Появившийся на свет в благородной знатной семье, он с рождения был окружён нежной заботой и любовью близких и сам испытывал к ним искреннюю привязанность; это сформировало душу трепетную, чуткую и отзывчивую. Где бы он ни был, какой бы период жизни – светлый или тёмный – ни переживал, он всегда возвращался к родным.

К своей матушке Антуан питал самую искреннюю привязанность и до конца жизни оставался с ней нежен, обходителен и предельно откровенен.

После смерти младшего брата он понял, что значит страдать от одиночества, от разобщенности людей. Он искал настоящих друзей, родных по духу. Верный друг целиком отдаёт себя товарищу, дружба – это опора жизни. Лётчик Сент-Экзюпери знал цену настоящей дружбы и замечательно сказал об этом: «…Никто никогда не заменит погибшего товарища, старых друзей наскоро не создашь. Нет сокровища дороже, чем столько общих воспоминаний, столько тяжких часов, пережитых вместе, столько ссор, примирений, душевных порывов. Такая дружба – плод долгих лет». В посмертном произведении «Цитадель» он писал: «В мире достаточно судей. А друг создан для того, чтобы тебя принять».

Совсем рядом с дружбой, но ярче и острей – любовь. Писатель постоянно пребывал в поисках любви – чувства волшебного, светлого, связывающего родственные души. Без любви ему было тесно и тоскливо в этом мире, среди пустоты, алчности, глупости. Любовь поднимала его над землёй – почти как полёт – оттачивала духовное зрение, углубляла интуицию и чуткость души. Любовь внушала ему слова, которые до сих пор не оставляют равнодушными читателей, отделённых от него десятилетиями.

Первый любовный опыт окончился драматически – избранница отвергла его. Но то чувство, что однажды возникло в нём и освободило от обыденности жизни, стало импульсом к своеобразному и возвышенному творчеству. Память сердца властно требовала новой привязанности.

Антуан не мог жить без романтической любви. Любовь придавала писателю неизъяснимое ощущение полноты бытия, дарило его воображению способность создавать чудесные образы. Свободное парение в небе ощущалось как романтическое противопоставление двух миров – идеального и реального. Может быть, именно в этом разгадка творчества Сент-Экзюпери – слова и тексты рождались благодаря воспарению над повседневностью, душевному непокою, лирическому волнению сердца.

Особая статья – письма Сент-Экзюпери любимым женщинам. Это маленькие романтические шедевры, не уступающие по искренности и проникновенности его самым известным произведениям. В них писатель и нежен, и страстен, и предельно открыт – наиболее выразительные из них помещены в эту книгу. Человек, который находит такие слова, не может быть способен на низкий поступок. Во избежание различного толкования поступков писателя в книгу помещены и его собственные высказывания.

Но трагедия любви в том, что она проходит. Вечно любить невозможно… Удачно, если любовь плавно перетекает в нежную дружбу, также способную дарить вдохновение, новые идеи или, по крайней мере, покой и комфорт. Хуже, если прежде любящие становятся врагами, начинают чернить друг друга.

По иронии судьбы самые трудные отношения сложились у Сент-Экзюпери с женщиной, которой он дал своё имя – собственной супругой. Прочитавшие её «Мемуары» разочаровываются в человеческих качествах писателя, некоторые начинают считать его психопатом и абьюзером. Но для созидательного человека любой опыт, преломляясь, ложится в основу творчества. Несмотря на тернии совместной жизни, он проложил путь к звёздному пониманию долга любящего, даже если любовь прошла: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

Замок семьи Сент-Экзюпери находился на границе областей Лимузен и Овернь и в дальнейшем, во времена Столетней войны, в жестоком противостоянии французов и англичан, неоднократно разрушался и вновь восстанавливался. В XV веке дом Сент-Экзюпери дал Франции такую яркую фигуру, как командир регулярной армии (ордонансовых рот короля Карла VII Победителя), водивший в атаку своих тяжелых латников в решающих победоносных битвах при Форминьи и Кастийоне[1].

В XVII столетии старшие сыновья фамилии владели замками в провинции Кагор, что давало им право на потомственный графский титул. Граф Жорж Александр Сезар Сент-Экзюпери, поддавшись романтике «века паруса», в 1779 году отплыл на корабле «Тритон» в Америку и участвовал в войне за независимость рядом с маркизом Лафайетом. Он храбро дрался при Йорктауне, участвовал в самом крупном морском сражении XVIII века на Антилах. Уцелев во время боёв и смертоносного сентябрьского урагана 1782 года, он вернулся во Францию, где был схвачен приспешниками Робеспьера. Пламенные революционеры времён Великой французской революции сровняли фамильный замок Сент-Экзюпери с землёй, а граф провёл в тюрьме более полутора лет. Самоотверженная супруга, дочь капитана военно-морского флота, сочла своим долгом разделить заключение мужа. После революции неугомонный граф вступил добровольцем в армию принца Конде.

Его сын Жан-Батист, женатый на дочери богатого купца из Бордо, продал замок в Сент-Амане, расставшись, возможно, не без горечи, с графским титулом, обветшалыми стенами и парой башенок. Впрочем, рациональные революционные преобразования Франции упразднили аристократические титулы. Взамен Жан-Батист приобрёл замок Малескот в Марго среди залитых солнцем виноградников и неплохо преуспел на ниве виноторговли. Его вдова, разоренная нашествием виноградной филлоксеры, продала поместье с угодьями в 1853 году.

Единственный сын Жан-Батиста, Фернан – дед Антуана, имеющий не только деловую сноровку, но и импозантную внешность, при Наполеоне III отказался от торговли вином и был назначен префектом сразу четырёх различных департаментов. Его преуспевание рухнуло вместе со Второй империей и поражением Франции во Франко-прусской войне. Но всё ещё полный жизненной энергии он создал страховую «Компани дю Солей» – «Солнечную компанию».

Сыну Фернана, Жану (отцу Антуана), потомку древнего благородного рода, претило заниматься унылой конторской работой. Родители не возражали, чтобы старший сын «перебесился», послужив в армии. Жан обзавёлся нарядным драгунским мундиром и роскошными усами и делил время между учениями и развлечениями. По мере того, как звон шпор и блеск эполет начали приедаться, молодой человек уже здраво и без отвращения рассматривал свою будущность страхового инспектора.

Во время деловой поездки в Лион красавец Жан ближе познакомился с девушкой благородного происхождения, своей дальней родственницей по линии матери, Мари Буайе де Фонколомб. Её семья вышла из молодого дворянства мантии и через череду престижных браков была связана с самыми знатными аристократическими кругами Прованса. Прелестная Мари росла в окружении своих просвещённых, наделённых многочисленными талантами родственников и сама проявляла большую одарённость в музыке и живописи. Но прежде всего Фонколомбы являлись горячими патриотами своей родины, Прованса.

Прованс… Край в сиреневой дымке цветущей лаванды, чьи границы определены самой природой: с запада – течением Роны, с северо-востока высокими горами Савойи, с юга – сине-зелёными водами Средиземного моря.

Красота провансальского пейзажа производила столь сильное впечатление, что вдохновляла голос средневековой культуры – трубадуров, странствующих поэтов, которые сочиняли и слова, и музыку, а затем исполняли их перед аристократической публикой. Трубадуры в Провансе были настолько многочисленны и настолько характерны для менталитета и эстетики его жителей, что в Европе графство называли «поющей землей». А хронисты утверждали, что когда-то сам Карл Великий завещал Прованс поэтам.

Трубадуры представляли собой особое сообщество, микрокосм в рамках остального света, и их поэзия отражала разнообразные вкусы западноевропейских культурных слоёв. Среди трубадуров были и владетельные сеньоры, и сыновья булочников, и даже сервы. Женщины также поддавались чарам поэзии и странствовали по южным областям Франции, сочиняя песни.

Хотя в наши дни трубадуров помнят в основном как певцов, им случалось исполнять функции современных журналистов, политических комментаторов, военных корреспондентов, актёров, писателей. Они бывали сатириками, придворными артистами, шпионами. Для воина, заботящегося о своей славе, трубадур был необходим как воздух: кто в отсутствие СМИ разнесёт по свету славу о деяниях героя?

Трубадуры сочиняли музыку и слова, которые потом исполняли многие люди, разнося славу их имён во все края земли.

Главной темой творчества трубадуров была куртуазная любовь к прекрасной даме – высокая идеализированная страсть. Испытывающий её должен терпеть любые лишения и выполнять любые желания дамы, чтобы завоевать её благосклонность.

Трубадур перед слушателями. Средневековая книжная миниатюра

У уроженцев Юга отмечался особый склад характера, особая отзывчивость на прекрасное – будь то поэзия, музыка или природа.

В 1486 году, после драматического присоединения Прованса к Франции, Экс оставался богатым и аристократичным городом[2].

Семья Мари ярко проявляла особую одарённость, характерную для уроженцев этого южного края. Дедушка, барон Эммануэль, превосходно играл на органе и сочинял мессы; отец Шарль имел известность как композитор, а Мари, как и её младшая сестра Мадлен и брат Юбер, были чрезвычайно музыкально одарены и составляли очаровательный семейный ансамбль. Мари унаследовала фамильные таланты: она писала стихи, рисовала и чудесно пела тёплым низким контральто. Вместе с Мадлен, обладавшей более высоким голосом, сёстры украшали своими дуэтами любое собрание.

