женщину, державшую одной рукой на воздухе коня со всадником и др.

Кесарию; неясно, какую именно – Палестинскую или Каппадокийскую (теперь Кайсери в Турции).

Траллы, ныне – Айдын в Турции.

Атталию, ныне – Анталия в Турции.

Здесь Грегоровиус ссылается на Бандури, однако известно, что старый храм Св. Софии сгорел при восстании «Ника». Можно было бы отнестись к этой информации с осторожностью, однако ее источник мы обнаружили в «Патриях», но там нет как раз смущающих слов насчет удаления статуй «при перестройке» – просто «распределив их по Городу, Юстиниан построил с верой и рвением величайший храм». И действительно, там была и Афродита (см.: «Патрии Константинополя», II – О статуях, 96).

Он принимал самые разнообразные формы, вовсе не только в художественных произведениях. Например, Э. Фукс пишет, как на закате Средневековья, т. е. в Возрождение, города принимали христианских государей: «Красивое тело выставлялось, однако, напоказ не только путем идеализирующего и преувеличивающего искусства, возносящего предметы над миром действительности, нет, в этом отношении шли гораздо дальше, смело щеголяя наготой перед всем миром – на улице, где ее окружали и ощупывали глазами десятки тысяч любопытных. Существовал обычай встречи перед городскими стенами навещавшего город князя совершенно обнаженными прекрасными женщинами. История зарегистрировала целый ряд таких встреч: например, въезд Людовика XI в Париж в 1461 г., Карла Смелого в Лилль в 1468 г., Карла V в Антверпен в 1520 г. О последнем событии мы имеем более подробные сведения благодаря Дюреру, который присутствовал при нем и признавался, что он с особенным интересом разглядывал обнаженных красавиц. О въезде Людовика XI в Париж сообщается следующее. У фонтана дю Пансо стояли дикие мужчины и женщины, сражавшиеся друг с другом, а возле них три обнаженные прекрасные девушки, изображавшие сирен, обладавшие такой чудной грудью и такими прекрасными формами, что невозможно было наглядеться».

Как пишет Н. Болгов: «В глазах благочестивых евреев византийской Палестины любая общественная баня, которая не использовалась для ритуального очищения, была испорчена идолопоклонством и вожделением; тем более что у входа почти каждой бани помещали статую Венеры. В подтверждение плохой репутации общественных бань говорит тот факт, что еврейского патриарха Гамалиила II, уличенного в Птолемаиде (Акко) в посещении бани, перед которой также имелась такая статуя, обвинили в идолопоклонстве. Но патриарху удалось отбиться от обвинений, апеллировав к тому, что статуя богини – просто украшение (Талмуд. Мишна, Авода Зара, 3, 4).

Салдамарий – торговец-лоточник, продававший вразнос как галантерейные товары, так и съестные, порой действительно пахнущие не в соответствии с понятиями о благовонности – копченой селедкой, колбасами, сырами и др.

Золотая монета, гистаменон, бывший солид; отсюда, кстати, «наши» слова «нумизмат», «нумазматика» и др.

Мелкие медные или бронзовые монеты, вернее, скорее даже единицы денежного счета в эпоху ранней и средней Византии; наиболее были распространены монеты в 40 нуммиев (фоллис – дневной заработок работника, номинал обозначался буквой М) и в 20 (номинал обозначался буквой К), также существовали более мелкие монеты в 10 нуммиев (I) и 5 нуммиев (Е). Нередко их считали мешками по весу.

О цвете волос так говорится в византийском сатирическом диалоге «Тимарион»: «Черные волосы кажутся неприбранными и некрасивыми, белокурые же женственны и слишком нежны, а смешение того и другого цветов… вносит некоторую мягкость» (9).

По византийскому богословию, Бог, предвидя падение, предвидел и искупление. Как писал св. Иоанн Златоуст: «Не то только, говорю я, Бог предвидел, что Адам согрешит, но и то, что падшего Он восставит посредством домостроительства. И падет, но приготовил и врачество для восстановления и попустил человеку испытать смерть, чтобы научить его, чего он может достигнуть сам собою, и чем пользовался по благости Создателя. Знал, что Адам падет, но видел, что от него произойдут Авель, Енос, Енох, Ной, Илия, произойдут пророки, дивные Апостолы, украшение естества, и богоносимые облака мучеников, источающих благочестие».

Насчет «дуновения» Блаженный Феодорит Киррский уточняет: «Под именем вдуновения не разумеется… какая-либо часть Божественного существа… но словом сим обозначается свойство души как существа разумного».

Название «университет», несомненно, несколько условное, однако оно идеально подходит для описания сущности этого учебного заведения, так что некоторые историки присваивают этот «титул» уже школе Феодосия, не дожидаясь реформ патриарха Фотия в IX в.

У Феофана ошибочно проставлен 411 г.

Впрочем, все могло быть далеко не столь примитивно; вот что пишет бельгийский историк Петер ван Наффелен: «Надо принять во внимание еще один важный аспект династической политики восточного двора: решение Феодосия выбрать жену, не принадлежащую к элите. Афинаида, будущая императрица Евдокия, дочь афинского профессора риторики, едва ли была подходящей партией для императора… Феодосий мог жениться на ком угодно. В противоположность предшествующим и последующим правителям Феодосий II сознательно оградил себя и свою семью от альянсов со знатью. Его девственные сестры были недоступны для искателей, а сам он женился на представительнице совсем иного круга».

Против этой версии, правда, выступает американский византинист К. Холэм, утверждая, что Пульхерии было совершенно не с руки вводить во дворец соперницу, но мы полагаем, что на его теорию просто наложилась отрицательная интерференция последующих враждебных отношений двух женщин и их борьбы за власть.

