В эти же годы – в середине IX века – киевские князья Аскольд и Дир, кроме Византии, ходившие походами на Южный Каспий и в дунайскую Болгарию, начинают борьбу с появившимися впервые из восточных степей печенегами. И именуются, также как и их могущественные восточные соседи, каганами, что ни в коей мере не оспаривалось весьма болезненно относящимися к титулатуре соседями. Другие же славяне – с Балтики, с острова Рюген, где было также весьма мощное государственное образование, – имели столь же бесспорно признаваемых всей Европой своих королей. В дальнейшем, после создания Киевской Руси, ее князья всегда будут именоваться согласно западной титулатуре «королями», польские же князья – лишь «герцогами». Каждому воздавалось по заслугам предков и делам его.

Считается, что государство (это понятие включает в себя организацию власти и управление, организацию самого общества, объединение рядом и совместно проживающего населения-народа), как общественная структура, может быть привнесено извне конкретного общества – но тогда оно вряд ли будет прочно, ибо те, кого покорили, естественно, попытаются от подобной опеки избавиться.

Но бывает, что подобная власть порождается внутри самого народного организма, и тогда она будет несравненно более крепка и прочна: это как если веточка на стволе растет из образовавшейся здесь же, на стволе, почки – она дает потом настоящую мощь, тень и защиту самому стволу. Если же к дереву привить черенок, то вырастет ли из него побег, каков он будет и не засохнет ли вообще, сказать сложно.

В Западной Европе в большинстве случаев (и в результате долговременного влияния на ее жизнь Римской империи) государства основывались в результате перемещений-завоеваний различных народов или резкого усиления отдельных родов внутри какого-то племени-победителя. Русь тоже возникнет, по сути дела, из-за усиления влияния и роли двух своих племен – варягов и полян, но она возникнет не в момент общего успеха, а в момент-эпоху общей нужды в этом государстве – из-за внешней опасности с Востока и Юга. Особость власти киевских князей от иных властителей Европы будет видна и в том, что русские князья никогда не будут жить в укрепленных замках, подобных крепостям различных баронов и графов (которые защищали не только от внешнего врага – правда, такого же барона, грозившего не истреблением всего живого, как часто обещала Степь, но лишь выкупом, – но и от своих собственных подданных).

Власть же на Руси не боялась народа – они были здесь своими, природными князьями, защитниками и судьями, князьями по древнему обычаю, придуманному далекими предками живущих, дабы как-то упорядочить и решить хитросплетения все усложняющейся жизни, чтобы было кому защитить народ, который по своему природному естеству любит не воевать, а работать.

Посаженный на власть по обычаю, князь и правил по обычаю, который весьма четко и недвусмысленно определял, где власти есть нужда вмешиваться, а где – нет: владение князя вверенной ему землей не означало, что здесь – его собственность, и здесь – он господин. Скорее, это было формой обязанности, хоть и почетной, и доходной. Обязанности – от слов обязан, долг. Они были призваны следить за порядком и безопасностью, остальная же жизнь шла своим устоявшимся обычаем. Если сравнить общество с величавым зданием, то князь – это кровельщик, призванный следить, чтобы не прохудилась крыша и дождь не попал внутрь хором, должный вызолотить ее – чтобы все видели, что дом прочен и богат, а если нужно – прогнать докучливых ворон и галок, чтобы и они запомнили, и товаркам рассказали: здесь хозяева строгие, нахрапом не возьмешь, хотя, если попросить, то могут и накормить по доброте души. Так будет во времена Киевской Руси – до самого татаро-монгольского потопа. Так было и до ее образования – в веке и десятилетия, предшествующие ее созданию: князьям было поручено общинным миром следить, чтобы земля, их племя процветало, а люди им за умелое и преданное служение оказывали поддержку и почет.

Первым конкретным шагом, приведшим через считаные годы к образованию Русского государства, явилось приглашение новгородцев к себе трех братьев-варягов с Балтики – Рюрика, Синеуса и Трувора. Издавна связанная со славянами Южной Балтики, поскольку в значительной степени была и создана выходцами оттуда, Новгородская земля никогда не прерывала с ними связи и даже платила им дань, как в дальнейшем будут платить поморяне, будущие архангелогородцы, дань-выход самому Новгороду. Даже не дань, а определенный денежный взнос, уплатив который любой человек, поселение, род имели права требовать защиты в случае необходимости и справедливого суда. И который шел на содержание войска и аппарата управления, выгодного и нужного всем, считавшим себя единым народом-племенем, независимо от того, насколько далеко оно живет от князя.

Новгородцы всегда придерживались этого старого обычая. Но в конце 50-х годов IX века, почувствовав свою силу, они, как подросший, но еще не набравшийся достаточно ума сын взбрыкивает против отца, также решили прожить своим умом. И очередную дань-взнос варягам не дали. Те ушли, но Новгородская земля вскоре перессорилась и со своими ближайшими соседями и переругалась внутри себя: все-таки долгая привычка при необходимости обратиться к третьей стороне, равно стоящей на страже справедливости и безопасности, для всех так просто, в один день, не изживается.

Поругавшись, остыли, собрались и стали решать – как же быть и жить дальше. И порешили, что отныне нечего полагаться на далеких защитников-судей. Долго на них полагались, но теперь земля их велика и обильна, и, стало быть, пора заводить и здесь такой же порядок, как у их старших братьев на Балтике. Кого поставить над собой для общего блага, спора не было – конечно тех, кто уже такой опыт имеет, дабы не учился он науке власти за их счет. Так, в 862 году в Новгородскую землю приехали трое варяжских правителей, три брата от корня Гостомысла, старшим из которых был Рюрик, чтобы отныне править-направлять землю Новгородскую, защищать ее – в том числе и от самой себя, когда она, буйная нравом, захочет решить спор не обычаем, но силой.

В самом начале своего владения-служения земле Рюрик сел в Ладоге, земле славян, посадив Синеуса в землях веси на Белоозере, а Трувора – у кривичей в Изборске. Их опыт в науке правления, их дружины, приведенные с собой и набранные из достойнейших уже здесь, на месте, стали залогом спокойствия и процветания северных племен, в том числе и не только славянских.

Призвание варягов. Художник В.М. Васнецов

Главное тут было иное – они приняли все славянскую правду, славянский обычай жить по уму и по сердцу, не искать особливо трепетными руками чужого, стойко защищать свое, кровное.

Работать и жить сообща на благо всех, сеять хлеб, бить зверя и птицу, развивать ремесла. На это последнее особенно обращал внимание славян Рюрик с братьями – городов было еще здесь пока мало, искусные в ремесле люди зачастую работали лишь в свободное от других хозяйственных дел время, в то время как на родине братьев-варягов и у южных славян были уже многие искусные мастеровые. Рюрик велел-советовал рубить по землям племен малые городки, дабы, живя там, самые рукодельные снабжали бы не только себя, но и окружающие эти грады трудом своего мастерства.

Пройдут десятилетия, и слава ильменцев-ремесленников будет греметь далеко за пределами Новгорода, собирая здесь купцов со всех известных и не совсем ведомых стран мира.

Креп Север, все более становясь вровень с Киевом, князей и дружину которых опасались и уважали уже многие, мастеровитостью которого восхищались и завидовали. Каждый начинал кичиться своей значимостью у славянских племен, желать первого места среди всех. Но многие племена не желали видеть над собой иной власти, кроме власти своих князей-старейшин. Да, честь и хвала Киеву, держащему юг, и Новгородской земле Рюрика (вскоре после его приезда с братьями те умрут один за другим, и Рюрик станет властной рукой держать один все северные племена. Все более властной, когда часть новгородцев, недовольная его делами – такие всегда есть, всем не угодишь, – предложит ему вернуться домой, новый князь, выбранный землей, даст им скорый и жестокий ответ. Ибо хотели этого не все, но лишь малое количество – он же обещал защищать всех и защитить не только от внешнего ворога, но и от внутреннего – усобиц), оберегающему мир в начале славянского пути из варяг в греки, но со своими делами они разберутся сами, без них.

Так, Полоцк западных кривичей, послуживший яблоком раздора между Новгородом и Киевом, поводом-проверкой сил целой войны лишь при правнуке Рюрика – Владимире, войдет в состав долгие годы к тому времени существовавшего единого государства – Киевской Руси. Воистину, двум медведям тесно в одной берлоге, а аппетит приходит во время еды. Званный завести порядок на севере, Рюрик ныне хотел дать его всем рядом живущим славянским племенам. Киев же ревновал, видя в своей старине и славе право на подобный дар, но – с юга. И каждый не хотел большой войны, хотя душа постоянно кипела, однако не было такого обычая. Его время еще не настало.

Неизвестно, сколько было у Рюрика жён и детей. Летописи сообщают только об одном сыне – Игоре. По Иоакимовской летописи, Рюрик имел несколько жён, одной из них и матерью Игоря была «урманская» (то есть норвежская) княжна, норманнская королевна Ефанда, ставшая древнерусской княгиней. Кроме Игоря, у Рюрика, возможно, были и другие дети, поскольку в русско-византийском договоре 944 года упомянуты племянники Игоря – Игорь и Акун. Есть версия, что Игорь Младший был от сына Рюрика, а Акун – от дочери. Братом Ефанды был Олег Вещий, всегдашний ближайший сподвижник Рюрика. Именно ему был доверен маленький Игорь, сын Рюрика. Как позднее Владимира воспитает Добрыня, дядя по матери, по многим древним канонам-обычаям находившийся к ребенку ближе, чем отец.

Посреди своего великого дела – собирания Севера – Рюрик умрет в 879 году, оставив на руках брата жены и своего ближайшего воеводы Олега своего малолетнего сына Игоря. Малолетнего, ибо за множеством дел, что свалились на него по приезде в Ильменскую землю, за их тяжестью все недосуг ему было обзаводиться семейством. Так и протянул – оставив сиротой ныне совсем малого отрока. Хорошо, хоть есть Олег – хоть и не молод, но крепок и кряжист, как дуб, опытен и умен, умен не как все, а как жрецы-волхвы, постигающие за внешней стороной события-предмета его суть. Такой будет добрым учителем сыну в науке властвования, сделает из него хорошего правителя, преемника отца.

Умирая, Рюрик не думал уже о Киеве, в мыслях видя сына лишь властителем Новгородчины – ибо был уверен, что после его смерти никто не сможет вместо него наложить на юг руку власти с севера.

Равно был он уверен и в том, что, когда Игорь войдет в возраст, Олег передаст ему престол – таков обычай: дядья по матери пекутся о племянниках, защищая их от притязаний дядей с другой руки – братьев отца. Но иначе думал сам Олег. Может быть, не сразу по смерти Рюрика, но уже вскоре. Выспрашивая купцов славянского рода и прочих племен, приезжавших постоянно с юга на север, некоторым вновь уезжающим в сторону Киева давая тайные наказы порасспрашивать тамошних жителей, он тонким своим разумом осмысливал услышанное и все более и более приходил к одной, первоначально его самого испугавшей мысли, – объединение Новгорода и Киева возможно. И может оно произойти под его властью.

Ибо время громкой славы Аскольда и Дира, некогда избавивших полян от хазарской дани и грозивших Царьграду (до сих пор лишь греческие купцы, приезжавшие к нему, с внутренним содроганием вспоминали 860 год – когда вдоль стен притихшего Константинополя русы несли на вытянутых руках своих товарищей, грозивших грекам обнаженными мечами, иные, и славянские – о сем молчали) прошло.

Дань-выкуп от греков поступала все более скудная и не каждый год. Поляне, освободившись от зависимости Хазарии, не помогли – не захотели, не было сил? – своим соседям: северянам да радимичам. Князья же с избранной дружиной, приняв иную веру, все более спокойным взором смотрели на Киев, находя утешение сердцу в основном в разговорах друг с другом и в чтении книг, рассказывающих о чужих, неславянских богах.

Три года он сидел так на новгородском престоле, воспитывал племянника, правил по закону и обычаю землей, слушал и думал.

Пока не решил однажды – пора. Пришло то время, когда удается все. Главное – понять, когда оно придет. И не пропустить этого уже никогда не повторимого мига.

Олег, решившись на борьбу с Киевом, как опытный воин, знал, что единственный залог успеха – это быстрота. Собрав большое войско из постоянно приезжавших сначала к Рюрику, а потом и к нему варягов, набрал охотников из новгородских славян, кривичей, чуди и мери – тоже уже почти славян – и скоро двинулся на юг.

По пути сажает своих наместников у восточных кривичей в Гнездове (Смоленске) и в Любече (у северян) и продолжает свое стремительное речное движение к югу. Настолько стремительное, что Киев так ничего и не узнал до самого прихода Олега под его стены – его войско обгоняло гонцов кривичей и любечан, торопившихся с горькой вестью к Аскольду и Диру.

При подходе к городу Олег большой части войска велел отстать так, чтобы их не было заметно с берега, но быть готовым мгновенно двинуться на помощь передовому отряду, как только раздастся условный сигнал. Сам же с несколькими ладьями смело приблизился к берегу. День обычного торга не предвещал никаких неожиданностей, поэтому стража спокойно отнеслась к небольшой флотилии (большинство воинов спряталось внутри судов, оставив только несколько человек – стражей ладьи). Олег, богато одетый, сошел с несколькими своими людьми на берег и объявил подошедшим к нему представителям торга, что он – купец, едущий в Византию по поручению князя Олега и у него есть для киевских князей ценный и тайный подарок, не предназначенный для чужих глаз. Те, ни о чем не подозревая, передали услышанное князьям.

И когда князья вышли к ладьям с малой почетной стражей, то их внезапно окружили выскочившие с кораблей Олеговы люди.

Позднее летописцы напишут, что Олег обличит Аскольда и Дира, что они-де не княжеского рода, в отличие от него, Олега и Игоря, сына Рюрика, которого он им покажет, держа на руках. Но это будет позднее. В скоротечном бою с опытными воинами нет времени на разговоры, как нет в нем места и ребенку. Киевляне все были людьми опытными в боевых искусствах и заводить с ними речи до сечи – заранее проиграть все. Нет, их порубили сразу. Как сразу же был подан сигнал боевым рогом остальному войску. И вскоре против толпы гневных киевлян, среди которых редким вкраплением виднелись дружинники, стояла монолитная стальная стена северных воинов. Вот тогда наступило время речей. Никто не думал – ни свои, ни пока чужие – что человек может быть столь искусен в речи. Таких называют златоустами. Олег сказал все, что слышал сам и о чем думал последние три года. И победил – Киев его простил и принял, признал и наградил, поставив над собой. За что получил тут же от Олега звание-прозвище «мать городам русским».

Убийство Аскольда и Дира Олегом. Художник К.В. Лебедев

Сам же он стал князем, и не простым, а великим всей бескрайней державы – от Балтики до моря Черного, всего Древнерусского государства. Бывшая земля Рюрика отныне лишь была в нем одним из уделов, поэтому и будет править-княжить Олег не до взросления племянника, а до тех пор, пока сам не устанет от бремени власти, бремени основателя и созидателя великого государства.

На следующий год Олег, выполняя обещание принявшей его Киевской земле, идет походом на древлян, враждовавших с полянами за первенство на юге восточнославянского мира, и покоряет их, присоединив к Киеву. В 883–884 годах он присоединит племена северян и радимичей к своей стремительно расширяющейся державе. Платившие дань хазарам-степнякам те, в отличие от древлян, почти не окажут никакого сопротивления, отныне став данниками Киевской Руси.

Это, естественно, не понравилось Хазарии, бросившей против славянского войска свои конные лавы, которые будут разбиты. В последующие годы наступил черед покориться Киеву и Олегу дулебам, хорватам и тиверцам.

На рубеже веков военное счастье ненадолго изменит ему – продвигавшиеся на запад по Причерноморью кочевники-венгры разобьют его войско, привыкшее к победам. Славяне запрутся в Киеве, который неприятелю, несмотря на усиленную осаду, взять не удастся – все поймут, наконец, меру опасности и необходимость общего ей противодействия. Да и степняки, положив под стенами города многих и многих, также остынут, и охотно пойдут на мир с Русью, понимая: что удалось раз, может и не получиться дважды, иметь же за спиной врага хуже, чем доброго союзника. Мир между племенами просуществует около двух веков, во многом влияя на здешнюю политику.

Олег, как умный правитель, понимал, что слабости и поражения вождя быстрее всего забываются, перечеркнутые его же победами. Необходимость победоносной кампании была, всегдашний противник – Византия – тоже. Был и повод – после поражения Олега империя, в начале века пойдя на территориальные уступки усилившемуся Болгарскому царству, испытывая усиливающееся давление арабов, пережив мятеж знати, что все вместе весомо подрывало ее финансы, решила прекратить платить Киеву дань, которую до сей поры Олег брал своевременно и жестко.

Был и союзник – болгары, когда представилась возможность, не отказывались помочь желающим потрепать Византию. Сейчас за ними была сила, а значит – и возможность. Они обещали пропустить русское войско по своей земле, и в 907 году Олег во главе многих тысяч воинов двинул свое войско по Болгарии к Константинополю.

Туда же устремились и многие русские ладьи, также несущие тысячи и тысячи вооруженных славян.

Столица Византии раскинулась по обе стороны залива Золотой Рог, перерезавший город и уходивший далее – за стены. Стены Царьграда со стороны Босфора и с напольной стороны были высоки и, по сути дела, неприступны, однако со стороны внутренней гавани все было совсем по-другому. Здесь город надеялся только на массивные цепи, лежащие в дни мира на морском дне, а в трудное время вытягиваемые с его дна и при помощи башен по обе стороны Рога перекрывавшие в него вход. Иными словами, гавань не поражала неприступностью укреплений. Олег, как и многие другие, не видя возможности преодолеть эти цепи, решил ударить с внутренней стороны залива, для чего предстояло перетащить корабли через перешеек. Он поставил их на колеса, и они, при распущенных парусах и при – проклятье для греков! – попутном ветре двинулись к городу.

Военный прием, не имеющий аналогов и так поразивший обескураженного неприятеля, сразу запросившего мира.

Гениальность Олега и в этом приеме, и в том, что он согласился на мир, чувствуя, что в целой вселенной, которую представлял Константинополь, ему трудно будет сохранить войско, если враг опомнится от испуга и решится дать бой – сил для этого хватало с избытком. Добыча же вряд ли будет больше той, что можно получить миром. Да и союз будет прочнее, если в столице не прольется кровь.

Олег и его воины на кораблях с колесами у Царьграда; предложение греков через послов платить дань Руси. Радзивилловская летопись

Думая, как русскому князю мог прийти в голову ход с кораблями на колесах, разом выигравший всю военную кампанию, можно предположить, что это – от его воспоминаний во время похода из Новгорода в Киев: корабли трудные места преодолевали на волокушах. Мудрость князя – в своевременном воспоминании о всем давно известном под новым углом зрения в неожиданной ситуации. Возможно, это почувствовали и киевляне, принявшие его после убийства Аскольда и Дира, – и не просто потому, что киевские князья не имели потомства и род их все равно пресекся, что не прими они Олега, неизбежной – какая обида нанесена! – была война Киева с Новгородом, но и потому, что своим словом сумел убедить их Олег, что свершенного не воротишь, – если же примут его, Олега, то за ним не пропадет. Ему поверили и не ошиблись.

Не пропало: его поход – самый удачный из всех походов руссов против Византии. Своих потеряли мало, добычи взяли много, мир подписан был выгодный – лучше некуда.

А мир, скрепленный при личной встрече Олега с императором Львом VI, был действительно для Руси выгоден – кроме большой разовой дани сейчас, византийцы клятвенно обещали возобновить и ежегодные откупы; русским же купцам отныне было разрешено беспошлинно торговать на византийских рынках, как и купцам иных народов, получать продовольственное содержание (это же распространялось и на послов русов), и даже – мыться в константинопольских банях, сколько захотят.

Перед уходом домой Олег повесил на воротах города свой щит – как знак окончания войны и наступления мира. Но не показывает ли этот жест – символ многомудрого росича – кого следует отныне грекам видеть своим защитником (щит – защита!) и не предвосхитил ли он рыцарское Средневековье, когда щит, вывешенный на дверях дома в городе, захваченном неприятелем, говорил всем, что дом отныне занят и в нем уже есть новый хозяин?

Через четыре года – в 911 году – империя подтвердит свое намерение, рожденное оторопью, жить с Русью в мире и заключит с Олегом первый в истории Восточной Европы письменный мирный договор, конкретно рассказывающий о том, как грекам надлежит себя вести со славянами – в торговле и в политике.

По возвращении из Константинополя Олег почувствовал, что устал – тридцать лет власти не прошли бесследно. Тогда были иные времена – и правитель не всегда цеплялся костенеющей рукой за трон, понимая: нельзя жить вечно, нельзя унести в собой в могилу, что здесь ты привык считать своим. Некогда он отодвинул в тень племянника-отрока, который так и не стал новгородским князем. Ныне Олег отдавал уже зрелому мужу великое и могучее государство. Решивший прожить последние дни на родной Балтике и ушедший на север, он умирает, не дойдя до своего некогда покинутого дома в Ладоге. Так в 912 году великим князем стал Игорь, сын Рюрика.

И после того, как все было выверено, подсчитано, взвешено, когда всему была определена мера и цена, только тогда раздавалось знаменитое святославово предупреждение врагам: «Хочу на вас идти!»

Пусть неприятель знает о походе – войну не скроешь.

Приготовления же свои закончены, и врагу не успеть в краткий срок проделать у себя то же самое. Нет, пусть он знает заранее, что грядет беда, пусть заранее боится войны – как рока, от которого нет спасения и который ужасом предстоящего парализует сегодняшнюю энергию, когда еще можно успеть что-то сделать для завтрашнего спасения.

Так учили Святослава умудренные жизнью и битвами дружинники, видевшие смертный блеск железа на всех четырех далеких горизонтах. Если ты силен, говорили юному князю, не бойся сказать об этом соседу – пусть он дрожит. И тем сильнее, чем больше донесется до него слухов о твоих предшествующих победах, добытых после твоего слова: «Иду на вы!» Пусть он заранее знает, что нет ему спасения, и лишь покорность спасет его. Покорных примечай, но не возвеличивай особо – иначе это будет дурным примером для собственной земли. Сопротивляющихся – убей, но – без мук; пусть их доблесть будет награждена высшим отличием воина – мгновенной смертью в бою. Если слаб сам – скрой это, а не можешь скрыть – преувеличь эту слабость, дабы враги польстились на твою беззащитность. Раз обжегшись на молоке, в дальнейшем они будут дуть на воду.

Святослав усвоил все. И все взял – кроме последнего. Он слишком рано начал приобщаться к суровой правде воинских и державных хитростей, и детская душа отвергла ложь. Даже если она во спасение. Но зато он принял всем сердцем, что главная сила – в слове, предшествующем деянию, в деянии, провозвестником которому служит слово, в нерасторжимости-нерасчлененности слова и дела. Сказал – сделай, как обещал. Пусть все видят: твои слова – не легкий пух на ветру, но могильный камень на ярме твоих противников.

Вооруженный знанием этой простой и великой мудрости, он пройдет, подобно ножу, взрезающему свежее потеющее масло, далеко на восток, юг и запад, множа и множа свои бесчисленные победы.

В начале бесконечной череды своих походов он пошел на Волгу. Здесь пятьдесят лет назад (уже шел 964 год) погибла почти вся в битвах с хазарами, буртасами и болгарами рать его отца, возвращавшаяся из Каспийского похода. По дедовским законам-обычаям Русь не могла оставить без отмщения своих обидчиков и должна была помнить о сем долго, до третьего колена.

Ныне шли именно дети и внуки погибших огнем и мечом напомнить о прошлой смертной – воистину! – обиде. Святослав шел как преемник великого князя Игоря, смыть позор, лежавший на его предшественнике, как сын, он шел мстить врагам своего отца. Этот первый его поход был единственным, когда в дела войны вмешались понятия чести и долга. В дальнейшем война выступит в чистом ее виде – как квинтэссенция славы и пользы.

Но и здесь уже видны эти мотивы – русские купцы, заинтересованные в свободе пути, соединяющего юго-восток и северо-запад великой равнины (по сути, все течение реки Волги), терпели здесь постоянные притеснения и обиды, рассказы о которых лишь подогревали князя.

Поход сначала проходил по земле северян, покорных Киеву, а затем все еще самостоятельных вятичей. Святослав не тронул строптивцев, не желая иметь у себя в тылу того, кто в случае общей неудачи похода вполне может поставить здесь последнюю в нем точку.

Он проплыл далее – на настоящего врага. Первой под его мечом пала Волжская Булгария, ее армия была разгромлена и рассеяна, столица Булгар и другие города захвачены, их население разогнано. Так же поступил Святослав и с буртасами – города были взяты на копье и сожжены, жители – рассеяны. А затем пришла очередь Хазарского каганата – еще недавно одной из крупнейших и богатейших держав, простиравшей свои отряды-щупальца и ныне: на западе – до славян-вятичей, на востоке – до бескрайних равнин Сибири, на юге вплотную подступая к мусульманскому миру; старинного друга – врага Византийской империи, которая в одном из немногих – в каганате – видела равного себе.

Русское войско появилось на границах хазарских владений с непривычной стороны – с севера, обычно же подходя по Азовскому морю и Дону. Каганат всегда считал себя прикрытым с севера от любых неожиданностей союзниками – ныне их не стало. В этом видно начало свободного замаха славянского меча, через малое время полукругом свершившего все – от Волги до Дуная, от северо-востока – через юг – на запад. Хазары, гордые столетиями предшествующей воинской славы, решились, несмотря на печальную участь булгар и буртасов, на открытую битву до конца. Решающая сеча произошла недалеко от хазарской столицы – Итиля, там где горло Волги, скоро впадающее в Каспий. Навстречу Святославу вышло величественное войско, ведомое самим каганом, показывающимся на глаза своим подданным лишь в особо исключительных случаях. Тут был как раз именно такой случай; и Святослав, и каган понимали, что в этом бою решится участь Хазарии: быть ей или пасть, ибо другого войска у хазар не было, за спиной же лежала беззащитная столица.

Да, неприятель противопоставил Святославу все, что мог собрать. В первых рядах войска были «черные хазары», легкие конники, не носившие в бою кольчуг, вооруженные лишь луками и копьями-дротиками. Начиная бой, они засыпали противника железной пылью стрел и дротиков, расстраивая порядки наступающих. Сзади них располагались «белые хазары» – тяжеловооруженные всадники в железных нагрудниках, кольчугах, шлемах; хазарская знать и их дружины, всецело посвятившие себя войне, хорошо владеющие оружием, с которым почти никогда не расставались, – длинными копьями, мечами, саблями, палицами, боевыми топорами. Они должны были ударить в момент первого успеха «черных хазар» и вырезать дрогнувшее войско.

Здесь же была и гвардия хазарского царя – наемники-мусульмане, мастера боя, с ног до головы закованные в сталь, и даже на «белых хазар» – зная себе цену – поглядывавших несколько презрительно. А в городе скопилось пешее ополчение, впервые за множество десятилетий осознавшее, что власти сегодня нужны не их деньги, но их жизнь, и понимавшие, что в случае поражения не будет ни власти, ни жизни.

Русские двинулись вперед монолитной стеной щитов, прикрывавших воина от шлема до стальных поножей. Стрелы и дротики отскакивали от этой стены, устремившей вперед стальной клин. Погасив наступательный порыв ринувшихся вперед «белых хазар» в свою очередь частой стрельбой из луков, дружина Святослава ударила как один человек, мастерски – безостановочно работая длинными прямыми мечами и боевыми топорами…

И великая держава, веками заставлявшая трепетать своих соседей и проходившая иногда насквозь земли славянских племен в своих походах за живым товаром, почти сразу съежилась-сжалась, потеряв свою воинскую силу. А, видимо, чуть ранее – и воинскую доблесть: ибо хазары наряду с гвардией не устояли под ударами новой русской дружины и все быстрее и быстрее начали показывать россичам спину, открыв тем самым им дорогу на столицу, которую спешно покидали жители, включая и несостоявшихся ополченцев, радующихся сейчас лишь единому, – что не успели они выйти на рать против славян. Все – и остатки чудом уцелевшего войска, и еще недавно гордые своим положением столичные жители – бежали-уплывали на пустынные острова Каспия, понимая, что в степи не скроешься – несколько облав непостижимого врага – и ты либо мертвец, либо раб.

Но победителям было пока не до них – их решили предоставить собственной судьбе: не было ни времени, ни желания, ни лишних сил, чтобы их распылять, добивая уже разбитое. У Хазарии были и другие города, и поэтому, взяв во дворце кагана, знати и купцов большую добычу и предав город огню, дружина, ведомая Святославом, пошла на юг, к древней столице каганата Семендеру. Ныне в здешних крепостях сидел свой царь, имевший собственное войско. Святослав лишил его и того и другого – войско разбил и рассеял, город захватил, царя со сподвижниками его принудив к бегству в горы.

Волга смирилась. И Святослав прыгнул. Воистину как барс. Он вместе с войском исчез в бескрайней степи, разбросав пальцы-дозоры во все стороны, задачей которых было пресечь любую возможность известий о его движении, как ходил он всегда. И объявился уже у Черного моря, у подошвы Кавказских гор, смирив тут железной рукой ясов и касогов. Впереди было край вчерашней державы хазар – море, а между ним и Святославом – их крепость Семикара, которую взяли штурмом с ходу. А вскоре показались и города, запирающие Азовское море, – Тмутаракань и Корчев. Русичи ударили – и города лишились хазарских наместников, не слишком любимых местными горожанами и оттого вместе с воинами Святослава очищавших от хазар крепостные стены. Так и тут будет заложено будущее русское Тмутараканское княжество.

Дальше, в Крыму, лежали богатые и беззащитные сейчас владения Византии, и их жители замерли в смертном ожидании, с ужасом представляя, что сделают с ними невесть откуда появившиеся у самых их границ варвары. Но Святослав не ударил – он хотел не добычи, но победы, победы над каганатом, все еще, хоть и меньше, висевшего камнем на шее. Он повернул на север, оставив в тылу нетронутыми земли империи, черед которой еще не пришел. Пройдя по Дону, русские обрушились на Саркел – шестибашенную мощную крепость, в цитадели которой, за высокими стенами, устремившимися в небо, гордо возвышались еще два башенных шпиля, выше остальных. Крепость была выстроена на мысу и с трех сторон омывалась Доном, вдоль четвертой же хитроумные византийские зодчие прорыли два глубоких рва, призванных охладить наступательные порывы возможного неприятеля. Но строители крепости, как и ее защитники, не числили среди него русские дружины – и, оказалось, напрасно.

Саркел был взят штурмом, сожжен, а после почти в буквальном смысле стерт с лица земли. Оставив в захваченных землях малые дружины (а оставленным дружинникам в Тмутаракани и особый наказ: тревожить Византию), Святослав вернулся в Киев.

Все земли, через которые он прошел за три года боев и походов, покорились ему. И лишь славяне-вятичи спокойно отнеслись к тому, что отныне со всех сторон держава грозного киевлянина окружала их земли. И даже не то что спокойно, а достойно, ибо не захотели подчиниться победителю каганата. Князю пришлось идти на них особым походом, только лишь после которого вятичи признали главенство Киева.

Дань была огромна, Киев громко приветствовал победителей, но Святослав и его люди уже начинали нетерпеливо поводить глазами в поисках очередного настоящего мужского дела – воину не пристало жить прошлым, но лишь думами о будущих подвигах. И, естественно, к ожидающим судьбу судьба и приходит – ибо зачем ей понапрасну стучаться в испуганно запертые ворота, когда можно споро войти в специально отворенную дверь?

Святослав думал, что ему делать, а в это время на подобную же тему размышлял и иной государь – византийский император Никифор Фока, втянувшийся в войну с дунайскими болгарами. Помня заветы предшествующих императоров, что варваров лучше всего смирять руками других варваров, он решил, что на роль болгаробойцы вполне может подойти Святослав. Император приказал направить к русскому князю своего посланца – сына правителя Корсуни Калокира и выдать ему на подарки князю и дружине двадцать пять пудов золота.

Калокир раздал в Киеве золото, но он не особо бы преуспел, если бы не имел за душой тайной мысли императора, поманившего русов в Болгарию, дабы отвлечь их внимание от Причерноморья. И император, и Святослав помнили, что население Болгарии наполовину состояло из славян, так что страна сия вполне могла стать частью государства русов. Воистину, это была цель, ради которой можно было преодолеть невозможное.

Святослав и его дружина решили, что преодоление подобного им по плечу, и князь во главе десятитысячного войска пустился на ладьях в долгий путь.

Как всегда, несмотря на внешнюю импульсивность решений, поход был тщательно продуман и тонко осуществлен. Когда в самом конце лета 967 года Святослав уже приблизился к Дунаю и готовился произвести высадку, лишь тогда болгары узнали о своей судьбе.

Их царь, еще продолжающий требовать, по обычаю, дань с Византии, поспешно собрал тридцать тысяч и бросил их против русских.

Но здесь он напал не на противника, уповающего лишь на численный перевес и привыкший побеждать напором массы. Каждый дружинник Святослава был мастер одиночного боя, а все вместе они отлично умели биться в строю. И теперь они еще раз доказали это.

Предводительствуемое Святославом русское войско выстроилось в некий многорядный монолит и железной волной ринулось на болгар.

Те были разбиты. И так сильно, что не помышляли о дальнейшем сопротивлении: все уцелевшие бежали и заперлись в сильной крепости Доростоле. Царь Петр от огорчений получил удар и умер.

Следующий год отдал в руки Святослава одни из знатнейших городов Болгарского царства – Переяславец, Доростол и восемьдесят других городов-крепостей. Фактически все городки по Дунаю были в руках киевлян. Князь сел на место болгарских царей и стал управлять новой своей державой. Калокир был с ним рядом.

И лишь теперь Никифор Фока понял, какую заботу он себе нажил: вместо начинавшей понемногу стареть Болгарской державы он получил в соседи великого воина, обдумывающего не менее великие планы, в которых Византии отводилась важная, но отнюдь не беспечальная роль.

Император заключил с болгарами мир против общего врага и подкупил печенегов, часть которых привел ныне в Болгарию Святослав, напасть на Киев, успокоив их тем, что войска Святослава далеко. Кочевники обложили город, но стоило малой дружине киевлян подойти к городу и представиться передовым отрядом войска князя, как хан печенегов дрогнул и снял осаду города. Киевляне, воспользовавшись этим, сумели послать к князю гонца, который без соблюдения дипломатического политеса передал своему повелителю и князю голос земли, что он, князь чужую землю ищет и блюдет ее, а от своей отрекся. Что Киев вместе с его матерью и детьми чуть не взяли печенеги. Если он не защитит, то они возьмут все. Неужели ему не жаль ни отчизны, ни состарившейся матери, ни детей его?

Речь произвела необходимый эффект, а семя пало на добрую почву – князь, верный обычаю защиты родных пределов и людей, породивших его, равно и тех, кому он даровал жизнь, действовал со всегдашней решительностью: в невообразимо малый для подобных дел срок он оказался в Киеве. Печенеги, недавно смиренные именем Святослава, теперь были смирены его делом: пройдя облавами по землям степняков, русичи захватили их богатство – лошадей. На Русь опять снизошло спокойствие, и вновь тесно стало на ней Святославу, часто говорившему теперь матери, что не любо жить ему в Киеве, тянет его на Дунай, в Переяславец – в город, середину его земли. На что княгиня отвечала только, что больна она – и куда же теперь уйдет от нее сын? Что держава – не камешек, из кармана не выкинешь. Что, похоронив ее, пусть делает как хочет, но делает подумав. Если останется – то не воспрянет ли Византия, а если уйдет – на кого оставит Русь?

Вскоре старая княгиня, прозванная в последние годы Вещей, тихо скончалась. Святослав решил, что поедет, но, помня наказы матери, решил домашние дела по уму. Если раньше племенами-землями управляли свои природные князья, не всегда смотревшие в рот Киеву, то ныне он, победитель хазаров, печенегов, болгар, смиритель Византии, более свободен в державных делах – и он сажает своего старшего сына Ярополка в Киеве, Олега – у древлян, а Владимира – в Новгороде. Богатейшие и сильнейшие земли получили молодых князей – наместников великого князя. Это станет практикой и еще больше объединит государство в единое целое.

Посадив так основательно своих подросших сыновей на власть, князь всем дал понять, что покидает Киев скорее всего навсегда, собираясь отныне княжить в Болгарии, сделав ее центром своего нового обширного государства.

Но болгары – по крайней мере часть из них – думали по этому поводу нечто совсем противоположное: новый царь Борис заключил с Византией мир – мир, естественно, против Святослава, у которого среди болгар было ныне много союзников – князя-воина им, казалось, будет терпеть проще, чем своего царя, чересчур дружащего с греками и от них наученного всему, в том числе и как угнетать подданных. Когда же русские могучей силой высадятся на Дунае в августе 969 года, то их сторонников среди болгар разом станет больше. Святослав легко пройдет к столице Бориса Преславе, нигде не встречая сопротивления, и также легко возьмет ее, отданную царем, признавшим себя вассалом киевского князя. Понимая, что Византия не оставит его в покое: слишком близко он был у ее порога, князь решил не ждать первого удара, и как только перевалы Родопских гор освободились от снега, он ударил сам.

Шел 970 год. Старый император Царьграда к тому времени уже был свергнут и заколот его преемником – Иоанном Цимисхием, не менее опытным полководцем, чем его предшественник на троне, но более талантливым. Его – стратега, воина и атлета – армия любила, и он не собирался разочаровывать ее неудачами. Понимал, что войны не избежать, но, копя силы, решил пока воспользоваться и оружием слабого, но и умного – дипломатией. Святослав отклонил условия греков, что Иоанн принял спокойно, ибо понял, что русского князя сможет убедить в имперской правоте лишь блеск стали, но не золота. Цимисхий тщательно готовит войско к предстоящим битвам, создает особые отряды «бессмертных» – специально отобранных храбрейших воинов, одетых в более крепкую броню. Среднее между почетными телохранителями и гвардией – как были у персидских царей тоже специальные отряды. И тоже «бессмертные».