В 1896 году рослый черноусый Жан и изящная темноволосая Мари сочетались браком. К моменту появления на свет их третьего ребёнка – Антуана Мари Жана-Батиста Роже – у супругов уже подрастали две дочери, Мари-Мадлен (Бише) и Симона (Моно), погодки, родившиеся в 1897 и 1898 годах.

Первое сознательное воспоминание Антуана – голос поющей матери. В радости ли, в горе, она всегда напевала, и её пение было в жизни сына главным. В семье было много музыки, достатка и досуга. Супруги Сент-Экзюпери часто и с размахом принимали гостей. Многочисленные родственники и друзья с удовольствием составляли компанию просвещённым приветливым супругам.

Но судьба любит наказывать за счастье.

Антуану было четыре года, когда его отец, страдавший «сердечной болезнью», скоропостижно скончался от инсульта прямо на перроне железнодорожной станции. Он оставил сиротами пятерых детей: в 1902 году на свет появился младший сын Франсуа, а уже после смерти главы семьи – последний ребёнок, дочь Габриэль (Диди).

Смерть Жана Сент-Экзюпери сделала наследником графского титула четырёхлетнего Антуана.

Граф – самое распространенное дворянское звание во Франции, включавшее 1156 родов. В старину графы, также как и маркизы, именовались «Высокородный и могущественный владетель; достопочтенный граф, или Ваше сиятельство». Правда, революция 1789 года уничтожила не только все привилегии дворянства (дворянские депутаты сами отказались от них в знаменитом ночном заседании 4 августа), но также и само дворянство как отдельное сословие. Первая же статья декрета от 19 июня 1790 года гласила: «Национальное собрание постановляет, что наследственное дворянство навсегда упраздняется; что, следовательно, титулы принца, герцога, графа, маркиза, виконта и любые другие подобные титулы не будут приниматься кем бы то ни было и не будут жаловаться никому; что всякий французский гражданин сможет носить лишь свою настоящую фамилию». Употребление дворянских титулов, гербов и т. п. было запрещено под страхом наказания. И сколько бы реставраций ни случилось потом во Франции, солнце наследной аристократии неумолимо покатилось к закату.

Позже граф Антуан де Сент-Экзюпери осмысливал эту проблему, утверждая, что аристократия XVIII века могла бы внедрить в массы идею величия, хранителем которой она является… Но вся аристократия была вырезана одним махом за свои пороки, а с этим часть французского национального наследия была потеряна.

Наполеон декретами 1806–1808 годов создал новое дворянство. В Уголовном кодексе 1810 года предусматривалось наказание за незаконное присвоение дворянских титулов. Хартия 1814 года хотя и провозгласила принцип равенства всех перед законом, тем не менее позволила старому дворянству возобновить, а новому – удержать свои титулы. Королю было предоставлено право жаловать дворянство. При пересмотре Уголовного кодекса в 1832 году статья, запрещающая незаконное присвоение дворянских титулов, была уничтожена, так что с этих пор каждый француз мог носить какой ему угодно титул. Однако наследственные титулы были восстановлены декретом в 1852 году и не были отменены никаким последующим законом. Таким образом, высшие эшелоны французского общества сохранили свое представление о социальных различиях и в двадцатом веке. Но служить клерком и держаться за титул было смешно.

Страховой инспектор Жан Сент-Экзюпери как сын графа имел право на титул виконта, чем особенно не бравировал. Графский титул к нему переходил только после смерти нынешнего обладателя, его отца. Теперь все наследственные права принадлежали внуку графа Фернана Сент-Экзюпери – Антуану.

Антуан де Сент-Экзюпери говорил, что он родом из страны своего детства. Этой страной не была квартира на улице Пейра в Лионе, где 29 июня 1900 года он увидел свет и где теперь осиротевшая вдова скорбела о своей потере. Ожидавшую очередного ребёнка Мари приютила семья её покойного мужа, обосновавшаяся в Ле Мане. Их дом, представлявший вытянутое здание, покрытое серой штукатуркой, состоял из одного помещения, правда, условно разделённого на несколько длинных смежных комнат. Невестке и внукам была предоставлена угловая. Глава семьи, отец семерых детей, чувствовал себя патриархом, желавшим властвовать над домашними. Он потерял старшего сына, но у него были другие сыновья, которые, по его мнению, имели больше прав на титул, чем четырёхлетний карапуз.

Но традиция – это святое.

Дети графа Фернана выросли, и он успел отвыкнуть от неудобств, доставляемых малышами. Этот дом тоже не стал страной детства Сент-Экзюпери.

К счастью, Мари получила приглашение своей матери проводить зимы не в городе, а в шато «Ла Моль». Расположенное примерно в 20 милях от Сен-Тропе, в сердце дикого и безлюдного региона, известного как «Цепь мавров», это было древнее и колоритное сооружение. Именно отсюда приехал в Париж накануне Варфоломеевской ночи благородный и несчастный любовник королевы Марго Ла Моль. Дети любили играть на широкой террасе, увитой зелеными плетистыми побегами с бело-розовыми цветами. В хорошую погоду всё семейство – преимущественно женское, лишь с двумя маленькими мужчинами, Антуаном и Франсуа – совершало увлекательное путешествие в небольшую приморскую деревушку Сен-Тропе, прилепившуюся к развалинам разрушенного замка сарацинов.

Дверь дома, в котором родился Антуан де Сент-Экзюпери. Лион. Современный вид

Двоюродная бабушка Мари по матери графиня де Трико понимала горе молодой вдовы. Она сама потеряла мужа и единственную дочь и теперь считала долгом помочь бедствующей племяннице. Добрые дела не остаются без вознаграждения. и она смогла согреться душой в обществе Мари и её прелестных детей. Домом детства Антуана – по крайней мере, на все летние месяцы, – стало поместье графини Сен-Морис-де-Реман близ Лиона. Остальное время семья проводила в её же квартире на площади Белькур в Лионе.

Лион (Лугдун, «Холм вóрона», «Воронья гора» Вергилия) – нисколько не провинция, а древняя столица Галлии. Два римских императора родились в этом городе – Клавдий и Каракалла. Христианство в Галлии раньше всего утвердилось в Лионе. «В окружности города превысокие горы, на которых построены великолепные монастыри, загородные дома с садами и виноградниками. Как за городом, так и в городе, все церкви и монастыри украшены картинами величайших мастеров», – рассказывал глубоко впечатлённый Денис Фонвизин, побывавший в Лионе в конце XVIII века.

Во времена детства Антуана Лион, второй по величине город после Парижа, был одним из самых богатых и красивейших городов Франции и мира, с роскошной старинной архитектурой, великолепными набережными и мостами.

Лион в XVIII в. Художник Ж.-Б. Лаллеман

В центре Лиона, на небольшом полуострове между реками Сона и Рона, находится Белькур – главная площадь города. Она украшена бронзовым внушительных размеров памятником Людовику ХIV – «королю-солнце». Он гордо восседает на породистом коне. С площади открывается красивый вид на холм Фурвьер. «По воскресеньям, – впоследствии писал Антуан, – родные возили меня к мессе в Фурвьер, в собор, высившийся на холме над городом; поднимались туда на фуникулере».

Теперь в юго-западной части Белькура, посреди каштановой аллеи, установлен памятник Антуану де Сент-Экзюпери[3].

Но замок Сен-Морис-де-Реман располагался не в самом городе, а в Ронской низменности, известной мягким климатом, изобилующей садами и виноградниками. Весной всего за пару дней окрестности покрывались анемонами, орхидеями, асфоделями, дикими гладиолусами. Отовсюду слышалось пение перелётных стай. Кричали в ярко-синем небе изогнутые караваны аистов, и, казалось, весь мир поднимался на крыло.

В замке Сен-Морис-де-Реман матушка и старшие дочери заняли первый этаж, мальчики обосновались на третьем. Слегка обветшалая роскошь замка внушала уважение. Стеклянные двери, огромная входная зала и зеркальная гостиная, портреты предков, рыцарские латы, старинные гобелены, обитая штофом мебель с полустершейся позолотой, дубовые сундуки, натёртые пчелиным воском, – старый дом был полон сокровищ.

Спустя много лет замок произвёл сильное впечатление на такого придирчивого ценителя, как Консуэло Сунсин: «Моя свекровь Мари де Сент-Экзюпери однажды повезла нас в замок, где прошло ее детство. Он стоял в парке, который Тонио прекрасно описал в „Южном почтовом“. Это был старый провинциальный замок с огромными залами и сияющим паркетом – натирать его до такого блеска умеют только во Франции. Деревянные мозаики, отполированные множеством ног и знаменитым французским воском, становились гладкими, как стекло. Библиотека Сен-Мориса с обитой красным войлоком старинной мебелью будто сошла со страниц волшебной сказки. Лестница была такой длинной, что мне казалось, она ведет прямо на небо. Тени деревьев, переплетаясь с лучами южного солнца, превращали закат в великолепное зрелище».