В тексте ошибочно – Феодосия, хотя выше Малала приводит имя именно Аркадия. Возможно, ошибка переводчицы Л.А. Самуткиной?

Н. Болгов допускает, что Ксанфопул ошибся, и Афинаиде в момент брака было менее 20 лет, отчего переносит дату ее рождения примерно на 405 год – но как тогда быть со свидетельствами обучения Афинаиды в Александрии, закончившегося к 415 году – времени убийства Ипатии? Не 10-летней же девочкой Афинаида восполняла свое образование!

См. у того же автора: «Феодосий начал править еще мальчиком, а когда он подрос, император пользовался [возможностями] для учебы во дворце при жизни отца – Аркадия. После смерти его отца к этой учебе присоединился еще один очень талантливый юноша по имени Павлин, сын комита доместиков» («Хронография», XIV, 3).

Само повествование мы опускаем, как к делу не относящееся и основанное на игре греческих слов и не совсем внятном византийском остроумии.

После Евдоксии императрица родила еще одну дочь, Флакиллу, умершую в 431 г.

Забегая в события грядущего, отметим, что дочь Евдокии, Евдоксия, позже пошла тем же путем – когда ее муж, Валентиниан III, был убит и престолом Западной Римской империи овладел сенатор Петроний Максим, возжелавший царственную вдову, она призвала в Рим короля вандалов Гензериха. Что случилось в 455 г. с Римом – прекрасно известно. Вместе с многочисленной добычей Гензерих увез и Евдоксию с ее дочерьми, одну из которых выдал замуж за своего сына.

Практически все то же самое, что унаследовано от Античности, и в средневековом курсе обучения будет известно, как 7 свободных искусств, подразделявшихся на тривиум (грамматика, риторика, диалектика/логика) и квадривиум (арифметика, геометрия, астрономия, музыка).

Сократ Схоластик пишет, например: «Некоторые из монахов в горах нитрийских, выказавшие свою горячность еще при Феофиле, когда он несправедливо вооружил их против Диоскора и его братьев, одушевились и теперь ревностью и решились усердно сражаться также за Кирилла. Посему, оставив монастыри, в числе почти пятисот человек, они пришли в город и выжидали, когда префект будет проезжать на своей колеснице. Потом, подошедши к нему, называли его жертвоприносителем, язычником и многими другими позорными именами. Префект, подозревая в этом козни со стороны Кирилла, закричал, что он христианин и крещен константинопольским епископом Аттиком. Но монахи не слушали слов его, – и один из них, по имени Аммоний, ударил Ореста камнем в голову, так что он весь облился кровью, текшей из раны, а его телохранители, кроме немногих, все разбежались в разные стороны и скрылись в толпе, боясь, что и их побьют камнями» («Церковная история», VII, 14).

Хронология Феофана, как всегда, хромает, у него проставлен 426 г.

Ошибочно указан 427 г.

Далее следует рассказ о пребывании Киприана в Египте и Персии.

444 – дата смерти Кирилла; у хрониста ошибочно 439. Однако ошибочно и упоминание Флавиана, занявшего Константинопольскую кафедру лишь в 447 г., т. к. Прокл до этого времени еще был жив. С другой стороны, принято считать, что случай с яблоком произошел ранее – между 439 и 443 гг.

Далее Феофан пишет еще насчет Хрисафия, но поскольку хронология его еще более путается, а Евдокия еще пребывает в Константинополе на момент созыва «разбойничьего собора» в Эфесе, чего быть явно не могло из-за истории с яблоком, которую Феофан помещает перед этим сообщением (см. далее), вряд ли это сведение имеет какую-либо историческую ценность: «Хрисафий, единомышленник Евтихиев, пользовавшийся сильною властью при дворе узнавши о том, воспылал гневом на Флавиана, и написал к Диоскору Александрийскому, что он готов во всем к услугам его, если только он поможет ему обвинить Флавиана и Евсевия и заступиться за Евтихия. К этому же возбудил он и царицу Евдокию, напомнивши ей те огорчения, которые, по милости Флавиана, перенесла она от Пульхерии. Таким образом оба они вместе склонили царя приказать созвать второй собор в Эфесе, на котором Диоскору поручили председательствовать, даже послали ему в подкрепление значительное войско».

В оригинале – «графа», что, разумеется, неуместно и потому заменено на соответствующий византийский титул.

Более правильная форма, конечно, Евфимий, но так в тексте.

Ошибка автора, дочь звали Евдоксией.

Ошибка автора, Олибрий вовсе не был братом Евдокии, он был мужем одной из ее внучек – Плацидии.

Теория Т. Сениной насчет того, что Феофил был женат отцом в том же 821 г., не выдерживает критики. Выходит, жениху было 9 лет? А «сдвигать» его дату рождения на 800–806 гг. в угоду этой теории и в опровержение всех исторических свидетельств и работ заслуженных и современных историков (таких, как Я.Н. Любарский, С.Б. Дашков, Д.Е. Афиногенов, У. Тредголд, Д. Херрин) – волюнтаризм. Кроме нее, так поступают разве что Лили, Брукс и Норвич. Д. Херрин пишет, отстаивая 16-летие Феофила в 829 г. (пер. с англ. – Е.С.): «Эта [дата] соответствовала бы примерной дате свадьбы Михаила и Феклы, точно, к сожалению, не отмеченной. Кроме того, более ранняя дата не соответствовала бы словам Феофила в 842 г., когда он, осознавая, что умирает, посетовал, что он еще так молод». Действительно, для византийца – большая разница между 30 и 40 годами. Сенина, анализируя монеты Феофила, утверждает, что в 16 лет он не носил бы такой бороды. Видела б она бороду, которую в таком же возрасте в школе носил автор!