Византийцам не везло – несмотря на то, что они заняли сильными заставами все известные горные перевалы, русские вместе с приведенными Святославом в качестве союзников венгерскими и печенежскими конными отрядами ворвались во Фракию. Варда Склир, возглавлявший императорское войско, проиграл начало кампании не менее опытному Святославу. Или князю Руси больше везло, или он был больше тем, что называют емким понятием «полководец», вкладывая в это слово труднопередаваемое ощущение единения войска и его «водителя», направителя, ощущающего свою армию как единое целое и могущего угадать настроение этого целого, умеющего принимать в доли секунды единственно верное решение, от которого зависит победа и – общая жизнь.

А может быть, сказались многовековые догмы империи, решившей упорядочить и воинское искусство наряду с искусством управления, культурой, наукой. Упорядочение выродилось в схемы, предписывающие командиру в соответствующих условиях поступать только так и так. Отступивший от правил должен быть наказан – даже если он победил. Проигравший всегда сможет оправдать свою неудачу, сославшись на неукоснительное выполнение предписанного.

Лишь великие полководцы империи смели идти на явное нарушение правил, поэтому из них чаще всего и выбирались императоры, из них, не желающих сковывать себя никакими правилами и законами.

Таким человеком был Цимисхий, ныне император, но не Склир, всего лишь опытный воинский командир.

Святослав здесь применит урок, донесенный ему дружинниками Игоря, его воспитателями: в 941 году, когда русичи пойдут на Царьград – об этом станет известно слишком рано – и к их приходу успеют подготовиться. Сын запомнит недочет воинской стратегии отца и будет делать из него свои выводы во всех походах, начиная с булгарского: враг должен знать о твоих намерениях только тогда, когда это выгодно тебе, – тогда пусть он боится, чувствуя, что ничего более не успевает. И ныне он сумеет пройти тайными тропами, такими, о которых греки либо не подозревали (помогли местные проводники, понявшие, что с князем лучше не шутить), либо считали их непроходимыми. Войско Святослава прошло – и ныне вышло на воинский простор равнин Фракии.

Его дружина походя решила и еще одну проблему, предложенную им Склиром, – испытанное оружие греков, засады тяжелой конницы, должные изматывать-истощать неприятеля. Святослав бросил против них своих кочевников – и из охотников греческая кавалерия превратилась в дичь, почти покорно ожидающую, пока их не раздавит тяжелая кавалерия русичей. Тактика мелких уколов не сработала, и теперь греческий полководец был обречен на желаемое Святославом большое сражение – или и далее принужден будет терять быстро тающее войско. Это было непривычно для греков – воевать не своей волей, но по планам неприятеля. Однако приходилось смириться.

Войско славян продвигалось вперед, к крепости Аркадиополь, у стен которого стоял Склир с отборными отрядами. Узнав о приближении противника, греки поспешно закрылись за крепкими воротами, надеясь, что Святослав, начав штурм с ходу, увязнет и будет разгромлен под ее стенами. Но так не произошло, русичи остановились на открытой равнине, по которой проходила дорога к Аркадиополю, и прикрытой с двух сторон плотными зарослями.

Через несколько дней взаимного привыкания к грядущей сече Склир сделал ожидаемое от него русским князем – ночью два конных отряда тихо въехали в заросли: засада для славян была готова. С утра из ворот вышли основные силы греков и пошли в атаку на врага. Тот выдержал удар, специально рассчитанный на это, и сам перешел в наступление, бросив вперед тяжелую русскую и болгарскую конницу. Сзади их подпирала пехота, а фланги прикрывала легкая конница степняков. Тяжелая кавалерия Склира увязла в боевых порядках пеших дружин Святослава и вновь привычно гибла под ударами печенегов и венгров. Здесь могло бы произойти полное уничтожение греческого войска, главного ныне щита Константинополя, но быстро опомнившийся греческий полководец сумеет спасти часть войска. Малую часть, с робкой надеждой укрывшуюся за крепостными воротами. Для князя славян открывалась почти прямая дорога к столице империи – через Македонию.

В Македонии Святослав одержал еще одну победу, разбив войско провинции. И тут на его войско пали греки – уже не воины, а дипломаты. Не имея сил для отпора, они обещали многое. Князь русичей поверит их слову – как привык не разменивать попусту своего. Но почему он допустил их в свой лагерь и что надеялся услышать – о том никто не знал. Известно только, что он взял большой выкуп за завоеванное и незавоеванное, услышал торжественное обещание Византии не вмешиваться в дела болгарские – и ушел обратно в свою новую дунайскую столицу.

Но для империи слово-обещание было лишь пустым звуком, произнесенным и растворившимся в воздухе, – она тут же начала готовиться к новой войне с внезапно появившимся на ее границах опасным соседом. И 12 апреля 971 года войско, на этот раз предводительствуемое самим Цимисхием, что свидетельствовало, какое значение придается кампании, быстро преодолев Родопы, появилось под стенами Преслава. Здесь был ныне лишь малый русский гарнизон под началом воеводы Сфенкела и небольшое количество болгарского войска.

Сфенкел, понимая, что ему не отсидеться за крепостными стенами – у греков в обозе было большое количество камнеметных машин – решил попытать счастье в открытом бою, веря в непобедимость русской дружины. Бой, упорный и долгий, решили «бессмертные», ударив по левому неприятельскому флангу. Они сломили его – и Сфенкелу пришлось отойти обратно в крепость. Он знал, что отныне судьба его войска решена, но решил биться до конца. Два дня штурма с применением камнеметов и греческого огня позволили грекам пробиться в город. Когда войска императора с боем дошли до царского дворца, оттуда вышли все еще могущие держаться на ногах воины русичей и часть болгар. Не прося пощады, они приняли бой на поражение и все полегли как один.

23 апреля греческое войско подойдет к Доростолу, где находился с основными силами Святослав. Он, как и Сфенкел, верил, что главная защита воинов – не крепостные стены, но их храбрость. Его воины вышли в поле перед городом и встали в боевые порядки, перегородив дорогу к крепости новой стеной из своих щитов, копей и мечей. Эту стену двенадцать раз пыталась пробить тяжелая конница греков, и столько же раз она откатывалась назад. Святослав выстоял с пехотой против множества конных атак, не потеряв строя, и к вечеру увел своих воинов в город.

Началась осада. Через два дня после ее начала ворота Доростола вновь открылись – и на греческую кавалерию упала русская конная дружина. Хоть и меньшая числом, она провела с неприятелем равный бой, после чего спокойно удалилась. На завтра вновь все пешее русское войско вышло в поле против сильнейшего противника и целый день билось с ним. К ночи победителя еще не было, лишь временное затишье – и Святослав даже не увел свои войска на ночь в крепость. А лишь утром – его не преследовали.

На другой день подошли осадные машины, однако сразу ими воспользоваться не удалось – славяне за ночь прорыли глубокий ров перед городом, а следующей ночью разбили и сожгли часть кораблей Цимисхия с продовольствием и оружием.

Греки упорно продолжали осаду, Святослав столь же упорно сидел в Доростоле. Прошел месяц, пошел другой. Цимисхий, забросив государственные дела, был опять только полководцем, однако другие о них не забывали – поднял мятеж брат недавно убитого императора. Новому императору все неуютнее становилось на берегах Дуная. К тому же, по своему говоря ему о том же, 19 июля дружина русичей, напав на лагерь греков в сонный полдень, когда солдата тянет подремать после сытного обеда, сожгла все осадные орудия, а завтра с большими силами выйдя из города, вновь билась с императорской конницей.

Тризна дружинников Святослава после боя под Доростолом в 971 году. Художник Г.И. Семирадский

Наступило 22 июля. Открылись ворота Доростола, и из них стройными рядами – хоть среди них было много раненых и больных – стали выходить воины киевского князя. Как будто не было двух месяцев осады – вновь стена красных щитов четко выделяется на фоне крепостных стен и – закрытых ворот. Ибо последние русичи, пройдя между башен, возвышавшихся с двух сторон от входа в город, закрыли тяжелые створки. Обратного пути, ясно говорили эти закрытые ворота, для русов нет. Победить – или умереть.

Святослав, ведя воинов на последний бой, напомнил им, что сила русская была до сего времени непобедима. И что ныне и им надлежит либо победить, либо пасть со славой. Стыдно жить трусу, мертвым же стыда нет.

Он не стал ждать, когда сильнейший враг ударит по нему, а сам устремился вперед. Бой длился долго, переместясь от стен Доростола почти к самому греческому лагерю – лишь прибытие императора, поведшего «бессмертных» в бой, выправило положение, которое до этого не могла спасти даже конница, врубающаяся в шеренги славян с флангов. Но на этот раз удача отступила от Святослава – слишком долго был он ее любимцем. Поднявшийся из-за спин византийцев сильный ветер обрушил на его воинов стену косого дождя. И князь смирился – русичи разом повернулись и, закинув назад щиты, пошли обратно к покинутому казалось уже навсегда Доростолу.

Вскоре, убедившись в равной силе, противники начнут переговоры о мире. Русские обязались уйти из Болгарии, а империя отпускала их с оружием и боевой добычей, причем греки согласились и ссудить врага хлебом на обратную дорогу.

Последовала под занавес личная встреча владык. Сверкающий драгоценностями император выехал на берег реки, к которому причалила ладья, и в ней простым гребцом сидел князь, отличавшийся от своих воинов лишь чистой рубахой и серьгой с двумя жемчужинами и рубином. К этому времени относится и описание князя, составленное одним из византийцев: «Святослав был среднего роста, ни слишком высок, ни слишком мал, с густыми бровями, с голубыми глазами, с плоским носом и с густыми длинными, висящими на верхней губе волосами. Голова у него была совсем голая, но только на одной ее стороне висел локон волос, означающий знатность рода; шея толстая, плечи широкие и весь стан довольно стройный. Он казался мрачным и диким».

Военный совет князя Святослава. Художник Б.А. Чориков

Император и князь поговорили немного и расстались навсегда – Цимисхий уже знал, что его служба предупредила печенегов: идет ваш враг, дружина у него маленькая, а добыча большая.

Весть соответствовала действительности. Много было раненых, больных, ослабевших. И потому Святослав отверг совет Свенельда идти на конях, а не на ладьях, хотя, также как и его полководец, понимал всю заманчивость нападения на его караван.

Хорошие воины – князь и его воевода – не ошиблись и на этот раз. Печенеги устроили засаду. Святослав, рубившийся в первых рядах в центре построения, где были собраны самые истощенные русичи, погиб, и из его черепа печенеги сделали пиршественную чашу. Он умер как жил – не прячась за чужие спины и смело глядя опасности в лицо. Умер таким, какими были и шедшие ему вслед русские князья, его потомки, – род за родом. Слишком смелые, чтобы пред кем-либо преклонить голову, слишком гордые, чтобы нечто казалось им недостижимым. Правители-воины, всегда бившиеся впереди своей дружины, своего войска со всеми теми, кто становился их врагом.

В 986 году в Киев приехал греческий философ, посетивший Владимира. Грек поведал князю об основных догматах православия и посоветовал ему принять крещение. Несмотря на то, что Владимир проявил известное колебание в своем окончательном принятии веры, он все же послал бояр в Константинополь для окончательного знакомства с православием.

Перед ними открылись двери храма Св. Софии, где посланцы увидели праздничную службу, убранство храма и были поражены увиденным. «Ввели нас туда, – рассказывали посланцы князю Владимиру, – где служат они Богу своему, и не знали – на небе или на земле мы, ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом. Знаем только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех странах. Не можем забыть красоты той, ибо каждый, если вкусит сладости, не возьмет потом горького. Так и мы – не можем уже оставаться прежними».

И бояре и «старцы градские» одобрили выбор своих послов. На вопрос Владимира, где принять крещение, совет во всем положился на волю своего князя.

Следующий год как бы специально начал подводить под эти мысли практический фундамент, ибо прибыло посольство Византийского императора с просьбой помочь в подавлении восстания малоазиатского наместника и полководца Варды Фоки. Владимир потребовал за помощь руки сестры императора Анны, хорошо зная, что родственники императоров могут сочетаться браком лишь с людьми своей веры. Император, зная это еще лучше русского князя, поспешно согласился на это условие.

988 год поэтому оказался удачным для русского оружия – шеститысячный отряд славян во многом способствовал разгрому Фоки, но Анна на Русь не прибыла: император не посмел открыто отдать царскую кровь за язычника и варвара. Но он хорошо знал намерения Владимира и поэтому его тайная служба разыграла многоходовую комбинацию по привязыванию Владимира к Византии и православию. О чем знал и сам киевский князь. И был согласен.

В посольстве, которое в 987 году пришло в Киев просить о помощи, был корсуньский пресвитер Анастас (Корсунь, она же Херсонес – важная колония империи на берегу Черного моря). Он специально остался в Киеве якобы для подготовки брачной церемонии. Но ведь церемонии и не могло быть, так что Анастас остался в городе для другого – он вошел в доверие к Владимиру и раскрыл ему план тайных служб империи: даже если киевский князь примет византийскую веру, он, по обычаям, не сможет претендовать на столь высокопоставленную жену, ибо все народы, живущие вокруг Византии, суть ее данники, а тем более те, кто и примет веру из ее рук. И даже ради своего друга Владимира император не может нарушить устоявшихся правил. Иное дело, если согласие на брак у него будет вырвано силой – против этого не пойдешь. Для этого и предлагает Анастас осадить и взять Корсунь – общественное мнение не будет против последующего обмена столь нужного форпоста империи, через который в столицу идет хлеб, на одну царевну.

Владимир пошел к Корсуни. Но крепость оказалась сильно укрепленным городом, который так просто было не взять. Анастас был раздосадован – ему приходилось в этом случае почти открыто выступать на авансцену событий. Он возвращается в Корсунь и отсюда извещает князя о месторасположении городского водопровода. Владимир перекрыл доступ воды в город, и через несколько дней Корсунь сдалась.

Жители, не посвященные в хитросплетение политики властителей, ожидали разграбление города варварами, но ничего подобного не случилось. Владимир был необычайно милостив, и скоро горожане вернулись к беспечной жизни.

Тем временем киевский князь принял крещение, и было решено, что в скором времени последует и крещение всей Киевской Руси.

Анна выехала навстречу своему будущему супругу. Анастас стал духовником Владимира, которому отныне пришлось покончить с привольным житьем вождя-язычника.

Он распустил свой гарем, насчитывавший более восьмисот чаровниц, и повыдавал их замуж за своих приближенных. Хотя справедливости ради надо сказать, что его любовные похождения языческого периода, которым он с редким увлечением и постоянством предавался, несли и некую государственную функцию.

Ибо князь, как завоеватель, имел право на символы покорности приведенных к его руке племен, и наглядным воплощением этой покорности было то, что племенные вожди отдавали своих дочерей в его гарем. Тем самым князь скреплял родственной династической связью разрозненные ранее области.

Теперь подобной скрепе наступил конец. Отныне у него одна жена – Анна. И один Бог – Христос, который скоро станет Богом всей Руси.

Слово Христово – проповедь его учения – звучало на Руси и до Владимира. Считается, что впервые о новой христианской вере славяне услышали еще в I веке н. э. Именно в это время в земли Северного и Восточного Причерноморья из Сирии приходит с целью проповеди христианская миссия, руководимая апостолом Андреем Первозванным и включавшая апостолов Матфея, Варфоломея, Симона Зилоту и Иуду. Пройдя Причерноморье, апостолы, ведомые св. Андреем по пути, в дальнейшем названном «из варяг в греки», добрались до ильменских земель, а там через Европу по знаменитому «янтарному пути», по которому везли с берегов Балтики солнечный камень еще до зарождения Средиземноморских цивилизаций, вернулись в Рим. По одному из преданий, проходя мимо горы, на которой спустя несколько веков Кий заложит город своего имени, Андрей Первозванный обратил внимание на это место, предрек ему великое будущее и воздвиг на нем большой крест.

Пророчество святого сбылось – и имя гордого города было известно во всех четырех сторонах света. Как города сильного, прекрасного, богатого. Теперь же ему надлежало, по замыслу князя Владимира, стать и городом христианским, православным.

Для этого в Киеве он сначала крестит своих детей, потом – ближайших своих помощников, затем дружину, а затем приступил к массовому крещению киевлян, что сопровождалось также низвержением старых богов. Видя разор старой веры, народ плакал, но, зная тяжелую руку князя, сопротивляться не смел.

В Киеве возник первый храм – Десятинная церковь, в которую были переданы корсунские трофеи.

«Святый апостол Андрей постави на горе крестъ, где же ныне град Киевъ». Радзивилловская летопись

Придя в Киев, Владимир приказал сокрушить изображения прежних языческих богов – одни были изрублены, другие сожжены.

Главного же языческого бога Перуна он приказал привязать к конскому хвосту, и 12 дружинников били его до тех пор, пока идола не дотащили до Днепра, куда он и был сброшен. Те же дружинники должны были проследить за тем, чтобы Перун, не приставая ни к одному из днепровских берегов, покинул земли Руси.

На месте «Перунова холма» была построена церковь Св. Василия, чье имя при крещении принял Владимир.

Изображения Перуна были сокрушены и в других русских городах.

Следом за крещением Владимира крестились его сыновья и дружинники. Все они крестились в одном источнике, получившем с этих пор название Крещатик.

После свержения изображений языческих богов по всему Киеву стали ходить митрополит и греческие священники, выступая перед горожанами с проповедью христианского учения. Знать быстро крестилась, желая угодить своему князю, но простой люд колебался.

Чтобы заставить принять крещение остальных горожан, Владимир приказал наутро всем собраться на Днепре, предупредив, что любой, кто этого не сделает, станет его врагом.

Теперь большинство горожан, поняв невозможность дальнейшего сопротивления, придя к Днепру, залезли в воду. Туда же пришел и Владимир вместе с греческим духовенством. Массовый обряд крещения стал совершившимся фактом.

Сделанный Владимиром выбор новой религии дал князю нового союзника – Византию. Потому военно-политические последствия совершившегося были очень велики.

Задолго до принятия крещения, сразу же после свержения брата Ярополка, Владимир изменил княжеский знак «двузубец», превратив его в «трезубец», надолго ставший символом потомков Владимира. Ныне этот знак является государственным гербом Украины.

Вскоре после принятия крещения Владимир приказал начать чеканить в Киеве собственные монеты «златники» и «сребреники», не столько в качестве денежной платы, сколько как памятник принятию им крещения. Подобно византийским императорам, Владимир был изображен восседающим на престоле в императорском облачении и с нимбом над головой, в руках князь держал крест.

Вначале массовое крещение населения проходило лишь в Киевской земле, самой ближайшей к стольному граду. Но в более отдаленных областях введение новой религии столкнулось со значительными трудностями. Ведь верховная власть Киева при выплате ему дани еще не означала беспрекословного подчинения киевскому князю в своей внутренней жизни.

Так, в Новгороде, где городская вольница воспротивилась воеводам Владимира – самому Добрыне и Путяте, так что те сочли единственно возможным аргументом подлинное побоище, которое они и учинили новгородцам.

Еще недавно ярый язычник, чаявший лишь насладиться местью, за годы правления рядом с Владимиром (а первые годы – зачастую и вместо него), Добрыня многое пересмотрел в своих взглядах.

Поняв, что есть две разные вещи – мстить, разрушая, и править, созидая. И умом государственного деятеля придя к неприятной для себя поначалу мысли о правоте княгини Ольги, ибо ныне он прошел тем же самым путем душевной работы к необходимости принятия христианства Русью. Именно он ранее Владимира понял это и долго убеждал в нужности данного шага племянника. Как и в том, что после крещения самого Владимира нужно хорошенько подготовиться, прежде чем начать крестить всю страну, и недаром князь предпримет первые шаги в этом нелегком пути лишь в 990 году.

Поспешай медленно – до этой мудрости древних римлян правители Руси дойдут своим умом. Но раз начав, решатся идти до конца.

Искоренять язычество пришлось и самому Владимиру, который не раз ходил крестить отдаленные земли. Но ни Ростовская, ни Суздальская земли еще не принимали новой религии, и даже во многих местах Поднестровья преобладало язычество. Владимир не решался применять силу в насаждении новой религии не только потому, что не был уверен в своих силах, но и потому, что не желал затрагивать внутреннюю природу людей, ожидая, что они сами придут к христианству. Все это позволило избежать на Русской земле тех кровавых потрясений, которые испытали в это время при своем крещении многие народы Центральной и Восточной Европы.

Новгородцы ниспровергающие Перуна. Художник И.А. Акимов

Владимир предпочел внедрять новую религию путем внутреннего просвещения русов. Для этого он приказал забирать у знатных семейств их детей и отдавать их в создаваемые школы.

В центре Киева была построена Десятинная церковь, ставшая главным духовным центром стольного града. Ее окружали каменные дворцы знати и дворян, самого князя Владимира. В церкви служили священники из Корсуни. На содержание храма князь отвел десятину от всех своих имений. Этой десятиной распоряжался Анастас, «подаривший» Владимиру Корсунь.

В церковь были перенесены мощи св. княгини Ольги, а в 1011 году была похоронена и жена Владимира Анна.

Но кроме Десятинной церкви, Владимиром были построены церкви Преображения Господня в Василеве, церковь Св. Василия в Вышгороде, церковь Св. Апостолов в Берестовом. Появились при Владимире и первые русские монастыри.

Христанство отразилось и на натуре Владимира. Он отказался от своих многочисленных наложниц, предоставив им право выйти замуж за его бояр и дружинников. Стал раздавать бедным широкие милости. Княжеские пиры не прекратились, но нередко они созывались для того, чтобы отметить церковный праздник.

Владимир и Добрыня лучше других понимали правильность и даже необходимость этого шага. Государство нуждалось в новой вере – как по внутренним причинам, так и по чисто внешним. Мир вокруг Руси все более и более становился христианским – юг, запад, север верили уже в единого Бога. Остаться язычниками значило противопоставить себя этому миру, который некогда может договориться, дабы выступить против идейного чужака единым целым, против того, кто не живет по закону: один властитель – один Бог. Новая вера вводила Русь в европейскую семью не только политически, но и духовно, культурно: Античность, лежавшая в основе цивилизации Европы, и сама эта цивилизация уже создали нечто, что не грех было перенять.

И что могло укрепить растущее и развивающееся государство, связать в единое целое еще не совсем увязанные роды, племена, общины и – людей, стоящих на разных ступенях при троне князя.

От самых больших до самых незначительных, которых и надлежало убедить в незыблемости и правильности подобного устройства державы и мира, отвлечь их от ненужных дум и обратить внутрь себя, заставить задуматься, что и кто они есть, все ли они делают и делали в этой жизни как должно. И что еще надлежит сделать для спасения себя и своей души, самого главного в человеке. Себя и своей души. В этом был, по мысли князя и его наперсника, главный смысл новой религии, поскольку не отвлекал на прочие дела, менее значимые с точки зрения веры.

И это стоило затрачиваемых властью усилий по ее насаждению.

Из Византии в Киев везли иконы, священные книги, которые переводили на славянский язык. Ибо, в отличие от веры католической, православие не запрещало ведение церковных служб на языке народов, исповедующих его. Разносясь из церкви по миру, слово священных книг постепенно проникало в мысли, слова, поговорки людей. И их поступки, все более и более соответствующие требованиям веры. В 996 году волей князя в Киеве закончено строительство главного храма Руси – церкви Богородицы.

Закладка Десятинной церкви в Киеве в 989 году. Художник В.П. Верещагин

Строили и украшали ее еще греки, но уже рождались свои мастера, которым скоро предстояло удивить весь христианский мир. И службу здесь вели греки. Во главе с Анастасом, начальствующим над русской церковью. Ему Владимир передаст всю церковную утварь и иконы, несколько лет назад вывезенные им из Корсуни. И десятую часть всех княжеских доходов. Отчего и назовут эту церковь с той поры Десятинной.

Князь строил церкви по другим городам. Начал набирать детей в школы, где византийские священники учили их грамоте и вере.

Второму – в первую очередь, зная, что придет время, и эти дети сменят своих отцов, сменят с новой верой в душе. И будут они людьми не последними, ибо волей Владимира сюда приводили детей самых знатных и богатых семей.

И князь, и греки понимали, что ныне – самое трудное время для православия, и через немногие годы, когда нынешние отроки подрастут, станет намного легче. Пока же нужно было готовить эти дни. И Владимир властной рукой смирял ревнителей веры старой, дедовской, смирял с такими гневом и страстью, что бежали они на север, в лесное междуречье между Верхней Волгой и Окой, и дальше к северу, туда, где были еще земли язычества, бежали от быстро становящихся христианскими городов.

В дальнейшем на Руси по примеру всего христианского мира начнут основываться монастыри – религиозные общины, члены которой отказались от всего земного и посвятили себя лишь служению Богу. Здесь будет жить множество людей, делом доказывающих действенность заповедей Христа. С десятилетиями и столетиями будет возрастать роль их нравственного примера на все русское общество, на его идеологию, культуру, быт и нравы.

Монастыри станут крупными землевладельцами и торговцами (многие князья, бояре и иные люди будут им охотно жертвовать свое имущество), а по границам Руси – и крепостями.

При церквях и монастырях создавались школы, здесь трудились переписчики-книжники, выискивавшие и сохранявшие редкие рукописи и книги; художники-иконописцы; и – летописцы. Лишь с принятием христианства начинается четкая, из года в год, история Киевской Руси.

И всему этому положил начало князь Владимир, решивший, что для него и для его государства пришло время перемен. И лучше свершить их добровольно, а не под давлением извне.

Думая, как жить Руси, ее землям, он, подобно Святославу, назначает своих сыновей наместниками по разным городам. Отныне они, а не местные князья держат племена в едином государстве.

Изяслав – в Полоцке, Святополк – в Турове, Ярослав – в Новгороде, Борис – в Ростове, Глеб – в Муроме, Святослав – у древлян, Всеволод – на Волыни, Мстислав – в Тмутаракани.

Отправляя своих сыновей в их уделы, Владимир приставлял к ним в качестве наставников собственных бояр, а в качестве проповедников новой религии – греческих священников. Дружину же молодые князья должны были набрать себе сами. Главной задачей молодых князей в собственных уделах была своевременная поставка в Киев дани и участие их отрядов в походах киевского князя.

Часть собранной дани шла на нужды дружин удельных князей.

Владимир смотрел на своих сыновей как на проводников собственной политики в отведенных им уделах. Так в первое время и было. Но со временем князья начинали тяготиться опекой отцовских бояр и пытались проводить собственную политику, часто идущую вразрез с планами отца. В последние годы своей жизни Владимир мало доверял сыновьям, делая исключение лишь для Бориса, сидевшего в Ростове. Ему он и собирался оставить Киев.

Политика Владимира в области уделов была непоследовательной, хотя и объяснялась объективными причинами. С одной стороны, он превращал племенные земли в административные образования, населенные самыми разными племенами, что вело к прекращению межплеменных конфликтов. Немалую роль играло в этом и христианство, которое постепенно стали принимать русы. Но, с другой – удельная система вела к новым княжеским конфликтам, поскольку сразу же после кончины Владимира стало ясно, что его сыновья не станут удовлетворяться выделенными им землями, а поведут борьбу за овладение всей Киевской Русью.

При Владимире была сделана попытка проведения первой судебной реформы. Им была введена вира – плата за убийство или тяжкое увечье княжеских слуг. Но насилия на Руси не прекращались. Отразились их следы и в былинах о русских богатырях, состоящих на службе князя Владимира Красное Солнышко.

Советники-греки рекомендовали Владимиру ввести смертную казнь. Князь пошел на это, но скоро отменил собственное решение.

Ведь вира шла на обеспечение дружины всем необходимым, а поскольку сумма эта была довольно значительной, Владимир, отменив виру, мог лишиться и дружины в самый напряженный момент борьбы с печенегами, ставшими в то время полными хозяевами степей между Русью и Черным морем. Богатство их основывалось не только на торговле с Корсунью и Византией, но и на многочисленной печенегской коннице, наносившей в глубь Руси молниеносные удары.

И удары эти они наносили в момент очередной войны Руси со своими соседями.

В 992 году Владимир пошел войной на восточнославянский племенной союз хорватов, находящийся в междуречье верхнего Днепра и Прута. Ранее этот союз входил в состав Руси, но сейчас выпал из него, и киевский князь решил вернуть эти земли. Но большой войны так и не состоялось, поскольку началось нашествие на Русь печенегов.

Переправившись через приток Днепра – Сулу, печенеги устремились к Киеву. Но Владимир уже проведал о нашествии и сосредоточил на реке Трубеж значительные силы.

Здесь произошло знаменитое событие, запечатленное в преданиях и на полотнах русских художников (Г. Угрюмов).

Разойдясь по разным сторонам Трубежа, ни русы, ни печенеги не смели перейти на другой берег. Князь печенегов предложил выбрать с каждой стороны по одному богатырю, которые в поединке должны были выступить за целое войско. В случае победы руса предводитель печенегов обещал три года не воевать, а в случае победы своего богатыря подвергнуть Русь опустошительному нашествию. Владимир приказал разослать глашатаев по своему стану, чтобы найти такого богатыря, но сделать этого так и не удалось. Печенеги уже привели своего богатыря, а Владимир не знал, как ему быть, и снова стал искать человека в своем войске.

Испытание силы Яна Усмаря. Художник Г.И. Угрюмов

Но подошедший к нему старик сказал, что его младший сын, остающийся дома, обладает огромной физической силой и с самого детства его никто не мог повалить на землю. Когда Яна Усмешвеца (Усмаря) привели к Владимиру, князь спросил его, сможет ли он одолеть печенега? Ян предложил испытать себя на огромном быке, к которому приложили раскаленное железо. В тот момент, когда разъяренный бык пробегал мимо Яна, тот схватил его рукой за бок и вырвал кожу вместе с мясом. Владимир теперь не сомневался в силе своего богатыря.

На следующее утро оба противника сошлись между войсками и стали бороться. Ян удавил печенега до смерти и бросил на землю.

Русская рать бросилась на печенегов и погнала их далеко в степь.

На месте поединка Владимиром был основан город Переяславль.

В течение 993–995 годов Русь не подвергалась нашествиям печенегов, и Владимир использовал это время для возведения вокруг Киева мощных оборонительных укреплений по течениям рек – притоков Днепра. Главной базой его стал Белгород на реке Ирпень.

Небольшие крепости были возведены недалеко друг от друга, так чтобы из одной можно было различать сигнальный огонь, зажженный в ней и извещающий о приближении врага. На отдельных участках крепости соединялись земляными валами. Гарнизоны крепостей состояли в основном из людей, набранных в Новгородской земле.

Система оборонительных укреплений еще не была приведена в надежное состояние, а печенеги вновь пришли на Русь (996 г.) и появились около Киева.

Узнав о появлении печенегов у Василева, Владимир с небольшим отрядом двинулся туда. У Василева его воины столкнулись с превосходящими силами неприятеля и бежали. Под Владимиром убили коня, и, не найдя другого, он спрятался под мостом и терпеливо дождался ухода врагов.

Князь обратился к Богу с молитвой о своем спасении и дал обет в случае избавления поставить в Василеве храм во имя Преображения Господня – в день происходившего с ним. Печенеги ушли обратно в степи, даже не попытавшись взять Киева.

Война с печенегами привела к изменениям политики Владимира на южных рубежах Руси. Из наступательной она превратилась в оборонительную. Князь уже перестал мечтать о полном господстве в степях и полного закрепления на черноморском побережье.

Осложнилось положение и на севере Руси. Весной и летом 997 года новгородские земли подверглись нападению отрядов норвежского ярла Эйрика. Главные события развернулись у ворот Новгорода и всей Руси – Старой Ладоги, которая была осаждена и после долгого сопротивления взята. Город был разрушен, множество народа перебито, угроза создалась в отношении Новгорода.

Владимиру пришлось собирать войска и идти в новгородские земли. Воспользовавшись отсутствием князя и его дружины, печенеги вновь перешли на Русь и осадили Белгород. Печенеги рвались к Киеву, но Белгород, гарнизон которого был достаточно силен, задержал их набег, и печенеги начали его длительную осаду.

Владимир так и не успел оказать помощь белгородцам, и они отошли от него.

Орды печенегов продолжали почти каждый год приходить на Русь, и любое перемирие, заключенное с ними, было лишь временным.

Летом 1013 года Русская земля подверглась нападению Польши и печенегов, ставших союзниками.

Главной целью польского короля Болеслава Храброго были Червенские города Руси, которые издавна тяготели к столице Малой Польши Кракову, не так давно завоеванному Болеславом. Ради этих важных городов польский король даже заключил союз с печенегами. Но союз оказался непрочен – печенеги рассорились с поляками, и Болеславу тогда не удалось завоевать Червенские города.

Тогда польский король решил пойти на более сложную комбинацию, используя в своей игре пасынка Владимира Святополка.

Он предложил киевскому князю женить Святополка на своей дочери.

Брак стал венцом мирных соглашений 1013 года, покончивших с войной.

Вместе с дочерью Болеслава на Русь приехал известный проповедник Колобжечский епископ Рейнберн, прославившийся кровавой борьбой со славянами-язычниками Поморья. Рейнберн за короткое время сумел найти общий язык со Святополком, и тот начал готовить мятеж против князя Владимира. Узнав о заговоре, Владимир приказал заключить под стражу Святополка, его жену и самого Рейнберна. Все они находились в заточении в Вышгороде до самой смерти киевского князя. Рейнберн умер в темнице…

Так же, как и отец, Владимир надеялся, что, доверяя самым близким людям, сыновьям, он не ошибается, и так для страны будет лучше. Жизнь докажет обратное. Но уже сформируется обычай, и его сын Ярослав, выйдя победителем из десяти лет усобиц между братьями, вновь раздаст Русь сыновьям. И его дети и внуки.

Пытаясь лишить окончательной власти над землями племен старых князей, они раздавали ее новым, раздробляя единое целое. Собирая и раздавая.

Но при Владимире в этом еще есть глубинный смысл, ибо ему до последних лет придется не только воевать с поляками, смирять печенегов, противодействовать вновь пустившейся в хитросплетения политики Византии, но и вновь приводить к покорности поднявших голову вятичей, завоевывать и присоединять земли северных племен – веси, мери и муромы (и строить там города Ростов и Муром).

Годы шли в трудах и заботах, для него – в основном в военных, ибо сыновья сидели по отдельным городам, но страна имела одну границу. И все ее стороны требовали сбережения и защиты.

Свадьба Святополка и дочери Болеслава Храброго. Художник Я. Матейко

Жена Анна, не вынеся печали и одиночества, скончалась в 1011 году. А через год князь удивил многих, женившись на немецкой графине-католичке, внучке германского императора Оттона I. Это ухудшило отношения с сыновьями, и спустя некоторое время – в конце 1014 года – один из них, Ярослав, сын Рогнеды, сидевший в Новгороде, отказался платить отцу и Киеву дань.

Владимир велел исправлять дороги и мостить мосты, собираясь в поход на непокорное чадо. Но выполнить задуманное не успел – напала внезапная болезнь, он быстро слабел и 15 июля 1015 года скончался.

Вообще, Ярослав, человек набожный и начитанный, православию придавал особое значение. При нем церковь укрепилась в русской жизни и приобрела немалый вес во всех ее проявлениях. При князе в одном Киеве было около 400 церквей. В 1051 году он сделает то, что ранее позволяли себе лишь императоры Византии – своей волей поставит главу русской церкви – митрополита. Это будут годы, когда уже ощутится напряжение, очередное, во взаимоотношениях с Византией, все более явно чувствующей в Руси не подручника, но соперника.

До этого митрополитами становились всегда византийцы, прибывавшие на Русь волей константинопольского патриарха и с одобрения императора, и которые, кроме укрепления христианства на Руси, радели еще и о том, чтобы новое православное государство не ушло из-под влияния империи. Теперь же митрополитом стал Илларион, некогда духовник князя Владимира, долгие годы проживший в его резиденции в селе Берестове.

Много лет после смерти отца Ярослава Илларион, отличавшийся особо углубленной верой, провел в уединенных молитвах. Для чего он даже выкопал на берегу Днепра на горе специальную пещеру.

Теперь пещера опустела. Но – не надолго. Скоро в ней поселился новый отшельник, Антоний, принявший монашество в самом почитаемом православном монастыре – греческом Афоне. Там он проникся идеалами монашества – полного отречения от мира и посвящения себя служению Богу – и решил распространить афонский пример на Руси.

В этой пещере, в новом своем жилище, Антоний будет целые дни проводить в молитвах, чтении церковных книг и размышлениях. Жил он просто, питаясь хлебом и водой, и вскоре, прослышав о святом человеке, к его пещере начали стекаться люди. И не только из Киева, но и из более дальних мест. Станет приходить к нему и Ярослав, пытаясь в разговорах с познавшим подлинную веру человеком решить вопросы жизни и власти, которые уже многие десятилетия он для себя не разделял.

Вокруг Антония объединилась группа таких же, как он, отшельников по духу, и они решили отныне жить в молитвах и раздумиях вместе, выкопав одну общую большую пещеру. От этой пещеры и родился Печерский монастырь («печера», «печора» – пещера). Спустя некоторое время – и до сегодняшнего дня – Киево-Печерский монастырь будет главным среди сотен и сотен иных монастырей.

Антоний, чувствуя тягу к одиночеству, впоследствии уйдет из все более и более расширяющегося монастыря, оставив его на Феодосия, некогда юношей пришедшего к нему, да так и оставшегося здесь. К этому времени монахи, жившие на горе, построят себе кельи, церкви, продолжат расширение системы подземных пещер, заведут свое общее хозяйство. Станут известными на всей Руси.

При Феодосии монастырь укрепится еще больше, ведомый твердой рукой настоятеля. Он станет крупным хозяйством, одним из центров религиозной жизни страны, значительной политической силой. Голос Феодосия, выражающий мнение Печерского монастыря, будет раздаваться против княжьих усобиц, за единую Киевскую Русь, против католичества. К этому голосу станут прислушиваться и в княжеских палатах, и в деревенских избах. Князья и воеводы, выступая в поход, будут просить благословения у настоятеля, стоящего ближе к Богу и, значит, лучше знающего, что хорошо и что плохо для государства.