Прохладная прихожая входила в число владений детей с бóльшим правом, чем нарядная гостиная, куда их допускали только во время еды или званых вечеров. Антуан вспоминал: «…Огромный сундук. С семи лет я складываю в него планы моей пятиактной трагедии, письма, фотографии. Всё, что я люблю, о чём думаю и что хотел бы сохранить на память. Время от времени я всё это выкладываю на пол и, лежа на животе, мысленно переживаю прошлое».

С сумерками дом погружался во всепоглощающую тьму, нарушаемую лишь мерцанием керосиновой лампы, и это было одновременно и таинственно, и немного страшно. «Больше всего я любил смотреть, как переносят лампы. Настоящие тяжёлые лампы… Их несут из одной комнаты в другую, и они отбрасывают изумительные тени на стены… Переходя из одной комнаты в другую, будто там всё было намазано мирром, я вдыхал запах старой библиотеки, который ценнее всех ароматов мира».

Маленького Антуана (в семье все звали его Тонио) замок привлекал как пещера Алладина, но вход детям во многие из комнат был закрыт.

Вечерняя молитва, как и в большинстве французских (особенно сельских) семейств того времени, была частью ежедневного ритуала. Личная горничная графини обычно посылала свою маленькую внучку, чтобы объявить: «Госпожа графиня, настало время вечерней молитвы». С подсвечником в руках графиня возглавляла процессию в часовню, где она одна имела право восседать на мягкой подушке, в то время как остальные обращались к Всевышнему с жёстких скамей из дуба. Значительно позже, в последней незаконченной книге «Цитадель», образ графини Трико воплотится в Берберского вождя, патриарха Ветхого Завета, короля-философа…

Соблюдение старых обычаев не было утомительным занятием и нравилось Антуану. У него складывалось уважительное отношение к ритуалам и обрядам, которые упорядочивали хаос существования. Повзрослев, он напишет в своей первой книге: «Чтобы существовать, надо окружать себя традициями, и эти традиции необходимо сохранять».

Снаружи было значительно свободнее и интереснее. За домом – огромный парк, за парком простирались поля, некогда принадлежавшие его роду. Таинственный сеновал с одуряющими запахами и загадочными шорохами, конюшня, хлев – казались целыми мирами. Сохнувшая трава издавала опьяняющий аромат; раздавались шорохи, как будто в сене кто-то затаился. Под стреху залетали ласточки; в парке жили кролики и шныряли крошечные мыши. Над клеверными лугами молниями проносились огромные хищные стрекозы с прозрачными крыльями, проплывали яркие нарядные бабочки.

Ручей был отдельной волшебной страной. Нагретая южным солнцем прозрачная вода текла к реке, хотя казалась неподвижной. На дне пестрели яркие камешки, тускневшие, высыхая на ладошке; сновали серебристые рыбки, прятались в ил мелкие водяные крабики. И этот запах – запах летней воды! Мальчик вдыхал его полной грудью и не мог надышаться.

Из густых прибрежных кустов, казалось, кто-то за ним наблюдал, и Тонио нарочно пугался, вызывая в себе сладкую дрожь: он знал, что защищен, любим, что ему всегда придут на помощь. Когда младший брат Франсуа подрос, они стали вместе исследовать окрестности и вместе пугаться, это было так здорово!

И потом, повзрослев, Антуан постоянно возвращался воспоминаниями к местам своего детства, с острым чувством ностальгии и ощущением былого счастья. В «Планете людей» он писал: «Был где-то парк, заросший темными елями и липами, и старый дом, дорогой моему сердцу… Он существует, и этого довольно, в ночи я ощущаю его достоверность».

Будущему писателю и лётчику повезло воспитываться в многодетной семье, ощущая себя частью большого и дружного целого.

В самом отдалённом конце парка, в зарослях сирени, каждый из детей выстроил собственный «дом» из веток, мха и листвы. В них были устроены даже очаги из камней! Старшие девочки Мари-Мадлен и Симона устраивали кроличьи бега и соревнования на скорость улиток. К животным и цветам все дети испытывали особую нежность. Мари-Мадлен даже отказалась обрезать розы, потому что им больно.

Антуан Сент-Экзюпери второй справа

Тонио был довольно рослым для своих лет, с хорошо очерченным лицом под шапкой кудрявых светло-русых волос, большими удлинёнными тёмными глазами и задорным вздёрнутым носом. Одним словом, чудесный ребёнок. Детьми вместе с матерью занималась гувернантка (Мапи, как все её звали); вместе они готовили домашние праздники, на которых танцевали, одетые в костюмы XVIII века.

В Южной Франции в то время тоже придерживались принципа: «чтение – лучшее учение». Книгой, по-настоящему увлёкшей Антуана, стали волшебные сказки Ганса Христиана Андерсена[4]. «Но это была уже вторая из прочитанных мной книг. В четыре с половиной года я сгорал от желания прочитать настоящую книгу. На дне старого деревянного сундука, набитого пожелтевшими каталогами и проспектами, я наткнулся на брошюру по виноделию; она была совершенно недоступна моему пониманию, но я прочел ее всю от корки до корки, пленяясь каждым словом. Это и была моя самая первая книжка».

В сказках Андерсена достаточно последовательно проводился христианский принцип непротивления злу насилием. Но эти истории, наполненные фатализмом, пессимизмом, преобладанием греховного над праведным, жестокими карами за проступки и желания глубоко поразили ребёнка. Торжество Добра в них занимало весьма скромное место – главным образом в качестве вселенской печали по ушедшему или потерянному благу. Все эти пытки, ужасы, «мухи без крылышек», Трёхногий конь без головы и Могильная Свинья… Красота, доброта, любовь, конечно, присутствовали в андерсеновских историях, однако чистые души положительных героев сказки прямо-таки горели в аду настоящей «взрослой» реальности. Персонажи и действия были непривычны: ведьма, озолотившая солдата и зарубленная им ради старого огнива; отрезанный язычок Русалочки; отрубленные ножки с красными башмаками; похлёбка из мышиных хвостов; бредовая свадьба Крота и Дюймовочки; замерзающий Гадкий Утёнок; сгоревшие Солдатик и Балерина; Иголка, ржавеющая в водосточной трубе… Они пугали ребёнка триумфом враждебных человеку сил и давили атмосферой надвигающегося несчастья. Автор даже в счастливый конец ухитрялся добавить горечи: «Трубочист и Пастушка стояли вместе. Пока не разбились». Даже когда сама сказка забывалась, впечатление от неё оставалось странным, но глубоким.

Такие рассказы, прочитанные в раннем возрасте, вполне способны накладывать отпечаток на мировоззрение человека, формировать его этические убеждения.

Андерсеновский период, оставив глубокий след, сменился жизнеутверждающим жюльверновским. «Черная Индия», одна из его наименее известных книг, которая вообще-то считается скучноватой, ослепила меня блеском великолепия и тайны. Я и теперь остаюсь при своем мнении, потому что этому роману суждено было сыграть важную роль в моей жизни. Действие его разыгрывается в подземных галереях, прорытых на глубине нескольких тысяч футов, куда от века не проникает свет. Вполне возможно, что фантастическая атмосфера этой книги, запечатлевшаяся у меня в памяти, лежала у истоков моего «Ночного полёта», который тоже есть не что иное, как исследование тьмы, – напишет Сент-Экзюпери в «Воспоминаниях о некоторых книгах».

Юная душа мальчика стремилась к приключениям, опасностям, волнующим открытиям. Сюжеты произведений великого фантазёра затягивали, будили мечты о дальних странах, от чтения трудно было оторваться. Восторженное описание техники, путешествий, захватывающих приключений увлекали воображение и – что важно! – были достоверны технически и географически. Антуан читал книги в обнимку с глобусом, другом мореплавателей, приходившим им на выручку в далеких и опасных путешествиях. Глобус, в отличие от карт, не искажал поверхность земли и размер крупных объектов; только этот маленький земной шар да звезды помогали морякам определить место, где находится судно, и вести его прямо по курсу. Мальчику было интересно прокладывать маршрут следования героев, одновременно узнавая о тех странах, где им доводилось побывать.

Покоряли яркие и живые образы благородных героев: капитан Гаттерас, капитан Грант, капитан Немо; симпатичных чудаковатых ученых (доктор Лиденброк, доктор Клоубонни, Жак Паганель). Чуть позже он увлёкся «серьезными» книгами Жюля Верна: «История пиратства: Мореплаватели ХVIII века», «Всеобщая история географических открытий» и другими. Эти толстенные книги, как ни странно, читались легко и с удовольствием. Правда, в поздних произведениях фантаста стал заметен страх перед использованием науки в преступных целях – «Флаг родины» (1896), «Властелин мира» (1904); вера в неизменный прогресс сменилась тревожным ожиданием неизвестности.

Сестра Антуана Симона вспоминала: «Все лето в Сен-Морисе, сменяясь, гостили бабушки, дяди и тетки, двоюродные братья и сестры, супружеские пары – солидные или жизнерадостные, игроки в бридж или неутомимые говоруны. И каждый считал своим долгом давать нашей маме советы по части воспитания. Молодая вдова, всецело посвятившая себя детям, не слишком прислушивалась к мнению дилетантов».