Анонимный Продолжатель Феофана так едко пишет о нем: «Войдя в зрелый возраст, будто виноградная лоза от усов, не мог избавиться от невежества и грубости. Взращенный в них и воспитанный, изучал он и соответствующие науки, которыми, достигнув царской власти, гордился и тщеславился, видимо, более, нежели короной. Что же до словесных наук, то он их презирал и ловко отводил от своей души, ибо они опровергали его доводы, могли переубедить и отвратить от еретической веры. Умудрялся он и свою веру почитать, и нашу не отвергать, ибо не мог состязаться с таким сонмом блистательных мудрецов, и возрастом, и числом превосходящих. И тем не менее чтил он свое. А было это: предсказывать, какие из новорожденных поросят вырастут упитанными и размерами не будут обижены, или наоборот, стоять рядом с лягающимся конем, ловко погонять лягающихся ослов, наилучшим образом судить о мулах, какие из них пригодны под грузы, а какие хороши для седоков и не пугливы. А кроме того, с одного взгляда определять коней, какие из них сильны и быстры в беге, а какие выносливы в бою. Определять также плодовитость овец и коров, какие из них от природы обильны молоком, и более того, различать, какой детеныш от какой матки родился, если даже животные с детенышами не издают ни звука. Вот что он знал и чем гордился в первые (а можно сказать, и последние) свои годы. Михаил терпел и переживал нищету» («Жизнеописания византийских царей», II, 3–5).

Византийский хронист Георгий Акрополит писал о подобных «пастырях» и обнуленных руководителях: «Цари вообще хотят, чтобы патриархами были люди смиренные, недалекие по уму, которые бы легко уступали их желаниям как признанным постановлениям. А это всего чаще случается с людьми необразованными: будучи невеждами в слове, они не способны на смелое слово и преклоняются перед императорскими распоряжениями» («Летопись великого логофета Георгия Акрополита», 53).

Есть версия, озвученная Т.А. Сениной, что Кассия не хотела брака, но, как ученица св. Феодора Студита, предпочитала монашество, и на «конкурс невест» ее отвезли, не спросясь. Заподозрив ее нежелание, жених своей фразой словно бы спросил, желает ли она выйти за него (почему такое толкование, откуда??? – Е.С.), а та, косвенно указав на девственную Богоматерь, тем самым показала, что предпочла бы девство. Если учесть, что сама авторша – в смысле, Сенина – впоследствии ушла в монахини, взяв при этом имя Кассии, вся эта православная натяжка не стоит даже путного рассмотрения. Толковать Симеона Логофета в таком смысле – это надо постараться! Впрочем, как говаривал великий схоласт Дунс Скот: «Из лжи следует все, что угодно». Доколе делать Византию бесполой, лишая ее простых человеческих чувств и отношений?! Автор воистину ликует, что его книга вместе с работами Болгова и Калделлиса пробивает эту броненосную плеву приторной и ханжеской лжи.

«Житие» св. Феодоры представляет еще одну версию «конкурса красоты», совершенно малоправдоподобную: якобы Феофил раздал настоящие яблоки всем финалисткам, а на следующий день попросил их вернуть. Подарок императора не съела только Феодора, которую он и взял в жены. Кроме того, сюжет накручивается дополнительно: перед состязанием Феодора посещает некоего отшельника Исайю – столпника около г. Никомидия, который дарит ей еще одно яблоко, предсказывая победу; так что она отдает Феофилу, соответственно, уже не одно, а целых два яблока, что символизирует двойной дар ее благодати: во-первых, она девственница, во-вторых, обещает родить василевсу наследника. Вот такая сказочка, достойная только помещения в примечание.

«Господи, яже во многия грехи впадшая жена, Твое ощутившая Божество, мироносицы вземши чин, рыдающи миро Тебе прежде погребения приносит: увы мне, глаголющи, яко нощь мне есть разжжение блуда невоздержанна, мрачное же и безлунное рачение греха. Приими моя источники слез, иже облаками производяй моря воду. Приклонися к моим воздыханием сердечным, приклонивый небеса неизреченным Твоим истощанием, да облобыжу пречистеи Твои нозе, и отру сия паки главы моея власы: ихже в раи Ева, по полудни, шумом ушы огласивши, страхом скрыся. Грехов моих множества, и судеб Твоих бездны кто изследит? Душеспасче Спасе мой, да мя Твою рабу не презриши, иже безмерную имеяй милость».

Данные приведены как раз ко времени правления Феофила, впрочем, эта иерархия могла существовать и с более раннего времени, просто это было не задокументировано; после опоясанной патрикии шли магистр (советник высшего разряда), ректор (ведущий законник), синкелл (прямой представитель василевса у патриарха, обычно – неофициальный кандидат на занятие Константинопольской патриаршей кафедры) и препозит (главный евнух – администратор двора).

В этом отношении характерно послание св. Феодора Студита к игумну Никите (II книга, № 452), с которым при желании читатель может ознакомиться самостоятельно.

С. Иванов приурочивает эти гонки колесниц к празднованию дня основания Константинополя, 11 мая.

Этот рассказ представлен и в пространной редакции «Повести о прощении царя Феофила», но там виновник отделался бичеванием, опалением бороды и вечной ссылкой.