Ярослав, хорошо понимая возрастающее влияние христианства на умы людей, хотя язычество еще долгие годы будет сильно в деревнях и районах Севера, и заботясь об укреплении своей власти, как власти, идущей от Бога, перенесет тело брата, князя Глеба, и положит рядом с телом Бориса в Вышгороде (именно Борис и Глеб станут первыми святыми Русской православной церкви. Наряду с Антонием и Феодосием). Их общая могила начнет привлекать к себе на поклонение множество народа, как мучеников, принявших смерть, но не переступивших божеский закон братской любви. В 1044 году, видимо сомневаясь, что его дяди – Ярополк и Олег – были в свое время действительно крещеные, он прикажет крестить их останки, а потом захоронить их уже в церкви.

Так же, как и отец, Ярослав будет непримирим к язычеству – идеологическому. То бытовое, что объясняло и облегчало работу на земле, христианство будет потихоньку приспосабливать к себе, давая дням старых языческих праздников и определенного вида работ на земле своих святых, которые понемногу в сознании людей будут сливаться со старыми божествами природы и земли, а потом и вытеснять их. Неторопливо, век за веком. Но когда старая вера покушалась в своих действиях и словах на власть, тут власть не знала сомнения и жалости, понимая, что, хоть раз уступив, можно в конце концов потерять все, что создавалось с таким трудом. И поэтому он казнит в Суздальской земле волхвов, пытавшихся искать ведьм – ворожеек голода. Ибо голод – это наказанье Божье, а не людское, карать же за грехи – дело князя, а не мира.

Поэтому растет и ширится на Руси книжная мудрость, в которой ныне христианство видело поддержку, ибо книги выходили из православной среды, среды первых книжников – монахов и духовенства. Еще Владимир отдавал сыновей своих приближенных к ним в обучение, ныне его сын поступал так же – в Новгороде он набрал у старост и священников 300 человек детей для обучения грамоте. Так же поступал и в других городах, начиная с Киева.

Собрал знатоков греческого языка и приказал им переводить на русский язык книги духовного содержания и переписывать-распространять уже переведенные. Из них и была составлена первая библиотека, хранившаяся по приказу Ярослава в храме Св. Софии Киевской. На основе этой библиотеки, привлекая переводчиков-книжников и иных духовных лиц, начал обучение не только детей, но и взрослых, тех, кто готовился посвятить себя служению Богу.

Любил читать и сам князь, часто посвящал этому занятию всю ночь напролет. Приохотил к чтению и своих детей, сыновей и, что в то время было совсем диковинным, и дочерей. (Его дочь Анна, будущая королева Франции, умела читать и писать, в отличие от своего неграмотного мужа-короля.)

Грамотность все шире распространялась по Руси – сейчас известны надписи-автографы на различного рода ремесленных изделиях, надписи на стенах церквей, знаменитые новгородские берестяные грамоты, от хозяйственных записей и школьных записей маленьких грамотеев до деловых и любовных писем.

Ярослав Мудрый. Художник Н.К. Рерих

Постепенно зарождается и русская литература. Летописи, начинающие записываться из года в год по монастырям, церковные поучения, скоро появятся жития первых святых Русской земли, писанные их почитателями. Незадолго до своего избрания митрополитом Илларион напишет «Слово о законе и благодати», гимн земле и ее первым князьям, создававшим и защищавшим ее.

Записывается и первый свод законов – Русская Правда Ярослава. Первым не в том смысле, что до него законов не было, но первый письменный свод. До него были законы обычая и опыта, тот самый устный «Закон русский», упоминаемый в договорах с Византией во времена первых князей и существовавший задолго до них. Ныне закон становился крепче, ибо, написанный, он был для всех един, не допуская дополнений и переиначивания. Может быть, с этих времен и зарождается пословица, мол, что написано пером – не вырубишь топором. Закон – это порядок. Его, порядок, и защищала Русская Правда статьями своими, записанная при князе Ярославе.

Закон, считал князь, должен защищать каждого русича от насилия, обид, бесчинства всех ближних и дальних. И когда в Константинополе ссора между греческими и русскими купцами привела к убийству одного из его подданных, Ярослав не мог остаться равнодушным. Его попытки наказать обидчиков при помощи императорских законов кончились ничем – греки не пожелали как-то реагировать на протесты киевского князя. И тогда тот решил доказать, что если и есть еще закон, то это тот, который некогда Византия внимательно запоминала из уст Олега и Игоря.

Русское войско во главе со старшим сыном Ярослава – Владимиром – в 1043 году пошло походом на Константинополь. У западных берегов Черного моря их постигла первая и главная неудача – налетевшая буря разметала и частью потопила флот.

Приспособленные к речным просторам, неглубокие по своей осадке – чтобы было удобнее перетаскивать их через пороги и из реки в реку – русские ладьи всегда плохо переносили гнев морских стихий. И на этот раз стихия победила – несколько десятков ладей были разбиты о прибрежные скалы и потонули в морской пучине.

Чтение народу Русской Правды в присутствии великого князя Ярослава. Художник А.Д. Кившенко

Так что шести тысячам воинов пришлось высадиться на берег. Тем, кто не канул в море, когда их суда шли ко дну.

Во главе их стал воевода Вышата, решивший пробиваться на родину. Но ему и его войску не повезло – по приказу императора Константина Мономаха они были взяты в кольцо быстро подошедшими из разных провинций войсками. Измученные беспрерывными атаками неприятельской конницы, без продовольствия, русские долго отбивались, но в конце концов были побеждены. Часть из них попала в плен, где их, включая и воеводу, ослепили – на страх всем будущим колебателям спокойствия империи.

Византия уготовила сходную судьбу и той части русского войска, что осталась на кораблях-ладьях. Против них был брошен сильный флот, прикрывавший Царьград. Однако Владимиру и его воинам удалось на этот раз то, что не смог сделать Игорь со своей дружиной в 941 году – несмотря на то, что корабли греков были мощнее и лучше вооружены, в том числе и «греческим огнем», русские разбили их в долгом морском бою, после чего вернулись на родину, скорбя о пропавших товарищах.

Но война еще не кончилась, лишь начавшись. Были и еще стычки-сражения – слишком во многих местах соприкасалась Византия и Русь, чтобы не иметь возможности сечи, когда есть желание. Желание стало исчезать лишь на исходе третьего года противостояния – и лишь в 1046 году между двумя странами был подписан мирный договор. В знак дружбы император совершит для взаимоотношения с другими странами немыслимое, но для Руси становящееся привычным: отдаст за сына Ярослава, Всеволода, свою дочь.

Византийский император будет не одинок, желая сделать Ярославов дом своей родней, об этом мечтали многие в Европе тех лет. И самым достойным, с точки зрения князя Киевской Руси, это удавалось. Брат Всеволода Изяслав был женат на польской принцессе. Их братья, другие сыновья Ярослава, – на дочерях маркграфа Саксонии и графа Штаденского. Сам же великий князь имел женой дочь шведского короля Олафа Индигерду. Их дочь Анна выйдет замуж за французского короля Генриха I, ее сестра Анна – за короля Норвегии Гаральда, оставившего потомкам песню о красоте своей возлюбленной. Третья дочь Ярослава, Анастасия, станет королевой Венгрии. А его внучка, дочь Всеволода, Евпраксия – германской императрицей.

Ибо к этому времени Русь Ярослава, продолжавшего в отношениях с внешним миром политику отца и деда, стала государством, с которым уже нельзя было не считаться.

Начав еще с Мстиславом борьбу с Польшей и отвоевав у нее взятые еще Болеславом города Червенской Руси, Ярослав потом протянет ей руку дружбы и помощи: поляки будут испытывать все более усиливающееся давление Германской империи, Чехии и прибалтийских славян. Ярослав подтвердит дружбу, отдав за короля Казимира I свою сестру и взяв за сына сестру короля.

Двигалась Русь и на северо-запад – власть ее утверждается в землях чуди, и в 1030 году на западном берегу Чудского озера был основан город Юрьев (ныне – Тарту). Юрьев же – оттого, что в крещении имя Ярослава было Георгий, в честь святого Георгия Победоносца, со временем ставшего самым любимым на Руси святым.

Георгий – это и Юрий, и Егор. Считалось, что Юрий – княжеская форма имени святого, имя Георгий предназначалось для княжеского окружения, простой же люд звался Егорами, Егориями. С этих земель ходил Ярослав-Юрий походами на балтийских ятвягов, на Литву.

Покончив с печенегами, но зная, что в Степи они не единственные, – уже множились рассказы о страшных врагах вчерашнего неприятеля, половцах, – Ярослав продолжал строить начатые отцом города-крепости, прикрывающие юг. Мудро рассудив, что всякий пришедший оттуда кочевник вряд ли упустит возможность ограбить оседлого соседа. И, значит, города эти еще пригодятся.

Исходя из этого же посыла, что крепостей на направлениях возможных ударов неприятеля никогда не может быть слишком много, как не может быть их избыток в новых землях, где они должны стать, кроме того, и центрами княжеского влияния, и местами средоточения торговли и ремесел, он строит и на юге, и на севере, строит на Балтике, строит на востоке, дав одному из таких новых городов свое имя – Ярославль, дошедшее до наших дней. Этот город он заложит там, где однажды на него бросится огромный медведь, с которым князь справится один на один. Павший медведь станет символом нового города, с тех пор красуясь на его гербе.

К концу правления Ярослава Русь раскинется от Карпат до Камы – с запада на восток, и от Балтийского моря до Черного – с севера на юг. С ней будут считаться империи византийцев и германцев, Швеция, Норвегия, Чехия, Венгрия, Польша, иные народы и земли. Протяженность ее границ составит порядка семи тысяч километров, внутри которых под властью киевского князя будут жить и трудиться около четырех миллионов человек. Его будут опять называть каганом Руси. И царем – от латинского Цезарь, как величали императоров Византии.

Его прозовут Мудрым, как за его всегдашнюю тягу к новым знаниям, так и, прежде всего, за то, что старался он решать дела холодным умом, не ярясь сердцем. Не как опьяняемый священной верой в свою силу и своих богов Святослав, не как горячий до остервенения Владимир: если вера в Перуне, то – без раздумья, без сомнений, которых все также должны лишиться, если в Христа – то опять верить должно не ему одному, но всей Руси.

Если битва за власть, то и брат не брат.

Ярослав холоднее: все делал хорошо, наперед подумав, без переделывания – не как отец. То есть от отца к деду, через каждое поколение видно, что дела державные все более делаются, отстраняя страсти и эмоции, холодной головой правителя. Не скажем, лучше это или хуже и для властителей, и для государства.

Просто так было: власть из опьяняющего напитка все более становилась наукой. Таков путь всех государств – все более и более науки, навыков, мастерства. Пока не выродятся они в догму, костенеющую, мертвящую, ветшающую и осыпающуюся сухой пылью.

Вместе со странами, бывшими их причиной и следствием. И народами, что это допустили…

Пока этой науке было далеко до догмы – она, наука власти, еще только творилась. Как удержать землю за собой? Кому ее доверить, чтобы не было сбоев в связи высший-низший, когда низший выполняет решаемое высшим, выполняет с охотой и страстью приобщения, творя свою часть по единому общему плану властителя?

Было полюдье – княгиня Ольга сменит его данью-уроком, сбираемым княжьими подручными. То хорошо для правителя и единства его государства. Но вот пример Византии: сильные подручные бунтуют против правителя, периодически сами садясь на трон. Дед его оставил землю сыновьям – единой с ним крови. Это лучше, чем подручники, как бы близки они тебе ни были. Но сыновья не поделили данное отцом – двое погибли, брат же их, Владимир, вновь собрал все в единых руках. И вновь роздал – и вновь его сын собирал страну в единое целое.

Ярослав Мудрый. Антропологическая реконструкция

Как поступить нынче? Оставить все одному – но обычай гласит: никого не обделяй. И Ярослав вновь поступит, как предки, – раздаст земли и города сыновьям, строго следя, чтобы не своевольничали. И веря, что сможет их удержать. В Новгород послан старший из сыновей – Владимир, умерший еще при жизни отца в 1052 году. Его сменит второй сын – Изяслав, князь Турова, которому отец назначил после своей смерти быть князем и в Киеве.

Святослав, третий сын, получил Чернигов, Всеволод – Переяславль, Игорь – Владимир Волынский, Вячеслав – Смоленск.

Почувствовав приближение смерти, раздаст сыновьям не только самые главные города, где они сидели наместниками, помощниками отца, но и всю Русь – дабы быть им там уже правителями. Изяслав уже имел Новгород, Туров, ждал его и Киев. Святославу отойдет еще земля вятичей, Рязань, Муром, Тмутаракань, Всеволоду добавится Ростов – Суздальская земля, Белоозеро и Поволжье. Трем старшим предстояло держать отеческое овладение – троим, считал Ярослав, еще можно договориться. Но все же возьмет со всех клятву не вступать во владение иных братьев. И даже веря, что будут верны его наказу, так выделил им уделы, чтобы ни у одного не собралось под рукой компактное целое, которое всегда жальче с кем-то делить, даже в мыслях. Чтобы, владея землями в разных углах Руси, яснее бы они чувствовали, что Русь – единое целое, где каждый зависит друг от друга, она же – от общих усилий всех.

Так поделил он свое собранное, сохраненное и приумноженное, не обидев, верил, ни сыновей, ни землю, их кормящую, которую ныне они должны будут оберегать вместо него. Но и твердо определив, что старший в княжеском роду становится по смерти отца великим князем, как его сын Изяслав. И как заменит его Святослав, случись что со старшим братом. Святослав, брат, но не сын Изяслава. Все князья – одна семья, и владеть Русью – старейшине этой семьи. Но семья будет разрастаться, дробиться, станет множеством семей, пока семьи эти не пойдут вновь брат на брата, доказывая путанно, что они – достойнее прочих, и, стало быть, им владеть Киевом и Великим княжеством.

Наставление Ярослава сыновьям. Художник Б.А. Чориков

Усобица пройдет по стране частым гребнем столкновений больших и малых, выпадет кровавым дождем ига. Лишь через века властители поймут, что лучше обидеть собственных детей, чем державу, им доверенную и им доверившуюся. И что она, страна, не ларец с монетами, которых хватит на всех. Но чтобы понять это, еще предстоит Руси и ее князьям разобщенными силами попытаться отбить единый железный вал татаро-монгольских ратей, ведомых Батыем, еще предстоит почти четверть тысячелетия жить под властью степного государства Золотой Орды, называясь одним из ее кусочков-улусов.

Ярослав, прозванием Мудрый, князь киевский, не сумел предвидеть это. Да и желал ли он так далеко заглядывать? Он своей волей, своим решением на какое-то время задержал все плохое, увеличил все хорошее и верил, что и идущие вслед за ним тоже будут достойны прозываться, как и он, мудрецами. Иначе зачем все усилия, коли думаешь, что вслед за тобой придут глупцы? Нет, верилось в хорошее. С этой верой он и умрет в 1054 году, князь-книжник, почитаемый всеми.

Умрет, сказав на прощанье детям и уповая, что слово его прощальное дойдет до их сердец и через их души в сердце идущих вослед поколений: «Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата».

Сразу всем, кроме самого порубежного Мономаха, вдруг стало недосуг, и начали течь тихонько разговоры, что лучше заключить со Степью мир, отказавшись все же от дани половцам, ибо ныне Русь окрепла.

Ханы поспешно откликнулись на предложенные переговоры – прослышали о решении князей предпринять общий поход, жаждали опять получить дань-откуп с князей, а уж потом прийти с неожиданной облавой. Чтобы взять еще, немереное. Мир же им не нужен – иначе откуда добыча? Да и не мог быть с ними мир, ибо в этих делах хан за хана не отвечал; договор заключал один, а грабил его лучший друг и сосед, на другой же год – менялись. Все понимали все, но Степь хотела сбить накал противостояния русских, князья не желали тратить силы на то, что и так должен был делать в силу обстоятельств Мономах, не дать ему этим совместным походом укрепиться и возвыситься. Сейчас заодно против него были и Святополк, и Олег с братом Давыдом.

Все старшие князья, кроме всего прочего не могущие простить Владимиру, что именно его сын Мстислав правит в Новгороде, – Давыд Святославович пытался там укрепиться, так город его не принял (вскоре то же самое испытает сын Святополка – Новгород привыкший к Мстиславу, по сути дела, вырастивший его, не желал перемен: князь был нужен свой, спокойный, уважительный).

И все же мир, вечный мир – отныне без выкупов и дани – был заключен 15 сентября 1101 года. Через год – опять по осени – вечность для половцев кончилась: Боняк пошел на Переяславль.

Мономах был в Смоленске и привел рать оттуда. Святополк также приготовил дружину, встать плечом к плечу с братом: киевский князь – князь всей Руси. Но и Киева, ибо половцы, пограбив переяславские земли, прошлись и по киевским. Братья преследовали Боняка день за днем, но везде видели лишь его следы – пепелище и разорение – сам же хан так в руки и не дался. Вновь ушел с добычей к себе.

И вновь Мономах предложит бить кочевников не когда они неуловимой облавой шарят по Руси, не когда они, отяжеленные добычей, исчезают как призраки в пыльном мареве, но на местах их природных кочевий, у их станов, где они беспечны, ибо чувствуют себя в домашней, привычной, степной безопасности, где их добро и их семьи, все, что они по обязанности сильного будут защищать у своего рода. Как делали они это уже однажды со Святополком.

Киевский князь, глядя сумрачным взором на очередное разорение своей земли, на этот раз согласился.

Но к марту 1103 года, когда собрались их дружины, он уже проиграл Владимиру Новгород, и поэтому его воины начали возражать против не самого похода в глубь Степи, но против его сроков, говоря, что весной погубят они и крестьян-смердов, и коней их, и пашню. Переяславский князь, также не вчера рожденный, ответил им, веря, что слово его разойдется из дружинных шатров по Руси и многие поймут его суровую правоту:

«Дивлюсь я, дружина, что лошадей жалеете, на которых пашут! А почему не промыслите о том, что вот начнет пахать смерд и, приехав, половчанин, застрелит его из лука. А лошадь его возьмет, а в село его приехав, возьмет жену его и все именье?

Так лошади вам жаль, а самого смерда разве не жаль?»

После этих слов все долго молчали, вспоминая годы и годы набегов, смертей, годы оглядчивой жизни, убивающей пугливых и делающих седыми до срока смелых. Думами о жене, детях, доме, лишиться которых можно в одно мгновение. И успеешь ли их защитить. Наконец Святополк встал. Все смотрели на него, князь же, выпрямившись, произнес: «Вот я готов уже». Мономах обнял брата. Пора было начинать сбор сил. Из Чернигова со всей дружиной явился Давыд Святославович, из Полоцка – сын Всеслава, также Давыд. Шли дружины и пешая рать с Волыни, Смоленска, Ростова.

Поход готовили тщательно – пеших воинов, главную, по мысли Мономаха, силу против нестойких душой степных конников, вооружили луками, топорами, копьями, щитами. Для них же приготовили ладьи, на которых разом и двинулись, как только Днепр чуть освободился ото льда. Проплыв до острова Хортицы, далее двинулись своим ходом к реке Молочной, несшей воды в Азовское море. Шли, выставив вперед сторожевые заставы, возглавляемые сыном Мономаха – Ярополком.

Молодой князь взял с собой в передовой отряд не только конных, но и пеших, надеясь не только заметить вражескую разведку, но и перехватить ее – по замыслу отца. Так и произошло. Половецкие сторожа оказались более беспечными и просмотрели русскую разведку. Та же по приказу Ярополка пропустила степняков мимо и, только взяв половцев в кольцо, обнаружила себя, став все более и более сжиматься вокруг противника.

Сжимать пешую удавку из щитов и копий, из-за которых русские конники отвечали половцам стрелами на стрелы. Лишь малой части степных воинов удалось прорваться, остальные полегли тут же. Но и прорвавшиеся не избегли общей участи – их по весне слабые кони скоро подставили своих всадников под русские мечи.

Здесь погиб и предводитель половецкой сторожевой заставы хан Алтунопа, хорошо известный на Руси как опытный воин, никогда не проигравший ни одной битвы. Ныне, поняли русские, время хана пришло. А может быть, начинала теплиться мысль, и всех остальных степных вождей тоже?

4 апреля жизнь ответила на данный вопрос: к этому моменту русские князья, воодушевленные легким разгромом половецкого дозора, приняли как свое предложение Мономаха – или вынудить степняков к общему, главному сражению, или разорять их станы до самого Дона, пока те все же эту сечу не примут. Половецкие ханы порешили дать бой. Зная, что идет большой поход русских, они долго совещались: принять битву, не желанную им сейчас, или уйти в Степь. Но кони еще не нагуляли силу, в лагерях было много добра, которое так просто не увезешь – особенно табуны и пленных. Да и отступив без сопротивления, не надломит ли это хоть чуть-чуть волю их воинов? И не избавит ли это навсегда от глубинного страха перед Степью русскую рать?

Они решили принять бой. Принять, по сути дела, на условиях противника: не было возможности летучим отрядам кочевников с маху ударить, взять свое, посечь, сколь успеешь, и отскочить, становясь невидимым и недостижимым для противника. Оставалась еще одна воинская хитрость-маневр, столь любимый половцами: притворным отступлением заставить противника забыться, поломать свой строй; и в этот миг слитно отступавшие степняки разом поворачивались к своим загонщикам и разом били их, думающих уже больше о личной мести, славе или добыче. Но когда ныне ханы повели своих вперед, они поняли, что этого сегодня не получится. Ибо Мономах привел из своих земель, прежде всего Смоленска, Ростова, Суздаля, кроме конных дружин, с которыми никто не мог выдержать рубки один на один, пешую рать, которая уже не раз верно послужила ему и против половцев, и против чешских рыцарей.

Только сейчас он сделал то, что ранее не всегда успевал и мог сделать, – он сумел найти время обучить свою пехоту действиям в строю, бесчисленное количество раз заставляя их размыкать и смыкать строй, делая их ряды-шеренги, вооруженные кто копьями, кто топорами, кто луками, единым целым. Веря в то, что пешая рать сможет сковать конную силу половцев, он приложил максимум усилий, чтобы она, его рать, была как можно более схожей с войском его предков – Святослава, Игоря, Владимира, чьи воины всегда гасили ответным ударом любой наступательный порыв вражеской кавалерии, в том числе и той, что была обучена биться с пешими войсками.

И сейчас, глядя на разворачивающуюся с оледеневшими лицами на поле грядущей брани пешую русскую рать, Мономах думал, что такова судьба Руси – всегда идти путем жертв, дабы избавиться от еще больших жертв-потерь. Как опытный полководец и умелый воин, он понимал, что конные лучники – самый страшный вид войска, недаром Византийская империя уже сотни лет все свои главные победы одерживает с помощью именно так привыкших воевать варварских союзников. И таким же войскам проигрывает, как и ее предшественница – Римская империя.

Пехота не может противостоять конным стрелкам, какие бы ни были у тебя большие щиты и мощные луки: у врага такие же стрелы и свобода маневра, и победа будет за ним. Должна быть. Так считалось всеми, сведущими в войнах. Святослав не потому противопоставил коннице Византии пехоту, что не догадывался об этой истине, – нет, догадывался, но знал и другое: византийская кавалерия не имеет лучников и может рассчитывать лишь на ближний бой, его же рать не может достойно принять конное сражение: слишком много войн велось им, и слишком долго – годы и годы – надо готовить воина, умеющего бить стрелами с седла и с седла же умеющего владеть всеми видами оружия. Так же думали и на Западе – там вообще считалось, что пехота не может противостоять коннице, даже если у той нет луков. При том же Гастингсе Вильгельм Завоеватель разгромил войско противника, имитировал бегство своих рыцарей – пехота Гарольда бросилась ей в догонку и вся полегла под мечами конников. Устав ордена тамплиеров долгие годы самого значимого ордена крестоносцев, отличавшегося самым строгим внутренним распорядком, не запрещал пехоте разбегаться, если ее атакует кавалерия. Уставы же воинственного Тевтонского ордена просто отрицали возможность равноценной борьбы конного с пешим.

Тут же против Мономаха шли конные лучники. Но против них некого было больше выставить – и встали те, кто, пожертвовав собой, должен был погасить порыв конных лав, смешать их и подставить под удар русских конных флангов.

И сейчас на них накатывала бесконечная конная лава-туча, идущая неторопливо и неотвратимо, показывая всю меру противостояния Степи и леса, всю меру ненависти и невозможности мира. Степняки приближались медленно – раскисающая уже после зимы земля сдерживала движение, да и атака конницы неудержима лишь на последних десятках метров, когда конный сшибает неприятеля не только оружием, но и своей и коня массой, их движением-инерцией.

Начав подобную скачку раньше, можно было загнать коней, и так в это время еще не набравших сил после зимы. Они двигались неторопливо и – в лоб, отбросив все хитрости Востока, желая раздавить, расплющить, стереть с лица земли тех, кто смеет противостоять их извечному праву силы на весь окружающий мир.

Уже много лет не было такого исступленного желания сечи и смерти, и обе стороны это почувствовали сразу. Летописец потом запишет: «И двинулись полки половецкие, как лес, конца им не было видно, и Русь пошла им навстречу». Да не князья-защитники, не их дружинники – воинские подручники, но вся земля встала на пути лав, заслонив собой семьи и дома.

Степная атака шла волнами – на пешую рать, раздавив которую, понимали половецкие вожди, можно будет добить бегущих и бросивших оружие, тут уж точно конный всегда будет сильнее, и разобраться с конными дружинами князей, могущих противопоставить численности половцев лишь свое воинское умение. Но и степняки не вчера сели на коня и взяли в руки саблю – может быть один на один русич и одолеет, но трех ему в одиночку уже не свалить.

Значит, главное сейчас – центр русского войска, где ощетинилась копьями низкая для конного стена щитов.

Первая волна половцев выпустила ливни стрел, но щиты прикрыли. Не всех и не все – были убитые, были раненые.

Степняки не стали более тратить стрел, хотя могли бить на выбор, – у русских лучников было меньше, но решили сбить порядки противника рукопашным ударом кавалерии. Сыграло свою роль и презрение конного к пешему, на которого так удобно смотреть сверху вниз, и желание поскорее покончить с сопротивляющимися.

Масса конных людей начала давить на пеший строй, ощетинившийся длинными копьями. Но в каждом бою, в каждом войске всегда есть более смелые, более сильные и умелые, более удачливые, наконец, чем все прочие.

И сейчас они сумели миновать русские копья, прорвать первый ряд пешей рати и оказаться за их спинами, начав быстро-быстро бить сверху тяжелыми саблями, могущими при таком ударе целиком развалить человека. Но недолго падали вниз мерцающие полукружья половецких сабель – стоявшие за копьеносцами ратники ударами топоров-секир перерубали коням ноги, и те валились на землю – на кинжалы русских. Или удар топора – страшный не только остротой разящей стали, но и просто своей силой из-за веса лезвия и длины ручки – перерубал-выбрасывал степняка из седла, где его добивали теми же топорами, кинжалами, мечами.

Волна за волной накатывала степная конница на русский волнорез – он пятился-подавался лишь на считаные шаги и тут же упруго выгибался обратно, пропуская через себя лишь редкие капли отдельных храбрецов, которых добивали тут же, не давая времени осмыслить всю ненужность своего геройства. Перед русской пехотой образовалась мешанина из мечущихся и умирающих лошадей, из мертвых и пытающихся выползти за пределы достижения русских копий степных всадников. Новые атаки – ханы это видели – становились все сложнее и сложнее. Пока не стали невозможны.

Половецкие полководцы решили было отвести свое войско, дабы, перегруппировав, попробовать новый удар в новом месте. Но не успели: Мономах дал сигнал, и по степнякам с флангов стеганули русские дружины, взяв половецкого кабана в стальные клещи мечей.

Боковой удар свежих войск на свежих конях сломил мужество неприятеля, и он ударился в массовую панику-бегство. Их преследовали на тех же свежих, тренированных на долгий круглогодичный бой лошадях – и поэтому спаслись немногие. Степь потеряла в этот день много тысяч своих храбрых и умелых воинов, включая двадцать ханов, имена которых десятилетиями вызывали зубовный скрежет ненависти и страха: Уруссоба, Кчия, Арсланопа, Китанопа, Куман, Асупа, Куртх, Сурьбан и иные.

А одного хана – Белдюзя – взяли в плен дружинники Святополка живым. Хоть и израненным – и грязного, окровавленного привели к киевскому князю. Хан предложил за свою жизнь и свободу большой выкуп, но Святополк отправил его к Мономаху, командовавшему битвой и должному после нее принимать самые главные решения. Ибо отпустить хана значило простить все, приняв правила степной игры.

Именно сейчас, когда все только начали распрямляться.

Мономах так и ответил половцу: «Это ведь не мы одолели вас, это клятва одолела вас. Ибо сколько раз, дав клятву, вы все-таки воевали Русскую землю? Почему ты не наставлял сыновей своих и род свой не нарушать клятвы, но проливали вы кровь христианскую?

Да будет теперь кровь твоя на голове твоей!» Князь двинул рукой, и его ближние дружинники крест-накрест махнули саблями. На это молча глядели многие пленные. И русское войско, знавшее не хуже своего вождя меру воздаяния за свершаемое.

Лишь самый краткий отдых позволили русские князья своему войску после окончания битвы и преследования-разгрома – и как только запаленное дыхание людей и лошадей не стало слышно по степи, как только перестали дрожать руки, державшие оружие, воины двинулись вперед. Надо было докончить начатое, разорив все, что можно, дабы отбить и возможность, и охоту новых набегов на годы и годы.

Было захвачено и разбито множество половецких станов-лагерей: тысячи русских пленных, бывших там, вернулись в свои дома, десятки тысяч лошадей, главное богатство степняков – на них уже не прийти облавой степному воину – угнали на Русь, множество иной добычи увезли в эти дни в Переяславль и Киев, Чернигов и Смоленск, Ростов и Суздаль, в иные города – страна возвращала украденное у нее за многие годы и десятилетия.

Русь колокольным звоном встречала победителей, но те – а особенно их вожди – еще не собирались предаваться беспечному покою. Князья знали, что еще живы и в своей силе Шарукан и Боняк, те, кто уже давно считался по праву главными врагами южнорусских княжеств. Ныне – после разбитых и усмиренных, хотелось верить, надолго, донских половцев, – должно было прийти и их время.

Это чувствовали и в лесу, и в Степи. Правда, в ней по долголетней привычке к обратному эта истина усваивалась более туго, хотя год с лишним все было вообще тихо, потом же Боняк, не зная, как можно жить иначе, начал опять осторожно пощипывать приграничные земли. Так, поздней осенью 1105 года он ограбил несколько приднепровских сел у Переяславля и тут же юркнул обратно, не дожидаясь даже признака погони. То же самое половцы трижды повторили в следующем году – один раз их гнали до Дуная и отбили награбленное, а в последний они рассыпались от русских как капельки ртути от удара и бежали, хватая на ходу лишь коней – добычу, которая сама себя может везти.

В этот, третий, раз с Боняком уже был и Шарукан, глава донских орд, которые, чувствуется, за три прошедших года начали понемногу забывать липкий ужас большого разгрома. Видно было по всему, что необходим был еще один урок, дабы все запомнилось крепче и лучше улеглось по полочкам в буйной степной голове. И урок был дан.

В 1107 году, в августе, вновь Боняк с Шаруканом привели все свои силы большим походом, пригласив к нему многих ханов из других орд. Их общие силы осадили Лубен, но предусмотрительный Мономах, чувствуя, к чему идет дело, еще с лета спрятал в Переяславле сильную дружину, состоящую из дружин многих княжеств и городов. С ней и пошел князь Владимир против врага. Даже не пошел – полетел, ибо его войско, с ходу переправившись через Сулу, так скоро упало на степняков, что их разведка не успела среагировать на передвижения врага.

Ханы были настолько не готовы к битве, что даже не успели отдать приказ развернуть боевые стяги-знамена. И тут же решили, что и нечего их разворачивать – время есть только на то, чтобы бежать и спасаться. Так они и поступили. Как самые мудрые и многоопытные, они бросились в Степь конными, некоторым же из подданных, менее умным и дисциплинированным, но более ленивым и беспечным, бежать пришлось пешком. А куда убежать в степи пешему от конного? До первой кочки, на которой удобнее вытянуть шею – либо под саблю, либо под аркан.

Все убегавшие в беспамятстве пешими уже никогда не грозили русским границам. Как и большинство конных, ибо их преследовали зло и неутомимо, до самой реки Хорол, где Шарукан, пожертвовав всем своим сопровождением и телохранителями, сумел уйти. Не имевшие телохранителей или бывшие ими легли в ковыле. На десятки верст, куда их складывали русские, не желавшие их более видеть у своего дома. Никогда.

Новости в степи бегут быстро – почти столь же быстро, как бегут по ней испуганные пожаром звери. И решения по ним принимаются быстро – у медлительного больше шансов потерять возможность что-либо решать завтра. Вместе с жизнью. И уже в январе 1108 года орды хана Аепы, кочевавшие недалеко от границ Руси, захотели с ней мира и дружбы.

Им было дано просимое – и единый монолит половцев был нарушен, ибо Аепа просил не даней, а возможности и права выжить, если его дорога пересечется с русским путем. Все ближе этот путь подходил к кочевой тропе Шарукана, вождя донцов, от которых было больше всего забот и хлопот.

Но Мономах решил хлопоты постараться поделить поровну, и в начале 1109 года по его примеру переяславский воевода Дмитр Иворович отправился вместе с конницей и пехотой, развалившейся в санях, полюбоваться зимним Донцом. Снег искрился и поскрипывал, солнце играло на льду разноцветными зайчиками, глядя на которые Дмитр повторял наказ князя: вызнать, где зимой раскинуты станы, и много ли коней и оружия, и готовы ли шарукановы воины к летнему походу? И главное, так пройтись по половецким станам, чтобы и летом помнилось, а сейчас зналось – никогда не будет в степи покоя, коли воюет она с Русью.

Все веленное воеводе удалось. Придя к Донцу, он разгромит конные сотни половцев, измотав их пешей ратью и добив атаками дружин с флангов. А потом пройдется по их лагерям, громя их, освобождая пленных и забирая добычу – то, ради чего и рискует степняк жизнью. Привез он своему князю и тайное знание, выданное не слишком сильными духом пленными, – стоит на Дону и готовится Шарукан к летнему походу, пишет ласковые письма на Днепр Боняку, зовет его с собой. А тот не против, желая вновь пощупать крепость русских границ, почувствовать щекочущий запах гари вчерашних домов сегодняшних твоих рабов.

Надобно было сбить половцев с их забывчивого желания, и объединенные дружины Киева, Переяславля и Чернигова по весне 1110 года пошли к городу Воиню, туда, где был незримый рубеж со зримой Степью. Здесь и встретили русские полки половецкие орды, шедшие за добычей и славой. Но не за смертью – и потому, увидев блеск русских мечей, степные конники резко повернули своих лошадей и затерялись вдали. Русская земля еще год могла жить спокойно. Еще один год мира в череде бесконечных лет войны.

Бегство половцев с поля боя и преследование их русскими войсками. Радзивилловская летопись

Год лучше, чем день, но мира хотелось не от лета до лета, но навсегда, и русские князья решили следующим, 1111 годом пойти как следует почистить Степь, а если получится – то и окончательно сломать половецкий хребет, сил уже, мыслилось, для этого хватало. Общих сил единой Русской земли.

На этот раз князья задумали не очередной военный поход, но поход всей Руси. Они обратились с просьбой к митрополиту Никифору, и он в их войско – из дружин Святополка, Мономаха, Давыда и Олега Святославовичей и их сыновей, из пешей рати, собранной со многих русских княжеств, – прислал епископов и священников. Чтобы всем было видно: идет не войско на войско, но вера на веру, вера защитительная на веру грабительскую.

Войско пошло походом на Степь 26 февраля 1111 года – вновь победило мнение Мономаха о том, что половцев нужно бить по зиме, когда кони их слабы, люди не ожидают удара, морозы же главные прошли, и русским, привычным к холодам, уже не страшна снежная бесконечность дороги.

Из епископских ворот Переяславля перед ратью вынесли большой крест, и под церковное пение войско пошло творить великий подвиг защиты родной земли, зная, что не каждому из них суждено уже вернуться обратно. Шли скоро – чуть ли не по тридцать верст в день, спешили встретиться с теми, кто год за годом отрывал их от мирной жизни.

Впереди главного войска – на полперехода – шли конные дружины разведки, готовые к любой неожиданности этих сначала русских, потом ничейных, а теперь уже половецких земель. Но все было тихо. 7 марта на реке Ворскле, пройдя более 250 верст, русская рать вновь помолилась о грядущей победе перед большим крестом, воздвигнутом на прибрежном холме. Помолившись, вновь двинулись к Дону, где ждали своего часа основные силы половецких ханов. На горизонте стали иногда появляться и половецкие разъезды-разведки. Чувствовалось, что степное войско где-то неподалеку, и битва отныне могла грянуть чуть ли не каждый час.

После Донца русские полностью изготовились к битве, надев на себя все доспехи и взяв в руки оружие, и дальше пошли уже боевым порядком-строем, медленно, сберегая силы для, чувствовалось, близкого боя. Но неприятеля все не было, он собирался в глубине степи с силами и духом, пока отдав свою столицу Шарукань. По названию городок, а по сути – скопище глинобитных домиков, шатров и кибиток, прикрытых невысоким валом, способным отразить наезд-набег соседа, такого же, как Шарукан, степного рыцаря удачи.

Подойдя к городку 19 марта, князья послали вперед священников, дабы они молитвенным пением напомнили всем бывшим там русским людям о том, какого они корня, и пусть помогут они своим братьям, ныне пришедшим отомстить за общие обиды. Молитвы не только пробудили память у сидевших в городке православных, но и разум – у всех остальных: вожди Шарукана вышли из-за ворот городка и сдали его на милость победителя. Милость была оказана – жизнь и свобода были дарованы. Лишение же пленных, табунов и богатства половцы посчитали удачей, ибо все ныне взятое у них было когда-то отнято и ими. Но иначе – среди крови, огня и смертных криков.

Утром Мономах двинул войско к еще одному осиному гнезду, притаившемуся невдалеке, – городку Сугрову, откуда не раз лихие наезды проходились по Русской земле. Сугров был укреплен более Шарукана: и вал насыпан повыше, и колья по нему натыканы, так что и защитники его были посмелее, решились не сдаваться, а биться с неприятелем, веря, что главное войско, к которому уже кинулись гонцы, придет на помощь.