Жак Паганель. Художник Э. Риу

Просвещённая матушка Антуана была полна передовых идей. Она искренне полагала, что ребенок – это драгоценность, которую жизнь доверила ей для развития в маленьком человеке творческого начала. Она высоко ценила присутствие своих детей, потому что ребенок – это праздник, который пока с тобой. Никогда не известно, кого мы встречаем в ребенке. Но она готова была любить своих малышей всякими: неталантливыми, неудачливыми, взрослыми, не такими, как она бы хотела… В особенности это относилось к сыновьям и больше всего к старшему, Антуану, наследнику рода Сент-Экзюпери. Не только любовь, но и фамильная гордость южанки двигала ею, когда она впоследствии, отказывая себе в самом необходимом, стремилась помочь ему занять достойное место в обществе.

Подрастающих детей Сент-Экзюпери воспитывали в лучших традициях дворянства. В них развивали природные дарования, чувство собственного достоинства, долга перед родиной и патриотизм, с тем чтобы сполна послужить отечеству; развивали разносторонние интересы и умения, стремление к самосовершенствованию и саморазвитию. Осуждались заносчивость, а также хвастовство своим высоким происхождением. В детях формировались самодисциплина, честность, вежливость, учтивость к старшим и вышестоящим, смелость, умение мужественно превозмогать жизненные трудности и владеть собой.

Благодаря влиянию матери в сознании и лексиконе её детей закрепились многие характерные провансальские обороты и словечки.

Смерть мужа положила конец беззаботной жизни Мари де Сент-Экзюпери. Пятеро детей и крайняя ограниченность средств делали практически невозможным новый брак. Будь у неё состояние, она бы могла создать новую семью, опереться на надёжную мужскую руку. Несмотря на многочисленные роды, Мари нисколько не потеряла привлекательности. На фотографии 1905 года молодая вдова запечатлена в широкополой соломенной шляпе, всегда придающей женщине дополнительную изысканность. Она стройна и изящна, с густыми длинными волосами, убранными в высокую причёску с чёлкой. На ней тёмное, но элегантное платье с оборками, бантом и воротником стойкой. Женщина словно сошла с полотна Ренуара.

Мари де Сент-Экзюпери, мать Антуана

Прелестная вдова привлекала в дом гостей мужского пола. Два её двоюродных брата, Ги и Роже де Лестранж с друзьями, чуть ли не каждый день верхом навещали кузину, вызывая всеобщее восхищение обитателей Сен-Мориса искусством верховой езды. Особое внимание к молодой женщине проявлял некий скульптор, который был готов посвятить ей жизнь. Но во время траура говорить о чувствах считалось неуместным.

Но особенно притягательными и возбуждающими делало эти визиты присутствие внучки графа де Синетти – Одетт, милой девочки с очаровательной улыбкой. Антуан любовался её светлыми волосами, закинутыми за плечи – волосы ловили солнечный свет, преломляя его искристым облаком. Такие лица, как у неё, смотрели на него с полотен Ботичелли: нежный овал, длинные светлые локоны, серо-голубые глаза. Она считалась признанной красавицей и царила среди ровесников.

Младшая сестра Антуана, Габриэль, удостоилась чести стать её спутницей и наперсницей, и благодаря этому обстоятельству мальчику удалось приблизиться к своей юной богине. Сердце колотилось как бешеное, стоило увидеть вдалеке её соломенную шляпку с тюлевым бантом, светлым, как летнее марево, бело-розовую полосатую кофточку с длинными рукавами и высоким воротом, узкую синюю юбку.

Она была чуть постарше Тони – года на два-три – но он сумел завладеть её вниманием, декламируя поэмы, посвящая собственные стихи. Мальчик и девочка с детской категоричностью обсуждали новости, Антуан рассказывал о поразившем его воображение новом изобретении – аэроплане. В 1912 году ему посчастливилось подняться в воздух на самолёте, управляемом знаменитым лётчиком Габриэлем Вроблевски. Воспоминания о полёте переполняли подростка. Он даже немного поднадоел пересказом своих впечатлений о небе. Но постепенно это ушло, как и многое другое.

Немало восторгов у детей вызывали импровизированные театральные постановки, в которых они выступали в костюмах времён Марии-Антуанетты, сделанных из подручных материалов, а то и просто из бумаги. Сохранилась фотография, где Антуан в парике из пакли и бумажном жабо, нацепленном на его школьную форму, со старшей сестрой своей избранницы, Рене, танцует павану – старинный придворный аристократический танец, позволявший показать изящество манер и движений. Кавалеры исполняли павану при шпаге, дамы – в парадных платьях со шлейфами. На фотографии видно, как веселятся подростки, преувеличенно важно выступая в танце. Младший брат Одетт и Рене, тоже в парике, проказливо скачет вместе с ними.

В то время большой популярностью у благородных барышень пользовались альбомы, в которые заносились «умные» мысли, модные стихотворения, зарисовывались фасоны платьев, шляпок… Весьма приветствовались восхищенные отзывы о владелице, как рифмованные, так и в прозе. В альбоме Одетт остались два довольно меланхоличных стихотворения: «Смерть лебедя» и «Крик охотника», которые записал её юный поклонник.

После гибели Сент-Экзюпери Одетт вспоминала не стихи, а какую-то его особую неразделимость с окружающим миром. «Антуан любил природу, – писала она, – и мог долго разглядывать мотылька или бабочку. Очень сочувствовал всякому живому существу. Никогда не помышлял убивать животных, а если замечал птицу, прыгающую рядом, то обязательно спрашивал: „Скажите, о чём она думает прямо сейчас?“ Тонко устроенный, он был способен на „ожог“ – от музыки, от картины или от любви». Ему особенно нравилась музыка Баха. «Вас погружают в стихию Иоганна Себастьяна Баха, и все ваши ощущения меняются. Даже смерть, если она настигнет вас в это время, приобретает совершенно иной смысл. И любой ваш поступок. И любое горе».

Увлечение Одетт постепенно прошло, когда Антуан оказался вдалеке от своей прекрасной дамы, но всю жизнь он неизменно попадал под обаяние светлых волос и глаз, белой кожи, милой улыбки.

Тони должно было исполниться четырнадцать, когда 28 июня 1914 года Гаврило Принцип, голубоглазый чахоточный юноша, старше его всего на шесть лет, своим выстрелом в Сараево изменил судьбу Европы – началась Первая мировая война.

Французский пудель выпрашивает объедки у британского бульдога. Британская карикатура

Франция всё ещё страдала от поражения во Франко-прусской войне, к чему прибавилось унижение, испытанное в 1898 году у Фашоды[5]. Патриотический энтузиазм был огромен. Все французы, способные держать в руках оружие, ринулись на фронт.

Кадеты из Сен-Сира в белых перчатках с отчаянной доблестью, бравадой и гусарством вступили в битву с бошами в августе 1914 года. Тогда же, поднимая в атаку пехотный батальон, погиб дядя Антуана, Роже де Сент-Экзюпери. Если бы ещё ценился аристократизм, он был бы третьим претендентом на титул графа – вслед за сыновьями старшего брата – Антуаном и Франсуа.

Молодые кузены Мари де Сент-Экзюпери, Ги и Роже де Лестранжи, на своих замечательных лошадях отправились на войну и так никогда и не возвратились.

Первая мировая война нанесла огромный урон благородным семьям. Было подсчитано, что треть аристократических фамилий вымерла из-за гибели их последних носителей.

Преданный друг Мари, молодой талантливый скульптор, с которым её связывали романтические отношения, добровольцем пошёл защищать родину. «Уезжая на фронт, я уношу в своём сердце всё, что так долго в нём покоилось», – написал он своей подруге. Мари больше никогда его не видела. Она поступила на курсы Красного Креста и получила квалификацию сестры милосердия, затем работала старшей медсестрой в госпитале, устроенном на вокзале. Сыновей она решила перевести в иезуитский колледж Нотр-Дам-де-Монгре, другую католическую школу, поближе к дому.

Короткое время, проведённое Антуаном в этой школе, оставило схожую память у двух его одноклассников, впоследствии ставших священнослужителями; правда, это произошло уже после его загадочной гибели, спустя несколько десятилетий. Одному Антуан запомнился как «…очень одарённый мальчик, но, возможно, не очень последовательный в своей работе. Я вспоминаю, как он писал эпические поэмы с большим воодушевлением… дополняя их карикатурами. Они были оригинальны и очень жизненны. Он имел экстраординарную способность сочинять и рисовать…».

Записки другого в том же ключе: «Он оказался хорошим малым, его все любили, но он особенно не выделялся среди остальных. Он был прежде всего мечтателем… Мы называли его „Зацепи Луну носом“. Я сохранил о нём воспоминания как о скромном мальчике, который был оригинален, но не производил впечатления книжного червя. Всё это перемешивалось со случайными взрывами радости, изобилием чувств. Антуан писал стихи. Стихи, конечно, были стихами подростка, полного романтизма, но мы восхищались…»

В это время Антуан стал усиленно расти; пропало его детское очарование. Волосы перестали виться и потемнели. На лице выделился большой бесформенный нос с широкими ноздрями, торчащий несколько вверх. У матушки нос тоже не был совершенен, но придавал особую пикантность её выразительному лицу. Мальчику его обонятельный орган доставлял много страданий.