Симеон Логофет также пишет: «Любитель украшений, этот Феофил соорудил при помощи начальника златокузнецов, человека весьма разумного и родственника патриарха Антония, <так называемый> Пентапиргий <изначала>, и два огромных органа, целиком из золота, украсив их различными камнями и кристаллами, а также золотое дерево, на котором сидели воробьи и искусно пели посредством некоего механизма, <подводящего воздух по потайным каналам>» («Хроника», 130, 9).

Как в фильме «5 дней в Милане» с Адриано Челентано, где речь шла о событиях марта 1848 г. Эпизод примерно такой: у дома собралась большая толпа, внутри умирает какой-то видный революционер. Выходит человек из дома и провозглашает, что все кончено и что почивший перед смертью призвал быть верными идеям революции. За ним выходит кардинал, говорит, что усопший почил в мире, сказав перед смертью, что следует защищать права папы римского. Третий вышедший заявил, что умерший заповедал поддержать графа такого-то, ну и т. п. Народ расходится, герой Челентано спрашивает у одного человека: – Смотри, все выходившие по-разному передают, что сказал герой перед смертью. Ты же был там? Что было на самом деле? – Да все просто и совсем не так, – отвечает тот. – Он приподнялся, посмотрел на всех мутным взглядом и сказал: «Да пошли вы все…» – и помер. Вот и здесь совершенно похожее впечатление. Тем более что и нынешние авторы порой берутся излагать ход воззрений «позднего» Феофила, напр., Норвич: «Возможно, Феофил на уровне подсознания понимал, что идея иконоборчества практически иссякла. Также и времена менялись. Не за горами был приход нового гуманизма, сориентированного на дух античности, который подразумевал разум и ясность и не имел ничего общего с извилистым, интроспективным восточным типом сознания».

В этом отношении интересна вступительная статья Т. Сениной к сборнику документов о Льве V «Лев Преступник».

Если чуть точнее – «Поэтому-то наш Господь Иисус Христос сказал: «В чем Я найду вас, в том и буду судить». Хотя в Евангелиях этих слов нет, это классифицируется, как «аграфа», т. е. сказанное, но не записанное. Для нас достаточно того, что Иустин записал это во II в., чтоб опираться на него, как на источник богословского тезиса.

Когда – точно сказать сложно, даже внутри одной и той же хроники Георгия Монаха, писавшего, что называется, по свежим следам (до 867 г.), выстраиваются две противоречащие друг другу последовательности: а) низложение Иоанна – возведение Мефодия – созыв собора; б) созыв собора – низложение Иоанна – возведение Мефодия – возвращение ссыльных иконопочитателей. Видимо, тут просто сплелись разные редакции. Продолжатель Феофана предлагает вариант в): низложение Иоанна – созыв собора – возведение Мефодия.

Однако это описание смерти Феофила, через раскрытый рот которого якобы аж видны были внутренности, содержится еще в «Житии» св. Феодоры, изданном Регелем в 1891 г. в Санкт-Петербурге; добавочная черта – что умирающий Феофил видит крест, тайно носимый Феоктистом (очевидно, с изображением распятого Христа, иначе исторического смысла в этом нет, т. к. почитание креста иконоборцы вовсе не отвергали, чему свидетельством немногие их сохранившиеся мозаики – напр., в церкви Св. Ирины в Константинополе, в храме Св. Софии и др.; в переводе Д.Е. Афиногенова упомянут энколпий – как правило, крест-мощевик с резными изображениями святых; в этом случае все недоразумения снимаются, понятен и страх Феоктиста), жестом велит перепуганному логофету приблизиться, целует этот крест и умирает. Дополнительный фольклорный момент, упоминаемый Ф.И. Успенским, – видение Феодоры: во сне она видит орудия пыток, назначенные ее мужу, видит, как его бичуют ангелы, и вымаливает у Иисуса Христа прощение своему мужу. Все это (но не Феоктист с крестом!) присутствует в пространной редакции сообщения «Летописца Еллинского и Римского».

Как справедливо пишет протодиакон А. Кураев: «Синаксарная повесть своими рассказами о череде чудесных снов и голосов прикрывает сложный, занявший полтора года переговорный процесс между овдовевшей императрицей Феодорой и лидером православной партии Мефодием. Чтобы гарантировать жизнь своему малолетнему сыну Михаилу, с него надо было снять подозрения в том, что он сын еретика. Поэтому, передавая церковную власть в руки иконопочитателей, Феодора пошла на компромисс: давая новому патриарху карт-бланш в зачистке церковных рядов, она обязала его принять меры для защиты чести правящей династии».

Д. Херрин довольно убедительно (сличая данные об императорских гробницах) относит сожжение останков Константина к 843 г., что подтверждается «Книгой церемоний» (II, 42, 645.5–9), где за этот акт ответственны и Феодора, и Михаил III; другая точка зрения состоит в том, что это сделал Михаил III во время своего единоличного правления, т. е. после свержения регентства Феодоры в 856 г.; косвенно это подтверждается сведениями о том, что вместе с костями василевса были сожжены останки патриарха Иоанна Грамматика. Данная версия основывается на данных Льва Грамматика, однако его хронология весьма путана. Симеон Логофет свидетельствует, упоминая только про Михаила: «Император Михаил, послав механика по прозванию Ламарий, извлекает из гроба Константина Кавалина (одно из прозвищ василевса, переводится, как “Лошадник”. – Е.С.), найдя его в целости: он хотел надеть на него саккос, но, поскольку тот не влез, просто завернул в него. Таким же образом был извлечен из гроба и патриарх Янний (Иоанн Грамматик. – Е.С.) вместе со своим омофором. И по приказу императора эпарх запер их в претории, а в день скачек, вынеся и обнажив, побил манглавиями, кости же их отправил на сожжение в квартал Амастриана. А саркофаг Копронима, зеленый и чудный, распилив, использовал на плиты преграды в построенном им дворцовом храме в Фаросе» («Хроника», 131, 44).