Помощь не пришла, и половцам довелось испытать то, что они всегда предлагали весело другим, веря в свою силу, – стать защитниками своего городка. Но они слишком привыкли находиться снаружи стен штурмуемых крепостей, и теперь у них плохо получалось иное. Их также решили вынудить посчитать приступ избавлением, и пока начали закидывать их деревянные бастионы горящими стрелами и огненной паклей.

Сухое дерево, включая и оборонительный частокол, высушенное уже ярким солнышком, дружно занялось. Воды никто не догадался заготовить заранее – и ноне запылало все. Русские, подождав, когда загорится пожарче и когда огонь сгонит с вала его защитников, тараном вынесли главные ворота и взяли город. Когда уходили, город уже догорал, скрывая в огне всех тех, кто предпочел смерть плену. Выбравшие жизнь понуро двигались в русском обозе, позади войска, шедшего к Дону, туда, куда со времен князя Святослава путь Руси был перекрыт всякого рода-племени кочевыми ордами.

Войско молча стояло на берегу реки, глядя на ее глубокие, спокойные воды и вспоминая, что приходило с ее берегов и что стоило до них дойти. Наконец среди всеобщей тишины Мономах сошел с коня, снял шлем и зачерпнул им донской воды. Поднял так, чтобы было видно всем – и все увидели, как плеснула солнечным лучом чистая вода в золоченом шлеме. И выпил ее, символ скорой победы.

За ним пили Святополк, Давыд Черниговский, младшие князья, их дети и племянники, бояре-воеводы, дружина, все войско.

На утро разведка донесла, что невдалеке, на речушке Сольнице, собираются степные силы. Русские длинным походным шагом пошли туда, намереваясь поспеть до того, пока там соберется вся Степь, и желая, надеясь громить ее частями. Степное воинство роилось вдали, то смыкаясь в плотную тучу, то растекаясь, подобно маслу на блюде, по всему окаему. Но не исчезало окончательно – и становилось ясно, что и не собиралось.

Ханы уже приняли решение дать бой, и суждено ему было произойти здесь, в этом месте.

Князья выехали перед войском и расцеловались на глазах у всех, прощаясь. Все старое было забыто и отринуто, ныне никто не знал, кому суждено выйти из сечи. То же самое начали делать и воины – прощаясь и со старыми друзьями, и с только что знакомыми, побратимами, породненными единым строем и общей судьбой: победить или умереть.

О том же сказал и Мономах, напомнив слова Святослава Игоревича, изреченные в далекой Болгарии, что некуда уже ныне деться, но предстоит сражаться, хотим мы того или не хотим. И что он, Святослав, станет крепко и пойдет впереди всех. И еще сказал князь Владимир, что нет среди них, наверное, ни одного, в семьях которых не было бы убитых, искалеченных, ограбленных, плененных теми, кто сейчас стоял против них. И пришло ныне за все воздать по заслугам. А закончил просто: «Здесь смерть нам: станем же крепко».

Они встали, и в сумерках 24 марта на них двинулось никогда еще не виданное и изумляющее своим числом половецкое войско. Не виданное и своим маневром, ибо, наученные горькой практикой фланговых ударов, они теперь решили равномерно ударить-смять все войско Мономаха, и поэтому удар одновременно пришелся и по центру русских, и по обеим их флангам. Степняки лишь на считаные минуты остановились перед неприятельским строем – дать залпы из луков – и тут же, не отступая, не перестраиваясь, пошли врукопашную, веря, что их достаточно для того, чтобы прорвать русские порядки, расщепить их, а уже потом добить.

Бой перемещался долгое время лишь на несколько шагов вперед-назад, но наконец воины Мономаха, более привычные к строю и тесноте рукопашного боя, начали все ощутимее нажимать на врага, не ставшего ждать окончательного перелома и отступившего еще многими силами в то время, как на землю пала ночь.

Через день, через два Степь начала приходить в себя, подошли и еще многие сотни и тысячи воинов, и опять можно было попробовать решить вопрос с русскими не хитростью, но силой.

Князья подумали так же и, прознав о новом скоплении врага, решили идти ему навстречу.

Как и три дня назад, Мономах был на правом фланге построившегося к битве войска, Святополк в центре, Давыд с сыновьями и племянниками – сыновьями Олега – слева. Войско построилось, готовое, как всегда, отразить все атаки, но внезапно Мономах увидел, что неприятель готовится не просто ударить по его войску, но окружить его целиком. И увидел, что сил для этого у ханов достаточно – все вокруг было черно от их воинов. На этот раз не только конных, но и пеших. И тогда князь Владимир приказал не ждать воли половцев, но навязать им свою и двинул русское войско вперед, на врага.

Как бы вторя людской брани, в небе разразилась буря, и русский полководец решил использовать ее: он приказал своему правому крылу забирать еще правее, лишь затем завернув его на степняков. Получилось по задуманному – и половецким воинам приходилось отворачиваться не только от русских стрел и блеска мечей, но и от дождя и ветра. Но они держались. И так крепко, что почти шестидесятилетний Мономах сам повел избранную дружину вперед.

В это время пришла просьба о помощи от Святополка, принявшего на себя главный удар противника. И Мономах повел туда под своим стягом переяславцев. Его боковой удар отрезвил степняков и дал передышку киевлянам. Они начали понемногу пока идти вперед. Вперед также шаг за шагом пошло и правое русское крыло, и, наконец, они сделали то, на что их с самого начала нацеливали князья-полководцы: вбили клин между конными лавами, между пешими и конными и теперь терзали каждый отряд отдельно, не давая им более выстроить единую линию-цепь.

И каждое из этих звеньев бывшей общей цепи вскоре почувствовало, что оно слишком одиноко и брошено оно, одно, против всех воинов Руси. У страха глаза велики – внезапно, почти все одновременно, половцы бросились в отступление, к спасительному Дону. Их догоняли и рубили, рубили, но бегущие уже ничего не замечали, мечтая лишь об одном – выжить. Их долго преследовали сначала по полю, усеянному телами павших, а потом по все более и более чистой степи – и все равно половцев полегло в бою более десяти тысяч. И были еще тысячи пленных, которые скоро сами стали выходить к русскому обозу, зная, что лучше сдаться самому и сейчас уставшему победителю, чем завтра попасть под облаву.

Русское войско взяло громадную добычу – вся Степь пришла на этот бой, и вся она оставила здесь свое богатство. Груды золота и серебра, оружия, утвари, ковров, прочего добра лежали посреди лагеря, дожидаясь дележа по стародавнему обычаю: сначала князь, потом – бояре, дружина, затем – войско. Но Мономах – по сговору со всеми князьями – поломал и этот обычай, как доселе ломал привычки боя со степняками. Он на общем сходе объявил, что вся добыча принадлежит только войску – за заслуги перед Русью, князьям же хватит лишь славы.

Слава была великая – по всей Европе, в Константинополе и Риме, в Германии, Польше, Венгрии, Чехии, в иных странах эхо донской победы было сравнимо с самыми громкими битвами крестоносцев. Так же, как и русские, сдерживавшие великий натиск Востока.

Современники видели в Андрее набожного и благочестивого человека. Его всегда можно было видеть в храме на молитве, со слезами умиления на глазах. Хотя его княжеские тиуны позволяли себе грабительства и бесчинства. Андрей всенародно раздавал милостыню убогим, кормил чернецов и черниц и за это слышал похвалы своему христианскому милосердию. Нередко по ночам он входил в храм, сам зажигал свечи и долго молился перед образами.

К числу благочестивых подвигов князя, составивших его славу, относились и войны с волжскими булгарами, мусульманами. К востоку от Владимиро-Суздальской земли, на Волге, находилось царство Болгарское. Болгары давно уже жили не в ладах с русскими, делали набеги на русские земли, да и, вообще, были конкурентами в торговле, и князья не раз ходили против них: такие битвы считались богоугодным делом.

Защищая и созидая свою землю, Андрей идет в 1164 году очередным походом на Волжскую Булгарию, очередным для Руси. На войну он приказал взять икону Богородицы, вывезенную им из Киевской земли, которую ныне несло духовенство под знаменами.

Андрей в этом походе победил – булгарский правитель бежал, и русское войско взяло город Ибрагимов. Победу приписали иконе, и константинопольский патриарх по просьбе князя Андрея утвердил 1 августа – день чуда – великим православным праздником: днем Спаса, ибо в этот же день император Византии Михаил разбил арабов, что приписывалось действию животворящего креста и хоругви с изображением Христа Спасителя. Так на Руси стали отмечать праздник Спаса. По инициативе князя Андрея страна получила и еще один новый государственный праздник – Покрова (1 сентября).

Князь целенаправленно использовал авторитет веры в делах установления своей власти, Богородица в сознании людей становится небесной покровительницей княжества, княжества богоизбранного. Что подкреплялось созданием ряда-цикла литературных произведений – «Слово Андрея Боголюбского о празднике 1 августа», «Сказание о победе над волжскими болгарами 1164 года и праздновании 1 августа», «житие Леонтия Ростовского».

Культ Богородицы становится основным в княжестве – в противовес культу Св. Софии Киева и Новгорода. И, как бы противопоставляя себя иным городам и княжествам, разворачивает Андрей и крупномасштабное каменное строительство; во Владимире кроме церкви Успения он строит монастыри Спасский, Вознесенский; соборный храм Спаса в Переяславле, церковь Св. Федора Стратилата, знаменитейшую и поныне церковь Покрова при устье Нерли. В своей резиденции, замке Боголюбово, он строит соединенный с дворцом храм Рождества Богородицы – точное подобие храма Покрова на Нерли: пол из толстых листов меди, на хорах – из майоликовых плиток. Фрески, драгоценные утварь и ткани. Все было подчинено одному – показанию особости и силы земли-княжества. А, значит, и ее правителя.

Но далеко не так благосклонно отнесся к желаниям Андрея патриарх Лука Хризоверх, когда Андрей обратился к нему с просьбой посвятить в митрополиты во Владимир своего любимца Феодора. Этим нововведением Андрей хотел решительно возвысить Владимир, зависевший от Ростовской епархии; тогда Владимир не только стал бы выше Ростова и Суздаля, а получил бы еще первенствующее духовное значение в ряду русских городов иных земель. Но патриархи, следуя давнему обычаю восточной церкви, не легко и не сразу соглашались на всякие изменения в порядке церковного управления. И на этот раз патриарх не согласился на такую важную перемену, тем более что ростовский епископ Нестор был еще в живых и, преследуемый не любившим его Андреем, бежал тогда в Константинополь. Однако спустя несколько лет, в 1168 году, Феодор, съездив в Царьград, выхлопотал себе посвящение если не в сан митрополита, то в сан епископа Ростовского. По желанию Андрея он, хотя и числился ростовским, жить должен был во Владимире; на это патриарх дал дозволение. Таким образом, его любимый Владимир, если не мог в духовном управлении получить того первенства, которое принадлежало Киеву, по крайней мере делался выше Ростова как местопребывание епископа.

Церковь Покрова на Нерли

Феодор настолько возгордился, что, подобно своему князю, ни во что не ставившему Киев, не хотел знать киевского митрополита: не поехал к нему за благословением и считал для себя достаточным поставления в епископы от патриарха. Так как это было нарушением давнего порядка на Руси, то владимирское духовенство не хотело ему повиноваться; народ волновался. Феодор затворил церкви и запретил богослужения. Если верить летописям, то Феодор, принуждая признать свою верховную власть, позволял себе ужасные варварства: мучил непокорных игуменов, монахов, священников и простых людей, рвал им бороды, рубил головы, выжигал глаза, резал языки, отбирая имения у своих жертв.

Хотя летописец и говорит, что поступал он таким образом, не слушая Андрея, посылавшего его ставиться в Киев, но трудно допустить, чтобы все это могло происходить под властью такого властолюбивого князя против его воли. Если подобные варварства не плод преувеличения, то они могли совершаться только с ведома Андрея, или, по крайней мере, Андрей смотрел сквозь пальцы на проделки своего любимца и пожертвовал им только тогда, когда увидел, что народное волнение возрастает и может иметь опасные последствия. Как бы то ни было, Андрей наконец отправил Феодора к киевскому митрополиту, который приказал отрубить злодею правую руку, отрезать язык и выколоть глаза.

Итак, Андрею не удалось возвысить свой Владимир в церковном отношении до митрополии. Однако он наметил в этом направлении то, что спустя менее 100 лет свершилось.

Решив, как ему казалось, все вопросы, связанные с установлением своего единовластия во Владимиро-Суздальском княжестве, Андрей Боголюбский по всегдашней привычке любого властителя начал осматриваться вокруг, примечая, все ли здесь так хорошо лежит, что нельзя взять, искренне – как и все иные русские князья – считая, что ничего плохого он не делает и не желает делать, ибо он такой же коренной, свой, как и все вокруг, – и не важно, кому подчиняться малым людям различных княжеств и земель? Ему, Андрею, или другому? Ему – так даже лучше, ибо он сильнее и богаче, меньше возьмет и лучше защитит своего нового подданного-данника. И его взгляд обращается в традиционные стороны уже для северо-восточных князей: в сторону Киева и Новгорода. Ему удается временно подчинить и тот и другой город.

В Киеве, захватив который он отдал его на три дня на разграбление и сам не захотел править отсюда Русью – так истончилось значение бывшей «матери городов русских», он сажает младшего брата Глеба, а в Новгород – подручника, князя Рюрика Ростиславовича.

По смерти Глеба он решает передать Киев Ростиславовичам, но тех уже не удовлетворяет роль смиренных подчиненных при властном дяде, и они перестают следовать его воле. Тогда Андрей организует новый поход на Киев, собрав под своим знаменем около двух десятков князей с их дружинами. Но на этот раз удача отвернулась от старого князя – город не дался, и пришлось идти обратно.

Также не задался и замышлявшийся в этом же году поход на Булгарию – две недели он и князья муромский и рязанский ждали бояр с ратями. И не дождались. Это был серьезный звонок, даже звонки: то войско просто не пришло к князю, то пришло числом великое и ничего не свершило – не пожелало свершить против слабейших киевлян. Князь становился земле в тягость.

Это тонко почувствовали его приближенные – сыновья боярина Кучки, ближайшие помощники Андрея, кому он доверял безоглядно, не желая доверять мятежным старым городам. Да и новому, Владимиру, на который он также наложил тяжелые дани, готовясь к походам и против Киева, и против булгар, и воюя долгое время с Новгородом. Этим же, кучковичам, можно было, как ему казалось, доверять, ибо они долгие годы ели из его рук и глядели на мир из-за его спины. Но он ошибся, ибо история не научила его, что предают всегда только свои и что все перевороты-заговоры происходят в основном силами ближайшего окружения, которое каждый день видя не властителя, а человека, менее иных склонно прощать ему его слабости и ошибки. Главной же ошибкой Андрея стало то, что, желая быть абсолютным властителем, он не мог решить до конца, кто его союзник в этом деле, а кто его враг. Как через множество лет будет мучиться и метаться Грозный, чувствуя, что все мешают ему быть самодержцем, и не желая понять, что даже его абсолютную волю надо претворять в жизнь чьими-то руками.

Заговорщики в те времена на Руси еще не обладали опытностью византийцев, и поэтому князь смог догадаться об их настроениях, и даже дал приказ казнить одного из них. Это подстегнуло остальных.

В ночь исполнения давних планов они вынесли из спальни князя (который чувствовал витавшее в воздухе и потому спал один, за закрытой дверью) его меч, меч первого ростовского князя и первого русского святого Бориса Владимировича. Затем, для храбрости подкрепившись медом, они в самое темное время выламывают дверь и нападают на Андрея. Хороший воин и сильный человек, некоторое время он и безоружный отбивался, пока его не зарубили.

По практике и обычаю прошлых лет заговорщики правом победителя разграбили его замковую сокровищницу, попутно расправившись с теми, кто не видел в убийстве их правоты.

Однако таковых, не видевших, было мало, ибо когда во Владимире, Боголюбове, ближайших селах узнали о смерти князя, там сразу же начались мятежи – народ громил андреевых посадников, управителей княжеских поместий, сборщиков налогов. Вновь была надежда, что новая власть простит, не найдя в неразберихе дележа престола ни сил, ни времени искать виноватых. И вновь теплилась мысль, что, может быть, и не захотят искать, может быть, новый князь будет лучше. Ведь недаром говорят, что новая метла лучше метет. Лучшие люди тоже лелеяли особые мысли. Но о своем.

По смерти князя Андрея боярство Ростова и Суздаля, первых городов, где всего сильнее еще были заветы первых лет существования Руси (князь – первый среди равных, дружина-бояре – советчики-заединщики князя), решает сбросить со своих плеч тяжкое ярмо княжеского самовластия и зовет на престол двух племянников Боголюбского, надеясь вершить жизнь их руками. Но княжий город Владимир в лице своих сторонников сильной власти не захотел ситуации, когда нужно угождать многим, а не одному. Боярам, а не князю-милостивцу. Город, названный и основанный Мономахом, зовет к себе младшего брата Андрея, Михаила. Бояре повели против него борьбу и победили: новый князь ушел из Владимира, и там тоже сели лучшие люди Ростова.

Заговорщики пришли убивать Андрея Боголюбского. Старинная гравюра

Ненадолго – вновь Владимир зовет князя Михаила, но теперь поддерживает его более рьяно в рати, и молодые князья-племянники в результате разбиты. Михаил стал князем земли, взяв под себя и Суздаль, горожане которого, пойдя против своих бояр, также захотели единой властной руки.

Рядом с князем Михаилом в этом противостоянии все время находился самый младший сын Юрия Долгорукого, Всеволод, родившийся в 1154 году, названный так в честь деда, отца Мономаха, в крещении – Дмитрий (Долгорукий назовет Дмитровом городок, основанный незадолго до рождения его последнего сына). Поэтому, когда в 1177 году Михаил, давно болевший, умер, то Владимир, Суздаль, Переяславль-Залесский начнут выдвигать Всеволода как помощника и естественного преемника своего первого князя. Ростов в лице боярства будет по-прежнему за детей сына Долгорукого Ростислава. И даже когда один из них, Мстислав, захочет помириться с дядей, то ростовские сказали, что у них мира со Всеволодом все равно не будет.

Если нет мира – значит, быть войне: Всеволод выиграл 27 июня 1177 года битву у Юрьева и по требованию владимирцев ослепил племянников. Вскоре после Юрьева он громит Рязань, помогавшую его соперникам, ее князь умрет у него в тюрьме.

Началось правление Всеволода Юрьевича, прозванного впоследствии Большое Гнездо, когда его потомки – дети и дети детей – займут почти все княжеские столы северо-востока Руси.

Как начав, так и продолжит князь править другом горожан – посадских жителей, ремесленников и торговцев, милостивцем, подобно брату Андрею, новым служивым людям – дворянам, лично от него зависимым, недругом и усмирителем боярства. Лишь на одно поколение лучших людей земли, бояр, будет связывать с князьями дружба: когда их отцы и деды будут звать в свой город предков нынешних князей, звать лишь сюда и никуда более. Но раз посадив князей в своем городе, они только с годами поймут, что посадили их уже навсегда и не только в городе, но и себе на шею. Ибо, как говорит пословица, двум медведям в одной берлоге тесно: каждый хочет командовать и никто не хочет подчиняться.

Итак, началось княжение великого Всеволода. Силу новому князю придавал его союз с городами, широкими слоями городского населения.

Кроме того, к этому времени создается еще одна сила, являвшаяся опорой княжеской власти, – дворянство, то есть служилый, военный слой, зависевший лично от князя, получавший за службу или земли во временное владение, или денежно-натуральную плату, или право сбора каких-то княжеских доходов, часть которых предназначалась самим сборщикам. Единого термина еще не было, но в эту категорию младших членов дружины и княжеских министериалов мы должны включить «детских», «отроков», «гридей», «полынков», «милостников», «мечников», «виринков», «биричей», «тиунов» и многих других. Одни из них были почти холопами, другие дослуживались до положения бояр; эта прослойка была многочисленной и разнообразной.

В судьбах этих людей многое зависело от их личных качеств, от щедрости или скупости князя, а также от случая. Они знали княжескую жизнь, несли дворцовую службу, воевали, судили, скакали гонцами в чужие земли, сопровождали посольство, объезжали далекие погосты, закалывали из-за угла княжеских соперников, заковывали их в цепи, присутствовали на поединках, организовывали псовую или соколиную охоту, вели учет княжескому хозяйству, может быть, даже писали летописи. В мирное время им всегда находилось дело в обширном княжестве, где государственное переплеталось с лично-княжеским, домениальным, а во время войны они уже могли составить основное ядро княжеской рати, конницу «молоди».

При Всеволоде Большое Гнездо Владимирское княжество усилилось, разрослось, внутренне укрепилось благодаря поддержке городов и дворянства и стало одним из крупных феодальных государств в Европе, широко известным и за пределами Руси.

Всеволод очень внимательно, особенно в первые годы, прислушивался к мнению владимирцев. В этом смысле очень показательна вышеприведенная история с пленными князьями. Надо подчеркнуть, что этот факт не единичен. Большая самостоятельность, подчинение князя в ряде важнейших вопросов политики городу неоднократно отмечается (а иногда даже подчеркивается) летописцем. Ровно через год после инцидента с рязанскими князьями владимирцы снова указали князю на то, что он должен их слушаться. В походе на Торжок Всеволод проявил некоторую «слабость» и, не желая войны, предложил горожанам откупиться. Торжок был богатейшим городом на Руси, там располагались таможенные заставы, через него проходили пути из Новгорода и в Новгород. Но владимирцы не желали получать выкупа, они требовали разгрома города. Князь был вынужден уступить, и город был отдан на разграбление. Владимирцы настояли на своем.

Великий князь Всеволод III Юрьевич. Художник В.П. Верещагин

Анализ летописных источников заставляет думать, что вообще вся внешняя политика Владимиро-Суздальского княжества в конце ХII – начале XIII века – энергичная, бескомпромиссная, подчас жестокая, но всегда активная – отражала интересы владимирцев, владимирского веча, мелких феодалов, купцов и, возможно, отчасти смердов-переселенцев, участвовавших во внутренней колонизации.

Показательна политика в отношении Рязани. Большое, богатое княжество с хорошим войском, а подчас с союзниками-половцами было вынуждено почти постоянно вращаться в орбите политики своего северо-восточного соседа. Рязанские князья – всегда «младшие братья» и «дети», другими словами, «вассалы» у своего кузена, «старшего брата» и «отца» Всеволода. Малейшее нарушение подобной зависимости приводило к подавлению силой сопротивления и восстановления прежнего положения. В 1180 году владимиро-суздальские войска неожиданно вторглись в пределы Рязанского княжества. Столица земли без боя сдалась Всеволоду.

Через 7 лет, в 1187 году, поход был повторен, Рязанское княжество снова потерпело поражение. Только через 20 лет рязанские князья решили сделать попытку освободиться от гегемонии Владимира. Но Рязань была вновь захвачена и лишена даже призрачной самостоятельности, на столе оказался сын Всеволода Ярослав. Последовавший затем «мятеж» не принес победы рязанцам. Город был окружен. Всеволод велел выйти всем горожанам, а затем Рязань на глазах победителей и побежденных была сожжена. Ответный набег на Москву союзника рязанских князей пронского Князя Кир Михаила ничего не изменил. Подобное действие, скорее, напоминало акт мести, чем продуманную политику. Рязань продолжала находиться в подчинении Владимира.

Владимирское княжество было связано и с Переяславско-Русским княжеством. Всеволод здесь также сажал на княжение своих сыновей. Владимиро-Суздальское княжество проводило также и традиционную «восточную» политику. Она в основном повторяла и продолжала тенденции Андрея Боголюбского.

В 1183 году Всеволодом был организован грандиозный поход на булгар. Помимо самого Всеволода, собиравшего полки со всех своих земель, в нем приняли участие Владимир, сын киевского князя Святослава, к которому Всеволод специально посылал за помощью, брат переяславского (южного) князя Изяслав Глебович, сын смоленского Давыда Ростиславича Мстислав, муромский и рязанские князья. В двух сражениях русские рати разгромили булгар (по сообщению Ипатьевской летописи, их было убито 3,5 тыс.), осадили главный булгарский город Великий, но взять его так и не смогли.

С булгарами был заключен мир, правда, ненадолго. Через два года поход был повторен, войска вернулись с богатой добычей и большим количеством пленных.

Между тем эти походы, по-видимому, не преследовали захвата чужой территории. Ни эти два, ни поход 1205 года не принесли новых территорий. Судя по некоторым данным, они продолжали политику на востоке и, видимо, были связаны с вполне конкретными задачами владимирской торговли.

«Южная» политика, включавшая отношения с «Русской землей» и Киевом, была составной частью внешнеполитической доктрины Владимиро-Суздальской земли конца XII – начала XIII века. Эти отношения начались со столкновения между князем киевским Святославом Всеволодовичем и владимирским князем Всеволодом Юрьевичем. Борьба Рязани и Владимира не прошла незаметной.

Некоторые группировки рязанских князей обрели себе покровителя в лице Святослава Всеволодовича.

Последний, может быть, не очень старался быть полезным рязанским князьям, но то, что он приложил усилия, чтобы снова разжечь междоусобицу и тем самым ослабить Владимиро-Суздальское княжество, вне всякого сомнения. В 1181 году Святослав Всеволодович даже вторгся на территорию Суздальской земли и сжег город Дмитров. Но это был лишь набег. Не способствовала миру и борьба между противниками за новгородский стол. В 1182 году на границе новгородских владений произошло столкновение нового новгородского князя Ярополка, сына Святослава Всеволодовича, с владимирским князем, который окружил Торжок и осадил его. Город сдался. Сидевший там Ярополк Ростиславич, заклятый враг Всеволода Юрьевича, оказался в плену.

Однако подобная враждебность в политике двух крупнейших государственных образований Древней Руси – Киевской земли и Владимиро-Суздальской земли – была невыгодна обеим сторонам. В 1185 году Всеволод отправляет владимирского епископа для благословления на владимирский стол в Киев не только к митрополиту Никифору, но и к Святославу Всеволодовичу; уже к середине 80-х годов XII века отношения между «югом» и «севером» возобновились. Теперь владимирский летописец очень сочувственно относится к политике киевского князя. Поход 1185 года против половцев, возглавляемый Святославом, представлен как его забота о «Русской земле», в отличие от известия о походе Игоря Святославича, хотя летописец и сожалеет о жертвах. Всеволод матримониальными связями укрепляет свое положение на юге. Своих дочерей он выдает замуж за южных князей – черниговских и белгородских. Эта дальновидная политика не замедлила сказаться.

В 1185 году умирает киевский князь Святослав Всеволодович и на киевском столе оказывается сват Всеволода Юрьевича – Рюрик, который признает владимирского князя старшим. Одновременно Всеволод укрепляет традиционную базу ростовских князей на юге – Остерский Городок. Вскоре Всеволод решает воспользоваться своим старшинством и испрашивает у Рюрика для своего зятя те города, которые тот обещал дать своему зятю Роману. Последний оказался обиженным. Роман объединился с Ольговичами. Началась очередная кровавая междоусобица, в которую оказался непосредственно вовлеченным и Всеволод, выступивший на стороне Рюрика. Кончилась эта страшная война только со смертью участника, Романа, в 1205 году. В 1202 году Киев был захвачен и разграблен Рюриком и половцами. Такого разгрома историческая столица Руси еще не знала. Всеволод все время поддерживал Рюрика. В 1199 году он предпринял поход на половцев. Его войска участвовали во время смуты на стороне Рюрика. Но Всеволод был вынужден заключить окончательный договор и с Ольговичами. Великий князь Владимирский почти все время удерживал не только свой плацдарм в «Русской земле» – Остерский Городок, но и Переяславль Русский как вассальное владение.

К началу XIII века Владимиро-Суздальское княжество в известной степени старалось уменьшить усобицу южных князей.

Стало традицией вмешательство киевского митрополита в политические дела. Он нашел себе союзника в лице великого князя Всеволода. Это не приуменьшило, а, пожалуй, увеличило авторитет Суздальской земли. К концу своего правления Всеволод сумел добиться мирного договора даже с постоянными противниками Ольговичами. Политическая позиция огромного и сильного княжества была такова, что его стремления во многом учитывались при решении важнейших вопросов. Становление на киевский стол сильно зависело от Суздальской земли. То, что во время Андрея Боголюбского было исключительным явлением, стало почти традицией. Для осуществления своего плана Андрею понадобились сбор и организация похода, посылка на юг огромного войска. В начале XIII века было достаточно дипломатической поддержки Всеволода Юрьевича, великого владимирского князя, чтобы получить киевский стол.

Автор «Слова о полку Игореве» адресует Всеволоду Юрьевичу Большое Гнездо такие слова:

Великый княже Всеволоде!Не мыслию ти прелетети издалеча отня злате стола поблюсти?Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти!Аже бы ты был, то была бы чага по косате а кощей по резане.Ты бо можеши посуху живыми шереширы стреляти,        удалыми сыны Глебовы.

При Всеволоде Большое Гнездо не только возросло значение Владимиро-Суздальской земли, укрепился авторитет ее князя в общерусских и международных делах, но и значительно расширилась территория области, усложнилась ее административная структура.

Под 1178 годом в летописи упоминается о строительстве Всеволодом города Гледена (Устюга), позже – Костромы, Нерехты, Соли Великой, Зубцова на Волге и Урежа.

Приведенный список показывает, что расширялась территория в основном на север и северо-восток. Участие в походе 1183 года против булгар белозерского полка Всеволода как будто свидетельствует о возросшем значении для Владимиро-Суздальской земли волжского пути вниз от Ярославля к Городцу Радилову.

Здесь и появляется новый волжский город – Кострома.

Городец Радилов не только в конце XII века, но и в начале XIII века оставался главным опорным пунктом владимиро-суздальских князей в Среднем Поволжье. Одновременно он служил центром, из которого русское население осваивало местный край. Отсюда двигался поток поселенцев вниз по Волге до устья Суры, а потом вверх по Суре. Из Городца шла поселенческая волна и в противоположном направлении – вверх по Волге и по реке Унже.

В конце XII – начале XIII века расширяется территория Владимиро-Суздальского княжества в сторону Новгорода. Ее основным центром, особенно в военном отношении, становится Тверь. Важное значение Твери выяснилось в 1180 году при конфликте со Святославом Всеволодовичем, а также позднее, в 1208 году, при новгородско-суздальском конфликте. В Твери начали собираться сыновья Всеволода, готовые к походу на Новгород, но дело кончилось миром.

Из летописных известий 80–90 годов XII века о Торжке ясно видно, что к тому времени четко сформировалось деление его территории на владимирскую и новгородскую части.

Относительно владимирской части на Волоке Ламском столь определенных показаний нет. Но нападения Всеволода на эту новгородскую волость в конце 1178 года – начале 1191 года, а также укрепление города Зубцова сигнализируют о формировании такой части. Особенно показательно строительство на Волге владимирского Зубцова. Он явился клином, отделившим новгородские владения в Верхнем Поволжье от Волока Ламского.

По некоторым признакам не осталась в конце XII – начале XIII века неизменной и южная граница Владимиро-Суздальской земли.

Рязанские владения на левом берегу Оки, видимо, ограничивались территорией, прилегавшей к Коломне. К западу от Коломны, к левому берегу Оки, по-видимому, выходили владимирские земли.

Можно предполагать также, что черниговские волости на левом берегу Оки уже при Всеволоде стали владимирскими. Видимо, столкновения Всеволода Большое Гнездо с Черниговом не прошли для последнего бесследно.

Князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо продолжает дело старшего брата по украшению своей земли. При нем продолжает развиваться истинно владимиро-суздальское искусство, и летописец мог со справедливой гордостью заявить о полной художественной и технической самостоятельности владимирского зодчества.

Летопись строительства открывается самой крупной работой зодчих – обстройкой после пожара 1185 года владимирского Успенского собора, законченной в 1189 году, когда собор был освящен епископом Лукой. Через три года, в 1192 году, закладывается собор Рождественского монастыря, заканчиваемый в 1198 году. Длительность постройки этого небольшого храма объясняется тем, что параллельно происходит капитальный ремонт собора в Суздале и ведется энергичное военно-крепостное строительство. В 1192 году закладываются и заканчиваются деревянные стены Суздальского кремля. Ограничивая политическое значение горожан Владимира, Всеволод переносит в Средний город беспокойный владимирский торг и сооружает каменный детинец, под воротами которого в 1196 году епископ Иоанн строит церковь Иоакима и Анны. В 1195 году воздвигаются деревянные укрепления Переяславля-Залесского и тогда же князь Всеволод посылает тиуна своего Гюрго «с людьми» строить укрепления Острерского городка на юге. В 1195–1196 годах создается лучший памятник этого периода – пышно убранный резным камнем Дмитриевский собор. Наконец, в 1200 году закладывается и в 1201 году освящается Успенская церковь в женском Княгинином монастыре.

Каменной называет Степенная книга церковь Иоанна Предтечи в дому епископа, сгоревшую в 1211 году, хотя, по другим версиям, она была деревянной. По преданиям, на северной окраинке Владимира, в Марьиной роще, на новгородской дороге стоял загородный дворец жены Всеволода княгини Марьи Шварновны.

В 1207 году была освящена церковь Михаила на дворе сына Всеволода – Константина; здание, вероятно, было каменным.

В 1187 году мы встречаем первое упоминание о монастыре Вознесения (за Золотыми воротами во Владимире), занимавшем крайнюю юго-западную точку владимирских высот, поблизости от прибрежного торга; монастырь служил местом остановки приезжающих рекой послов.

По-видимому, ко времени Всеволода относится постройка ряда деревянных храмов во Владимире, которые упоминаются лишь в связи с их пожаром. Обилие ивановских храмов и наличие Ивановских ворот (из города Мономаха в Ветчаной) позволяют думать, что эти храмы возникли при епископе Иоанне.

Дмитриевский собор во Владимире. Старинная открытка

Видимо, при Всеволоде возник Петровский монастырь в Ростове. В Суздале под 1213 годом упоминается монастырь Козьмы и Дамиана, куда удалился владимирский епископ Иоанн. А в 1198 году, в связи с рождением сына Иоанна, «повелел Всеволод в Стародубе на Клязьме построить церковь Святого Иоанна».

Можно сказать, что каждый памятник архитектурного ансамбля во Владимире мыслился зодчими как часть этого ансамбля, рассчитанного на обозрение со всех сторон. Собор Рождественского монастыря, Дмитриевский собор, расширенный Успенский собор, деревянные храмы Вознесенского монастыря и Николы в Галеях, вместе с группой храмов Георгия и Спаса на Княжеских дворах, – образовали цепочку зданий южного фасада города. Все они занимали исключительно выгодные точки городского плато, приближаясь к его краю и создавая представление об архитектурном богатстве города. Постройки Всеволода Большое Гнездо были так же демонстративны, как и постройки времени Боголюбского.

Одновременно княжеские монастыри на северо-западном и юго-восточном углах городских высот играли роль дополнительных оборонительных ячеек города.

Широта и последовательность в осуществлении большого планомерного строительства в столице, создание новых, высокохудожественных монументальных зданий и ансамблей свидетельствуют о полной обеспеченности этого строительства материальными и людскими средствами.

Развитие владимиро-суздальского зодчества времени Всеволода Большое Гнездо протекало в очевидной зависимости от развития общественной жизни. Оно отвечало тем задачам, которые выдвигало дальнейшее усиление власти «великого Всеволода», и отражало изменения в области политической идеологии и художественных взглядов.

Если в образе наместников, созданных мастерами Андрея, была заложена глубокая одухотворенность, и даже величие и царственность форм владимирского Успенского и Боголюбского дворцового соборов овеяны светлым настроением, а храм Покрова на Нерли был проникнут ликующим чувством победы, то памятники времени Всеволода выражают с неменьшей силой иные идеи и эмоции.

Если коротко сформулировать это новое основное содержание архитектурного образа, то можно сказать, что его лейтмотивом являются апофеоз власти, пропаганда и демонстрация идеи царственной пышности и величия. В этом смысле архитектура времени Всеволода Юрьевича проникнута теми же идеями, что и «Слово о полку Игореве», восхваляющее сильную княжескую власть, и владимирское летописание, занятое увековечением дел «великого Всеволода». Дворцовый собор был подчеркнуто богат и пышен, в особенности белокаменной резьбой, и производил сильнейшее впечатление на сознание простых людей, укрепляя мысль о грозном могуществе владыки Владимира. Этой светской, политической направленности архитектурного образа собора вторила его великолепная роспись с ее эллинистическим духом, чертами «реализма» и «портретности» в характеристике лиц апостолов, с гармоническим звучанием благородной красочной гаммы.

Также и в образе нового Успенского епископского собора, в его подчеркнутой грандиозности, широте пропорций, в суровом и строгом полумраке величавого интерьера ясно воплотились те же идеи апофеоза могущества княжеской власти. Если дворцовый Дмитриевский собор был «местным» памятником и его пышность служила утверждению власти Всеволода, противопоставленной горожанам, недавним союзникам Андрея, то Успенский собор оставался символом общерусских притязаний владимирских князей и церкви. Если старый андреевский собор следовал распространенной тогда схеме шестистолпного собора, то расширенный пятиглавый собор 1185–1189 годов, с его могучим ступенчатым объемом, претендовал на сравнение с крупнейшими храмами Киева – Десятинной церковью и Софийским собором.

Рядом с княжеским строительством, в котором находили свое воплощение усиливавшиеся в культуре того времени светские тенденции, развертывалось епископское строительство. Хотя владимирские церковники находились в воле великого князя, ставившего на владимирскую кафедру угодных ему людей, все же рой земельных владений Успенского собора, основы богатства которого были заложены еще князем Андреем Боголюбским, обуславливали известную самостоятельность церкви, проявившуюся и в области строительства.

Однако наличие двух течений – светского и церковного – во владимирском зодчестве конца XII – начала XIII века ни в коей мере не говорит о работе во Владимире различных художественных артелей. Самый распорядок строительных работ, продолжавшихся на протяжении 17 лет, начиная с обстройки Успенского собора и заканчивая сооружением собора Княгинина монастыря, свидетельствует о том, что все эти работы вели одни и те же зодчие, переходившие от выполнения одного задания к другому.