Братьям в новой школе не понравилось, и после одного тоскливого семестра матушка определила их в другую школу – во Фрибуре, в нейтральной Швейцарии, в интернат маристов[6] под названием Вилла Сен-Жан. Об этой школе Антуан написал потом в «Военном лётчике»: «Я радуюсь этому солнцу и упиваюсь запахами детства: запахом парты, мела, черной классной доски. Как хорошо, что я могу укрыться в этом надежно защищенном детстве».

Вероятно, рассказы братьев-маристов о далёких экзотических островах и неоглядных морских просторах пробудили в Антуане жажду странствий. Его неудержимо влекли моря и океаны – великая непостижимая водная стихия.

Но и на земле, в окружающей природе, Антуан находил для себя много занятного. Пренебрегая спортивными состязаниями, весьма популярными среди пансионеров, он отдавал предпочтение пешим прогулкам по окрестностям Фрибура, живописно раскинувшегося на берегах реки Зане у подножия Альп.

Мари Сент-Экзюпери не зря выбрала для сыновей эту школу. Здесь обучались отпрыски самых аристократических семей. Так, история рода Жана де Вогюэ прослеживалась с конца XI столетия, а первые упоминания об их знаменитом замке в Оверни датировались XII веком. Члены семьи Вогюэ были известны участием в Крестовых походах; их фамильным девизом являлось изречение на латыни «Sola vel voce leones terreo.– Я одним лишь криком своим устрашаю львов». Один из представителей семьи, Эжен-Мельхиор, в качестве секретаря французского посольства провёл в России около семи лет, изучил русский язык и литературу[7], женился на сестре Михаила Анненкова. Правда, о дружбе между Антуаном и Жаном в школьную пору сведений не сохранилось, но в будущем судьба сведёт их самым причудливым образом.

Во Фрибуре Тонио сблизился с братьями де Бонви, Луи и Рене. Они приехали в пансион осенью 1915-го, раньше братьев Сент-Экзюпери. Луи де Бонви раздражал Антуана своей язвительной и одновременно чопорной манерой держаться. Антуан и Луи присматривались друг к другу недоверчиво, даже враждебно. Лед был сломан во время прогулки, когда Антуан вывихнул ногу, и Луи о нём тепло заботился. Так началась их дружба. Не обходилось без споров и размолвок. Луи, юноша серьезный, учился сосредоточенно и с увлечением, но порой вдруг впадал в мрачность и воображал, что у него ничего не получается.

К этому времени относится увлечение будущего писателя слегка занудными, но зато прославляющими рыцарство романами Вальтера Скотта. Антуан горько сожалел о том, что времена доспехов и турниров миновали.

Здесь он открыл для себя Эдмона Ростана. Безусловно, в благородном и несчастном Сирано де Бержераке Антуан видел некую аналогию со своей некрасивостью, а капризная блондинистая красавица Роксана, «изысканная модница», в его воображении могла перевоплотиться в светловолосую Одетт де Синетти[8].

Сирано де Бержерак. Художник З. Хайнс

Швейцария, с большинством немецко-говорящего населения, соблюдавшая нейтралитет в Первой мировой войне, тем не менее симпатизировала Германии, и немецкая граница была прикрыта войсками в наименьшей степени. Но во Фрибуре и в школе Сен-Жан настроения царили исключительно профранцузские. Здесь, в отличие от других школ, разрешали читать газеты, и на вести с фронта воспитанники-французы реагировали тревожно и страстно. Учителя и выпускники то и дело покидали классы и отправлялись на фронт. Едва ли один месяц проходил без известия о гибели очередного знакомого.

События будили бурные чувства в душе Антуана; они выплёскивались стихами. За годы войны он написал более пятнадцати поэм, рукописи многих сохранил тогдашний директор Виллы Сен-Жан. В них очевидно влияние и Ростана, и Бодлера, но чувствуется и эхо собственных глубоких переживаний автора, и юная искренность.

Писал он много, ощущал просто непреодолимую потребность выносить переполнявшие его чувства на бумагу: письма матушке, любимой гувернантке и сёстрам, стихи, пьесы, поэмы.

К этому времени он сильно вытянулся и был необычно высоким и широкоплечим мальчиком. Но этот неожиданный рывок в росте и физическом развитии только усугублял ощущение неуклюжести, от которого он страдал и раньше. К тому же этот большой громоздкий подросток отличался весьма неумелыми руками – не мог поправить соскочившую цепь велосипеда или подкачать спущенную шину.

В Вилле Сен-Жан Антуан подружился с мальчиком по имени Шарль Салль, тоже из Лиона – но, в отличие от него, хорошим учеником. Шарль стал настоящим другом, он не судил, но выслушивал, без слов понимал, когда от него ждали совета (Антуан не просил об этом вслух) – и советы его были разумны и беспристрастны. С Шарлем невозможно было соскучиться, он был неистощим на забавные шутки. С ним Антуан навсегда остался неугомонным школьником, который для всех учителей изобретал остроумные прозвища… Вместе им всегда было легко и весело.

В 1924 году расстроенный, с разбитым сердцем, он писал Шарлю: «Ты и Бонви – единственные, чьей дружбой я дорожу».

Позднее, уже признанный писатель, Сент-Экзюпери написал на экземпляре «Планеты людей»: «Шарлю Саллю – одному из самых надежных, самых старых и самых дорогих моих друзей».

Но в то время благотворное влияние Салля не помогло повысить успеваемость лодыря Антуана. Например, по географии он получил самую низкую оценку из всех учеников, изучающих предмет. На фоне дальнейшей судьбы, когда ему приходилось ориентироваться и летать над огромными территориями земного шара, это кажется удивительным.

Посредственные оценки Антуана объяснялись просто. Он целиком отдавался интересующему его в данный момент, будь то рыцарственный Вальтер Скотт, «Человеческая комедия» Бальзака, романы Достоевского или философия Фомы Аквинского. На обязательные предметы времени не оставалось.

Последние месяцы в Сен-Жан были омрачены смертью любимого брата Франсуа от ревмокардита. Антуан рос и воспитывался в глубоко религиозной среде, где вера выражается не в словах, но составляет сокровенную основу внутренней жизни. И вот подле умирающего брата Антуан почувствовал, что вера его поколеблена. Почему должен умереть пятнадцатилетний мальчик? Если Бог добр, всевидящ и всемогущ, как может он допускать такую несправедливость?

Чувствуя приближение неизбежного, Франсуа пожелал составить завещание – он оставлял Тонио свои самые любимые вещи: модель парохода, фотоаппарат и пневматическое ружьё. 10 июля 1917 года мальчик принял причастие и скончался. Его смерть потрясла детей и больше всех Антуана: он впервые ощутил хрупкость и конечность человеческой жизни.

Это ощущение осталось с ним на всю жизнь. Позже, в повести «Военный лётчик», созданной в 1942 году, Сент-Экзюпери описывал, как на его глазах умер младший брат. Перед самой смертью позвал к себе Антуана и пытался утешить: «Мне не больно. Но я не могу удержаться. Это всего лишь мое тело». Почти те же слова произносит и Маленький принц: «Мое тело слишком тяжелое. Мне его не унести. Но это все равно что сбросить старую оболочку».

Франсуа похоронили на небольшом кладбище Сен-Морис-де-Реманс, в семейной усыпальнице графов Трико. Через три года к нему присоединилась добрая бабушка Габриэль де Трико.

После того как ученик Сент-Экзюпери довольно средне сдал экзамен на бакалавра, его вместе с сёстрами отправили к морю для смены обстановки.

Тётушка Амиси, сестра отца Тонио, вместе с мужем, на четверть англичанином, но французом душой, владела виллой на южном побережье Бретани. Глава семьи Сидней Черчиль успел повоевать в Бирме, в Южной Африке и на западном фронте. Его жизнь была полна приключений; именно о такой мечтал Антуан.

Правда, его больше, чем суша, привлекало море. Оно завораживало своей мощью, загадочностью и изменчивостью. Ещё издали море посылало свой привет – ни с чем не сравнимый запах волн, соли и водорослей. Бескрайнее, гладкое, зеркально отражающее простирающееся над ним синее небо, оно сонно нежилось у берега, доверчиво открывало свои сокровища: золотистые отмели, таинственные гроты, тёмные бездны, подводные валуны и скалы, многочисленную морскую живность… Но вот подул ветерок – и гладкая поверхность неоглядной водной чаши сморщилась, покрылась белыми гребешками, ударила в берег волнами, сначала небольшими, неопасными, потом вырастающими всё выше и выше. С грохотом катились беспощадные валы, сметая всё на своём пути.

Бушующий или спокойный, Атлантический океан потряс душу Тони. Водная стихия была как огромный мятущийся человек. Морской ветер становился символом душевного порыва; волна пульсировала, как сердце. При любой возможности мальчик стремился вместе с рыбаками выходить на лодке под парусами. Но тётя Амиси, которая чувствовала себя в ответе за наследника имени и боялась ещё одной трагедии в семье, была резко против. Зато он мог сколько угодно плавать у берега.