Так часто именовали Константинополь.

Не исключено, что победительнице на «конкурсе красоты» – по крайней мере, существует «Житие» св. Ирины из Хрисобалантона, в котором рассказывается о том, как две сестры-каппадокийки прибыли для этой самой цели в Константинополь, но опоздали. Ирина, как будущая святая, весьма этому обрадовалась, а вот ее сестра, однако, вышла замуж за самого кесаря Варду, брата Феодоры, что вносит большой элемент вероятия в излагаемые житием события, эта женщина – реальное лицо, и дочь ее и Варды была названа в честь своей святой тетки Ириной (см. позже перечисление захоронений в храме монастыря Гастрии). Другое подтверждение – в погребальной речи Льва VI своему отцу, Василию I, в которой он упоминает, что Евдокия Ингерина – его мать и любовница Михаила – приняла участие в том конкурсе красоты, но, как он пишет, судьба уготовала ей руку более достойного человека, т. е. его отца Василия. Тут непонятны две вещи – как могла Ингерина участвовать в конкурсе, уже будучи любовницей Михаила, т. е. не девственной? И если даже так, почему он не выбрал именно ее, хотя имел такую возможность? Что-то тут Лев Мудрый перемудрил. Реабилитировал репутацию своей матери, хотя все всё прекрасно знали? Возможно, если рассчитывал обмануть потомков.

Литра – византийская мера веса, 327,45 гр., не путаем с нашим литром мужского рода.

Избранный после свержения Феодоры патриарх Фотий, профессор и человек блестящего ума, был больше по нраву василевсу: злые языки утверждали, что Фотий поощряет причудливые забавы императора в виде пародирования церковных соборов, сам принимает в них участие, а василевса спаивает. Приводили пример, что как-то за совместными возлияниями василевс и патриарх поспорили, кто кого перепьет: победил патриарх со счетом 50 кружек против 40, осиленных императором…

При этом тело его было расчленено, а пенис наколот на копье и глумливо обнесен вокруг военного лагеря близ древнего Милета; характерно, что ненависть Феодоры к брату не простерлась за порог его жизни: его останки, пусть далеко не все, были заботливо собраны и погребены в монастыре Гастрии, где уже покоилась мать Феодоры и Варды – Феоктиста. По крайней мере, в Х в. там покоилась его челюсть.

Размышляя над вопросом, отчего дочери Феодоры (кроме Марии, впрочем, рано умершей) не были выданы замуж еще в регентство матери, Д. Херрин высказывает два предположения: 1) что Феодора могла быть слишком занята делами правления (кажется, не очень убедительно, но именно поэтому остались «в девках» племянницы знаменитейшего василевса Василия II Болгаробойцы, см. последнюю главу), и 2) что она нарочно оставила дочерей в безбрачии, чтоб их потенциальное потомство не отбило трон у Михаила и его потомков, может быть, даже ценой гражданской войны. Так поступила в свое время Пульхерия, сохраняя трон своему брату Феодосию II, и Херрин подчеркивает знакомство Феодоры с этим фактом. А то, что одна из дочерей все же познала брачные радости, не противоречит этой концепции – ведь это случилось еще при жизни Феофила, когда проблема подобного рода не стояла. Что касается ее единственного зятя, Алексея Муселе, тот после смерти принцессы благоразумно сложил с себя титул кесаря и отдалился от двора, кончив жизнь монахом в основанном им же монастыре.

Мы уж не говорим о смене рациона – Феодоре в ее скорбях вряд ли было сподручно горевать о чревоугодии. Но многим свергнутым и рассаженным по монастырям государям это доставляло немалую горечь. Вот как Лиутпранд Кремонский описывает, как в Х в. свергнутый василевс Роман I Лакапин встретил своих сыновей: сначала они свергли родного отца, а потом, довольно быстро, настал и их черед: «Когда Роман, их отец, услышал о том, что они прибыли, он возблагодарил Бога, вышел за ворота монастыря им навстречу и с радостным лицом сказал: “Какая, – говорит, – радость, что ваши величества решили навестить здесь наше ничтожество. Полагаю, что именно [сыновняя] любовь, изгнавшая меня из дворца, не позволила вам, [моим] сыновьям, долго там оставаться. Как хорошо, что вы отправили меня сюда перед собой. Ведь братия и те мои товарищи, что посвятили себя служению Богу, не знали бы, как принять императоров, если бы не имели меня, издавна поднаторевшего в имперских церемониях. Готов уж отвар из воды, холодней, чем иней на родине готов; имеются сладкие бобы, овощи и молодой чеснок. Болеют здесь не от морских деликатесов, а скорее от частых постов. Не принимает наша умеренность большой и расточительной свиты; принимает она только ваши величества, которые пришли сюда, дабы не оставить отца в старости”. Пока Роман насмехался над ними так или примерно так, сыновья [его], Стефан и Константин, стояли пристыженные, устремив глаза в землю; не нужно объяснять, насколько неохотно шли они в монастырь; это и так понятно» («Антаподосис», 5, 23). Свергнутый в конце XI в. Никифор III Вотаниат жаловался о своем монашеском житии: «Тяготит меня лишь воздержание от мяса, а об остальном мало мне заботы» (Анна Комнина, «Алексиада», 3,1,1).