Этот спокойный ритм строительства резко отличает его от кратковременного и напряженного строительства времени Андрея Боголюбского, которое потребовало широкой мобилизации мастеров и строительных кадров вообще.

Летописец теперь ясно и определенно подчеркивает, что мастеров не собирали со всех земель и не искали у «немцев», что это были местные мастера – «от своих».

Зодчим Всеволода Большое Гнездо, так же, как и их предшественникам, было свойственно чувство глубокой правдивости каждой архитектурной детали и образа в целом, любовь к ясности и простоте выражения заложенной в образе зрения идеи. Они с равной выразительностью смогли воплотить в камне и мысль об идущей к своей вершине власти «великого Всеволода», которой наполнен образ Дмитриевского собора, и строгий дух монашеской аскезы, глубоко проникающий образ собора Рождественского монастыря. Эти различные по своему содержанию образы реализованы точно соответствующими им архитектурными приемами – от выбора тех или иных размеров и пропорций здания до его убора резным камнем.

Вместе с тем в постройках времени Всеволода отдельные архитектурные формы получают свое развитие, связывающее их с предыдущим и последующим этапами владимирского зодчества.

Владимирские строители были выходцами из сферы городского ремесла и, может быть, деревни; они разделяли с народом и тяготы подневольной жизни, и его чаяние свободы. Будучи его передовыми людьми, мастерами высокого искусства, они понимали исторический смысл и прогрессивность усиления княжеской власти и могли с захватывающей силой и непосредственностью передавать в образе сооружаемых ими зданий новые политические идеи и художественные взгляды времени «великого Всеволода». Они вносили в архитектурное искусство господствующего клана свой ясный реалистический дух и отчетливое понимание исторической и художественной правды, лишая княжеско-епископские постройки их социальной ограниченности, делая их подлинно народными произведениями.

В итоге строительства Всеволода Юрьевича Большое Гнездо стольный Владимир стал одним из красивейших городов Руси, богатым великолепными каменными зданиями.

Князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо не зря получил такое прозвище – у него было огромное количество детей и внуков. Это был последний сильный князь Владимиро-Суздальского княжества.

Он по праву считался самым могущественным князем на всей Руси. И автор «Слова о полку Игореве» – самом ярком и поэтическом произведении этих веков – пишет, что всеволодовы полки могли шлемами вычерпать Дон и веслами расплескать Волгу.

«Слово», посвященное неудачному походу 1185 года князя Игоря Святославовича Новгород-Северского против половцев и написанное по горячим следам этого похода, уже признает Всеволода, пришедшего к власти считаные годы назад, одним из сильнейших русских князей. Поэма, признавая сложившуюся ситуацию раздела некогда единой Русской земли, призывала лишь к единству ее военных сил в борьбе с внешней опасностью Степи, что через считаные годы станет еще более насущным, а недостижение этого, воистину, гибельным. «Слово» оглядывалось назад и вокруг, обозревало место Руси в мире, говорило о связи ее с иными народами и столетиями, религиями и верованиями, о судьбах страны и ее жителей, где лишь тот достоин славы, кто не думает лишь о себе, но о всех, кто кладет жизнь за общее благо. И о том, что в великих делах предков надлежит потомкам искать примера, делах во имя общего блага и общей жизни. Поэтическое сказание горькой, но поэтической эпохи, когда многое из прошлого величия еще ясно было различимо при некотором напряжении ума и сердца, когда тучи еще не закрыли полностью небосвода и верилось, что, разойдясь, они откроют яркое солнце надежды на грядущее.

И на страницах этого великого русского эпоса нашлось достойное место князю Всеволоду, к тому моменту находившемуся лишь в начале своего державного пути, который растянется на долгие десятилетия и подойдет к концу лишь в 1212 году, когда тяжелая болезнь свалит князя. К этому времени он, хоть и самовластец, но сын своего времени, уже раздал единую свою землю сыновьям в уделы, разделив Владимиро-Суздальское княжество на семь частей.

Всеволод хотел оставить главное княжение с центром во Владимире старшему сыну, но тот уже правил в Ростове, туда же хотел и снова перенести столицу земли. Тогда старый князь собрал представителей бояр, дворян, купцов, крестьян, духовенства со всего Владимиро-Суздальского княжества и велел им присягнуть второму своему сыну – Юрию, назначив его своим преемником, тем самым покончив с обычаем наследования старшего в роду. И вводя чисто самодержавный принцип, через столетие сформулированный Петром I, – о главенстве воли владыки-правителя над всеми обычаями и законами.

Изображение Всеволода Большое Гнездо с сыновьями на стене Дмитриевского собора

Вскоре после этого Всеволод умер, и теперь уже Северо-Восточную Русь охватила усобица, как ранее другие земли и княжества: старший брат Юрия, Константин, отказался признать волю отца и пошел войной на брата и его сторонников. Усобица тянулась до 1218 года, когда по смерти Константина Юрий все же станет великим князем владимирским, но уже не самовластным правителем, подобно отцу, но почти лишь первым среди равных, каким уже давно – более определенно – считался великий князь киевский. Этим путем шла Русь, и как ни пытались некоторые из правителей ее – чересчур властолюбивые, слишком близко сидевшие от опасных границ, интуитивно чувствовавшие, умом озиравшие множество веков и стран, – противостоять этому, процесс был необратим: в середине XII века княжеств на Руси было 15, а перед приходом татаро-монголов – уже около 50.

Но среди всего этого множества частично и полностью независимых и обособившихся земель, княжеств, городских республик Владимиро-Суздальская земля в годы перед нашествием Батыя, в дни сражения на Калке была самым сильным и влиятельным княжеством, хранившим более ощутимое единство под рукой великого князя владимирского. Свидетельством этому и то, что первый удар орды татаро-монголов нанесут именно по ней, желая, сохранив фактор внезапности, первым же ударом разбить самого сильного из противников. Чтобы он не мог подготовиться к достойному ответу.

После Калки у некогда далеких кочевников было время, чтобы досконально-подробно узнать, кто и как будет им противостоять. И сделать надлежащие выводы. В отличие от Руси, так и не нашедшей в себе сил и разума, дабы встать единым монолитом перед лицом грядущих напастей, Степь такой вывод сделала, на долгие годы перехватив инициативу. Лишь правнуки участников нынешних усобиц дадут достойный ответ, эхо которого будет греметь и через века.

XIII век не был спокойным: воевали повсюду; воевали монархи крупных и небольших стран Европы, русские удельные князья, половецкие ханы, грузинские, абхазские, армянские князья и цари.

На обломках некогда великой империи Сельджуков росло государство Хорезмшахов. Воевали с соседями, между собой, мирились и вновь воевали, вступая в союз со вчерашним противником против бывшего союзника. А тем временем далеко на востоке поднималась молодая и крепкая держава монголов, чей стремительный рост круто прервал привычную жизнь соседей и оказался судьбоносным для многих стран Азии и Европы.

Избранный на курултае 1206 года ханом всех монголов Темучин, получив имя Чингисхана, положил начало новому государству. Столкновение с этой неудержимой силой стало суровым испытанием для многих народов, в том числе и для Руси.

XIII век – последний век истории Старой Руси. Еще в предыдущем столетии на территории единого Русского государства образовалось множество отдельных самостоятельных княжеств. Киев постепенно утрачивал свое положение общерусского центра, с трудом сохраняя статус религиозной столицы Руси. После разгрома, учиненного в 1169 году Андреем Боголюбским и, особенно, смоленским князем Рюриком Романовичем в 1203 году, он уже навсегда лишился прежнего своего блеска и могущества. На смену ему, приобретая все большее и большее политическое и экономическое значение, вставали новые города – Рязань и Владимир.

Полоцк же и Новгород Великий, отделившись окончательно, почти полностью утратили связи с остальными русскими землями.

Жизнь на Руси шла своим чередом. Города украшались новыми соборами и княжескими хоромами, вокруг городских стен возделывались поля и разбивались сады. Междоусобные войны князей чередовались с непродолжительными перемириями, сопровождавшимися клятвами верности и целованиями креста. Но через некоторое время клятвы забывали, хоромы и соборы разрушали и жгли, сады разоряли, а поля вытаптывали, после чего приходилось все заново отстраивать, восстанавливать, возделывать…

А гроза потихоньку приближалась. И первым ее ударом стало страшное побоище на реке Калке в 1223 году, где русские рати впервые сошлись с новым, невиданный доселе противником – татарами, «о которых, – как писал летописец, – никто точно не знает, кто они, и откуда появились, и каков их язык, и какого они племени».

Схватка русских с татарами. Художник С.Н. Архипов

При первом столкновении монголов и русских воины Чингисхана наголову разгромили не менее сильного, но недостаточно подвижного и невероятно неорганизованного противника.

Гроза разразилась и прошла дальше. Русь перенесла мощнейший удар. Лучшие войска были почти полностью истреблены. Многие князья и бояре при этом погибли, что в прежние времена было делом вовсе неслыханным.

Событие это было важно еще в одном отношении. После бесславного поражения русские князья, пренебрегшие монголами, сразу переменили свое мнение на противоположное. Абсолютно уверовав в мощь и непобедимость этого врага, они с этих пор утрачивают всякую склонность к союзам между собой и, памятуя о разгроме на Калке, становятся вовсе беспомощными при следующем появлении монголов, последовавшем 14 лет спустя.

Тогда Миндовг отказался от королевского звания, данного ему Римом, отрекся от католичества и выступил против немцев. 13 июня 1260 года рыцари были наголову разгромлены в сражении у озера Дурбе.

Но чтобы избежать нового немецкого нашествия, Миндовг выслал послов в Новгород для заключения союза с Александром Невским. По этому договору князь Товтивил и Полоцкая земля переходили на службу Великому Новгороду. Было решено совершить совместный поход в земли, оккупированные орденом, и выбить из него немцев. В 1262 году союзные войска двинулись на орден. Литовцы шли к Вендену (Цесису), а русские – к Дерпту (Юрьеву), но целей похода достичь не удалось из-за несогласованности всех вопросов похода.

Не дождавшись русских у Вендена, литовцы вернулись обратно. В это время под командованием брата Александра Ярослава русское войско двигалось к Дерпту, который вскоре пал под ударами союзного отряда. Немцы укрылись в замке на холме Тосмемяги. Узнав, что литовцы ушли из-под Вендена, русские дружины вернулись в Новгород.

Во время похода в прибалтийские земли русских и литовских войск подняли восстание пруссы. Но поскольку их выступления носили разрозненный характер, а предводители не смогли объединить свои силы, немцы смогли подавить восстания, а затем начали уничтожение населения.

Вскоре после завершения похода в Новгород прибыли послы от купеческих гильдий немецких городов Гамбурга и Любека для заключения торгового договора, который вскоре был улажен.

Но Александр Невский не принимал участие в походе против ордена. Его отвлекли более важные события, произошедшие на северо-востоке Руси.

Отношения Александра Невского с ханом Берке все более улучшались. В 1261 году в Сарае было даже открыто подворье православного епископа. Считалось, что епископ Сарский является представителем интересов великого князя и всех русских людей при дворе великого хана. В случае очередной княжеской усобицы, хан посылал сарского епископа вместе с татарским беком-христианином для решения на княжеских съездах спорных вопросов. В случае продолжения удельной войны он был принуждаем к миру с помощью ханской конницы.

Но тут в Северо-Восточной Руси произошли события, которые могли бы кончиться самым печальным образом для умиротворяющей политики Александра.

Хан Берке, считая, что его баскаки присваивают бóльшую часть дани, как то и было в действительности, передал сбор дани хивинским купцам-ростовщикам, называемым на Руси бессерменами.

Бессермены, внеся предварительно хану денежные суммы вперед, затем собирали дань, в значительно больших размерах, чем баскаки. Тем, кто не мог выплатить сразу, давали отсрочку под большие проценты. В случае невозможности выплаты дани бессермены продавали людей в рабство. Никакого уважения к православию и христианской вере новоявленные баскаки не испытывали, и нередко духовенство подвергалось ими оскорблению.

В 1262 году в Переяславле, Суздале, Ростове, Владимире, Ярославле и других городах Северо-Восточной Руси вспыхнуло восстание против бессерменов. Часть из них просто выгнали из города, но тем, кто был запятнан в корыстных преступлениях, пощады не было – их убивали на месте. В Ярославле жил один русский монах по имени Изосим, по натуре пьяный и развратный. Он съездил в Орду и принял там ислам. Вернувшись в Ярославль, он сделался откупщиком, нередко хуже природных мусульман притеснял своих сограждан и ругался над святынями своей бывшей веры. Он был в числе первых убитых бессерменов в собственном дворе. Труп его был брошен на растерзание собакам и воронам. Вместе с тем был и случай совсем иного рода. В Великом Устюге один бессермен, Буга, взял себе в наложницы дочь устюжца Марию. Незадолго до восстания Мария известила своего возлюбленного о грозящей ему опасности. Буга объявил о своем желании креститься и был пощажен народом. Он принял имя Иоанн, женился на Марии и остался на Руси, где приобрел всеобщую любовь.

Но слово «бессермен» навечно стало нарицательным – им русский человек называл некрещеных, а иногда и неправославных людей.

Опасаясь гнева Берке, Александр Невский решил ехать в Золотую Орду и предотвратить новое нашествие монголов на Русь.

Но хана в этом случае не очень взволновало избиение бессерменов, которых он сам презирал за жадность. К тому же это были не ханские чиновники, а обыкновенные откупщики. Он отнесся снисходительно к мятежу, и даже вновь доверил сбор дани русским князьям. Во многом его действия объяснялись желанием включить русские дружины в свое войско, отправившееся на войну с иранским правителем Хулагу. Александру пришлось почти целый год провести в Орде, пока Берке, наконец, не освободил русских от участия в походе.

Напряженные переговоры тяжело отразились на здоровье князя.

К тому же пришлось готовиться к совместному с Миндовгом новому походу на орден.

Осенью 1263 года Александр выехал из Орды и в тяжелейшем состоянии добрался до Городца на Волге, где остановился в Федоровском монастыре. Предчувствуя кончину, он принял схиму и в ночь на 14 ноября 1263 года скончался. (Вскоре вслед за ним умер и Миндовг.) Некоторые современные исследователи полагают, что в смерти обоих князей виновна агентура ордена, действовавшая как в Литве, так и на Руси.

Но с их смертью противостояние Руси и Литвы не ослабело. Новые фигуры появлялись на шахматной доске истории, продолжая нескончаемую партию. Одной из таких фигур станет Довмонт (Даумантас), волею судеб ставший князем псковским…

Литовский князь Довмонт появился в Пскове летом 1266 года. Лишь триста воинов привел он с собой, спасаясь от своего врага – Воишелга, младшего сына великого литовского князя Миндовга. Еще недавно Довмонт, князь нальшенайский, находился при дворе великого князя Миндовга. Князья были женаты на родных сестрах. Но смерть жены Миндовга и ее странное завещание поссорили князей. По завещанию умершей жены Миндовг должен был жениться на ее сестре, ставшей уже женой Довмонта. Нальшенайский князь смирился, но затаил обиду. Эта обида и толкнула его к жмудскому князю Треняте, племяннику Миндовга, составившему заговор против своего дяди.

Кончина Александра Невского. Художник Г.И. Семирадский

Дождавшись, когда Миндовг послал свое войско за Днепр, Тренята и Довмонт убили великого князя. Но удержать власть Треняте, возложившему на свою голову корону великого литовского князя, не удалось. Младший сын Миндовга, Воишелг, к которому ушла дружина великого князя, начал войну. Тренята был убит, а Довмонт, лишившийся всего, чем он владел, бежал в Псков.

Псковские бояре, принявшие изгнанника, преследовали свои интересы. На смену великому князю Александру Невскому, при котором враги остерегались нападать на земли Северо-Западной Руси, пришел новый великий князь, Ярослав Ярославович. В Пскове он посадил наместником своего сына, княжича Святослава. Но Святослав, выполняя наказ отца, больше думал не о защите города, а об упрочении власти великого князя. Потому-то и приняли бояре Довмонта – князя, способного защитить город и от Литвы, и от ордена, и к тому же более послушного посаднику, тысяцкому, боярам и духовенству Пскова, нежели великому князю.

Укрепившись в Пскове, Довмонт стал водить свою дружину и псковских «ратных мужей» на врага. Князю сопутствовал успех, хотя воинов под его началом было пока немного.

Большое значение имел поход Довмонта на Полоцк, где княжил его злейший враг князь Герденя. Небольшая конная рать сумела незамеченной пробраться по дремучим лесам в междуречье реки Великой и Двины до самых стен Полоцка и внезапно захватила его. Ворвавшись в город, Довмонт взял в плен княгиню и детей князя, захватил богатую добычу и сумел безнаказанно уйти. Пока князь Герденя созывал на помощь своих союзников и собирал войско для погони, обозы с добычей переправились через Двину и ушли в Псков. Сам Довмонт во главе своей дружины и части псковичей (две трети их ушли с обозом) остановился в пяти верстах за Двиной. На самом берегу реки осталась лишь стража. Дозорные своевременно известили князя о появлении у брода литовцев. Их было семь сотен – дружины князя Гердени и его союзников, князей Гогорта, Лотбея и Лючайлы.

Не дав литовцам полностью переправиться через реку, конная рать Довмонта ударила по врагу. Первым в бою пал князь Гогорт. Герденя со своими дружинниками бросился обратно через брод. Остальные литовцы, даже не успевшие занять боевой порядок, были опрокинуты в реку и вынуждены вплавь добираться до противоположного берега. Но лишь семи десяткам воинов удалось добраться до близлежащего острова.

Победа Довмонта над Герденей произвела большое впечатление не только на псковичей, но и на новгородцев. Поэтому, когда великий князь Ярослав позвал новгородцев в поход на Псков, новгородское вече ответило ему отказом.

Вскоре Довмонт повел псковскую дружину в новый поход на Литву. Поход оказался успешным, и в 1267 году вместе с псковичами пошли на Литву и новгородцы. И вновь успех. Причем потери были невелики. Присмиревшие литовские князья теперь остерегались нападать на псковские земли. Но оставался другой, еще более опасный враг – Ливонский орден. Вскоре князю Довмонту пришлось столкнуться с рыцарями-крестоносцами.

Северо-западная граница Руси в те годы постоянно подвергалась нападениям. Датские рыцари, укрепившиеся в приморских городах Колывани и Раковоре, препятствовали новгородской торговле. Немцы лишь выжидали удобного случая, чтобы в очередной раз напасть на владения русских князей.

Довмонт Псковский. Фрагмент иконы

Новгородское посольство отправилось к великому князю Ярославу просить о помощи. Зимой 1268 года в Новгороде собралось большое войско. Здесь были и владимирцы с князем Святославом, старшим сыном великого князя, и переяславцы с князем Дмитрием, и тверичи с князем Михаилом, а также суздальцы, смоляне, полочане. Собралось и новгородское городское ополчение, во главе которого встали посадник Михаил Федорович и тысяцкий Кондрат. Подошли отряды ладожан и ижорцев. Привел псковскую дружину и князь Довмонт.

Обеспокоенные немцы прислали пышное посольство. В нем были доверенные люди от ливонского магистра и от многих немецких городов – Риги, Юрьева, Мариенбурга и других. Послы обещали не помогать датчанам и предложили заключить мир. Новгородцы согласились, и мир был подписан. К ливонскому магистру и в Ригу отправились ответные посольства. Как только послы возвратились, было объявлено о походе на Раковор. 23 января 1268 года войско выступило из Новгорода. Вместе с обозами двигались и необходимые для взятия укрепленных городов осадные орудия.

До порубежной реки Наровы добирались долго, три недели. Полки шли медленно – воеводы не гнали людей, двигаясь по своей земле. Границу перешли без боя – у датчан не было сил, чтобы встретить русские полки в чистом поле.

17 февраля войско подошло к Раковору и остановилось в трех верстах от города, на берегу реки Кеголи.

Но утром 18 февраля к реке Кеголе подошли немцы. Ливонский магистр не сдержал обещание и нарушил им же самим предложенный мир. Немецкая рыцарская рать приняла привычный для нее боевой порядок. «Свинья», выставив вперед копья, преградила дорогу русским полкам.

Дмитрий Переяславский выстроил свои полки так, как это обычно делали русские князья. В центре встало пешее «чело» – новгородское ополчение, справа и слева от него – конные княжеские дружины. Но для немецких рыцарей, хорошо знакомых с таким построением, была подготовлена и новинка. На левом крыле Дмитрий Переяславский поставил лишь дружину тверского князя Михаила, а остальные конные полки сосредоточил на правом – здесь оказались и сам Дмитрий с отборной переяславской конницей, и князь Довмонт с крепкой псковской ратью.

Это сражение началось так же, как Ледовое побоище. Зловеще поблескивая оружием и доспехами, немецкая железная «свинья» приблизилась к русским полкам и с оглушительным лязгом врубилась в пешие ряды новгородцев. Под ее страшным напором новгородцы пятились, но продолжали держать строй. Несмотря на тяжелые потери, центр русского войска не рассыпался. Рыцарский клин, не сумев пробить «чело», распался. Теперь рыцари сражались поодиночке, и этим воспользовались новгородцы – легче стало стаскивать закованных в железо немцев с лошадей.

С левого фланга устремилась в атаку тверская дружина князя Михаила. Но навстречу ей выехали готовые к этому резервные отряды рыцарей и втянулись в бой. И тогда с другого фланга ударили переяславцы, псковичи и владимирцы. Удар был гораздо более сильным, чем могли ожидать немцы, и рыцари бросились кто куда: часть поскакала к недалекому лесу, часть устремилась к Раковору, спеша укрыться за крепостными стенами. Лишь приближение еще одного немецкого отряда спасло рыцарей от полного разгрома. Русским дружинам пришлось прекратить преследование и перестраиваться для нового боя. Но немцы не решились нападать – перед их глазами находилось поле, залитое кровью, усеянное множеством трупов в рыцарских доспехах и покрытое плащами крестоносцев. Простояв до темноты, ночью рыцари ушли. Переяславские дозоры нигде их не обнаружили.

Три дня простояло русское войско, хороня павших. Особенно тяжелы были потери среди новгородцев. Погибли посадник Михаил Федорович, бояре Мирослав Дорогомилович, Твердислав Чермный, Василий Воиборзов, Микифор Редитин и многие другие. Среди павших не были найдены тысяцкий Кондрат, Радислав Болдыжевич, Данила Мозонич, «порочный мастер» Тогал (это он изготовил для похода «пороки» – осадные орудия). Немало полегло и псковичей.

Не раз князь Довмонт защищал новгородские земли, но и новгородцы не оставляли Псков в беде. В 1269 году немцы появились под стенами Пскова. Попытка взять город приступом закончилась неудачей. У князя Довмонта не оказалось сил, чтобы отогнать рыцарей от города. Новгородцы на конях и в лодках-насадах двинулись к Пскову. По сообщению новгородского летописца, немцы бежали, едва завидев новгородский полк.

Немцы нечасто осмеливались нападать на сам Псков, как правило, ограничиваясь лишь набегами на пограничные псковские земли. Так, в 1271 году немцы напали на несколько окраинных псковских сел и попытались уйти в свою землю, но князь Довмонт нагнал их. У него было всего шестьдесят воинов на пяти стругах, немцев же оказалось восемьсот. Но псковичи по частям разбили врага. Много немцев полегло в бою, еще больше потонуло в реке во время бегства. Два немецких насада все-таки успели переплыть на остров, покрытый густыми зарослями. Но беглецам не удалось спастись. Князь Довмонт приказал поджечь сухую траву. Немцы сгорели в огне.

В 1272 году ливонский магистр, собравшись с силами, организовал большой поход на Псков, но вновь потерпел поражение. По свидетельству новгородского летописца, к Пскову подошли конные рыцарские отряды и отряды кнехтов на кораблях. Были у врага и осадные пушки, что свидетельствует о намерении немцев взять Псков штурмом.

Очевидно, магистр надеялся ворваться в Псков до того, как подойдут новгородские полки. Однако он просчитался. Довмонт не стал ждать помощи из Новгорода, а напал на немцев лишь с псковской дружиной. Рыцари, не ожидавшие такой дерзости, не сумели отбить нападение. Псковичи рассеяли немецкие полки, а Довмонт ранил немецкого магистра в лицо.

Отступив от Пскова, рыцари тем не менее продолжали нападать на пограничные земли. И тогда Довмонт перенес войну на территорию противника. С псковской дружиной князь повоевал несколько чудских сел и привел в Псков немалый полон.

Более чем на четверть века после этого похода исчезают из русских летописей записи о немецких нападениях на Псковскую землю и о походах самого Довмонта. Псков пребывал в мире.

А между тем на Руси настало тревожное время. Князья боролись за великое княжение Владимирское, дававшее вместе со стольным градом Владимиром власть над остальными князьями. Сперва на престоле сменяли друг друга Ярославичи – Ярослав Тверской и Василий Костромской. Затем великим князем стал Дмитрий, старший сын Невского, но на него пошел средний Александрович – князь Андрей Городецкий.

В 1281 году князь Андрей перекупил в Орде у нового ордынского хана Тудаменгу ярлык на великое княжение Владимирское. Сажать Андрея на великокняжеский престол отправились во главе конных татарских туменов ханы Кавдыгай и Алчедай.

Татары, разыскивая великого князя Дмитрия Александровича, рассыпались по всей Русской земле. По словам летописца, они опустошили окрестности Мурома, Владимира, Юрьева, Суздаля, Переяславля, Ростова и Твери и гнались за великим князем Дмитрием Александровичем до Новгорода. Но схватить Дмитрия им не удалось – вместе с семьей и боярами он заранее укрылся в своей крепости Копорье, где хранилась и княжеская казна.

В Копорье Дмитрий Александрович хотел переждать ордынское нашествие, но его предали новгородские бояре, с которыми вместе столько раз он сражался против рыцарских ратей.

Новгородцы перехватили Дмитрия в пути и потребовали передать новгородским наместникам Копорье. В залог они взяли двух дочерей князя Дмитрия, его ближних бояр с женами и детьми. В Копорье, где осталась княжеская казна, встал новгородский гарнизон. Преследуемый татарами и преданный новгородцами, Дмитрий Александрович «иде за море».

И вот тут в усобицу, в первый и последний раз в своей жизни, вмешался Довмонт. Неизвестно, былое ли боевое братство сыграло свою роль или родство (Довмонт был зятем Дмитрия Александровича, т. е. он, один из первых князей литовских, породнился с Рюриковичами), а может и то и другое, но Довмонт Псковский решительным ударом взял Копорье и Ладогу, освободил людей князя Дмитрия и вернул ему казну.

Лишь скупые строки летописи рассказывают нам об этом смелом рейде Довмонта: «Изыде изо Пскова князь Довмонт Псковский, и взял же Копорья всю казну тестя своего, а бояр его и слуг изведе из Копорья и отослал ко тестю своему к великому князю Дмитрию Александровичу. И шед взя Ладогу, в ней же были многи люди великого князя Дмитрия Александровича. Он же изведа их, такоже отослал ко тестю своему…»

Дмитрий Алексеевич вернул себе великое княжение. А спустя четыре года он впервые в русской истории разбил в «прямом бою» ордынское войско, вторгшееся в его владения. В 1285 году князь Андрей Александрович Городецкий вновь попытался с помощью ордынцев захватить престол своего брата Дмитрия, но великий князь собрал рать и разбил татар.

В 1293 году на Русь обрушилась «Дюденева рать». Дмитрий Александрович вновь был вынужден покинуть стольный град Владимир. И Довмонт с честью принял великого князя в Пскове, не побоявшись ни ханского гнева, ни обиды нового великого князя Андрея.

В 1299 году, ставшем последним годом жизни Довмонта, псковский князь совершил свои последние подвиги.

В один из весенних дней немцы незаметно подкрались к городу. Кнехты переползли через частокол, ограждавший псковский посад, и разошлись по спящему городу. Посадских сторожей ночные гости вырезали тонкими, похожими на шило, «ножами-убивцами».

Тревогу подняли собаки – ощетинились и заскулили, порываясь броситься на врага.

Довмонтова (Смердья) башня в Пскове

Взревела, будя воинов, труба на Смердьей башне. Набатом отозвался большой колокол Троицкого собора. На ходу вооружаясь, воины бежали к стенам. На башню поднялись князь Довмонт и воеводы. Надо было спасать псковичей, гибнущих на улицах посада. Но Довмонт знал и суровый закон обороны городов: если враг у стен, нельзя открывать ворота, ибо в таком случае воевода рискует впустить врага в город и потерять не только посад, но и детинец.

И все же Довмонт решился. Он сам и его воины обладали большим опытом, да и простые псковичи верили в него, нельзя было обрекать их на смерть. Из раскрытых ворот вылетела дружинная конница и сразу же растворилась в темноте посадских улиц, освещаемых лишь огнем пожаров.

Дружинникам предстоял страшный бой – бой в тесноте, между глухими частоколами, в тупиках и во дворах, когда неясно, где враг – спереди или сзади. Своих узнавали по белым рубахам – посадские люди выбегали из домов без кафтанов. Узнавали и по женскому плачу и детским испуганным крикам. Мужики пробивались к детинцу вместе с семьями. Чужих отличали по лязгу доспехов и той оторопи, которая охватывала немцев при виде хорошо вооруженных дружинников.

Дружинники сбивали немецкие заслоны, прикрывали беглецов, медленно отходя к воротам. Спасли многих, но и погибло немало.

Утром псковичи вышли в поле и разбили немцев, собиравшихся осаждать город.

Псковичи праздновали победу, но эта победа оказалась последней в жизни Довмонта. В мае того же года он умер, возможно, от мора, охватившего город. Тело его положили в Троицкую церковь. А над гробом поместили оружие князя «на похвалу и утверждение граду Пскову»…

Тело же Александра Невского было перевезено во Владимир и погребено в монастыре Рождества Богородицы.

Всех пришельцев Иван Калита умел использовать по их наклонностям и объединить единой православной верой. Так, татары, приехавшие в Москву, составили костяк русского конного войска, обеспечившего впоследствии победу в Куликовской битве.

Иван, заботясь о внутренней безопасности путей, повел беспощадную борьбу с разбойниками и дал купцам безопасные торговые пути. Со всех сторон Москва пополнялась торговцами. В устье Мологи возникла ярмарка, на которую съезжались купцы с востока и запада, и она также приносила доходы великому князю.

Еще в XIII веке русские митрополиты перестали селиться в Киеве, храмы и монастыри которого лежали в развалинах. Митрополиты вели странническую жизнь, но более всего жили во Владимире. Но и этот город уже был отмечен печатью разорения от частых ордынских набегов. Митрополит Петр предпочитал жить в Переяславле. Митрополит Петр вместе с князем Михаилом Тверским совершил поездку в Орду. По данной ему Узбеком грамоте русское духовенство вместе со своими семействами и всеми лицами, принадлежащими к духовному ведомству, освобождалось от всякой дани и притеснений со стороны ханских подданных.

Во время своих переездов по Руси митрополит Петр сошелся с Иваном Калитой и, проживая подолгу в Москве, заботился об украшении ее храмов. 4 августа 1325 года в Кремле была заложена первая каменная церковь Успения Богородицы (Успенский собор). По мысли митрополита Петра, храм этот должен был сделаться главным на Руси и перенести на нее благословение, которое когда-то давал Владимиру Успенский собор. Близ жертвенника Петр выбрал место и для своего упокоения. Незадолго до своей кончины святитель сказал Ивану, что Москва будет выше других городов и в ней будут пребывать святители и враги разобьются о ее стены. В 1326 году митрополит Петр скончался (21 декабря). Иван, выполняя завещание святителя, закончил постройку Успенского собора и кроме этого построил каменный храм Архангела Михаила, завещав похоронить себя в нем. Около своих палат Иван основал монастырь Преображения, а в нем построил церковь Спаса на Бору, просуществовавшую до 1930-х годов. На месте нынешней колокольни Ивана Великого была построена церковь Иоанна Лествичника.

Следующий митрополит, Феогност, поселился в Москве, и последующие за ним митрополиты окончательно сделали город своим местопребыванием.

После казни брата Дмитрия тверским князем стал Александр Михайлович. Но татары уже не доверяли Твери и поставили ее под свой особый контроль. В 1327 году в город приехал татарский посол Чолкан вместе с вооруженным отрядом татар. Он выгнал Александра со двора и сам расположился в нем как хозяин. Это возбудило ропот в народе, среди которого пошел слух, что татары хотят перебить всех русских князей и обратить людей в бусурманскую веру. 15 августа в городе начался мятеж. Чолкан вместе с большинством татар были убиты. Только табунщики, пасшие коней за городом, уцелели и дали знать о случившемся в Орду.

Иван также приехал в Орду и из нее в звании старейшего князя пошел вместе с татарами наказывать Тверь. По требованию Ивана к войску присоединились и суздальские князья. Тверские земли были разорены, множество населения в них было перебито или уведено в полон. Князь Александр вместе с Константином убежали в Новгород, но новгородцы не приняли их и не только прогнали князей, но и, мстя за прежние обиды, разорили новоторжские земли.

Целых полстолетия Тверская земля носила следы этого погрома. После разгрома Твери Иван поехал в Орду. Узбек похвалил его за преданность, и положение московского князя отныне сделалось еще прочнее. Тогда же явился в Орду и Константин Тверской. Узбек не стал взыскивать с него вины брата, но приказал Ивану и всем русским князьям представить Александра ему на расправу. Иван приехал в Новгород и уже из него выслал во Псков, в котором нашел убежище Александр, послов с требованием вернуться в Орду.

Во Псков приехал сам новгородский владыка Моисей вместе с другими знатными новгородцами. Все они убеждали Александра вернуться в Орду и пожертвовать собой ради христианского народа.

Александр начал было соглашаться, но псковичи стали удерживать его, заверяя, что готовы умереть вместе с ним. Иван, получив отказ, поднял новгородское войско и пошел на Псков, а митрополит Феогност наложил на псковичей проклятие и отлучил от церкви.

Тогда Александр принял окончательное решение уехать и только попросил псковичей не выдавать его княгини. Псковичи оповестили об этом Ивана и поклонились ему от имени Пскова. Митрополит снял с псковичей проклятие.

Узбек отпустил Александра во Псков, но Тверское княжество не вернул и управлял им брат Константин. Тверская земля по-прежнему оставалась разоренной, а Константин был вынужден угождать Ивану, чтобы не подвергать Тверскую землю новому нашествию.

В своей земле Иван Калита владел уже Можайском, Коломною, Лузою, Звенигородом, Серпуховым, присоединив к ней и Переяславль со своею волостью. Иваном были приобретены города Углич, Галич и Белозерск. Кроме того, он покупал и променивал села около Костромы, Владимира и Ростова, на реке Масе, Киржаче и даже в Новгородской земле, вопреки новгородским грамотам, запрещавшим князьям покупать там земли. В Новгородской земле заводились слободы, населявшиеся московскими людьми, и внедрялась власть московского князя.

Постепенно удельные князья Ростово-Суздальской земли подчинялись московскому князю. После смерти суздальского князя Александра Васильевича Иван Калита удержал за собой Владимир, а новый суздальский князь, Константин Васильевич, вынужден был довольствоваться тем, что ему оставил князь московский. Иван, выдав одну из своих дочерей за Василия Давидовича Ярославского, а другую – за Константина Ростовского, самовластно распоряжался уделами своих зятьев. Князья рязанские ходили со своими ратями туда, куда им указывал московский князь, поскольку земля рязанская находилась на пути из Орды в Москву и за строптивость могла подвергнуться нашествию.

После превращения земель Северо-Восточной Руси в «русский улус» Орда предприняла ряд совместных действий против Литвы. Но это не принесло ни Орде, ни русским особых плодов – Литва отстояла свою независимость и усилила консолидацию своих земель.

В состав Великого княжества Литовского в первой четверти XIV века были включены Полоцк и Витебск с прилегавшими к ним землями. Своеобразной «буферной» зоной между Великим княжеством Литовским и Московско-Владимирской Русью стало Смоленское княжество.

Коренные земли Литвы (Аукштайтия и Жемайтия) составляли лишь ¹/₁₀ в сравнении с попавшими под ее власть восточнославянскими землями – лучшими как в экономическом, так и в культурном отношении. Образование Великого княжества Литовского оказало давление на значительную часть северо-западных и западных земель Руси, а это в свою очередь подталкивало московских князей к сохранению отношений с Ордой.

Немалую роль играли и победы литовцев над Ордой. Уже в 1324 году они захватили Волынь и Киев. Занятые войной на Кавказе и Северном Иране, монголы примирились с потерей этих земель. Но район южнее Киева, где находились их любимые кочевья, они терять уже не хотели.

Опасность нового нашествия Орды, а также борьба с крестоносцами побудили правителей Польши и Литвы к более тесному сближению. Укрепляя союз с Польшей, Гедимин уступил ей некоторые из захваченных им русских областей.

В конце 1320-х годов Орда стала вытеснять польско-литовские войска из южных областей Киевщины и Подолии, заставляя их правителей платить дань и принимать у себя ханских баскаков.

Но хитрый Узбек предложил Ивану Даниловичу еще одну комбинацию действий. Зимой 1333/34 года семнадцатилетний наследник Ивана Калиты Семен Гордый женился на дочери Гедимина Айгусте, в крещении получившей имя Анастасии. Будущий внук Гедимина и Калиты мог принять под свою руку не только Великое княжество Владимирское, но и спорные земли Юго-Западной и Северо-Западной Руси.

В 1332 году, возвратившись из очередной поездки в Орду, Иван Калита, исчерпав местные средства, вспомнил о закамском серебре новгородцев, получаемом из Заволочья (берегов Двины), Печоры и Перми, а также частью азиатской России под именем Югра.

Новгородцы получали серебро путем торговых сношений и частично в качестве дани, вносимой туземцами подчиненной Новгороду Пермской страны.

Иван Калита потребовал у новгородцев этого серебра и, чтобы иметь залог своего требования, захватил Торжок и Бежецкий Верх с их волостями, безо всякого объявления новгородцам, что он считает прежний договор нарушенным.