Естественно, свою дальнейшую жизнь Антуан связывал с морем и осенью отправился в Париж, намереваясь поступить в военно-морскую академию Эколь Наваль или в морской колледж в Бресте, куда требовалось сдавать экзамен по высшей математике. Чтобы сын мог подтянуть этот ужасный предмет, Мари Сент-Экзюпери взяла в больнице, где она служила, дополнительные дежурства. Юноша поступил вольным слушателем в лицей Сен-Луи, расположенный на бульваре Сен-Мишель, через дорогу от Сорбонны.

Лицей Сен-Луи на бульваре Сен-Мишель в Париже. Современный вид

Соученикам Антуан запомнился исполнением маленькой роли в школьном спектакле. Он вышел на сцену в римской тунике, но забыл снять очки и подтяжки. Это вызвало гомерический хохот зрителей, но они буквально визжали, когда, обронив копьё, он спиной к залу наклонился за ним в своей преторианской мини-юбке.

Париж в это время из-за войны превратился в город без света. Темнота и сокращение количества мужчин способствовали проявлению активности женщин определённого сорта, «ночных бабочек». Профессионалкам составляли конкуренцию дебютантки. Соблазнительницы часто бывали настолько очаровательны, что отказаться от искушения не было никакой возможности.

Мадам де Сент-Экзюпери не закрывала глаза на искушения, грозящие целомудрию сына в столице. Она попросила добропорядочную знакомую сколько возможно охранять невинность Антуана. Та с полной ответственностью отнеслась к поручению и буквально заваливала подопечного морализирующими брошюрами и буклетами об опасности венерических заболеваний. Он приносил макулатуру в лицей, где молодые люди «с выражением» зачитывали особенно «сильные» места, покатываясь от хохота. Но дорогую матушку Антуан успокаивал следующими благоразумными рассуждениями: «Я пришёл к выводу: Париж – менее гибельный город, чем многие провинциальные свалки. Мои товарищи, которые действительно бурно проводили время по своим родным городкам, здесь в некотором смысле остепенились из-за опасения повредить здоровье чувственными играми».

Тем не менее Мари Сент-Экзюпери беспокоилась. Она перевела сына из лицея Сен-Луи в общеобразовательную иезуитскую школу Боссюэ, расположенную с другой стороны Люксембургского сада. Школа не давала определённых знаний, только расширяла имеющиеся, а также способствовала воспитанию дисциплинированности и смирения. Поэтому Антуан продолжал занятия и в лицее, а в Боссюэ ел, спал и отсиживал долгие самостоятельные занятия, которые начинались в 7.00. В эти часы он писал все, что приходило ему в голову.

Он вообще много писал – матушке, родным, другу Шарлю Саллю.

Антуан долго не получал писем от Луи де Бонви, который жил в Лионе; в тревоге он думал и гадал – чем вызвано столь долгое молчание? Он требовал объяснений. Луи ответил письмом, и ситуация разрядилась. Антуан ликовал: «Твое письмо доставило мне такую радость, что я раз и навсегда забыл наши ссоры, раздоры и разногласия. Это я должен просить у тебя прощения за то, что сомневался в тебе, но что поделаешь?.. Сто раз приходила почта, а от тебя все не было ни строчки, ну, меня и взорвало: „Так вот оно что! Ему на меня наплевать!“ Я обозлился (да еще как). Я написал тебе, но не решался отправить письмо, мне это было больно, но сомнения еще тяжелее… Нет, к чему сейчас все это вспоминать. Теперь все ясно и понятно. Я вновь обрел друга – если бы ты знал, как это для меня важно!.. А впрочем, ведь людей соединяют не письма. Они не так уж необходимы, когда не сомневаешься в сердце друга».

Учение, по-видимому, сильно впрок Антуану не пошло, поскольку на устном вступительном экзамене в «Эколь Наваль» в июне 1919 года он провалился. Зато лицей Сен-Луи подарил ему дружбу, одну из самых крепких и тёплых за всю его жизнь. Анри де Сегонь (1901–1978) также принадлежал к старому дворянскому роду, правда, не титулованному. Молодые люди оказались на редкость созвучны друг другу; на склоне лет Анри вспоминал Антуана как «немного дикого, полного капризности, недовольного жизнью, погружённого во внутренний мир размышлений… Он не легко заводил друзей. И это причиняло ему боль, поскольку он любил быть любимым».

В Боссюэ Сент-Экзюпери свёл знакомство с Бертраном де Соссином, который стал третьим в их небольшой группе.

У Бертрана, последнего из пяти детей графа Анри де Соссина, было четыре сестры. С Рене де Соссин (1897–1988), самой младшей сестричкой, у Антуана возникла необыкновенно тесная духовная связь. Девушка, немного его старше, всегда выделяла этого приятеля брата и встречала тепло и радостно. Отец семейства был композитором-любителем, чьи музыкальные вечера пользовались большой популярностью. Он тоже считал Антуана замечательным мальчиком. Но три старшие сестры и мадам де Соссин находили его угрюмым, нелюдимым и неприятным в общении. Действительно, очень тонко ощущавший все оттенки чувств, Сент-Экзюпери замыкался, улавливая прохладные волны неодобрения, невольно распространяемые внешне приветливыми и любезными дамами.

Положение спасала Рене, которой удавалось отвлечь буку игрой на скрипке; от мелодий своего любимого Баха он оживлялся, напряжение отпускало, чувства потоком слов устремлялись наружу. Однако такие взрывы эмоций тоже не находили понимания у дам и не очень приветствовались. В конце концов молодые люди, переглянувшись, предпочитали переместиться на бульвар Сен-Жермен. Там, в фешенебельной кондитерской «Дам Бланш», можно было заесть ромовой бабой или меренгами трудно уловимый, но досадный осадок.

Если они не виделись, он ей писал.

Поводом для первого письма послужила лекция, которую Анри де Сегонь, в то время – альпийский стрелок, провёл для величественных пожилых дам в клубе «Альпин». «Он держал переполненный зал в напряжении, – восхищался Антуан, – рассказывал, как люди взбираются на вершины, подобные готическим церковным шпилям. С бьющей через край риторикой он выплёскивал свой героизм небрежно, заставляя пожилых дам дрожать. Их аплодисменты, для которых они не жалели рук, затянутых в перчатки, и их бархатистые восторженные приветствия» настолько возбудили не только лектора, но и его приятелей, что они отправились отмечать успех и повеселились от души.

Но уже утром он снова писал Рене: «Надо работать, Ренетта», – видимо, убеждая скорее себя, чем девушку.

Де Сегонь тоже не сумел сдать вступительные экзамены, и оба друга тяжело переживали свой провал. Потратив три года, чтобы стать моряками, они теперь вынуждены были начинать всё сначала.

Значительно позже, уже знаменитый Сент-Экзюпери, отвечая на вопрос молодого журналиста, правда ли, что на экзамене в «Эколь Наваль» он получил единицу по французскому языку, мэтр, не моргнув, ответил: «Конечно». И его байка стремительно разнеслась по свету.

Но сейчас надо было определяться, как жить дальше, и Антуан выбрал карьеру, радикально отличающуюся от морской службы: записался вольнослушателем в École des Beaux-Arts, Национальную высшую школу изящных искусств на отделение архитектуры. Он любил рисовать и имел к рисованию способности, но не был уверен, что проектирование зданий – его призвание.

Школа подарила ему доброго приятеля на всю жизнь – Бернара Лямотти (1901–1983). Их дороги шли врозь, но при случайных встречах оба ощущали удивительную созвучность и душевный комфорт. Юные годы, проведённые в Латинском квартале в обществе понимающих друзей, тоже способствовали формированию взглядов, мнений и самой личности Антуана.

Эта часть города, расположенная на левом берегу Сены, представляла собой один из самых приятных старинных районов Парижа, менее других пострадавших от перестроек, предпринятых бароном Османом в середине XIX века. Квартал получил название от вездесущих студентов, говоривших на латыни – предмета, на протяжении долгих лет бывшего обязательной частью классического образования. Здесь располагалось множество ресторанов и кафе, в которых встречались представители интеллектуальной парижской элиты – живописцы, писатели, актеры.

Мари Сент-Экзюпери буквально выбивалась из сил, чтобы сын мог учиться в Париже. Ей, кроме этого, надо было заботиться и о трёх дочерях, причём старшая, Мари-Мадлен, страдала эпилепсией. Так что содержание, которое получал Антуан, позволяло ему снимать лишь самый дешёвый гостиничный номер и только-только не умереть с голоду. Правда, в столице проживали состоятельные родственники и знакомые семьи. Троюродная сестра матери, Ивонн де Лестранж, графиня де Тревис, на двенадцать лет старше племянника, всегда встречала его очень радушно. Он считался её кузеном, и действительно она заменила ему старшую сестру. Но гордость не позволяла молодому человеку становиться приживалом.

Бертран де Соссин, в отличие от шалопаев Сент-Экзюпери и Сегоня, поступил в мореходную школу в Бресте и теперь щеголял расклешёнными брюками морского кадета. Его содержало государство. В Париже он появлялся только во время редких увольнительных.