Вообще, это была для них обычная практика при перепрофилировании христианских храмов в мечети: по понятиям мусульман, человеческие останки оскверняют божий дом. Так были выкинуты из своих могил в храме Св. Иоанна родосские великие магистры ордена иоаннитов, мертвецы из храма Св. Софии, включая венецианского дожа-завоевателя Энрике Дандоло, по этой же причине не сохранились захоронения королей Лузиньянов в соборе Св. Николая в кипрской Фамагусте (даже теперь это – мечеть Лала Мустафы-паши, и из готической башни «растет» минарет), и т. п. Даже при взятии Каменца-Подольского в 1672 г. – «чтобы не оскверняли стоп султана усопшие Христиане – могилы были разрыты, гробы вынуты из земли и увезены далеко за город». Кроме того, заманчивой была и возможность пограбить знатных покойников, что, в частности, было немедленно проделано на Родосе.

По данным С.А. Иванова, всего в усыпальнице было 10 порфирных саркофагов; из них уцелели 8: 5 – в стамбульском музее, 2 – на заднем дворе храма Св. Ирины (один без крышки), 1 – во дворе мечети Нуруосмание (без крышки). Он же отмечает, что внутренний двор мечети Баязида на одноименной площади вымощен 7 большими плитами из красного порфира, из них самая большая – 2,3 × 1,49 м; согласно его предположению, это – распиленный императорский саркофаг, и, возможно, даже не один. Следы еще одного он видит на полу двора мечети Сюлеймание на холме Оксия – порфирная плита стенки саркофага несет следы креста, а во дворе лежит его одинокая крышка. Известно, что саркофаг Константина V, уничтоженный еще в IX в., был изготовлен из зеленого мрамора; беломраморный саркофаг с крестами (ныне в стамбульском музее) принадлежал, предположительно, Ираклию.

Такая картина выходит, если собрать разрозненные упоминания таких хронистов, как Продолжатель Феофана, Лев Диакон, Скилица; насколько эта мозаика верна, никто не в силах сказать. К примеру, слова Льва Диакона о лакедемонском происхождении Анастасии-Феофано некоторые ученые, зная эрудированность и блестящий стиль автора, предлагают толковать как изящный, и притом многозначительный, намек на античную Елену Прекрасную, царицу Спарты – прекраснейшую из женщин, и в то же время – сгубившую стольких героев!

Далее не везде будет возможность указывать параграфы Скилицы, поскольку в изложении истории Феофано использовались фрагменты, приложенные к изданию «Истории» Льва Диакона 1988 г., там просто огульно указаны пункты 246–261 (история захвата Никифором Фокой императорского престола), 273–278 (недостатки правления Никифора), 276–277, 287–291, 294–303 и 304–310 (о войне с Русью императоров Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия). Параграфы, переведенные автором с английского издания Скилицы, обозначаются.

Феофано, Феофания с греческого – Богоявление.

Правда, Д. Норвич упоминает о том, что у Багрянородного была своя кандидатка в невестки, которую Роман отверг ради Феофано, это дела, по сути, не меняет, раз у Константина хватило либерализма согласиться с выбором сына, нежели навязывать ему постылую. Примером мог служить несчастливый брак Михаила III с Декаполитиссой, оказавшийся бездетным из-за навязанной жены, которую Михаил мог вообще не посещать в этом отношении.

В Вифинии, что в Малой Азии. Кроме знаменитого греческого Олимпа, «свои» Олимпы были еще в малоазийской Ликии и на Кипре.

Почитаем по данному поводу этого любопытнейшего «учителя жизни»: «Если ты акрит, а твой сосед – топарх, и если он поддерживает с тобой мирные отношения, храни и ты мир с ним. Но не доверяй ему. Сам по возможности не вреди, но свою область охраняй хорошенько… Если же соседний с тобою топарх сам начнет вредить тебе, не храбрись перед ним, а обмани его, притворись миролюбцем и простаком. Охраняй свою область и заводи, если сможешь, друзей в стране топарха, чтобы через них узнавать о его замыслах. Подарки им пошли тайно, дары же топарху отправь явно, чтобы провести его. Когда ты смягчишь топарха дарами и притворной дружбой, он будет беспечен. Затем ты тайком и побыстрее собери свое войско, внезапно напади на него и на его войско, и не потерпишь неудачи: разгромишь и уничтожишь его. И все будут хвалить тебя, и враги и друзья, как человека, который, не будучи виновником его нападения, ловко разгромил зачинщика» – обратите внимание, речь идет о внутригосударственных распрях, а не о набеге на врага! «Вторгайся внезапно и скрытно». А в другом месте он уже советует топарху: «Если акрит пошлет тебе дары, прими их, пошли и ты ему что-нибудь из того, что у тебя есть, но знай, что он изощряется для того, чтобы ты счел его другом и поверил ему, и, когда ты будешь пребывать в беспечности, он нападет на твою крепость или страну твою и завладеет ею. Нужно тебе опасаться друзей больше, чем врагов».

Вот лишь один из эпизодов: «За короткое время состоявшее из сорока тысяч варварское войско стало жертвою ромейских копий и было полностью истреблено. К этому новому трофею полководец присоединил еще и другой трофей: он приказал отрубить головы у всех убитых и нести их в походных сумках в лагерь; каждому, кто принесет голову, он обещал денежную награду. Все воины с радостью стали выполнять этот приказ, в особенности отряд армян. Они отрезали головы варваров и укладывали их в сумки. Ночью стратиг вернулся в лагерь. На следующий день, как только лучезарное светило поднялось над горизонтом и устремилось к вершине небесного свода, [Никифор] приказал насадить часть варварских голов на копья и расположить рядами на воздвигнутом им валу, другую же часть бросать камнеметами в город. Когда критяне увидели строй копий, утыканных головами, и убедились, что эти головы и другие, что летели по направлению к городу и ударялись о зубцы стен, принадлежали их соотечественникам и родственникам, их охватил ужас и безумие: они оцепенели от неожиданного душераздирающего зрелища. Раздавались вопли мужчин и рыдания женщин, и казалось, что город, где все рвали на себе волосы и оплакивали горячо любимых близких, уже взят. Но они совсем не собирались уступить ромеям и признать себя побежденными: надеясь на неприступность своих укреплений, они старались не терять мужества и в полном вооружении ожидали натиска ромеев, намереваясь дать отпор каждому, кто приблизится к ним» («История», I. 7–8).