За один год в Новгороде сместили двух посадников, ограбили дворы и села двух бояр, считавшихся сторонниками Москвы. На следующий год Иван Калита, повторив свои требования, вошел в Торжок с союзными своими князьями суздальскими и рязанскими и пробыл в нем около двух месяцев. Несмотря на просьбы новгородцев приехать мирно в Новгород, Иван не стал их слушать и отъехал прочь. Он вывел своих наместников из Городища, показывая, что сейчас находится в открытой вражде с Новгородом.

Тогда новгородцы стали укреплять свой город. Архиепископ возводил каменные стены своего детинца, а юрьевский архимандрит – стены около своего монастыря. Владыка Василий приехал к Ивану Калите в Переяславль, предлагал от лица новгородцев пятьсот рублей серебра и лишь просил, чтобы великий князь отступился от слобод, заведенных на Новгородской земле, вопреки самим же утвержденному договору. Но Иван Калита также не стал его слушать.

Новгородцам пришлось идти с поклоном во Псков к тверскому князю Александру Михайловичу, с давних пор находившемуся с новгородцами в неприязненных отношениях. Но поскольку этих сил было недостаточно, они пригласили на княжение сына литовского князя Гедимина Наримонта, нареченного при крещении Глебом, дали ему в отчину и дедину Ладогу, Орехов, Корельск и половину Копорья.

Съездив в Орду в 1334 году, Иван Данилович стал сговорчивей, поскольку его пугал союз новгородцев с его врагом – тверским князем и с литовским князем Гедимином. В свою очередь новгородцы не были уверены в литовской помощи, особенно если на помощь московскому князю выступит Орда, а сам Наримонт не был достаточно отважным князем. Новгородский владыка Василий, съездив во Владимир к митрополиту Феогносту, договорился с ним быть умиротворителем обеих сторон.

Иван Калита принял радушно новгородского посла Варфоломея Юрьевича и вскоре сам приехал в Новгород.

Теперь сторонники Москвы вновь взяли верх и стали пользоваться в простом народе большим авторитетом. Новгородцы были даже готовы идти на Псков и достать оттуда Александра Михайловича. Зная об этом, Иван Калита пригласил новгородского владыку, посадника, тысяцкого и новгородских бояр к себе в Москву и оказывал им там всяческие почести.

Но не прошло и трех лет, как в 1337 году Иван Калита послал в Двинскую землю свое войско с задачей овладения этим краем. Но сделать это не удалось, и московская рать была разбита. Опасаясь, что московский великий князь предпримет новый поход, новгородцы вновь обратились за помощью к псковичам, но те уже были научены горьким опытом, отказали владыке в «подъезде» – части судебных пошлин, собираемых им в свою пользу, на что новгородский архиепископ проклял псковичей.

В то время Александр Михайлович стал опасаться, что его потомство может лишиться наследства и выйти из рода тверских князей. Кроме того, его угнетало, что псковичи, давшие ему приют, подвергаются проклятию архиепископа.

В 1336 году он послал в Орду своего сына Федора с задачей узнать, имеется ли надежда на получение прощения и милости хана Узбека. Побывав в Орде, Федор привез отцу обнадеживающие вести.

На следующий год в отсутствие Ивана Калиты Александр Михайлович отправил посольство к митрополиту Феогносту попросить благословения на поездку в Орду. После получения благословения он выехал к хану.

Появившись перед ним, Александр Михайлович покаялся в своей вине и сказал, что примет от хана все, что он решит – жизнь или смерть. Прямота и покорность князя понравились Узбеку, и он отпустил его в Русь с правом сесть в Твери, которую ему добровольно уступил сидевший там его брат Константин. С собой он привел из Пскова новых бояр, в том числе иноземных, что очень не понравилось его старым.

Испуганный таким поворотом событий, Иван Калита выехал в Орду, взяв с собой двух своих сыновей, представив их Узбеку, как его будущих вернейших слуг, и предложил хану свою духовную грамоту для его утверждения. Одновременно он всеми силами старался очернить своего соперника – тверского князя. В качестве залога для успеха дела в Орде оставались два сына Ивана Калиты.

Но Узбек и сам понимал, что с игрой Москва – Тверь пора кончать. Она становилась опасной в условиях быстрого усиления Литвы, а будущий северо-восточный улус должен был в состоянии дать отпор своему западному противнику.

На прощание Узбек подарил Ивану Калите шапку-тюбетейку, сделанную из искусно спаянных золотых проволочек, ставшую впоследствии прообразом «шапки Мономаха».

После этого он вызвал к себе тверского князя. Его посол Истрочей, вызывая Александра Михайловича вместе с сыном Федором в Орду, обещал, что великий хан окажет ему почет и сделает великим князем.

Но Александр Михайлович догадывался, что дело обстоит совершенно по-иному, и все же, не желая подвергать свою землю нашествию Орды, решил ехать к хану.

Он, как и прежде, выслал вперед сына Федора с задачей узнать, что ждет его в Орде. Тверские бояре, хорошо зная, что ожидает их князя, уже отъезжали от него к Ивану Калите.

Федору не удалось выбраться из Орды – он был задержан ханскими слугами – и все же он нашел способ известить отца о гневе на него Узбека. Александр понимал, что его сын становится заложником, и сейчас спешил в Орду. Вместе с ним туда же ехали и враги Ивана Калиты – князья ярославский и белозерский. Встречный ветер поднимал волны Волги, относившие судно назад, как бы желая, чтобы тверской князь не плыл туда, где ожидает его беда.

Встретивший отца Федор и сочувствующие ему ордынцы известили, что Узбек хочет его убить. Несмотря на привезенные хану, ханше и его вельможам дары, Александра Михайловича не принимали. Так он провел целый месяц в напряженном ожидании, пока его не известили, что через три дня ему будет конец. 29 ноября 1338 года он сел на коня и стал спрашивать, долго ли ему ждать смерти, и получил ответ – она придет через час. Причастившись, Александр попрощался с сыном и боярами. Вбежавшие слуги сообщили, что идут палачи. Князь пошел к ним навстречу.

Сорвав с него одежды, палачи повели Александра к вельможе Тавлугбеку, который приказал исполнять ханский приговор. Палачи повалили Александра Михайловича и Федора на землю, убили их и отрубили им головы. Бояре и слуги в страхе разбежались, но, получив ханское разрешение, взяли их тела и повезли в Тверь, где они были положены рядом с гробницами других князей, убитых в Орде.

После смерти Александра Михайловича сыновья Ивана Калиты были отпущены из Орды с большой честью.

Иван Калита послал своих слуг в Тверь, приказав им снять со Спасской церкви колокол и привезти его в Москву.

После гибели Александра Михайловича Иван Данилович повел иной разговор с Новгородом. Не довольствовавшись прежней частью ордынского выхода, привозимого ранее новгородцами, он потребовал с них большего выхода, ссылаясь на то, что хан запросил с него больше. Новгородцы отказались, обвинив Ивана Калиту в нарушении клятвы. Тогда он вновь приказал своим наместникам выехать из Городища и готовился начать войну с Новгородом. После ухода из Новгорода князя Наримонта (Глеба) в Литву здесь не было князя, его опять приходилось искать. Но сейчас новгородцам не пришлось сражаться с московским князем.

Московский Кремль при Иване Калите. Художник А.М. Васнецов

25 ноября 1339 года в Москве был заложен новый деревянный Кремль, сооруженный из мощного дуба.

Той же зимой Узбек решил идти на литовские земли. Из Орды был послан с отрядом вельможа Тавлугбег, руководивший казнью Александра Михайловича. Главным объектом похода стал Смоленск, не желавший платить дань Орде. В походе на Смоленск хан приказал принять участие дружинам всех князей Северо-Восточной Руси. Но сам Иван Калита не пошел на Смоленск и остался в Москве. Хорошо укрепленный Смоленск взять не удалось, и все огромное войско отступило.

Иван Данилович вновь начал думать о походе на Новгород, но его постигла тяжелая болезнь. 31 марта 1341 года он умер, приняв перед смертью схиму. На другой день он был погребен в церкви Архангела Михаила, став первым князем, погребенным там.

Но хан Темир-Кутлуг, овладевший Ордой после разгрома Тохтамыша, не собирался возвращать его свергнутому хану. И он потребовал от Витовта выдачи Тохтамыша. На что получил отказ. Между Ордой и Литвой не могла не разгореться война, начавшаяся в 1399 году.

Витовт и Тохтамыш собрали стотысячное войско. В Подолии их встретил Темир-Кутлуг с небольшим ордынским отрядом. Пользуясь численным превосходством, Витовт потребовал у Темир-Кутлуга безоговорочной капитуляции. Ожидая войск мурзы Едигея, Темир-Кутлуг постарался затянуть переговоры. Витовт был так уверен в победе, что требовал от Темир-Кутлуга чеканки монеты с изображением Витовта. Но вот в Подолию вошел Едигей, который также смог принять участие в переговорах. Он сказал Витовту, что тот мог как старший требовать от младшего чеканки его монеты, но теперь, поскольку на переговорах появился новый старший, чеканить монету с изображением Едигея должен сам Витовт.

Прервав переговоры, Витовт двинул войска на ордынцев. Едигей, рассредоточив свой небольшой отряд, начал отступать. Пальба литовцев из орудий по небольшим группам ордынцев не произвела должного действия. В то же время отряд Темир-Кутлуга, совершив глубокий обход, вышел в тыл литовских войск. Их удар вызвал страшную панику в их рядах. Войска Витовта отступали почти 600 верст до самого Луцка. Ордынцы вели преследование, почти не неся потерь.

Интересен факт, что незадолго до битвы Тохтамыш оставил Витовта и вдоль южнорусских границ удалился с войском в Сибирь, очевидно, догадываясь, чем кончится битва при Ворскле. Витовт бежал, а большинство его войска погибло.

Поражение Витовта спасло Москву от угрозы литовского нападения, поскольку теперь великому князю литовскому оставалось лишь отстаивать собственные земли от захвата их врагами. В 1401 году от Великого княжества Литовского отпал на время Смоленск.

Но уже к 1405 году Витовт вновь овладел Смоленском и Вязьмой, а вскоре приступил к захвату верхнеокских княжеств: Перемышльского, Одоевского, Новосильского, Воротынского и попытался овладеть Псковом и Новгородом.

Почувствовав новую литовскую угрозу, Василий Дмитриевич обратился за помощью к новому ордынскому хану Шадибеку, и тот прислал ему свое войско.

Витовту пришлось прекратить экспансию на русские земли, и в 1407 году между Московской Русью и Великим княжеством Литовским был заключен мир, согласно которому границей между обеими державами стала река Угра.

Но вскоре Шадибек был убит, и на его место был избран юный Булад-Темир, которого возвел на престол победитель в битве при Ворскле Едигей, ставший фактическим правителем Орды.

Он стал требовать от Василия Дмитриевича своей дальнейшей военной помощи в виде «выхода». Но платить Едигею Василий Дмитриевич отказался, решив, что Орда окончательно ослабела. Тогда подобно Тохтамышу Едигей в 1408 году предпринял набег на московские земли. Ордынцы разграбили Нижний Новгород, Ростов и Переяславль и подошли к Москве. Поняв реальную опасность, Василий Дмитриевич вверил защиту столицы князю Василию Андреевичу Серпуховскому и под предлогом сбора войск бежал в Кострому. Москвичи сами сожгли городской посад.

Ордынцы разграбили и сожгли множество русских городов и сел, но взять Москву так и не смогли. Получив известие, что Булад-Темир в опасности, Едигей решил отправляться домой. Он вступил с москвичами в переговоры и, взяв с них в виде выкупа три тысячи рублей, ушел в Орду.

В Орде Едигея встретило открытое восстание сыновей погибшего в Тюмени Тохтамыша. В низовьях реки Сырдарьи произошло решающее сражение между сыновьями Тохтамыша и Едигеем. В этом сражении Едигей погиб, и власть в Орде перешла к ставленникам Витовта.

Новый хан Джелаледдин уже намеревался передать великое княжение изгнанному нижегородскому князю. Но в 1412 году Василий Дмитриевич, выехав в Орду, дал хану богатый выход, щедро одарил ордынских вельмож и сумел добиться, чтобы великое княжение осталось за ним.

Несмотря на то, что ханская власть давно лишилась прежнего могущества и не представляла серьезной угрозы для Московского государства, великий князь традиционно пользовался ею для укрепления собственного положения. Но в распадающейся Орде крылась угроза иного рода – не имея общей центральной власти, ханы и мурзы без всякого согласования друг с другом с разных сторон подвергали Московскую Русь внезапным нападениям и уводом в плен жителей.

Василий Дмитриевич воспользовался тем, что в Двинской земле образовалось движение противников подчинения Новгороду и попытался отобрать у него эти земли. Новгородцам удалось их отстоять, но в отместку Василий Дмитриевич опустошил новгородские волости и заставил их, как и прежде, давать черный сбор.

В пользу великого князя были также захвачены имения в волости Бежецкого Верха и Вологды. Новгородцам пришлось терпеть эти потери, потому что с каждым годом они все более нуждались в помощи великого князя московского ради отражения попыток Литвы овладеть Новгородом.

Сразу же после смерти в 1425 году Василия Дмитриевича брат умершего великого князя, Юрий Дмитриевич, отказался признать наследником его старшего сына Василия Васильевича. Вместо того чтобы присутствовать на похоронах умершего великого князя, Юрий Дмитриевич отправился в Галич собирать войска с целью отобрать престол у Василия Васильевича. Но проведав о намерениях Юрия Дмитриевича, московские бояре со своими отрядами также двинулись навстречу самозванцу.

Великий князь Василий Димитриевич. Художник В.П. Верещагин

Юрию Дмитриевичу не оставалось ничего другого, как вступить в переговоры с представителями Москвы, которые возглавил митрополит Фотий. Чтобы произвести соответствующее впечатление на московских посланцев численностью своих сил, Юрий Дмитриевич собрал в Галиче множество вооруженных крестьян и ремесленников.

Но митрополит, быстро разгадав хитрость Юрия Дмитриевича, сказал ему, что никогда не видел столько князей в овечьей шерсти. Митрополит добился от Юрия Дмитриевича обещания не добиваться самому великого стола, а во всем положиться на волю великого хана.

В борьбе за великий стол Юрий Дмитриевич опирался на помощь своего свояка – великого князя литовского Свидригайлы Ольгердовича, и на поддержку в Орде своего друга – мурзы Тегини.

Но боярин Иван Дмитриевич Всеволжский сумел в Орде настроить против Тегини большинство мурз, и когда на суде у хана Юрий Дмитриевич стал обосновывать свои претензии древним родовым правом, то князь Всеволжский сказал хану, что Василий Васильевич ищет не великого княжения, но милости самого хана.

Довольный проявлением такой покорности, хан выдал ярлык на великое княжение самому Василию Васильевичу и велел Юрию Дмитриевичу вести под уздцы коня, на котором будет сидеть великий князь. Не желая окончательно унизить своего дядю, Василий Васильевич не стал прибегать к такой форме наказания. Но борьба между дядей и его племянником продолжалась.

В 1433 году, во время свадьбы Василия Васильевича с внучкой Владимира Андреевича Серпуховского Марией Ярославной, мать великого князя Софья Витовтовна увидела драгоценный пояс на сыне Юрия Дмитриевича, Василии. Незадолго до свадьбы Софье Витовтовне рассказали, что этот пояс когда-то принадлежал Димитрию Донскому, но потом был похищен и сейчас хранится в доме Юрия Дмитриевича. Увидев на Василии Юрьевиче ворованную реликвию, Софья Витовтовна публично сорвала ее с него. Оскорбленные Василий Юрьевич вместе с братом Дмитрием Юрьевичем сразу же покинули Москву.

Положение Василия Васильевича осложнилось тем, что его спаситель в Орде князь Иван Дмитриевич Всеволжский, обиженный на то, что великий князь не женился на его дочери, перешел на сторону его дяди и теперь сам стал побуждать Юрия Дмитриевича захватить великокняжеский стол. И тот двинул войска на Москву.

В сражении на Клязьме немногочисленные войска великого князя потерпели поражение, а сам Василий Васильевич был пленен и отослан в Коломну. На Святой неделе 1434 года рать Юрия Дмитриевича вступила в Москву, жители которой встретили его крайне враждебно, так как не считали законным претендентом на престол. Большинство бояр и ратников ушло к законному государю в Коломну, и Юрий Дмитриевич вскоре сам покинул Москву.

Великая княгиня Софья Витовтовна на свадьбе великого князя Василия Темного в 1433 году срывает с князя Василия Косого пояс, принадлежащий некогда Дмитрию Донскому. Художник П.П. Чистяков

Но борьба вскоре возобновилась, и Юрий вновь победил Василия Васильевича, захватив в плен и его мать – Софью Витовтовну, и вновь вошел в Москву. Но вскоре он умер, и Василий Васильевич вновь сел на великокняжеском столе, заключив мир со своими двоюродными братьями.

Но вскоре Василий Юрьевич, нарушив соглашение, направился в Кострому собирать войска против великого князя. Обе рати остановились при селе Скорятине (в районе Ростова), где обоими князьями было заключено перемирии до утра. Но не дождавшись окончания ночи, Василий Юрьевич внезапно приказал своим отрядам начинать атаку. Однако Василий Васильевич сумел также поднять свои войска.

Рати Василия Юрьевича были разбиты, а сам он пленен. Неудачливого претендента на великокняжеский престол доставили в Москву, где по приказанию великого князя ослепили.

В 1438 году хан Улу-Мухаммед лишился в Орде престола и пришел в Московскую Русь искать помощи великого князя. Но Василий Васильевич не только не оказал ее, но даже послал против Улу-Мухаммеда свои полки под командованием Дмитрия Шемяки. Под Белевом ордынцы были разбиты, и Улу-Мухаммед ушел в Казань, где основал новое ханство, принесшее в течение ста с лишним лет столько зла Русской земле.

В 1439 году отряды Улу-Мухаммеда стали появляться под стенами Москвы. Скоро он занял Нижний Новгород и, укрепившись там в 1445 году, отправил против Василия Васильевича отряды под командованием своих сыновей Махмутека и Якуба.

Шемяка не выполнил своего обещания прислать на помощь Василию Васильевичу свои полки. Не ведая о том, в ночь перед сражением великий князь пропировал со своими соратниками, а на следующий день был разбит превосходящими силами ордынцев и попал в плен. Чтобы в Москве не сомневались в пленении великого князя, его жене и матери был послан его нательный крест.

Несмотря на то, что Дмитрий Шемяка настойчиво советовал ордынцам не отпускать из плена великого князя, ему удалось освободиться за выкуп в 200 тыс. рублей.

Чтобы собрать эти деньги, в Московскую Русь были посланы мурзы с отрядами воинов, часть их была принята на службу великого князя с наделением поместьями. Это не могло не сказаться в будущем на уменьшении боеспособности самой Орды и усилении великокняжеского войска.

Однако новые подати, возложенные на население за выкуп из плена великого князя, вызывали в нем сильный ропот, Василий Васильевич терял поддержку у своих последних сторонников.

Когда в 1446 году Василий Васильевич отправился в Троицкий монастырь, Дмитрий Шемяка, соединившись с тверским и можайским князьями, захватил Москву. Пленив жену и мать великого князя, Дмитрий Шемяка двинулся к Троице. Несмотря на то, что сам великий князь был предупрежден об опасности, а вдоль дороги на монастырь была выставлена охрана, Дмитрию Шемяке удалось, спрятав своих воинов в возах с сеном, подойти к Троицкому монастырю. Бежать Василий Васильевич не успел и был вынужден спрятаться в церкви. Выйдя из храма с иконой в руках, он умолял Дмитрия Шемяку не лишать его жизни и просил разрешения постричься в монахи. На что получил согласие своих врагов.

На простых санях он был отвезен в Москву, где был ослеплен. Затем он вместе с женой был сослан в Углич. Мать его была выслана в Чухлому.

Дмитрий Шемяка вновь занял великокняжеский престол, но держать в заточении Василия Васильевича он долго не смог.

Уступая просьбе рязанского епископа Ионы, он отпустил Василия, предварительно взяв с него клятву не искать великого княжения.

Совершенно неожиданно для себя Василий Васильевич обнаружил, что у него, лишенного великокняжеского престола, есть гораздо больше сторонников, чем он имел до своего свержения.

Кроме «нареченного в митрополиты» Ионы, Василия Васильевича поддерживали пленившие его царевичи Касим и Якуб и многие бояре.

Отправившись на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь, Василий Васильевич бежал из него в Тверь. Из врагов тверской князь превратился в союзника Василия Васильевича.

В 1447 году он вернулся в Москву, вновь заняв великокняжеский престол, где окружил себя умными и деятельными людьми, к которым принадлежали князья Патрикеевы, Ряполовские, Кошкины, Плещеевы, Морозовы, воеводы Стрига-Оболенский и Феодор Басенок. Главную роль среди окружения великого князя играл митрополит Иона. Своим соправителем Василий Васильевич назначил старшего сына Ивана, который также стал называться великим князем.

Под воздействием духовенства Дмитрий Шемяка был вынужден дать грамоту, в которой торжественно обязывался отказаться от претензий на великое княжение. Одновременно он не переставал готовиться к новым боям с великим князем, несмотря на все увещевания духовенства.

Тогда в 1450 году московское ополчение под командованием сына Василия Васильевича, получив благословение митрополита Ионы, двинулось на Галич. Потерпев поражение, Дмитрий Шемяка бежал в Новгород, а его город вместе с волостью были присоединены к Московской земле. Шемяка пока не мог понять, что его поражение является окончательным. Он взял Устюг, но был выбит из него и вновь вернулся в Новгород.

Митрополит Иона объявил Шемяку отлученным от церкви, запретил всем православным людям с ним есть и пить, а новгородцам пригрозил карами за его укрывательство.

Дмитрий Шемяка. С росписи парадных сеней Государственного исторического музея

Между тем в Москве было решено окончательно расправиться с Шемякой. Дьяк Степан Бородатый при посредстве боярина Шемяки Ивана Котова в 1453 году подговорил княжеского повара начинить подготовленную для трапезы курицу ядом. После смерти своего предводителя шемякинский лагерь стал быстро распадаться.

Можайский князь Иван Андреевич убежал в Литву. Потеряв надежду на Литву, князья рязанский и тверской заблаговременно замирились с Москвой.

Тверской князь отдал свою дочь Марию в жены за старшего сына Василия Васильевича, а в 1454 году при посредстве митрополита Ионы заключил договор, в котором обещал вместе со своими детьми быть на стороне Москвы. Рязанский князь незадолго до своей смерти отдал своего восьмилетнего сына на попечение великому князю, в Рязанскую землю были посланы московские наместники.

В то же время князья некоторых земель сами стали покидать свои княжества и вотчины и переселялись в другие земли.

Василий Васильевич, желая отомстить Новгороду за укрывательство Шемяки, наложил на Новгород 8000 рублей. Но новгородцы не желали платить этой суммы, а кроме того, новгородские бояре покупали себе земли в Ростовской и Белозерской землях, на которые потом Новгород предъявлял свои претензии.

Все это привело к войне между Москвой и Новгородом. Воеводы Стрига-Оболенский и Федор Басенок овладели Русью. Затем основная рать была отпущена, и, оставшись с отрядом в двести человек, Василий Васильевич пошел на Новгород. Недалеко от него его войска столкнулись с пятитысячным новгородским войском.

Но численное превосходство не спасло новгородцев. После обстрела их лошадей конная рать новгородцев осталась пешей и потеряла способность к сопротивлению.

После этого Новгород выслал к великому князю епископа Евфимия со старейшими посадниками, тысяцкими и наиболее зажиточными жителями. По заключенному договору Новгород, кроме прежних 8000 рублей, должен был еще заплатить 8500 рублей, возвратить все земли, купленные новгородцами в других областях, давать великому князю черный бор и судные пени в своих волостях.

Но главным ударом для новгородцев являлась отмена «вечных» – вечевых грамот и обязательство в дальнейшем писать грамоты от имени великого князя и употреблять великокняжескую печать.

Чувствуя скорое приближение падения своей вольности, новгородцы ненавидели великого князя московского. Когда в 1460 году он вместе с сыновьями Юрием и Андреем приехал в Новгород, собравшиеся на вече новгородцы готовились убить его вместе с сыновьями, и лишь новгородский владыка Иона сумел отговорить их от этого, доказав, что остающийся в Москве Иван, взяв у хана войско, разорит новгородские земли.

Сам великий князь также не был удовлетворен договором с Новгородом и часто жаловался митрополиту Ионе, что новгородцы не чтут его как следует и лишь просьба митрополита удержала его от нового похода на Новгород.

Не сумев покончить с Новгородом, великий князь решил расправиться с его двумя колониями, сохранявшими большую самостоятельность: Псковом и Вяткой.

Несмотря на то, что Псков не проявлял никакой враждебности к Москве, там никак не могли забыть, как в 1459 году псковичи крестным ходом встретили сына Дмитрия Шемяки и в течение трех недель оказывали ему почести.

Воспользовавшись тем, что Псков как вольная земля принимал к себе отовсюду князей, Василий Васильевич потребовал, чтобы бывший там князем представитель литовского рода Александр Чарторижский присягнул на верность Москве.

Присягать Чарторижский не захотел и уехал из Пскова. С тех пор князьями во Пскове стали московские наместники.

Несмотря на то, что Вятка постоянно находилась во вражде с Новгородом, она помогала Шемяке в его борьбе с Василием Васильевичем. В течение 1458–1459 годов против нее дважды отправлялись московские войска. Первый поход был неудачен, но в ходе второго войска под командованием князей Ряполовского и Патрикеева взяли Орлов и Котельнич. Вятичи признали над собой власть великого князя московского.

В 1431 году, после смерти митрополита Фотия, Василий Васильевич решил сделать московским митрополитом рязанского митрополита Иону. Но цареградский патриарх не утвердил его кандидатуры и назначил на вакантное место грека Исидора. Для греков в эти годы было главной задачей объединение всех европейских сил против надвигающейся угрозы со стороны турок-османов. Потому они стремились заключить унию с Римом, чтобы с его помощью получить помощь от Запада. Для этого они и провели в 1437 году Исидора на место московского митрополита.

Свидание Дмитрия Шемяки с князем Василием II Темным. Художник В.В. Муйжель

На следующий год началась работа Ферраро-Флорентийского собора, главной темой которого стала уния западной и восточной церквей. Лишь спустя два года папистам с большим трудом удалось добиться подписания акта об унии. Митрополит Исидор, участвовавший в соборе, проявил себя как твердый сторонник унии.

Приехав в Москву, Исидор на литургии вознес имя папы раньше патриарха и велел прочесть во всех церквах соборное определение о состоявшейся унии. После этого Исидор был объявлен «лжепастырем», заключен в тюрьму, откуда ему вскоре удалось бежать в Рим.

Несколько лет Москва оставалась без митрополита, но в 1441 году рязанский епископ Иона был сделан митрополитом, но не царьградской патриархией, а собором русских епископов. Так за несколько десятилетий до своего падения Византия перестала подчинять себе Московскую Русь, церковь которой претендовала на самостоятельный путь развития.

5 марта 1462 года великий князь московский Василий Васильевич скончался от неудачного лечения тела зажженным трутом. Он на год пережил митрополита Иону (умер 31 марта 1461 года).

Московский Кремль при Иване Великом. Художник А.М. Васнецов

Война стала фактом, и уже в начале 1563 года царь сам двинулся с войском к Полоцку. С помощью местного населения московское войско овладело большим складом продовольствия, укрытого в окрестных лесах. После интенсивного обстрела в полоцком замке вспыхнул пожар. 15 февраля Иоанн въехал в Полоцк, поляки были отпущены, но литовские люди вместе с воеводой и епископом отправлены в Москву. В Полоцке были разорены все католические церкви и перебиты бернардинские монахи и местные евреи.

Но военные действия затмили события внутри самой страны. Иоанн стал подозревать, что сторонники Сильвестра и Адашева, не достигнув своей цели овладеть царем, будут перебегать или к польскому королю, или к крымскому хану, или станут вредить Иоанну внутри самого Московского государства.

Царь стал брать с подозреваемых лиц поручные записи с клятвами в верности царскому дому и обещанием не отъезжать в Литву и в иные державы. Вначале это казалось лишь следствием подозрительности царя. ВЛитву бежали Алексей и Гаврило Черкасские. Но все это еще не так тревожило Иоанна, как случившийся вскоре побег одного из крупнейших военачальников государства. Боярин князь Андрей Михайлович Курбский был одним из самых даровитейших членов адашевского кружка. И – Рюрикович. Один из его предков выступал против пострижения первой жены князя Василия III Соломонии.

Узнав о бегстве Курбского, Иван IV обрушил свой гнев на его родственников, оставшихся в России. Тяжелая участь постигла близких Андрея Михайловича, и как он сам пишет впоследствии, царь «матерь ми и жену и отрочка единого сына моего, в заточении затворенных, троскою поморил; братию мою, единоколенных княжат Ярославских, различными смертьми поморил, имения мои и их разграбил». Дабы оправдать свои действия относительно его родственников, Андрей Михайлович был обвинен в измене царю, в желании лично править в Ярославле и в заговоре с целью отравления жены царя Анастасии. (Понятно, что два последних обвинения были надуманы.)

Побеги в Литву от милостей царя тем временем продолжались.

В конце 1564 года Иоанн приказал собрать из городов в Москву дворян, детей боярских и приказных людей, предварительно выбрав их поименно.

Собрав их, царь объявил, что ему сделалось известно, что многие не желают, чтобы он и его потомство продолжали царствовать, замышляют его погубить. Поэтому он сам отказывается от престола и передает правление всей земле. С этими словами царь положил корону, жезл и царскую одежду и удалился. На следующий день изо всех церквей к Иоанну привозили образа, он брал от духовенства благословение и несколько дней и ночей провел в поездках по церквям.

Иван Грозный за письмом к Курбскому. Старинная гравюра

3 января в Москву приехал посланец царя с грамотой к митрополиту. В ней Иоанн объявил о своем гневе на представителей духовенства, бояр, детей боярских, дьяков, приказных. Напоминал об их злоупотреблениях во время его малолетства, расхищении казны, бегстве со службы. Духовенство обвинялось в покрытии вины совершивших преступление, а следовательно, и в соучастии в их делах. Поэтому, не желая терпеть дел изменников, Иоанн поехал поселиться там, где его Господь Бог наставит.

В другой грамоте, адресованной ко всему московскому люду, говорилось, что против простого народа у царя нет ни гнева, ни опалы.

Получив такое известие в период военных действия в Ливонии, Москва пришла в ужас. Особо потрясены были подвергнутые опале бояре, приказные и духовенство, поскольку они приобретали врагов в лице всего московского люда, возглавляемого самим царем.

Народ требовал, чтобы царь не оставлял престола, в Москве уже начинались волнения.

Было решено, что бояре, дворяне и дети боярские поедут в Александрову слободу просить царя не оставлять царства. Вместе с ними поехали и святители во главе с новгородским архиепископом Пименом.

Сразу же после своего прибытия в Александрову слободу, делегация была окружена вооруженной стражей и приведена к царю.

Посольство, восхваляя все правление Иоанна, просило не оставлять Московского государства, и напоминало о царском праве казнить и миловать виновных.

Царь ответил, что подумает, а спустя некоторое время, призвав посольство снова, напомнил, сколько потерпел он от своих злодеев. Теперь он объявил главным условием своего возвращения на царство – лишь при особом отборе для своего окружения людей, с помощью которых он сможет вывести из государства измену.

Грозный в Александровской слободе. Художник К.В. Лебедев

2 февраля Иоанн прибыл в Москву и созвал к себе представителей духовенства, бояр, дворян и приказных. Все заметили, что даже внешний облик царя изменился – взгляд сделался еще более свиреп, глаза перебегали из стороны в сторону, на голове и бороде вылезли все волосы.

Иоанн объявил, что он по желанию и челобитью московского люда и духовенства принимает снова власть, но требует, чтобы теперь он мог класть на всех изменников опалу, распоряжаться их имуществом, а духовенство чтобы не смело вступаться об их помиловании.

Царь объявил созванным людям устав опричнины. Согласно этому плану, Иоанн создавал себе особый двор, в который войдут специально отобранные им люди. Все владения также делились на две части. Города с волостями, должные покрыть издержки на царский двор, также войдут в опричнину. В опричных волостях земли раздавались детям боярским и дворянам, которые будут записаны в опричнину, те из них, кто происходит из других городов, будут переведены в опричные города, а вотчинники и помещики, не попавшие в опричнину, переводятся в другие места. Если доходов с опричных земель будет недостаточно, то царь станет брать в опричнину и другие города и волости.

Вскоре начались опалы и казни, последовали разгромы опричниной Новгорода и Псвкова. На Русь пришли крымские тататры, которых с трудом разбило земское войско во главе с князем Михаилом Воротынским, вскоре казненным Грозным.

После смерти Марии Темрюковны Иоанн решил жениться в третий раз и из собранных двух тысяч девиц выбрал себе в жены Марфу Собакину. Но еще до брака царская невеста занемогла тяжелой болезнью. Подозрение в напускании порчи пало на родственников прежней царицы, поскольку с ее смертью ее родственники теряли прежнее положение, которое ранее влияло на государственные дела.

Царь приказал посадить на кол брата своей прежней жены Михаила Темрюковича и одного из своих прежних любимцев Григория Грязного. Иоанн все-таки женился на больной невесте, но через несколько дней после брака Марфа умерла. Царь во всеуслышание заявил, что ее извели лихие люди.

На следующий год Иоанн собрал духовенство на собор, на котором была составлена грамота, разрешающая вступить царю в четвертый брак. Несмотря на то, что подобная практика всегда запрещалась уставами церкви, собор разрешил этот брак, но оговорил его как исключение с тем, чтобы никто больше не осмелился поступать по примеру царя. Собор, правда, наложил на царя епитимью, но и ту взяло на себя духовенство, разрешая от нее царя на время военных походов.

Вскоре Иоанн женился на Анне Колтовской, но после того, как через год она ему надоела, он постриг ее под именем Дарьи. Царь, уже не спрашивая разрешения собора, позволял себе одно супружество за другим. В ноябре 1573 года он женился на Марии Долгорукой. Но, подозревая ее в неверности, приказал посадить в колымагу, запряженную дикими лошадьми, и пустить в пруд, кишащий рыбами, питающимися человеческим мясом. В память о княжне Долгорукой царь повелел провести черные полосы на золоченом куполе церкви в Александровской слободе.

Вскоре царь женился на Анне Васильчиковой, но и с ней жил недолго, потом сошелся с Василисой Мелентьевой, которая также исчезла из дворца.

В 1574 году, вместо того чтобы, как прежде, оставлять земщину на волю совета бояр, Иоанн вверил ее управление крещеному татарскому царю Симеону Бекбулатовичу. В своих грамотах Иоанн стал именовать себя московским князем и так же, как его подданные, писал Симеону челобитные с общепринятыми формами «Государю, великому князю Симеону Бекбулатовичу Иванец Васильев со своими детишками с Иванцем, да с Федорцем челом бьет». Все это не помешало царю через два года свести Симеона с престола и сослать в Тверь.

В июле 1572 года скончался король Сигизмунд-Август и вместе с ним прекратилась мужская линия Ягеллонов. Поэтому в Речи Посполитой встал вопрос о выборе нового государя.

Это приведет к началу почти неуспешной войны с Ливонией и совсем неуспешной войне с Речью Посполитой, на трон которой Иван Васильевич не против был сесть.

В разгар боев в Ливонии Иоанн праздновал два брака – сына Федора (Феодора) на Ирине Годуновой и свой на Марии Федоровне Нагой.

Ситуацию в войне с поляками спасла только героическая оборона Пскова под руководством Ивана Петровича Шуйского, позволившая заключить более-менее нормальный мирный договор с новым польским королем Яном Собеским.

После снятия осады Шуйский остался во Пскове наместником. Затем на короткое время он был переведен в Новгород воеводой, очень скоро снова вернулся во Псков.

Иоанн Васильевич Грозный. Художник И.А. Пелевин

Незадолго до своей кончины царь Иван IV Грозный включил Ивана Петровича Шуйского в состав регентского совета при молодом царе Федоре Ивановиче, оставив за ним наместничество во Пскове. Из города Шуйский отлучался редко – только для походов против шведов или по «государевым делам» в Москву.

В это время во главе государственного управления стал шурин царя Борис Федорович Годунов. Возвышение столь не знатного боярина очень не понравилось представителям старых боярских родов. Против Годунова выступала сильная боярская оппозиция, которую возглавил глава рода Шуйских – Иван Петрович. Оппозиция настаивала на разводе царя Федора с женой – сестрой Годунова. Это могло бы привести к лишению последнего власти. Узнав об этом и поняв всю опасность такого шага со стороны Шуйского, Годунов упросил митрополита Дионисия, чье слово было решающим в этом вопросе, немного обождать с решением о разводе, и сам стал готовить ответный удар.

Годунов уговорил одного из слуг Шуйского сделать ложный донос на своего господина. На основании этого доноса Иван Петрович Шуйский был схвачен и обвинен в государственной измене. После проведенного без ведома царя следствия Шуйский был осужден и сослан в Белоозеро. Там в 1587 году он был насильственно умерщвлен.

На Западе политика расширения границ, таким образом, потерпела крах, в отличие от противоположного направления, восточного, где успехи практически не потребовали от центральной власти никаких усилий и произошли как бы сами собой. Разумеется, это было не так, И были конкретные люди, чьими волей, трудом, мужеством происходило это судьбоносное в истории Руси событие. Поскольку из Руси она становилась Россией. И прежде всего один из них – Ермак Тимофеевич, волей которого Русь приросла Сибирью.

А самого Иоанна постиг в это время судьбоносных свершений для страны на западе и востоке страшный удар – в ноябре 1581 года он в запальчивости убил железным посохом своего старшего сына Ивана. Сведения о причинах ссоры крайне противоречивы. Одни говорят, что царевич требовал не заключать с Баторием унизительных договоров, а идти выручать Псков, за что и получил роковой удар от царя. По другим сведениям, царевич заступался за свою жену, которую царь застал на лавке в одной нижней рубахе (приличие требовало, чтобы знатные женщины одевали три) и отколотил беременную женщину жезлом, отчего на следующую ночь случился выкидыш. Иван начал обвинять своего отца его же любимыми словами, за что и получил удар.