А Антуан и Анри бегали по богемным вечеринкам и по красавицам и старательно изыскивали случайные заработки, позволяющие наполнить карманы мелочью. Родители Сегоня не испытывали материальных трудностей: глава семьи месье Жорж служил юристом Государственного совета и Кассационного суда, являлся кавалером Почетного легиона; он отказал сыну в содержании в воспитательных целях.

Особенно любили молодые люди подрабатывать статистами в театре. Кроме того, что они в тот же день получали вознаграждение, можно было вдоволь повеселиться, изображая на сцене различных персонажей. Например, в массовке пьесы «Кво вадис?» Антуан изображал христианина, а Сегонь – императорского гвардейца, гонящего его на арену на растерзание диким зверям.

Это голодное, весёлое время, проведённое в Латинском квартале, осталось для них одним из самых прекрасных воспоминаний.

27 декабря 1804 года в Марселе совершила свой первый полёт на воздушном шаре вместе с мужем бесстрашная Софи Бланшар. После гибели супруга она стала первой женщиной-пилотом собственного воздушного шара и первой, для кого воздухоплавание превратилось в профессию. Она по воле Наполеона осуществляла ночные полёты, часто оставалась в воздухе всю ночь и погибла при крушении шара.

В ноябре 1906 года братья Габриэль и Шарль Вуазен открыли первое в мире предприятие по выпуску летательных аппаратов с двигателями. Опыт с аппаратом с машущими крыльями оказался неудачным. Но уже через год фирма стала выпускать самолёты с неподвижными крыльями, и в итоге такие аппараты составили основу французской авиации.

В 1914 году, во время Первой мировой войны, французский военный лётчик Ролан Гарро впервые совместил пулемёт с главной осью самолёта. Это сняло все проблемы применения огнестрельного автоматического оружия при ведении воздушного боя.

Ещё до окончания войны некоторые заводы стали производить мощные самолётные двигатели, а инженеры братья Сегуин и Луи Рено увеличили мощность до 300 лошадиных сил. Новшество имело огромное значение для развития авиации.

Ролан Гаррос

Эта книга – не об истории французского воздухоплавания, иначе описание его главных вех заняло бы десятки страниц. Поэтому ограничимся несколькими эпизодами.

Авиационные подразделения французской армии приобрели громкую славу, затмевая самые некогда престижные войска – кавалерию. Авиационные войска были столь молоды, что даже не имели собственной формы, и когда офицерам-пилотам приходилось участвовать в парадах, разномастностью обмундирования они создавали несколько неряшливое и комичное впечатление. «У них для нас ещё нет формы, – написал Антуан домой. – Мы бродим в нашем гражданском одеянии и выглядим крайне глупо».

В конце концов форму выдали, но лучше бы не выдавали: изготовленная по некоему среднему размеру, она нелепо и смешно смотрелась на нестандартной фигуре Антуана.

Если он рассчитывал сразу взлететь в небо, то напрасно. Призывники не обучались лётному делу; это право принадлежало офицерам, завербованным на военную службу; Антуан же относился к категории «наземных рабочих». Жили рабочие – кто как устроится, но зато их кормили. Часть располагалась под Страсбургом, и молодой человек, торопливо поужинав, отправлялся в город на трамвае.

Матушка посылала ему на квартиру сто двадцать франков в месяц (для мадам де Сент-Экзюпери это была очень большая сумма!), и он снял комнату со всеми удобствами в доме на главной городской улице. Там Антуан мог принять ванну, выпить кофе и позвонить домой, поскольку в число удобств входил и телефон.

Высшие военно-морские учебные заведения не сочли удовлетворительной подготовку абитуриента Сент-Экзюпери, однако его знаний хватало на чтение курса лекций другим новобранцам по аэродинамике и устройству двигателя внутреннего сгорания. «Только подумать, – писал Антуан матери, – я собираюсь начать преподавать в ожидании, пока меня самого начнут учить летать. Вот смеху-то! Можно ли меня представить в роли педагога?»

Постепенно стали вырисовываться две возможности подняться в небо. Первая – послужить дополнительный год в армии, отправившись на военную базу в Марокко и там, на военном аэродроме, обучиться лётному делу. Вторая – в свободное от службы время брать частные уроки и, сдав обязательный курс, получить лицензию гражданского пилота.

Второй путь казался более привлекательным, но для этого требовалось где-то изыскать 2000 франков. Собственно, вариантов не было: Антуан мог получить их только из дома, от матери. Мадам де Сент-Экзюпери после неоднократных настоятельных просьб сына вынуждена была занять эту сумму в банке.

И вот мечта сбылась, даже с избытком; неумелому пилоту, едва отдышавшись, приходилось подниматься в воздух по несколько раз в день. Поначалу дыхание перехватывало, дрожали руки, сжимающие штурвал, спазмы грозили вывернуть организм наизнанку. Но воля подчиняла природу. Скоро он уже мог писать матушке: «Я летаю по утрам, когда безветренно и тихо. Мы приземляемся по росе, и мой мягкосердечный инструктор собирает маргаритки для „неё“». На самом деле от нарисованной идиллии было далеко: случались настолько острые моменты, что Антуан признавался в письме Шарлю Саллю: «Я до сих пор не понимаю, как мне удалось вернуться на землю».

Впоследствии эти впечатления обогатились колоритными подробностями. Якобы наблюдавший за злоключениями самолёта в воздухе полковник, командир части, приветствуя чудом оставшегося в живых лётчика, сказал: «Сент-Экзюпери, вы никогда не разобьётесь в самолёте, поскольку это могло уже случиться сегодня».

Своей цели Антуан достиг – получил лицензию гражданского пилота.

С матерью он делился сокровенным – своей любовью к полётам. В одном из писем он рассказывал: «Я обожаю эту профессию. Вы не можете себе представить то спокойствие, то уединение, которое находишь на высоте 12 тысяч футов тет-а-тет с двигателем. И этот очаровательный дух товарищества там внизу, на лётном поле. Дремлешь урывками, лёжа на траве, в ожидании своей очереди… подняться в воздух… и обмениваешься рассказами. Они изумительны. Это истории о том, как двигатель начал барахлить где-то посреди поля, недалеко от незнакомой крохотной деревушки, взволнованный и патриотичный мэр которой приглашает авиаторов на обед… И далее следуют сказочные приключения. Большинство историй придумывается тут же на месте, но их слушают, затаив дыхание, и когда приходит твой черёд лететь, ты полон энтузиазма и надежд».

Срок обязательной службы подходил к концу, но заявка на дополнительный год в Марокко была удовлетворена.

После трёхнедельного отпуска лицензированный гражданский лётчик морем отправился из Марселя в Касабланку, где находился французский военный аэродром.

Марокканский город Касабланка, наверное, многим известен по одноименному, довольно нудному фильму, тем не менее получившему в свое время два Оскара. Город расположен на берегу Атлантического океана в западной части Марокко. Разрушенный, а потом отстроенный португальцами, в то время он сонно дремал под неистовым африканским солнцем. В 1907 году Касабланку оккупировала Франция, и во время французского протектората город быстро разросся. Французы возвели современные кварталы вокруг старинных мавританских построек. Европейские строения окружили древние белокаменные здания, затейливо плутающие кривые и узкие улочки с печальными осликами, с колоритными лавками местных торговцев.

Первые впечатления Антуана были ужасны. Вспоминая эти дни, он мог написать потом в «Маленьком принце»: «Я жил в одиночестве, и не с кем мне было поговорить по душам». Это – о самом себе.

Жара, пыль, песок, отсутствие цивилизации. «Это место кишит отвратительными драчливыми и злыми дворнягами. Они бродят по окрестностям друг за другом, вид у них противный и глупый. Но чтобы понаблюдать за ними ближе, надо отправиться в дуар, мусульманское селение, где они живут в своих сделанных из грязи и соломы будках, прилепленных позади полуразрушенной стены».

В свободное время молодой лётчик от нечего делать обучался тайнам картёжных трюков и ловкости рук, что, впрочем, было ему вовсе не чуждо и раньше. Живя в Страсбурге, он начинал обучение под руководством сослуживца, работавшего на гражданке фокусником.

Но больше всего он сочинял, он буквально не выпускал пера из рук, если не находился в воздухе. Рассказы, новеллы, небольшие наброски, начало романа и письма, письма…

Самым главным его адресатом была, конечно, матушка. Для неё он находил самые нежные, самые проникновенные слова: «…С каждым днём учусь любить вас всё больше… Ваши письма помогают мне жить, они приносят мне свежесть… Матушка, откуда вы берёте такие прекрасные слова? Я хожу под их впечатлением целый день… Вы нужны мне так же сильно, как в детстве… Вы лучшее, что есть в моей жизни… Вы единственное утешение, когда мне грустно… Мне очень нужно лечение отдыхом в Сен-Морисе и ваше присутствие… Я тоскую сегодня по дому, как мальчишка. Подумать только – вы там ходите и разговариваете, а мы могли бы быть вместе, но я лишен вашей нежности и сам не стал для вас поддержкой… До свидания, мама. Завтра я полечу километров на пятьдесят в вашу сторону, к Сен-Морису, чтобы вообразить, что я в самом деле направляюсь домой. Целую вас нежно. Ваш взрослый сын, Антуан».