Так полагает и Ш. Диль: «Но в особенности непонятно, какой интерес имела Феофано в гибели мужа. Она была императрица, она была всемогуща; она, кроме того, была в добрых отношениях с Романом, которому в течение шести с половиной лет замужества родила четырех детей; за два дня до смерти императора она родила дочь Анну. Зачем было ей отравлять царя, когда его смерть, оставляя ее одну с маленькими детьми, подвергала ее более, чем какие-либо другие обстоятельства, риску потерять внезапно столь любимую ею власть? Феофано была слишком умна, чтобы без причины подвергаться подобному риску». Того же мнения придерживается Д. Норвич, присовокупляя, что императрица находилась еще в критическом послеродовом положении, только-только родив дочь.

И не просто даже игнорирует – а отрицает: «В истории отношений между Никифором Фокой и красавицей императрицей не следует видеть слишком много романического элемента. Несомненно, что, пока был жив Роман II, между доместиком схол и царицей не было ничего – ни симпатии, ни интриги». Порой такое впечатление, что Диль сам в то время там жил, да еще вдобавок был вездесущим и всезнающим…

То же – у Скилицы: «Приняли царскую власть Василий и Константин, его (умершего Романа. – Е.С.) сыновья с матерью Феофано, а также осталась после него родившаяся за два дня до его кончины дочь, которую назвали Анной».

То есть военачальником с полномочиями, равными императорским.

Фраза объясняется весьма просто – императорский дворец представлял собой гигантский архитектурный комплекс, связанный со многими зданиями, включая храм Св. Софии, особыми переходами, именуемыми в данном переводе «верхними переулками». Так можно было спокойно попасть из дворца в храм, не выходя из дворца и не ступая совершенно по земле.

Константином V; «Копроним» – прозвище, которое ему дали агнцы церковные, означает буквально не что иное, как «Говноименный». Поскольку оно употреблено из ненависти, мы сами его никогда ранее не употребляли, но тут – цитата. Кстати, ссылка на время этого императора не вполне верна, см. ранее канон конца VII в.

Ему практически вторит Д. Норвич: «Роскошная молодая женщина, к тому же императрица, после счастливого, хотя и короткого брака» с исключительно обаятельным Романом (с чего это он так его??? – Е.С.) вряд ли испытывала какие-то чувства, кроме отвращения, к непривлекательному пуританину, который был старше ее более чем вдвое. Что касается Никифора, то здесь мы не можем высказываться столь же уверенно. Во всяком случае, не столь уж редки случаи, когда убежденный холостяк неожиданно оказывался сбит с ног волной страсти. И поведение Никифора в тот момент, когда законность их брачного альянса была поставлена под вопрос, позволяет предположить, что он действительно любил свою молодую жену до безумия».

С.А. Иванов приводит версию, что Никифор хотел оскопить старшего сына Феофано, Василия, и именно это толкнуло ее на убийство. Тогда уж надо было заодно оскоплять и его брата…

М.Я. Сюзюмов и С.А. Иванов сообщают: «Известна миниатюра из Мадридской рукописи хроники Скилицы (26—2), изображающая Феофано в момент, когда она опускает Цимисхию корзину; миниатюру сопровождают такие слова: «Какое же блаженство ты испытала во время убийства? Себя пожалей – из-за своего преступления печальную долю нашла ты в поцелуях!»

Разумеется, упоминаемый Василий был всесильным евнухом, а не старшим сыном Феофано, как иногда ошибочно полагают (Ноф потому и «скиф», что мать его – скифянка); это дало О. Пио, например, повод выдумать душераздирающую сцену: «Прежде, чем удалиться, она упрекала нового императора в неблагодарности и, увидав около него своего маленького сына Василия, который не протестовал против ее ссылки, назвала его скифом, варваром и бросилась душить ребенка, что несомненно сделала бы, если бы ее не удержали». Мрак! Но когда, кроме Пио, иных сведений не было, и сам автор попался на эту удочку, мельком отразив сию версию в «100 великих византийцах». Mea culpa!

Весьма редкое упоминание о том, что мать Феофано еще была жива, и более того, находилась при дочери!

Как пишет Диль: «В течение почти четверти века порфирородная Зоя наполняла императорский дворец своими скандальными похождениями, и ее история, несомненно, одна из самых пикантных, какие только сохранились в византийских летописях, и одна из наиболее нам известных. В то время как относительно большинства монархинь, чередовавшихся в Священном дворце, мы осведомлены настолько плохо, что с большим трудом можем сделать с них слабый набросок, Зоя, наоборот, является перед нами в самом ярком свете. Действительно, на ее долю выпало счастье (разумею – для нас) иметь своим историком одного из самых умных и самых замечательных византийцев: то был Михаил Пселл… Приближенный императрицы, посвященный в качестве придворного и министра во все интриги двора, любитель всяких зрелищ, жадный до всяких сплетен, нескромный и большой болтун, Пселл разоблачил с удивительной любезностью, а иногда и с необычайной вольностью выражений все, что он видел или слышал вокруг себя. Не было тайны, в какую б он ни проник, не было интимной подробности, которую он не сумел бы узнать каким-нибудь путем; и так как он был чрезвычайно умен, отличался юмором и ядовитостью, рассказ его о придворной жизни – одна из самых пикантных и занимательных историй».