Царь Феодор Иоаннович надевает на Бориса Годунова золотую цепь. Художник А.Д. Кившенко

От удара царевич потерял сознание, обливался кровью, царь также опомнился, в отчаянии кричал, призывал медиков, но все было напрасно. На пятый день Иван скончался и был погребен в Архангельском соборе.

Иоанн кричал, что не хочет царствовать, а собирается в монастырь, боярам он объявил, что, поскольку его сын Федор неспособен к правлению, он предоставляет права боярам выбрать из своей среды царя. Но бояре опасались очередного испытания со стороны царя и будущих последствий от него в случае нового выбора. По их настояниям царь остался на престоле до окончания войны.

На протяжении многих дней Иоанн не спал ночей, метался, а затем стал посылать в монастырь богатые дары, чтобы молились о душе его убитого сына. К этим временам относятся и знаменитые синодики, в которые Иоанн вписывал имена погубленных и замученных им, а когда не мог припомнить их имена и пересчитать, то писал просто: «Их же ты, Господи, веси!»

Но чем больше он освобождался от страданий по убитому сыну, а вместе с ним и угрызений совести, к нему вернулись и его прежние увлечения. Воины, сдавшиеся Баторию, в первое время оставались без наказания, но после заключения мира царь вспомнил о них. Он велел их всех собрать, привести к себе под окна и выпустить на них медведей. По некоторым сведениям, погибло до 2300 человек.

Мария Нагая быстро надоела Иоанну, и он решил жениться на какой-нибудь иностранной принцессе царской крови. Выбор его пал на родственницу английской королевы Марию Гастингс. Царь отправил в Лондон дворянина Федора Писемского узнать о невесте, поговорить с королевой о возможностях брака, а также и о тесном союзе с Англией. Царь желал, чтобы его невеста и приехавшие с ней приняли православие. На случай, если б королева заметила, что царь женат, Писемский должен был сказать, что поскольку это не царевна, а простая подданная, то для племянницы королевы ее можно будет и прогнать.

Иван Грозный у тела сына. Художник Н.С. Шустов

Тридцатилетняя старая дева Мария Гастингс вначале была рада стать московской царицей, но потом, подробно узнав об Иоанне, наотрез отказалась выходить за него. Королева отпустила Писемского и отправила в Москву своего посла. Он должен был объявить царю, что девица больна и не хочет переменять веры.

Королева добивалась монополии торговли английскими товарами в Московском государстве, а царь хотел, чтобы Елизавета помогла бы ему вновь завоевать Ливонию. Кроме того, его не оставляло желание жениться на иноземной принцессе, и он все время пытался узнать, нет ли возможности вступить в брак с какой-нибудь родственницей английской королевы.

Мария Нагая, уже родившая Димитрия, знавшая о мечтаниях своего мужа, трепетала за свою судьбу.

Однако и здоровье царя становилось все хуже. В свои пятьдесят с небольшим лет Иоанн казался дряхлым стариком. Кроме того, с начала 1584 года у него началась необычная болезнь, сопровождавшаяся гниением внутри. Его окружили лучшие европейские медики, по церквам молились за выздоровление царя, по монастырям раздавали обильные милостыни, но все было тщетно.

Тело царя покрылось волдырями и ранами, от которых шел невыносимый смрад.

17 марта, около трех часов дня, царь отправился в баню, где его увеселяли песнями, и он в отличном настроении сел играть в шахматы. Здесь его и настиг последний удар. Никакие средства врачей не могли помочь уже умирающему царю. Явившийся митрополит наскоро совершил над Иоанном обряд пострижения, нарекая его Ионою.

Смотрины царской невесты послом Иоанна Грозного в Англии. Гравюра XIX в.

Смерть Ивана Грозного. Художник К.Е. Маковский

Ударили в большой колокол. Народ, взволнованный слухами об убийстве царя, бросился в Кремль. Но Борис Годунов приказал затворить ворота.

На третий день тело царя Иоанна IV Васильевича было погребено в алтаре Архангельского собора, рядом с могилой убитого им сына.

Но хлеб был в целом ряде районов Московского государства. Однако мало кому хотелось жертвовать своим благом ради общей пользы. Запасы зерна продавались по высокой цене или зарывались в землю, чтобы его не отняли голодающие.

Преследуя московских торговцев, скрывавших хлеб в своих лабазах, Борис приказал отбирать его у них, отдавать беднякам, а хозяевам выплачивать по умеренным ценам. Но нередко посланные подкупались лабазниками и «не находили» у них хлеба, а иногда те продавали гнилой хлеб.

Царь отворил свои житницы, приказав продавать бедным хлеб по самым дешевым ценам, а беднякам раздавать деньги. Но приказные раздавали деньги лишь своим людям – родне и своим сообщникам, которые, переодевшись в лохмотья, приходили за деньгами, а всех остальных нищих разгоняли палками.

После месячной раздачи Борис наконец понял, что лишь обогащает воров. К тому же он стал бояться появления заразы в Москве и вспыхивания в ней мятежа.

О царском указе пока еще мало кто ведал. Толпы народа со всех концов государства стремились к Москве за хлебом. Не получив его, многие гибли в дороге, их трупы терзали хищные звери и голодные, потерявшие облик людей.

По рассказам современников, в это время в Москве погибло до 127 тыс. человек, погребенных затем у убогих домов и стен церквей.

Вместо раздачи милостыни, Борис стал посылать своих людей забирать хлеб у владельцев и доставлять в те места, где был голод. Но ямщиков не было, подвод и лошадей достать было нельзя, а посланные люди по-прежнему «не находили» хлеба у владельцев.

Думая, что последствия голода можно утаить, царь перед приездом в столицу иноземных послов приказал всем нарядиться в нарядные одежды, а беднякам в лохмотьях вообще было запрещено показываться на дороге. Под страхом смерти было запрещено рассказывать иноземцам о бедствиях в Московском государстве.

В это же время семья Годунова перенесла и личное несчастье. После удаления Густава царь стал искать нового жениха для своей Ксении. Брат датского короля Иоанн понравился и Борису и его дочери. Дело уже двигалось к свадьбе, но в октябре 1602 года принц умер от горячки. Вся семья Годуновых оплакивала жениха. Но в народе поползли слухи, что Годунов отравил принца из-за боязни, чтобы, полюбив Иоанна, москвичи впоследствии не избрали его царем вместо Бориса.

Ненависть к царю возрастала, в народе говорили, что его правление не благословляется Богом, что нельзя, достигнув высшей власти беззаконием, править честно. Люди опасались и утверждения на престоле рода Годуновых, считая, что он не принесет земле счастья. У знати вызывало оскорбление, что царский престол занимает потомок татарина.

С конца 1603 года в народе все более и более полз слух, что царевич Димитрий жив и скоро вернется и сгонит Бориса с престола. В начале следующего года было перехвачено письмо, посланное немцем из Нарвы, в котором говорилось о том, что сын Иоанна Грозного сейчас находится у казаков и скоро вернется на Московскую землю. Это сведение подтвердили люди, взятые в плен казаками и отпущенные ими восвояси.

Борис под предлогом того, что в Литве свирепствует эпидемия, приказал учредить на рубежье крепкие заставы и никого не выпускать ни из Литвы, ни в Литву. Число шпионов в толпе было резко увеличено, количество взятых в розыск и подвергнутых пытке людей также резко возросло. Борис перестал показываться народу, а всех челобитчиков гнали от дворцового крыльца. Пользуясь этим, местное начальство безнаказанно творило самые разные беззакония, возбуждая тем самым ненависть к правительству.

В июле посланник немецкого императора по дружбе сообщил Борису, что в Польше объявился Димитрий, и необходимо принять против него какие-то меры. Но Годунов отвечал, что Димитрия уже давно нет на свете, а того, кто выдает себя за него, царь не боится.

Но все же, посоветовавшись с патриархом, Годунов решил объяснить народу, кто же на самом деле этот «Димитрий».

Было объявлено, что это некий Григорий Отрепьев, родом из детей боярских, монах Чудова монастыря, ранее служивший крестовым дьяком (секретарем) у патриарха. Но чтобы подстраховать себя со стороны всяких случайностей, Годунов не торопился объявлять во всеуслышание о Григории Отрепьеве. Он привез к себе инокиню Марфу – мать царевича Димитрия и стал тайно допрашивать ее, добиваясь ответа на вопрос: жив ли ее сын?

Но Марфа отвечала, что не знает. Взбешенная царица швырнула ей в лицо горящую свечу. Марфа отвечала, что ее сына увезли тайно без ее ведома, а ей сказали, что он умер. Борис приказал вернуть ее в монастырь и содержать там под усиленным караулом.

16 октября «Димитрий» вместе с поляками и казаками, навербованными Мнишеком, вступил в пределы Московского государства. Города сдавались ему без боя, а служилые люди также переходили к нему. В ноябре войска «Димитрия» осадили Новгород-Северский, но были отбиты посланным туда воеводою Басмановым. Против самозванца Годунов выслал новое войско под командованием Федора Мстиславского, но 20 декабря оно было разбито.

И наконец Иов решил объявить народу, что называющий себя царевичем Димитрием есть беглый монах Григорий Отрепьев. В подтверждение своих слов патриарх сослался на свидетельства трех бродяг, провожавших Григория Отрепьева до Литвы. Иов объявил народу, что вместе со всем собором он проклял Гришку Отрепьева, повелевает предать его анафеме во всех церквах, а вместе с ним и тех, кто станет называть самозванца царевичем Димитрием. Но москвичи считали слова патриарха ложью и с нетерпением ожидали прихода в столицу Димитрия.

От поляков требовали выдачи самозванца, на сейме в Варшаве Ян Замойский, обвиняя Мнишека и Вишневецкого в поддержке «лжедимитрия», говорил, что король ведет себя бесчестно, нарушая мир с Москвой из-за какого-то бродяги. Замойского поддерживали и многие паны, не желающие воевать, но царский гонец получил ответ, что человека, которого они разыскивают, легче достать в Московском государстве.

21 января 1605 года московское войско под командованием Мстиславского и Шуйского разгромило отряды самозванца. Их предводитель ушел в Путивль, куда стали приходить посланцы из русских городов, признавая его царем.

Между тем обрадованный победой своих воевод Борис щедро оценил их заслуги. Особенно наградил он Басманова и обещал наградить еще более, если он живьем достанет самозванца. Он обещал выдать за Басманова Ксению и дать в приданое целую область. Но зная характер царя, который не раз давал обещания, а потом не сдерживал их, Басманов рассказал об обещанном ему брату царя, Семену Никитичу Годунову. Но тот неожиданно высказал опасения: не в самом ли деле этот Григорий Отрепьев настоящий царевич Димитрий? Это заставило Басманова сильно задуматься о своей будущей судьбе.

Годунов тем временем прибегнул к помощи ворожей и предсказателей, пытаясь узнать у них свое будущее. Целыми днями он сидел один, а сына Федора посылал молиться по церквам. Он уже не доверял никому, видя измену даже в своем ближайшем окружении.

Он попытался отравить «Димитрия» в Путивле, но посланные им монахи вместе с ядом попались в руки самозванцу.

13 апреля Борис казался веселее обыкновенного, отстоял обедню, после которой ел с большим аппетитом. Поднявшись на смотровую вышку, царь в последний раз посмотрел на Москву, вскоре сойдя с вышки почувствовал себя дурно.

Пока пришел лекарь, Годунову делалось все хуже – кровь выступила у него из ушей и носа. Явился патриарх, а вместе с ним и духовенство. Царя наскоро причастили и над уже умирающим совершили обряд пострижения в схиму, нарекя Боголепом. Около трех часов дня царя Бориса Федоровича Годунова не стало.

Бояре целый день не решались объявить народу о смерти царя, и только на следующий день москвичи узнали о том, что Бориса Годунова нет на свете. Лекари Бориса уже распустили слух, что покойный царь отравил себя ядом. На следующий день тело царя было погребено в Архангельском соборе Кремля. Народ целовал крест на верность царице Марии и ее сыну Федору, поскольку патриарх объявил, что Борис завещал им царский престол.

Москвичи присягнули царскому сыну, не испытывая к нему зла – он был молод, красив и обучен наукам. Но все чувствовали, что его правление будет недолгим, потому что скоро придет «настоящий» царь.

Смерть Бориса Годунова. Художник К.В. Лебедев

Главным командующим войсками был назначен Петр Федорович Басманов вместе с князем Катыревым-Ростовским. Для приведения войска к присяге Федору Годунову приехал новгородский митрополит Исидор с духовенством. Но в момент принесения присяги рязанские дворяне Ляпуновы закричали, что они знают лишь одного законного государя, Димитрия Ивановича. Их поддержали служилые люди всех пограничных городов, и митрополит прекратил приведение к присяге.

Тогда Басманов написал повинное письмо Димитрию, послал его с гонцом, а сам собрал воевод братьев Василия и Ивана Голицыных и Михаила Глебовича Салтыкова и объявил им, что признает Димитрия настоящим государем. То же он объявил и всему войску.

Духовенство стало приводить всех к присяге на верность Димитрию. Не согласные с этим Катырев-Ростовский и князь Андрей Телятевский убежали в Москву.

После получения известия о переходе войска на сторону Димитрия на несколько дней в Москве воцарилась глубокая тишина.

Все ждали крутого поворота событий. Лишь Годуновы, сидя в Кремле, по-прежнему приказывали ловить распространителей Димитриевых грамот.

Тишина прорвалась 30 мая. Как по команде народ повалил на улицы. Говорили, что в июле за Серпуховскими воротами клубится облако пыли и, возможно, Димитрий с войском уже подошел к Москве. Москвичи уже запасались хлебом-солью для встречи нового царя, но Димитрия не было. Многие разошлись по домам, но на Красной площади толпа не разошлась, царский боярин пытался восхвалить перед ней добродетели Федора. Но народ молчал.

На следующий день под хохот народа на Кремлевские стены стали втаскивать пушки, расставленные там по приказу Годуновых.

1 июня дворяне Плещеев и Пушкин привезли в Москву Димитриеву грамоту и остановились в Красном Селе. Узнав об этом, народ повез гонцов на Красную площадь. Под звон колоколов посланцы поднялись на Лобное место. Толпа все увеличивалась и скоро заняла всю площадь. Никакие окрики думских людей из Кремля, чтобы им выдали воровских посланцев, не имели успеха.

Народ требовал чтения Димитриевой грамоты.

В своем послании названный Димитрий извещал, что в детстве он был спасен от врагов чудесным образом и сейчас он прощает всем московским людям, которые по незнанию присягали Годуновым, обещает всем льготы и милости и приглашает прислать к нему посольство с челобитьем.

Но народ еще не до конца верил в истинность самого Димитрия. Тогда вызванный на Лобное место Шуйский, некогда проводивший розыск в Угличе, сказал, что Годунов действительно посылал своих людей убить царевича, но его спасли, а вместо него похоронен поповский сын.

Толпа бросилась в Кремль. Стрельцы, несшие караул во дворце, не стали защищать Годуновых. Федор бежал в Грановитую палату и сел на престоле. Рядом с ним с образами стали мать и сестра. Ворвавшийся народ стащил молодого царя с престола. На водовозных клячах всю семью перевезли в прежний дом Бориса Годунова и посадили там под крепкий караул. В тюрьмы были брошены все родственники и ближайшие сторонники Годуновых. Были также ограблены их дворы.

Последние минуты семьи Годуновых. Художник Н.П. Шаховской

Тем временем к Димитрию добрались с повинной грамотой выбранные – князья Иван Михайлович Воротынский и Андрей Телятевский. Грамота была написана от лица всех сословий, а выше всех было поставлено имя патриарха Иова, который продолжал оставаться в своем сане даже после смерти Годунова. Грамота приглашала законного царя на московский престол.

10 июня в Москву приехали князь Василий Голицын и князь Рубец-Масальский с секретным приказанием устранить Годуновых и свести с престола патриарха Иова. Патриарха на простой телеге отвезли в Старицкий Богородицкий монастырь. 24 семейства родственников Годуновых были отправлены в ссылку по разным городам.

Князья поручили дворянам Михайле Молчанову и Андрею Шеферединову, бывшему дьяку двора Иоанна Грозного, разделаться с семейством Бориса. Взяв с собой трех сильных стрельцов, дворяне вошли в дом Годуновых и развели их по комнатам. Вдову Бориса удавили веревкой. Федор пытался защищаться, но его оглушили дубиной и также удавили. Лишь бесчувственная Ксения была пощажена палачами.

Голицын и Масальский объявили толпе, что вдова и сын Бориса Годунова отравили себя ядом, и выставили их тела напоказ. Гроб Бориса вынули из Архангельского собора и захоронили в убогом Варсонофьевском монастыре (находившемся между Сретенкой и Рождественкой), вместе с женой и сыном.

Даже современные историки не имеют общего мнения о личности первого самозванца, выдававшего себя за сына царя Иоанна IV Грозного.

Основные известия говорят, что юноша, называвший себя Димитрием, появился в монашеской одежде в Киеве, а оттуда отправился на Волынь в город Гощу, где некоторое время проучился в христианской школе, основанной двумя братьями панами Гойскими. Получив небольшое европейское образование, молодой человек появился среди слуг князя Адама Вишневецкого. Здесь он через непродолжительное время объявил себя царевичем Димитрием. Князь Адам Вишневецкий сомневался в верности этих фактов, несмотря на то, что этот молодой человек представлял самые различные свидетельства, подтверждающие это, но все же представил его своему брату Константину Вишневецкому, а тот в свою очередь и своему тестю сандомирскому воеводе Мнишеку.

Юрий Мнишек был одним из знатных польских панов, но моральная репутация его была невысока. Было хорошо известно, что в бытность свою приближения к покойному королю Сигизмунду-Августу Мнишек поставлял ему любовниц. Когда король умер, он так обобрал королевскую казну, что Сигизмунда-Августа не в чем было положить в гроб. Сестра короля пыталась принести жалобу в королевский совет, но там Мнишека спасло заступничество влиятельных людей, обязанных Мнишеку за его услуги.

Никакие попытки польских вельмож раскрыть на Мнишека глаза королям не возымели действий. Пользуясь богатством, награбленным при дворе, Сандомирский воевода сумел прекращать все разговоры о своем прошлом, однако богатства Мнишека постепенно уменьшались, он уже имел долги и пытался поправить свои дела, пристраивая своих дочерей за знатных лиц королевства.

Одну из своих дочерей Мнишек выдал за Константина Вишневецкого. Узнав, что молодой человек, называющий себя сыном Иоанна Грозного, увлекся его дочерью Мариной, он стал покровительствовать ему и повсюду объявлять о чудесном спасении царского сына.

Вишневецкие известили об этом самого короля Сигизмунда III, находившегося под сильным влиянием иезуитов. Король предложил Вишневецкому привезти названного Димитрия в Краков, и уже в конце марта 1604 года молодой человек оказался при королевском дворе. Здесь Димитрий оказался в окружении иезуитов, которые убедили его принять латинскую веру. В свою очередь Димитрий обещал в случае завоевания московского престола ввести в своем государстве католическую веру.

Допустив Димитрия к себе, Сигизмунд III назначил ему 40 тыс. золотых в год, обещал и дальше оказывать свою помощь, под условием, что Димитрий в случае своего воцарения возвратит Польше Смоленск и Северскую землю, разрешит строить в Русской земле костелы и дозволит иезуитам открывать свои учреждения. Димитрий также должен был содействовать получению польским королем шведской короны и будущему воссоединению Московского государства с Польским королевством. Мнишеку Димитрий обещал вскоре после своего воцарения жениться на его Марине, заплатить все его долги, дать ему во владение Смоленск и Северскую землю. В качестве приданого Марины Димитрий обещал Новгород и Псков с правом раздачи там земель польским служивым людям.

Несмотря на то, что Сигизмунд III вместе с иезуитами сразу хотел готовить свое государство союзным законному претенденту на московский престол, многие польские вельможи считали Димитрия обманщиком и не хотели вмешиваться в его дела. Король тайно подстрекал своих вельмож помогать Димитрию и для этого отменил выплату Мнишеком денег с королевских имений в Сандомирском воеводстве, фактически начав выплачивать Димитрию удвоенное содержание. Он рассчитывал, что молодой человек станет полностью орудием в его руках, однако Димитрий пытался вести собственную политику.

В посланном письме на имя папы он не давал определенных гарантий о введении католичества в Московском государстве и лишь говорил о веротерпимости своего будущего царствования.

В своих грамотах, посланных к московскому народу и казакам, Димитрий призвал их выступить на защиту Руси от власти узурпировавшего трон Бориса Годунова. Эти воззвания были восторженно встречены на окраинах Московского государства, и скоро на деньги Мнишека было навербовано 5-тысячное войско, состоящее из запорожцев и всякого сброда польской шляхты.

Присяга Лжедмитрия польскому королю Сигизмунду III на введение в России католицизма. Художник Н.В. Неврев

Димитрий выступил в поход. При движении силы его непрерывно увеличивались, поскольку к войску присоединялось множество простого люда из разоренных голодом русских земель. Горожане восторженно встречали Димитрия как законного претендента на Московский престол. Ему уже сдались Моравск и Чернигов, но при приближении к Новгороду-Северску воевода Басманов сумел нанести войску Димитрия поражение, отразив все попытки штурмовать город. Поляки стали покидать Димитрия, опасаясь, что добыча в Русской земле не будет велика.

Их место занимали русские люди, приходившие с южных окраин государства. Воеводы многих городов добровольно или вынужденно признали власть нового царя. Скоро у него уже набралось 15-тысячное войско, с которым Димитрию удалось нанести поражение войску Бориса Годунова под командованием князя Мстиславского.

Желая опереться на преданных людей, Димитрий снял осаду Новгорода-Северска и перешел к Севску. Однако и здесь 21 января он потерпел поражение от войск Бориса Годунова и отступил к Путивлю, который временно стал его столицей.

Борис Годунов посылал в стан к Димитрию несколько монахов с ядом, но их схватили и посадили в тюрьму. Однако Димитрий вскоре их помиловал.

Много раз Димитрий появлялся перед народом публично, а так как в Москве в церквях его проклинали под именем Гришки Отрепьева, то он неоднократно показывал народу человека, который называл себя Григорием Отрепьевым, что давало всем возможность убеждаться, что в лице Димитрия они имеют настоящего царевича. После того как царское войско, осаждавшее донских казаков, оборонявшихся в Кромах, также перешло на сторону Димитрия, он двинулся к Орлу, а затем к Туле. Население по-прежнему восторженно встречало Димитрия, видя в нем своего будущего царя.

Тула стала последней временной столицей Димитрия перед его вступлением в Москву. Здесь он написал грамоты, извещавшие о своем прибытии и составил форму присяги себе на верность. Дворяне Гаврила Пушкин и Наум Плещеев были посланы в Москву с грамотами Димитрия.

В Туле Димитрий начал устанавливать связи с иноземными послами, а также назначил своим патриархом рязанского архиепископа грека Игнатия, разделявшего во многом его мировоззрение, направленное на сближение с западной религией.

Наконец Димитрий решил идти на Москву и послал туда князей В.В. Голицына и Рубца-Масальского устранить всех оставшихся врагов. Сам же он, не торопясь, двинулся к Серпухову, возле которого остановился лагерем. Из Москвы к нему уже прибыла царская кухня, множество прислуги, что позволило Димитрию вести поистине царский образ жизни. На берегу Оки, в огромном шатре, почти круглосуточно продолжались пиры, в которых принимали участие все придворные чины.

Здесь Димитрий получил известие о том, что Годуновы «отравили себя ядом». Он не стал злорадствовать по поводу участи проигравшего противника и даже сказал, что готов оказать милость оставшимся в живых приверженцам Годуновых.

С огромной свитой, сопровождающей его богатую карету, Димитрий прибыл в село Коломенское, где вновь остановился лагерем. Здесь к нему приходили на поклон уже крестьяне и посадские люди. Особенно рад был Димитрий беднякам, приходившим к нему с хлебом-солью и говорил, что будет для них не царем, а отцом и их защитником и будет править для их счастья.

20 июня 1605 года Димитрий, радостно приветствуемый московским людом, въехал в столицу.

Москвичи обратили внимание на стройную фигуру Димитрия, восседавшего на белом коне, но некоторые замечали, что хотя его лицо и не так красиво, нос широк, волосы рыжеватые, но выражение лица показывает человека, обладающего несомненным умом.

На Красной площади его уже ожидало кремлевское духовенство. Москвичей поразило, что во время церковного пения звучала триумфальная музыка польских музыкантов. Монахи также замечали, что новый царь не умеет прикладываться к православным образам, но решили, что он просто не мог выучиться этому в польских землях.

Рассказывали, что Димитрий, посещая кремлевские соборы, так громко заплакал на могиле своего отца – царя Иоанна, что трудно было не поверить, что это был его сын. Однако духовенству не понравилось, что следом за Димитрием в соборы входили иноземцы. После посещения соборов Димитрий вошел во дворец.

Богдан Бельский, поднявшись на лобное место, снял с себя образ с изображением Николая Чудотворца, призвал москвичей поверить, что перед ними истинный сын царя Иоанна. Народ восторженно встретил это известие.

Царское венчание Димитрий отложил до приезда своей матери Марии Нагой (прибывающей в сане инокини Марфы). За ней был послан царский мечник князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский.

Встреча матери с сыном состоялась 18 июля у села Тайнинского. Царь, встретив карету, в которой сидела его мать, соскочил с лошади и бросился к ней в объятия. Народ, собравшийся посмотреть на встречу, был потрясен этой сценой.

До самой Москвы Димитрий шел возле кареты, в которой сидела его мать. Под звон колоколов они вошли в Кремль. Царица Марфа поселилась в Вознесенском монастыре. Димитрий ежедневно посещал ее и в начале каждого важного дела просил ее благословения.

30 июля новый патриарх Игнатий венчал Димитрия царским венцом. По случаю своей коронации новый монарх вернул из ссылки всех опальных, в том числе и Годуновых. Всем служилым дворянам было удвоено содержание и увеличены земельные наделы, судопроизводство было объявлено бесплатным, чиновникам увеличено жалованье и одновременно запрещено было брать подношения и взятки.

Димитрий отменил вечное холопство, и теперь отдаться в холопы можно было лишь по взаимному соглашению обоих лиц.

Если во время голода помещики не кормили своих крестьян, они теряли право владеть ими. Срок розыска беглых крестьян не мог быть более пяти лет.

Димитрий представил право всему населению заниматься любыми видами труда, какими они сами сочтут нужными для себя.

Всем было предоставлено право свободного выезда и въезда из Руси и свободный переезд внутри Московского государства.

Боярская дума была названа сенатом. На ее заседаниях ежедневно присутствовал сам царь, всегда разбирая сам большие и малые дела и удивлял старейших членов Боярской думы быстротой своего соображения. Два раза в неделю (среда и суббота) Димитрий принимал челобитчиков и всем предоставлял право высказывать свои мнения.

Новый царь внес немало нового в саму московскую жизнь. Он не отдыхал после обеда, а отправлялся гулять по улицам, где беседовал со встречными об их делах, заходил в цеха к мастеровым.

Лучшим отдыхом он считал охоту и самолично ходил на медведя.

В Боярской думе (сенате) он не раз говорил ее членам, что народу необходимо дать образование, посылать детей на учебу за границу самим и путешествовать по Европе, где они могут приобрести новые знания.

Дмитрий Самозванец. Художник Н.В. Неврев

Димитрий называл монахов тунеядцами, презирал их за лицемерие и не раз говорил, что необходимо оставить им только на содержание, а все остальное имущество отобрать в казну, чтобы эти богатства действительно шли на защиту православной веры и христиан.

Новый царь говорил. что в его государстве может любой исповедовать свою религию и в этом ему не должно быть никакого стеснения. Любая вера, будь она латинской или лютеранской, является христианской, и никому не должно быть предоставлено особого права на первенство своих обрядов.

Главной целью своей внешней политики Димитрий считал подготовку всеобщего ополчения против турок и татар, продолжавшим угрожать московским землям. Димитрий готовился заключить союз с Венецией, с немецким императором и французским королем Генрихом IV. Царь вел переписку с римским папой, предлагая ему помочь его делу, однако не давал никакого обещания ввести в государстве римскую веру. Он уже забыл о своих обещаниях отдать Польше Смоленск и Северскую область и объявил польскому послу, что готов помочь Сигизмунду III лишь денежной суммой, но отдавать русских земель не будет.

Он отверг требование польского короля заводить в Московском государстве костелы, римское духовенство и иезуитов, сказав, что не станет вредить православной вере.

Вместе со своей грамотой львовскому православному братству Димитрий послал и значительную денежную сумму, что также шло вразрез с намерениями католического духовенства.

В угоду польскому королю Димитрий отказался высылать из своего государства сына шведского короля Эрика принца Густава.

При дворе нового царя шла веселая жизнь. За обедом играла музыка, плясали и пели скоморохи. Сам Димитрий говорил, что желает, чтобы все вокруг него веселились. Молодостью царя объяснялась и его любовь к женщинам, которых при его дворе было немало. Димитрий приблизил к себе и дочь царя Бориса Ксению, но после отослал ее во Владимир, где она была пострижена в монахини под именем Ольги.

Князь Василий Шуйский был всегда уверен, что занявший московский престол не является истинным Димитрием, тело которого Шуйский сам видел в Угличе. С самых первых дней царствования князь начал борьбу с новым царем.

Используя торговых людей, вхожих в его дом, Шуйский решил начать борьбу с тем, кого он считал самозванцем. Одному из купцов, Федору Кенену, князь сообщил о своих догадках, говоря, что этот человек – Григорий Отрепьев, который имеет тайный договор с поляками разорить православные храмы и поставить на их место костелы.

В подтверждение своих слов Шуйский указал на иноземцев, входящих в православные храмы и пристающих к московским женщинам.

Купцы начали рассказывать другим торговым людям все, что слышали от Шуйского, но были схвачены стрельцами и выдали Шуйского.

Получив эти известия от Басманова, ставшего его любимцем, Димитрий созвал суд, собранный от всех сословий, который приговорил Василия Шуйского к смертной казни, а его братьев – к ссылке. Василий Шуйский без страха пошел на плаху на Красной площади и лишь сказал: «Умираю за веру и правду!» Палач хотел снять с него боярский кафтан и рубаху с воротом, унизанным жемчугом, но князь сказал, что хочет умереть в ней. У самой плахи посланный Димитрия из Кремля объявил, что царь не желает пролития крови, заменяет смертную казнь ссылкой в Вятку. Несмотря на то, что весь народ был в восторге от великодушия царя, Шуйский затаил злобу и готовился к мести.

Став царем, Димитрий не сразу обратился к Мнишеку со сватовством к Марине. Среди пришедших с ним женщин было много готовых скрасить его жизнь в Москве.

Лишь в ноябре 1605 года он отправил в Краков дьяка Афанасия Васильева своим послом к Сигизмунду III, который заявил о желании своего государя сочетаться брачным союзом с Мариной, в знак благодарности за оказание Мнишеком услуги в период его изгнания.

Помилование Василия Шуйского, приговоренного к казни. Старинная гравюра

Афанасий Власьев совершил перед польским королем обручение с Мариной за своего государя. По завершении обручения кардинал Бернард Мациевский, совершавший обряд, спросил русского посла, не давал ли его государь еще раньше кому-нибудь своего обещания. Однако Власьев ответил, что не знает, поскольку царь ему об этом не говорил. На смех окружающих русский посол ответил, что если бы Димитрий кому-нибудь обещал, он не прислал бы его в Польшу за Мариной.

Начался бал, после окончания которого Мнишек подвел свою дочь к Сигизмунду III, приказал ей поклониться королю в ноги и поблагодарить его за оказанное благодеяние. Сигизмунд III напомнил Марине, чтобы она никогда не забывала, что она – полька и сохраняла верность польским обычаям. Становилось очевидно, что польский король не был доволен этим браком, поскольку надеялся женить Димитрия на своей сестре, чтобы с ее помощью отобрать у Московского государства Смоленск.

Власьев не замедлил заметить канцлеру Сапеге, что такие слова короля оскорбительны для достоинства русского государя, который берет Марину себе в жены.

Сам Димитрий направил Мнишку требование хотя бы наружного соблюдения Мариной православных обычаев: причащалась в православной церкви и свято соблюдала ее уставы, не ходила бы с открытыми волосами, соблюдала строгие посты. Дома он предоставлял ей право свободно отправлять свою религию.

Римское духовенство стало понимать, что ему не удается сделать Димитрия своим орудием во внедрении в Московском государстве римской религии. Более того, сейчас он сам стал заставлять Марину соблюдать внешние обряды православия.

Римский папа хоть и был раздосадован таким поведением Димитрия, но теперь положил все свои надежды на Марину. В своем поздравлении со вступлением в брак с Московским царем он писал ей: «Ты вместе с возлюбленным сыном нашим, супругом своим, должна всеми силами стараться, чтобы богослужение католической религии и учение св. апостольской церкви были приняты высшими подданными и водворены в вашем государстве прочно и незыблемо. Вот твое первое и главнейшее дело».

На требования Димитрия кардиналы отвечали собственным требованием папскому представителю в Польше, чтобы Марина непременно оставалась при католических обрядах.

В конце концов Димитрий решил, что жена в Москве поймет необходимость уступать народным обычаям. В свою очередь римское духовенство надеялось, что Марина своими женскими чарами сумеет провести линию польского двора и самого римского папы.

8 апреля Марина с огромной свитой переехала польскую границу. Еще ранее ее в Москву прибыл Мнишек со своей родней. Поскольку все поляки считали, что они едут в Москву не на несколько дней, он привез в русскую столицу несколько десятков бочек венгерского вина.

Множество русских людей были созваны устраивать на пути свадебного поезда мосты и гати. У каждого города и селения Марину встречало множество людей с хлебом-солью и дарами. Священники выходили с иконами и хоругвями.

Недалеко от Москвы Марина остановилась в роскошном шатре, где стала принимать делегации московских гостей и купцов, приходивших к ней с поклонами для подношения подарков.

3 мая состоялся торжественный въезд дочери Мнишека в русскую столицу. Свадебный поезд растянулся на несколько улиц. В роскошных каретах ехало множество знатных польских семейств. В центре этого поезда была сама роскошная красная карета с серебряными накладками и позолоченными колесами, в которой на подушке, унизанной жемчугами, сидела Марина, одетая в белое атласное платье, осыпанное драгоценными каменьями. Народ, восторженно приветствовавший Марину, внимательно вглядывался в черты царской невесты.

У нее были красивые черты лица, черные волосы, а глаза блистали хитростью и отвагой. Тонкие губы выражали в ней сильную волю и умение сдерживать свою натуру. Марина остановилась в Вознесенском монастыре, где была ласково принята инокиней Марфой – матерью Димитрия. Народ считал, что Марину поместили в Вознесенском монастыре, чтобы лучше познакомить с православными обрядами.

Однако Марина так совсем не считала и уже с первых дней своего приезда в Москву стала выражать неудовольствие, что она вынуждена жить в «схизматическом» монастыре. Женское окружение царской невесты громко роптало, что вынуждено присутствовать на православных обрядах, и стало высказывать Димитрию свое недовольство этим. Царю пришлось успокоить их обещанием в ближайшие дни отправить на родину. Марине не нравились и московские блюда, приходилось прибегать к услугам польского повара.

Чтобы невеста не скучала, Димитрий прислал в монастырь польских музыкантов и песенников, не опасаясь непонимания со стороны русских монахинь.

Царь сделал своей невесте и другой подарок – шкатулку с драгоценностями ценой в 500 тыс. рублей.

Но высшее духовенство волновал совершенно иной вопрос: следует ли допустить Марину к коронации как католичку или настоять на ее принятии православия. Димитрий говорил. что необходимо требовать от Марины лишь соблюдения внешних форм православия, а в остальном оставить ей свободу совести. Его поддерживал патриарх Игнатий, который встретил резкие возражения казанского митрополита Гермогена и коломенского епископа Иосифа. Димитрий приказал Гермогену удалиться в свою епархию и, вопреки народным обычаям, назначил свое венчание накануне постного дня.

Накануне свадьбы Димитрий настоял. чтобы Марина оделась в русские одежды – бархатное платье с длинными рукавами, усыпанное драгоценными камнями, и сафьяновые сапоги. Лишь голова у нее была повязана на польский манер.

Проводилась свадьба по русскому национальному обычаю – со свахами, тысяцкими и дружками.

Прежде венчания Дмитрий решил короновать Марину. Коронация совершилась в Успенском соборе, где Марина была коронована на царство, помазана на царство и причастилась Св. Тайн.

Москвичей, присутствовавших в соборе, неприятно поразило поведение полек, целовавших изображение святых в уста, что было противно православным канонам. Еще неприятней было слышать речь в православном соборе польского ксендза, говорящего ее на латинском языке.

На церемонии принятия поздравлений от русских Марина одевала русское платье, но как только поздравления кончались, сразу же переодевалась в польское. Даже Димитрий переодевался во время балов в польский наряд.

Венчание Марины Мнишек с Лжедмитрием в Успенском соборе Московского Кремля. Художник Ш. Богушевич

В дни коронации Димитрия был возвращен из ссылки Василий Шуйский. Находясь в Вятке, он строил планы мести новому царю и, вернувшись, сразу приступил к их осуществлению. Теперь он уже не мог говорить, что царь – Григорий Отрепьев, поскольку всем было теперь хорошо известно, что его своим сыном признала родная мать инокиня Марфа. Шуйский стал возбуждать недовольных, говоря, что царь – не православный человек, предпочитает иноземцев русским, не соблюдает постов, хочет отобрать казну у монастырей, в угоду Сигизмунду затевает войну с турками и хочет жениться на польке.

К заговору Шуйского присоединились князья Василий Голицын, Куракин, Михаил Татищев и казанский митрополит Гермоген. Заговорщикам удалось возбудить часть стрельцов, и 8 января 1606 года они проникли в царский дворец. Во главе заговорщиков был Шерефидинов – убийца Федора Борисовича Годунова с матерью. Однако пробраться незаметно в комнаты царя им не удалось. Поднялся шум. Шерефидинов бежал, но семеро заговорщиков были схвачены и предстали перед царем.

Димитрий созвал всех стрельцов и обратился к ним с упреками за то, что они заводят смуты в то время, как на Русской земле происходят беда и разорение. Димитрий предложил стрельцам смело сказать, за что они его не любят. В свою очередь толпа стала кричать, чтоб им выдали тех, кто покушается на царя, бросая тень на всех стрельцов.

Димитрий приказал вывести на крыльцо схваченных заговорщиков и ушел в свои покои. Преступники были растерзаны толпой. Димитрий сделался любимцем народа, который сам был готов уничтожать его врагов. Никто уже не мог даже сказать плохого против царя, поскольку ему угрожал народный суд.

Однако бояре знали, что Сигизмунд не любит Димитрия, их гонцы сообщали польскому королю, что русские недовольны своим царем и хотят видеть на престоле сына польского короля Владислава. В свою очередь Сигизмунд давал боярам знать, что хоть он и не увлекается честолюбивыми помыслами видеть Владислава на престоле в Москве, но вовсе не собирается вмешиваться в русские дела.

В свою очередь в самой Польше находились люди, которые мечтали свергнуть с престола Сигизмунда и посадить на его место Димитрия.

К ним прежде всего принадлежали Мнишек, дочь которого с нетерпением ожидал Димитрий. Однако отец не спешил и постоянно требовал у царя денег. Димитрий послал ему более 300 тыс. злотых. Мнишеку этого казалось мало, и он уже начал брать товары у русских купцов, занимать у них деньги, говоря, что им их вернет сам Димитрий. Царю он писал, что приедет в Москву с дочерью после Пасхи. В ответном письме Димитрий ответил, что если Мнишек промедлит, то совсем не застанет его в Москве, поскольку он собирается отправиться в поход на Крым. Под Елец уже стягивались войска, в Москву съезжались иноземные наемники, из которых была составлена царская стража.

8 мая состоялось коронование Марины, а затем и ее бракосочетание с Димитрием. Затем вновь начались пиры и танцы.

Между тем шляхта, расставленная в домах обывателей, стала сильно доставать москвичей. Жители столицы замечали, что большинство приехавших лишь называются поляками, но продолжают исповедовать православие. Но русских поразило, как изменились обычаи у живущих на границе с Русью. Они скакали по улицам на лошадях, пели песни, стреляли в воздух, приставали к женщинам, а к самим москвичам относились с нескрываемым превосходством.

Это помогло Шуйскому ускорить его заговор. В ночь с 12 на 13 мая он собрал у себя дома заговорщиков, в составе которых были торговые и служилые люди, недовольные поведением поляков, предложил начать действовать.

Было решено пометить все дома, в которых стояли поляки, а в субботу утром ударить в набат и объявить народу, что поляки хотят убить царя и перебить Боярскую думу. Это позволит отвлечь народ от Кремля, куда проникнут заговорщики.

15 мая Димитрий получил донос о заговоре, но сказал, что не хочет слушать доносчиков и скоро станет наказывать их самих. Его мысли занимал предстоящий праздник и иллюминация, которая должна была его освещать.

Но на следующий день немецкие наемники также сообщили Димитрию о существовании заговора и о необходимости принятия неотложных мер. Но царь опять не захотел читать доноса. Несмотря на то. что Басманов и Мнишек предупреждали Димитрия, что эти сообщения серьезны, царь отказался их слушать и продолжал веселиться.

Тем временем Шуйский именем царя приказал немецкой страже из ста человек семидесяти удалиться, чтобы не мешать царскому празднику.

После окончания бала Димитрий удалился с Мариной в опочивальню, около дворца, в сенях, расположились музыканты.

На рассвете 17 мая по приказу Шуйского были открыты тюрьмы, преступникам розданы топоры и мечи и отдано приказание идти бить поляков. При восходе солнца на Ильинке раздались удары колокола, за ним стали бить в набат по всем другим московским церквам, даже не зная причину необычного звона. Шуйский, Голицын и Татищев вместе с двумястами заговорщиков выехали на Красную площадь, где к ним отовсюду сбегался народ. Шуйский объявил, что «Литва собирается убить царя и перебить бояр» и призвал их «бить Литву». Народ бросился в помеченные дома, занимаемые поляками, которых все ненавидели за их вызывающее поведение в Москве. Другие просто спешили грабить. Убрав таким образом народ, Шуйский въехал в Кремль. В одной руке он держал крест, в другой – меч. За ним шла вооруженная толпа заговорщиков.

Набат разбудил Димитрия, который прибежал во дворец. Здесь он встретил Дмитрия Шуйского, сообщившего ему, что в городе пожар. Димитрий уже направился к Марине для того, чтобы, успокоив ее, самому отправиться на пожар, как внезапно услышал крики уже у самого дворца. Царь вошел во дворец и встретил там Басманова.

Басманов, открыв окно, спросил толпу, в чем причина ее волнения. Заговорщики потребовали выдачи им «вора».

Басманов призвал Димитрия немедленно уходить, сказав, что сам он умрет за царя.

Пытавшихся защищаться немецких рейтеров оттеснили, и заговорщики ворвались во дворец. Сам Димитрий искал, но не мог найти своего меча.

Последние минуты Дмитрия Самозванца. Художник К.Б. Вениг

Басманов вышел вниз и пытался заговорить с толпой, но Татищев ударил его ножом в сердце.

Димитрий запер дверь и бежал переходом в каменный дворец, все двери были заперты.

Дверь уже трещала под напором толпы, заговорщики ворвались в последнее убежище царя.

Увидев из окна вдали стрельцов, Димитрий решил спуститься к ним с лесов, приготовленных для иллюминации, а затем отдаться под защиту народа. Однако он споткнулся и с огромной высоты упал на землю, он вывихнул ногу, расшиб себе голову, ушиб грудь.

Караульные стрельцы, подбежав к Димитрию, облили его водой и положили на фундамент сломанного дворца Бориса Годунова. Царь пришел в себя и просил отнести его на Красную площадь к народу. Самим стрельцам он обещал отдать все имущество мятежников и их семьи в холопство. Стрельцы приготовились защищать Димитрия.

Подбежавшие заговорщики объявили, что они пойдут в стрелецкие слободы и перебьют их жен и детей. Это вынудило стрельцов оставить Димитрия.

Царь был внесен во дворец. Немецкий лекарь, пытавшийся привести Димитрия в сознание с помощью спирта, был немедленно убит.

Заговорщики издевались над Димитрием, били и, сорвав с него кафтан, требовали назвать, кто он такой. Слабым голосом царь твердо ответил, что они сами венчали его на царство и потому это знают. Он предложил спросить об этом его мать, которая может подтвердить, что он ее сын. Он требовал отнести себя на лобное место, где он скажет народу правду.

Дворянин Григорий Валуев выстрелил в Димитрия из ружья и убил наповал.

Его тело обвязали веревками и потащили к Спасским воротам. Из Вознесенского монастыря вышла царица Марфа, у которой заговорщики спросили: ее ли это сын. Однако Марфа ответила, что не ее.

Тело Димитрия положили на маленьком столике, установленном на Красной площади. Сюда же приволокли и тело Басманова. На грудь убитому царю положили маску, а в рот воткнули дудку. В продолжение двух дней толпа ругалась над телом Димитрия, коля и пачкая его дегтем и нечистотами. В понедельник оно было увезено в «убогий дом» и захоронено в яме, куда складывали тела замерзших и умерших от пьянства.

Но после того как по Москве распространился слух о хождении мертвого Димитрия, тело вырыли и сожгли за Серпуховскими воротами. Пепел его был засыпан в пушку, установленную в деревне Котлы, и выстрелен в польскую сторону – в ту, откуда Димитрий пришел в Москву.

Разбуженная набатным звоном, Марина уже не нашла около себя Димитрия, ушедшего на звуки тревоги.

Марина впопыхах надела юбку и бросилась в нижние покои дворца, где хотела укрыться в его отдаленных покоях. Здесь она едва не попалась заговорщикам, искавшим Димитрия. Однако они ее не узнали и лишь столкнули с лестницы. Царице удалось пробраться в собственные покои к своим придворным дамам. Сюда уже рвались заговорщики, чтобы найти ненавистную польку. Запертые двери охранял юный паж Марины Осмольский, сказав, что только через его труп убийцы войдут к царице. Несколькими выстрелами Осмольский был убит, а тело его изрублено на куски. Польские женщины готовились к самому худшему, ворвавшиеся в их покои люди, схватив их, стали настойчиво требовать ответа: где Марина? Но прибежавшие наконец бояре разогнали толпу и приставили к ней стражу. Однако женщины отвечали, что не знают.

Поскольку ее личный повар погиб во время нападения на дворец, приносить ей кушанья Шуйский распорядился от отца. Уже через несколько дней к ней пришли люди от московских бояр и потребовали возвращения в казну всего, что Димитрий послал ей в Польшу. Марина соглашалась отдать им все свои драгоценности, подаренные Димитрием, и даже заплатить за проживание в Москве, но московские люди требовали возвращения 55 тыс. рублей, посланных в Польшу.

Марина отвечала, что таких денег у нее здесь нет, и предлагала прислать их из Польши.

Наконец, ее обобрали почти дочиста и отправили к отцу, у которого также забрали десять тыс. рублей, карету, лошадей и даже вино, привезенное из Польши. Отец и дочь находились под стражей, приставленной к дому Мнишека.

С гибелью Димитрия Московское государство лишилось возможности в первый раз идти по новому пути. Молодой царь, отвергая прежние условия развития Московского государства, стремился вести его по новому, европейскому пути. Он открыл границы государства как для выезда, так и въезда в него иностранцев. Показал своим подданным путь веротерпимости ко всем религиям, отвергая принятую до него строгую обрядность жизни. Даже личная жизнь нового царя отличалась от жизни прежних московских государей. Димитрий одевал иноземное платье, принимал участие в танцах, публично говорил о необходимости образовать русское общество, дав ему европейское воспитание. Пока это не удалось.

После убийства Димитрия Шуйский занялся усмирением тех, кого он сам натравил на царя. Однако множество иноземцев было уже перебито в своих домах, не сумев даже защитить себя. Людей убивали сонными, издевались над ними, женщин подвергали насилиям и в обнаженном виде гоняли по Москве и били. Народ перепился награбленными в погребах винами и уже не сознавал, что вообще происходит.

Наконец, в столице установилось молчание. Народ стал приходить в себя и уже понимал, что сделался, возможно, невольным соучастником какого-то страшного дела.

Между тем бояре решили провозгласить царем Василия Шуйского под условием, что он станет править лишь с их воли.

По звону колокола народ собрался на площадь, где сторонники Шуйского призывали выбрать его своим царем. Однако раздавались крики и о том, что нужно разослать по всем городам грамоты, чтобы царя избирали выборные люди со всей земли. Бояре отвечали, что этого делать не нужно, и сразу же повели Василия в церковь, где он на кресте поклялся править в согласии с боярами, никого не казнить без их ведома, не отнимать у родственников осужденных их вотчин, а у купцов их торговых домов. После того как Шуйский дал эту клятву, бояре сами присягнули ему на верность.

По всем городам была разослана грамота, извещавшая, что прежний царь был еретик и богоотступник Гришка Отрепьев, который, прельстив московских людей, хотел уничтожить православную веру и ввести вместо нее католическую, а также хотел перебить бояр и думских людей. Теперь, говорилось, в посланной грамоте, на царский престол избран князь Василий Иванович Шуйский, происходящий от св. Александра Невского и суздальских князей.

Другая грамота была послана в русские города от имени царицы Марфы, которая извещала, что подлинный ее сын был убит в Угличе, а самозванца она признавала своим сыном по принуждению, поскольку тот угрожал ей и всему ее роду убийством. Царица также объявила, что вместе со всеми она просит Шуйского принять царский венец. 1 июня Шуйский венчался на царство.

Сразу же после посылки грамот о своем избрании Шуйский послал митрополита Филарета Никитича с двумя архимандритами, Григория и Андрея Нагих, князей Ивана Михайловича Воротынского и Петра Ивановича Шереметева перевезти из Углича в Москву тело царевича Димитрия.

3 июня мощи царевича были перевезены в Москву и поставлены в Архангельском соборе. По всему царству была разослана грамота, извещавшая о чудесах, происходящих у гроба Димитрия. Здесь же было сказано, что виной смерти царевича – Борис Годунов, а мать Димитрия приносит всенародное покаяние за то, что под принуждением признавала самозванца своим сыном.

Перед народом на лобное место выводили родных Гришки Отрепьева, говоривших, что это их сын сидел на московском престоле. Но в народе этому верили мало и говорили, что московский престол, очевидно, занимал поляк, подготовленный иезуитами.

В день перенесения в Москву мощей Димитрия царь оказался среди толпы, которая едва не побила его камнями.

Не все было ладно с самими мощами Димитрия. Уже в первые дни после установления их в Архангельском соборе к мощам был принесен умирающий человек в надежде его исцеления. Но тот умер прямо у гроба царевича. Народ выбежал из собора. Гроб был закрыт, и мощи больше не показывали народу.

15 июня в Москве возникло новое волнение. Шуйский, подозревая, что все это происходит по наущению знати, собрал в Кремле думцев и стал говорить, что если он им так нелюб, то он может оставить им царский посох и шапку Мономаха, и пусть они выберут вместо него, кого сами захотят. Думцы уверили, что они верны своей клятве. Тогда Шуйский приказал наказать виновных. Думцы вышли на площадь к народу и стали уговаривать его разойтись. Тех, кто громче всех кричал, высекли кнутом и сослали.

На патриарший престол вместо Игнатия был избран Гермоген, еще в дни правления Димитрия отличавшийся ненавистью к иноземцам.

Чтобы не навлекать на себя мести Сигизмунда III за перебитых в Москве поляков, Шуйский задержал в столице оставшихся в живых, среди которых были и послы польского короля Олесницкий и Гожевский.

Мнишеки были помещены под стражей в доме дьяка Афанасия Власьева, сосланного за его верность Димитрию.

В это же время Михаил Молчанов убежал из Москвы в Самбор и в сговоре с женой Мнишека начал искать новую кандидатуру на роль Димитрия. Вначале он хотел взять эту роль на себя, но потом понял, что его наружность к ней не подходит. Единственным, кто поверил Молчанову, был русский пленник Иван Болотников, который возвращался теперь на Русь и потому ранее не видел Димитрия.

Молчанов поручил Болотникову собрать силы для борьбы с Шуйским и рассказывать каждому, что Димитрий жив и скоро вновь придет в Москву отнимать свой престол у Шуйского.

Слух о том, что Димитрий жив, уже полз по пограничным русским городам. Стрельцы, собранные под Ельцом Димитрием для похода на Крым, отказались повиноваться Шуйскому и присягнули стоять за законного царя.

В это же время в Русской земле появился Болотников, который всех уверял, что он действует от имени законного царя и теперь стал рассылать грамоты, в которых призывал бедных действовать против богатых, подчиненных против начальствующих. Все это происходило от имени Димитрия, которому стала присягать Владимирская и Рязанская земли, Пермская земля и Астрахань. Шуйского поддерживала лишь Казань, Нижний Новгород и Псков, пригороды которого также уже стояли за Димитрия.

Даже в Москве стали распространяться подметные письма, уверявшие в скором возвращении Димитрия. Говорили, что труп, выставленный на Лобном месте, вовсе не принадлежал Димитрию.

Опасаясь освобождения поляков, находящихся в Москве, Шуйский в августе 1606 года распорядился разослать их по разным городам. Мнишеков выслали в Ярославль, где они пробыли под стражей до июня 1608 года.

Между тем силы Болотникова непрерывно росли, и ко 2 декабря он уже подошел к селу Коломенскому.

Однако недовольные политикой равенства, проводимой Болотниковым в своем войске, и не видя самого Димитрия, дети боярские и дворяне оставили своего предводителя и стали приходить к Шуйскому, кланяясь ему на верность. Болотников был отбит и ушел в Калугу.

Чтобы окончательно отказаться от наследования трона Димитрия, Василий Шуйский приказал перевезти из Варсонофьевского монастыря тела Бориса Годунова, его жены и сына Федора и похоронить всех в Троице-Сергиевом монастыре.

По совету патриарха Гермогена Шуйский пригласил в Москву бывшего патриарха Иова, пребывавшего в Старицком монастыре. Прибыв в Москву, Иов разрешил народ от клятвы, данной Борису Годунову.

Летом 1607 года возобновилось наступление на Москву отрядов Болотникова, к которому пришли на помощь волжские казаки во главе с Илейкой, ранее ходившим в бурлаках, а теперь называвшим себя «царевичем Петром» – сыном царя Феодора Иоанновича. Нанеся Болотникову ряд поражений, царские войска во главе с самим Василием Шуйским осадили Болотникова и «царевича Петра» в Туле. Муромец Мешок Кравков сделал гать через реку Упу, что привело к наводнению в Туле и последующей сдаче восставших. Шуйский, ранее обещавший Болотникову пощаду, теперь приступил к расправе. По его приказу Болотникова ослепили, а потом сослали в Каргополь, где он был утоплен. Множество рядовых участников восстания также были утоплены. В живых оставили лишь бояр князей Телятевского и Шаховского, приставших ранее к Болотникову.

Вернувшись в Москву, Шуйский посчитал, что волнения улеглись, и женился на княжне Марье Петровне Буйносовой-Ростовской, с которой был уже давно обручен.

Но вскоре он стал узнавать о появлении нескольких новых «царевичей», называвших себя сыновьями царей Иоанна Васильевича или Феодора Иоанновича.

Все эти «царевичи» быстро исчезали, сменяя один другого. Но вот в Стародубе появился новый «Димитрий».

Он не сразу решился объявить себя сыном Иоанна Грозного, а именовался лишь дядею Димитрия Нагим и говорил, что следом за ним идет Димитрий. Шедший с самозванцем подьячий Алексей Рукин, придя в Путивль, объявил, что в Стародуб пришел истинный Димитрий. Жители Путивля вместе с Рукиным отправились в Стародуб посмотреть на царя, но нашли там лишь человека, называвшегося Нагим. Путивльцы и стародубцы, обозленные обманом Рукина, стали бить его кнутом, требуя непременно сказать, где Димитрий. Тогда Рукин, не выдержав пыток, сказал, показав на своего спутника, что это и есть настоящий Димитрий, и если он не объявил о себе с самого начала, то только потому, что не знал, будут ли рады они его приходу.

Спутник Рукина подтвердил, что он и есть настоящий царь, и принял повелевающий вид, замахнувшись на стародубцев и путивльцев палкой. Те упали к его ногам, умоляли о прощении и заверяли в своей готовности положить за него головы.

К самозванцу стеклось множество людей (около 3 тысяч) с Северской земли. Стали подходить и запорожские казаки во главе с Меховицким, и донские – во главе с атаманом Заруцким. Меховицкий объявил в Польше, что с появлением настоящего Димитрия настала пора мщения за убитых в Москве поляков. К нему стали прибывать польские паны, у каждого из которых были от одной до четырех тысяч человек. Отряды эти представляли всякий наемный сброд, не находивший себе места в самой Польше (заочно осужденные за преступления и скрывшиеся от наказаний, проигравшиеся и пропившиеся шляхтичи, неоплатные должники, скрывшиеся от своих заимодавцев, и бессчетное количество различного рода авантюристов). Никто из них не верил, что они идут к настоящему Димитрию.

Наиболее влиятельный пан Рожинский взял под свою опеку самозванца и сам принял звание гетмана. Самозванец попытался отказаться от чести называться царем, но был принуждаем к этому поляками. С горя он запил, чего ранее не делал, и даже попытался упиться до смерти, но это ему не удалось.

Известие о том, что Димитрий жив, разнеслось по всем русским городам и после начала нового похода сил самозванца, где значительную долю составляли поляки, города стали сдаваться самозванцу. Он разослал грамоту, в которой призвал русский народ оставить Шуйского и не верить царевичам, появлявшимся в разных местах Московского государства. Самозванец призвал ловить тех, кто называет себя царскими сыновьями, бить кнутом и сажать в тюрьму до царского указа.

Выступив из Орла, самозванец нанес поражение войскам Шуйского под Болховом и спокойно дошел до Москвы, где у села Тушино был заложен лагерь между Моской-рекой и ее притоком рекой Всходней. Армия самозванца непрерывно увеличивалась как поляками, так и казаками. В Тушино приехало много представителей знатных фамилий, оставивших Шуйского.

Многие московские города также провозгласили своим царем Димитрия, а те, кто оставался верным Шуйскому, называли самозванца «Тушинским вором».

Маховик Смуты раскручивался.

В Москве никто не уважал Василия Шуйского. Царь объявил всем, что он не настаивает, чтобы ему все служили, и пусть это делает только тот, кто сам хочет.

Москвичи по-прежнему уверяли Шуйского в своей верности, но продолжали бегать в тушинский лагерь. Многие, побывав там, потом опять возвращались в Москву, получив жалованье в Тушине и присягнув там самозванцу.

Шуйский объявил, что холопы, отказавшиеся от самозванца, получат свободу, но многие из них продолжали бегать в Тушино и одновременно получать свободу от Шуйского.

В Смутное время. Художник С.В. Иванов

Положение Василия Шуйского было самым бедственным. Авторитет верховной власти падал.

17 февраля 1609 года толпа народа, которой предводительствовали князь Роман Гагарин, Григорий Сумбуков ринулась в Кремль и, вызвав к себе бояр, стала кричать о необходимости замены царя, обвиняя Василия Шуйского в том, что он не был избран на царство всей землей. Многие князья также склонялись на сторону толпы, однако их останавливало то. что патриарх Гермоген поддерживал царя, хотя сам не любил Шуйского.

Толпа вышла из Кремля на Красную площадь, и по звону вечевого колокола явился патриарх. Народ кричал, что он не хочет иметь царем того, кто не был избран всей землей, а всего лишь одной столицей и из-за которого теперь началось кровопролитие на Русской земле.

Гермоген доказывал, что кровь на Русской земле льется по попущению Божию, а не по вине Василия Шуйского.

Патриарху удалось спасти Шуйского, но это не прибавило в Москве товаров и не снизило на них цены.

Царь обещал, что в Москву скоро прибудет Скопин-Шуйский вместе со шведами. Пытался заставить купцов не поднимать цены на продовольствие. Но купцы уже шли по проторенному пути – прятали хлеб, а затем продавали его по увеличенной цене.

Еще в 1607 году шведский король предлагал через корельского воеводу помощь Василию Шуйскому. Но царь, не желая показывать другим государям все трудности, в которых он оказался, даже выразил свой протест шведам за подобное предложение.

Когда Василий Шуйский осаждал Болотникова в Туле, шведский король вновь предложил ему свою военную помощь. Но и тогда царь отверг предложение шведского короля, говоря, что у него достаточно войска.

Лишь тогда, когда войско самозванца подошло к столице, Василий Шуйский сам начал искать помощи шведов и поручил молодому Скопину-Шуйскому договориться о ней с послами соседней державы.

Скопин-Шуйский прибыл в Новгород, откуда отправил своего шурина Семена Васильевича Головина в Швецию. Положение Шуйского, оставшегося в Новгороде, было опасное: за самозванца были Псков, Иван-город и Орешек. Скопин-Шуйский сам уже начал думать о бегстве в Швецию, но тут неожиданно к нему прибыли новгородские старосты, которые просили Скопина-Шуйского вернуться в Новгород, обещая сохранять верность царю Василию.

Вернувшись в Новгород, Скопин узнал, что из Тушино сюда движется отряд полковника Кернозицкого. Новгородский воевода Михаил Татищев, один из главных виновников движения Димитрия, убийца Басманова, теперь вызвался идти против Кернозицкого.

Но Татищева никогда не любили в Новгороде, и теперь влиятельные новгородцы, придя к Скопину-Шуйскому, сказали, что он хочет идти на Кернозицкого. чтобы потом перейти на сторону самозванца и сдать ему Новгород. Желая разрешить все дело, Скопин-Шуйский собрал новгородских воинов и сказал, чтобы они сами разобрали все, что сейчас ему говорят о Татищеве. Возникла свалка, в ходе которой Татищев был убит. Тело его похоронили, а имущество продали с публичного торга.

Через непродолжительное время отряд Кернозицкого подошел к Хутанскому монастырю, где пополнился людьми из войска Татищева. Против Кернозицкого выступило крестьянское ополчение, которое вскоре потерпело поражение. Захваченные в плен крестьяне под пытками говорили, что к Новгороду идет большое войско, посланное Василием Шуйским. Напуганный этим известием Кернозицкий отошел в Старую Русу.

Тем временем посланный в Швецию Головин заключил с королем договор, согласно которому Швеция за плату 32 тыс. рублей выставляла пятитысячное войско. Но кроме этого Василий Шуйский должен был выплатить королю еще 5 тыс. рублей. Король обещал также увеличить посланное войско, если царь в свою очередь будет посылать в случае необходимости в Швецию собственное войско. Московское государство уступало Швеции Корелу со всей землей.

Весной 1609 года в Новгород прибыло 5-тысячное шведское войско. После него в город должно было прийти еще 10-тысячное войско, сформированное уже из наемников разных стран. Но впоследствии выяснилось, что войско это было не в полном составе. Шведскими войсками командовал двадцатисемилетний Яков Понтус Делагарди.

Приняв предводителя шведского войска, Скопин-Шуйский поблагодарил его за помощь, хотя и попытался скрыть тяжелое положение государства. Из суммы жалованья шведам Скопину-Шуйскому удалось достать лишь три тысячи в виде соболиных мехов, так как звонкой монеты не хватало. Часть обещанных денег все же удалось выплатить. Он обещал Делагарди, что расплатится с его войском полностью, а сам посылал грамоты в северо-восточные города, настойчиво прося их жителей присылать ему денег для наемников и отправлять людей для войска.

Скопин-Шуйский надеялся в скором времени выйти к Москве, не останавливаясь перед другими городами, которые покорятся Василию Шуйскому, как только войско самозванца будет разбито.

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Парсуна

Памятник И.А. Оболенскому-Ноготкову в Йошкар-Оле

5 мая под селом Каменкою отряд Кернозицкого был разбит совместными действиями русских и шведов. Было захвачено множество пленных, пушки, обозы с порохом. Сразу же после разгрома Кернозицкого Скопин-Шуйский отправил отряды по ближним городам. Известие о разгроме Кернозицкого произвело свое действие, и города Торопец, Невель, Холм, Великие Луки, Ржев, Торжок отошли от самозванца, лишь Псков по-прежнему продолжал поддерживать «Тушинского вора».

Скопин-Шуйский и Делагарди выступили из Новгорода отдельными отрядами. Однако Делагарди двигался гораздо медленнее, чем это требовалось для дела. Предводитель шведского войска надеялся, что, поскольку русские все равно не найдут денег для выплаты жалованья своим союзникам, у него будет предлог для захвата в виде залога северных русских областей.

Против Скопина-Шуйского и Делагарди самозванец направил отряды поляков Зборовского и казаков князя Шаховского. Войско самозванца сожгло Старицу, но после неудачного взятия Торжка заперлось в Твери, откуда вскоре было выбито союзниками.

Скопин-Шуйский теперь надеялся дойти до Москвы, но наемное войско теперь взбунтовалось и отказывалось идти дальше, пока им не выплатят жалованья. Делагарди пришлось остаться под Тверью. Он стал требовать выплаты жалованья и передачи Швеции Корелы. Но денег Скопин-Шуйский не имел. Делагарди отвел свое войско к Торжку, где наемники стали возмещать нехватку денег грабежом местного населения.

Скопин-Шуйский заключил особый договор с командиром шведского отряда Христнерном Зоме и подошел к Калязину. Отсюда он снова стал посылать своих людей по городам и монастырям, прося у них присылки людей и денег. Часть денег прислали Скопину-Шуйскому монастыри, часть – жители Вологды и Сольвычегодска. Купцы Строгановы не только прислали ему денег, но и на свой счет сформировали хорошо вооруженный отряд, присланный к Скопину-Шуйскому. Новые ратники проходили обучение под руководством Христнерна Зоме. К тому времени Скопин-Шуйский получил собранные деньги, сумел частично выплатить ими жалованье воинам Делагарди, который 26 сентября прибыл к нему с войском.

Поход на Москву возобновился. К октябрю русские и шведы взяли Переславль и овладели Александровской слободой.

Против союзников двинулись главные силы «Тушинского вора» под командованием Рожинского, но в бою под Александровской слободой они были разбиты и отступили.

Скопин-Шуйский настойчиво хотел идти к столице, но был удерживаем Делагарди, который говорил, что не следует идти к Москве, не обеспечив своего тыла. Поход к Москве принял методический характер, военные действия велись путем строительства засек.

Зиму союзники провели в Александровской слободе.

Учитывая крайнюю непопулярность в народе царя Василия Шуйского, многие стали поговаривать о его свержении и о последующем возведении на престол Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Прокопий Ляпунов от имени всей Рязанской земли прислал к нему свое посольство, которое сказало, что не хочет видеть царем никого другого, как Скопина-Шуйского. Ничего не объясняя посланным к нему, Михаил Васильевич попросил их уехать, но не стал разбирать дела. Василий Шуйский также не был извещен о предложении посольства.

Весной положение изменилось в пользу Шуйского, города и села, поднявшиеся на борьбу с самозванцем, стали вновь признавать царем Василия.

Яну Сапеге также не удалось взять Троице-Сергиев монастырь. Его мощные стены выдержали обстрел из 90 орудий, осажденные, изнемогая от голода и болезней, отказались капитулировать и наносили полякам страшный урон, устраивая беспрестанно вылазки в его лагерь.

25 июня тушинцы попытались ворваться в Москву, но нападение это было отбито. В плен было захвачено до 200 человек.

Дворянин Прокопий Ляпунов очистил от тушинцев пограничные с московской областью рязанские города.

Осенью 1609 года Сигизмунд III подошел к Смоленску и потребовал его сдачи, заявляя о собственных претензиях на все Московское государство. Польскому королю уже не был нужен самозванец, и теперь он посылал в Тушино своих людей, чтобы отвлечь от него поляков и привлечь их к своему войску.

Поляки требовали от Марины оставить все мечты о возвращении на московский престол и возвратиться в Польшу. Но Марина отвечала, что «кого Бог раз осиял блеском царского величия, тот не потеряет этого блеска никогда, так как солнце не потеряет блеска от того, что его закрывает скоропреходящее облако».

От короля Марина требовала помочь ей вернуться на Московское царство, но Сигизмунд обещал предоставить ей лишь удел.

С крушением лагеря «Тушинского вора» Москва освободилась от осады, и со всех сторон торговцы стали везти в нее продовольствие.

12 марта 1610 года в нее торжественно въехали Скопин-Шуйский и Делагарди. Народ восторженно встречал их как избавителей и спасителей земли Русской. Царь при всем народе обнимал Скопина-Шуйского и давал в честь него бесчисленное количество пиров.

Союзники также встретили расположение москвичей, которые приглашали шведов в свои дома и угощали их.

Сам Скопин-Шуйский хотел лишь дождаться, когда просохнут дороги, и затем сразу же идти на Сигизмунда.

Но к этому времени отношение царя к Скопину-Шуйскому изменилось. Его пугал восторг народа при каждом появлении молодого полководца. Уже не только Ляпунов, но и многие москвичи говорили, что нужно свести с престола Василия Шуйского и избрать на его место Скопина-Шуйского.

Некоторые предсказатели уже говорили царю. что после него престол займет Михаил.

Не выдержав, царь высказал молодому полководцу свои подозрения, но тот ответил, что и не думает о престоле. Но Василий Шуйский не мог этому верить, поскольку по собственному опыту знал, что можно присягать подряд нескольким царям.

Брат царя Димитрий, еще более него ненавидевший Скопина-Шуйского, подал Василию обвинение, что тот самовольно хочет отдать шведам Корелу со всей землей. Не желая, чтобы брат догадался об его истинных намерениях, царь замахнулся посохом на Димитрия, сказав, что не позволит обвинять избавителя Москвы.

Однако уже многие говорили, что Скопину-Шуйскому готовится гибель. Делагарди сам советовал ему теперь уезжать на войну против Сигизмунда, чтобы избежать в Москве беды.

23 апреля свояк царя князь Иван Михайлович Воротынский пригласил Скопина-Шуйского крестить своего новорожденного. Уже на пиру Скопину-Шуйскому сделалось плохо. Его немедленно отвезли домой, где окружили вниманием лучших медиков. Но уже ничего не могло ему помочь, и Скопин-Шуйский умер на руках своей жены и матери в возрасте двадцати пяти лет.

Молва обвиняла в смерти молодого полководца жену Димитрия Шуйского Екатерину (дочь Малюты Скуратова), которая на пиру поднесла ему чашу с ядом. Народ, подойдя к дому Димитрия Шуйского, был готов не оставить от него камня на камне. Царю пришлось приставить к дому своего брата вооруженную стражу.

В день погребения Скопина-Шуйского приехал Делагарди. Вначале народ не хотел допустить к покойному иноверца, но Делагарди сказал, что Скопин-Шуйский был его соратник и друг, и москвичи пропустили его проститься. Делагарди сквозь слезы сказал, обращаясь к москвичам, что ему не только на Руси, но и в собственном королевстве уже не видать более подобного человека.

Но не такое отношение было в день погребения у москвичей к собственному царю. Когда гроб с телом Скопина-Шуйского несли к Архангельскому собору, Василий Шуйский громко плакал, крича, что потерял своего лучшего человека. Но все подозревали в этом лицемерие царя, и никто ему уже не верил. Все знали, что своим отношением к покойному царь лишь ускорил собственную гибель.

Смерть в апреле 1610 года Скопина-Шуйского вновь ухудшила положение царя. В народе продолжали говорить, что Василий напрямую причастен к смерти молодого полководца. Назначенный на его место князь Дмитрий Шуйский уже не обладал талантами того, на чье место был назначен.

Сигизмунду было хорошо известно, что в Москве не любят Василия и охотно признают царем Владислава. Польский король отправил к Москве войско под командованием коронного гетмана Жолкевского. Численность войска под командованием Шуйского достигала тридцати тысяч. Однако составлено оно было из новобранцев, не имевших боевого опыта. В качестве вспомогательного войска следом за русскими двигалось наемное войско под командованием шведского полководца Делагарди.

Решающее сражение состоялось 23 июня у деревни Клушино между Москвой и Можайском. Русская конница побежала от первого напора поляков, в ходе своего бегства она смела и пехоту, наемное войско Делагарди перешло на сторону поляков. Предводителям русской рати удалось спастись, но весь обоз достался Жолкевскому. Делагарди вступил в переговоры с Жолкевским и добился от него своего беспрепятственного ухода с московских земель.

Гетман заставил находившихся в Цареве-Займище русских воевод Елецкого и Валуева присоединить их отряды к своему войску и пошел на Москву. По пути ему сдались Можайск, Ржев, Волок-Ламский. Жолкевский принял предложение Валуева и послал в Москву грамоту, в которой обещал сохранение на Русской земле спокойствия в случае избрания Владислава московским царем.

При известии о Клушинском разгроме самозванец вместе с Мариной также двинулся к Москве. Общее руководство его войсками осуществлял Сапега. Василий выслал против самозванца войско, но оно даже не вступило с ним в бой. Скоро войском самозванца были взяты Боровск, Кашира и Коломна. На подходе к Москве Марина остановилась в Николо-Угрешском монастыре, а самозванец – в селе Коломенском.

По призыву Прокопия Ляпунова его брат Захар и боярин Василий Голицын собрали за Арбатскими воротами сходку дворян и детей боярских. Захар Ляпунов предложил свести Василия Шуйского с престола, а заодно и послать к людям самозванца предложение выдать своего «царя». А после этого предполагалось всей землей избрать нового царя, вместе с которым двигаться на любого врага.

Люди, находившиеся при самозванце, обещали выдать своего «царя», если в Москве сведут с престола Василия Шуйского.

Толпа во главе с Захаром Ляпуновым отправилась в Кремль и стала требовать от царя сойти с престола. Когда Василий отказался это сделать, толпа вышла на Красную площадь, где по звону колокола стал собираться народ.

Захар Ляпунов пригласил патриарха и людей всякого чина и звания собраться на сходку за Серпуховскими воротами. Сюда же приехали патриарх и бояре.

Выступавшие стали говорить, что Василий Шуйский сидит на престоле не по выбору всей земли и потому нет на нем благословения Божия. Ничто в его царствовании не увенчалось успехом. Потому необходимо свести Шуйского с царства, а на его место избрать нового царя.

Гермоген пытался опять защищать царя, но потом уехал.

Несколько бояр отправились к царю и предложили ему сойти с престола. Здесь Василий повиновался и, положив царский посох, выехал из палат в свой бывший княжеский дом.

Общее верховное управление перешло к боярскому совету во главе с князем Федором Мстиславским.

На следующий день большая группа москвичей вышла к Данилову монастырю и послала объявить сторонникам самозванца, что они свели с престола своего царя, а теперь желают видеть, как те приведут к ним своего.

Однако из села Коломенского был получен язвительный ответ, что если москвичи не помнят крестного целования своему царю, то сторонники царя законного рады за него умереть.

Узнав о таком ответе, Шуйский послал денег стрельцам, чтобы с их помощью возвратить себе престол. Здесь он встретил сочувствие патриарха, который всем доказывал, что свержение царя совершено безбожное дело.

Тогда Захар Ляпунов 19 июля пришел с чудовскими иеромонахами в дом к Василию Шуйскому. Жена его была отправлена в Вознесенский монастырь, а самому Василию объявили, что ему следует постричься в монахи.

На все уговоры сторонников Ляпунова бывший царь отвечал, что не хочет постригаться.

Ляпунов приказал иеромонахам начать обряд пострижения. Несмотря на то что Василий кричал, что не хочет постригаться, один из участников заговора, князь Тюфякин, произносил за Василия слова обета, а сам Ляпунов держал Василия за руки, чтоб он не мог отмахиваться. Переодетого в монашеское одеяние Василия перевезли в Чудов монастырь.

Почти одновременно в монахини постригли и жену Василия, несмотря на то. что она говорила, что, кроме Бога, никто не смеет разлучить ее с мужем.

Гермоген, укоряя москвичей в беззаконии, говорил, что монахом стал теперь тот, кто произносил за Василия слова обета.

И все же было понятно – Рюриковичи пали.

Александр II с Екатериной Долгоруковой и детьми Георгием и Ольгой