Пселл писал: «Этот муж был воспитан на эллинских науках и приобщен к знаниям, которые доставляются наукой латинской, отличался изящной речью, внушительным голосом, ростом героя и истинно царской внешностью. Однако о знаниях своих мнил много больше, чем они заслуживали; мечтая к тому же уподобить свое царствование правлению знаменитых древних Антонинов, мудрейшему философу Марку и Августу, он посвятил себя двум занятиям: наукам и военному делу, но в последнем был совершенно невежествен, науки же знал поверхностно и неглубоко. Самомнение и напряжение сверх меры сил души ввели его в заблуждение в вещах весьма значительных. Тем не менее он раздувал любую тлевшую под золой искру мудрости и собрал все ученое племя – я имею в виду философов, риторов и всех тех, кто занимались или, по крайней мере, считали, что занимаются науками. То время произвело на свет немногих ученых, да и те дошли лишь до преддверия аристотелевской науки, а из Платона толковали только о символах, не знали ничего сокровенного и того, о чем рассуждают люди, знакомые с диалектикой и наукой доказательств. Не имея четких понятий, царь ложно судил об этих философах. Хотя предпосылки проблем были заложены еще в наших священных речениях, большая часть трудных вопросов так и осталась без решения, они же искали, как совместить целомудрие и зачатие, деву и плод, и исследовали предметы сверхъестественные. И вот его царствование приняло тогда философское обличье, но было это маской, и притворством, а не исканием и познанием истины» («Хронография», Роман III, 2–3).

Впрочем, Скилица тоже считает, что Роман умер в Страстную пятницу (пер. с англ. – Е.С.): «После того, как император Роман ушел из жизни, как мы только что рассказали, он был погребен в ту же самую Великую пятницу в Перивлептском монастыре, который он незадолго до того соорудил» («Синопсис византийской истории», 19 – Михаил IV Пафлагонянин, 1). Михаил Пселл лично присутствовал на похоронах и не преминул дать их описание.

Все это выверено по источникам, но смущает, что венчание состоялось в Страстную пятницу. Объяснить это можно только, опираясь на того же Пселла, что евнух Иоанн Орфанотроф предупредил Зою, что промедление обернется для всех гибелью. Колебавшемуся патриарху Алексию IV Студиту поднесли 50 фунтов золота, вполне его убедившие. Этот церковный жук вообще сколотил колоссальную сумму – после его смерти в 1043 г. император Константин Мономах конфисковал 25 скопленных им кентинариев золота, т. е. почти тонну!

Пселл, как ему свойственно, дал его родителю ядовитейшую характеристику как выскочке: «Видел его и я, но в другом положении, уже баловнем судьбы. Театральное убранство, конь, платье и все прочее нисколько ему не шло и не соответствовало. Как вообразивший себя Гераклом пигмей ни старается уподобиться герою, как ни заворачивается в львиную шкуру и ни пыхтит над палицей, все равно его легко можно распознать по виду. Так и все потуги этого человека только приводили к противоположному результату» («Хронография», Михаил IV, 27).

Руины основанного василевсом монастыря сохранились в Стамбуле (меж стеной и султанским дворцом), но недоступны из-за объявленной там военной зоны; также при этом монастыре Мономах, большой любитель мудрости и просвещения, учредил юридическую школу. Сохранилась инструкция для ее преподавателей, где, среди прочего, сказано: «Допускай к занятиям всех и веди преподавание безвозмездно; не возбраняется, впрочем, получать благодарность от такого ученика, который, происходя из состоятельного дома, желает доставить удовольствие учителю». Манганский монастырь не следует путать с одноименным дворцом, выстроенным неподалеку Мономахом под предлогом посещения Склирены, о чем писал Пселл (см. ранее основной текст).

Так скандинавы называли Константинополь – «город Михаила», еще со времен Михаила III Пьяницы нанимавшиеся к василевсам на службу.

Прозвище по первой профессии либо из-за кровожадности.

Изначально прозвище принадлежало его отцу, Константу II, действительно имевшему роскошную «толстовскую» бороду.

Изувечен при свержении в 695 г., что не помешало ему потом вернуться и отомстить.

Прозвище по матери – хазарской принцессе.

Фамилия, происходит от слова «заяц».

Фамилия, происходит от слова «тюлень».

Фамилия, происходит от слова «серебро».

Фамилия, переводится, как «Единоборец».

Упоминаемые далее Комнины («Происходящие из города Комны»), Дуки, Диоген, Вотаниат, Ангелы, Ласкарисы, Палеологи («Древнее слово»), Кантакузины – это все фамилии, окончательно укоренившиеся среди византийской знати.

Объяснение прозвища связано с голодом при этом василевсе, когда за номисму можно было купить не медимн зерна, а его четверть – пинакий.

Факт его коронации во время боев с захватившими Константинополь крестоносцами под вопросом, поэтому обычно к его имени не добавляют порядковый номер XI, оставшийся за последним василевсом, Драгашем. Впрочем, это не единственный «неучтенный» Константин, порой последний, Драгаш, становится аж Константином XIV!

Феодор и 4 его преемника правили в изгнании, в Никее, пока воины Михаила VIII не отбили Константинополь у крестоносцев в 1261 г.

Драгаш (в греческом произношении – Драгас) – фамилия его матери, сербской княжны Елены.