Другой адресат его многочисленных писем – Рене де Соссин. Он создал для себя в письмах образ «воображаемой подруги» – как создавал позднее образы героев и героинь романов и повестей.

Некоторые склонны связывать рождение Сент-Экзюпери как писателя именно с его основной профессией авиатора: «он стал писателем потому, что не мог не выразить то новое ощущение мира, земли людей, какое родилось у него в небе, в полете. Он первый сказал нам с такой художественной силой, что человек земли изменился, поднявшись в воздух, овладев воздушным пространством, покорив облака, тучи и встречные вихри в высоте, что это уже в чем-то иной человек, человек иного времени».

Однако ещё задолго до полётов он чувствовал необходимость изливать душу словами.

Стоило ему уехать в Африку – и потоком потекли письма. «Мне так нужен друг, которому я мог бы рассказывать о всех мелочах жизни. С которым мог бы поделиться. Сам не знаю, почему я выбрал вас. Вы такая чужая. Мои слова отскакивают от бумаги. Я уже не могу представить себе опущенные над моим письмом глаза, которые читали бы его и радовались моему солнцу, моим лакомствам, моим мечтам… Может быть, я пишу самому себе…»

Любая эмоция, сильное впечатление, мимолётное воспоминание вызывали мощное словоизвержение. Он учился предельно точно и доходчиво выражать словами переполнявшие его чувства – так, чтобы у адресата отозвалась созвучная струна. И надо отдать должное Рене, «литературному руководителю», как он любил ее называть: она смогла очень долго соответствовать его высоким духовным запросам, оставаться надёжным другом, умным, душевно-тонким собеседником. Ей он всегда мог открыться, пожаловаться и получить утешение.

Было ли это интеллектуальное влечение, это обоюдное взаимопроникновение чисто платоническим, были ли они, как считали многие, всего лишь друзьями – неизвестно. Очевидно одно: захоти она, сделай шаг навстречу – и дружеская привязанность могла стать чем-то большим. В любом случае во время его марокканского «изгнания» именно Рене была той звездой, чья женственность мягким светом манила его издалека. И давно известно, что сердце способно на самые разнообразные виды любви.

И он писал, писал ей, когда безлюдный и заброшенный вид из окон казармы наполнял всё его существо глубокой тоской – бесконечно сочинял большие, красивые, полные тоски и преданности письма.

Письма к матушке прозаичнее: «Начались первые дожди, и ручьи потекли из носа, и вас клонит ко сну… Продуваемая всеми четырьмя ветрами лачуга стонет, подобно судну, и дождь затопляет нас, и всё немного напоминает Ноев ковчег».

Но стоило Антуану подняться в небо – и ни для хандры, для уныния места не оставалось, его охватывал буйный восторг: он парил в воздухе на немыслимой высоте, на вовсе не приспособленном для этого самолёте, озорничал в облаках, выделывал фигуры высшего пилотажа. Благодаря своей отваге он стал местной достопримечательностью.

Такая одержимость полётами не осталась без награды. Скоро стажёр получил долгожданное повышение по службе – чин младшего офицера, что давало возможность (но не обязанность) дальнейшего обучения в военном училище. Сент-Экзюпери не желал готовиться к экзамену, он писал матушке: «Я вовсе не жажду, чтобы меня приняли… Вовсе не жажду целый год прозябать в этом мрачном училище и до отупения зубрить теорию военного дела… Эта пустопорожняя, механическая работа не по мне».

Два однокашника Антуана, которые насмехались над его равнодушием к будущим нашивкам и, заранее чувствуя себя офицерами, взирали на него свысока, были немало изумлены, когда Антуан нашивки получил, сами же они провалились. Его познания в математике, которой он специально занимался в лицее св. Людовика, оказались более чем достаточными.

Для сдачи экзамена следовало из захолустной Касабланки отправиться в величественный и живописный Рабат – столицу Марокко. Получив патент младшего пилота военно-воздушных сил Франции, Антуан окунулся в чарующие запахи и звуки этого сказочного города у подножия Атласских гор.

Касабланка за время обучения не стала любимой, но сделалась почти родной. Антуан обзавёлся приятелями, встретил знакомых. Одно из преимуществ привилегированных учебных заведений – чувство родственных уз с однокашниками, когда встречаешь их, даже не друзей, а просто соучеников, спустя годы в чужой стране.

Касабланка в начале XX в.

Марк Собран, обаятельный юноша, художник и музыкант, приятель по швейцарской школе, ввёл Антуана в круг местных офицеров.

Засыхавший от отсутствия общения, тот воспрял. К тому же в лице Собрана появился напарник в поисках приключений: молодые люди в субботу вечером отправлялись в Рабат и возвращались только в понедельник утром. Понятно, что их влекли не мавзолеи, музеи и экзотические сады, даже не великолепная бухта, где синие волны Атлантики принимали в себя жёлтые воды самой мощной реки региона Бу-Регрег; однако яркие впечатления от восточного величия откладывались в памяти Антуана, чтобы позже расцвести строками на бумаге.

Но всё когда-нибудь кончается; кончилась и учёба Сент-Экзюпери. «Я действительно не могу пожаловаться на своё пребывание в Марокко. Я провёл дни ужасающей скуки в глубинах подгнившей лачуги, но теперь, оглядываясь назад, я вижу жизнь, полную поэзии».

Возвратившись во Францию, нескладный, застенчивый, нищий, не приспособленный к самостоятельной жизни молодой человек получил звание капрала и ещё шесть месяцев нарабатывал лётные часы на аэродроме около Ле Бурже, чтобы претендовать на получение офицерского чина. После того как он налетал нужную норму часов, ему было присвоено звание младшего лейтенанта и определено место в Версале. (Вспоминается, как русский царь Пётр I просвещал подданных: «Версаль – деревенька под Парижем».)

Военно-воздушные силы Франции находились в стадии формирования. Антуана вскоре перевели в Третий воздушный полк, базировавшийся в Ле Бурже. Был ли он в то время отличным летчиком, как рисуют его появившиеся позже легенды? Сослуживцы Антуана, видевшие его в деле, сходятся на том, что скорее нет: «Слишком мало опыта, зато безрассудства с избытком».

Пилот мог продолжать столь любимые им полёты, но это занимало только утренние часы; остальное время он был полностью свободен. Юноша ещё не полностью состоялся как пилот и не оформился как писатель. Антуан оставался многообещающей заготовкой. Но думал он в то время не о самосовершенствовании.

От Ле Бурже до Парижа было рукой подать.

Впрочем, другие, более трезвые, современники отмечали недостаточную эрудицию Лулу, которую она и не пыталась скрывать, отсутствие претензий на какую-то «высшую культуру» и в то же время необыкновенную восприимчивость.

Может быть, именно благодаря этому качеству, а также повышенной впечатлительности, из всего сонма своих воздыхателей Лулу выбрала именно этого несуразного «неуверенного слона», как называли Антуана её братья. Внешностью он, безусловно, взять не мог – значит, претенциозная избалованная чаровница разглядела или, вернее, почувствовала в нём нечто другое – скорее всего, то мощное притяжение незаурядности и таланта, которые и в дальнейшей жизни привлекали к нему выдающихся женщин.

Спустя годы Луиза де Вильморен вспоминала о своём возлюбленном: «Волшебник нашего отрочества. Менестрель, рыцарь, почтенный маг, дитя загадки, исполненное благородства. Веселый и серьезный, он умел заполнить собой весь наш дом… Казалось, он прибыл из страны, которой нет на карте нашего мира».

Принято рассматривать Лулу как прообраз Женевьевы, героини первого романа Сент-Экзюпери «Почта на юг»[10]. Антуан превозносил её «владычество над предметами, этот порядок и гармония, которые окружали ее, это ее интимное согласие с миром вещей, с природой, это ее „присутствие“ были чем-то таким, что притягивало к ней Берниса, повергало его в восхищение… Ей было покорно многое и многое в не слишком надежном мире. Она царила над книгами, цветами, друзьями. Она заключала с ними союзы. Ей всякий раз был ведом особый знак, вызывающий улыбку, единственный для каждого пароль: …Каждого связала с ней тайна – и счастье быть разгаданным и раскрытым. Самая невинная дружба волновала и тревожила, как преступление».

Женевьева стала посредником между героем романа Бернисом и настоящим реальным миром, который благодаря ей вновь «заполнился таинственными ценностями и невидимыми связями». Бернис, второе «я» Антуана, испытывал чувства своего прообраза.

Поклонники засыпали Луизу подарками и роскошными букетами. Но что мог дать ей Антуан, правда, не голодавший, но балансирующий на грани? Оказалось – гораздо большее: свои стихи. Потом, перейдя к прозе, он их уничтожил, а жаль. Судя по случайно сохранившимся фрагментам, он призывал возлюбленную «спешить мечтать и жить».

Всех членов семьи Вильморен фортуна богато одарила способностями, будь то обаятельная общительность, неудержимо-причудливая фантазия, музыкальные или литературные таланты. Брат Луизы, Оливье, передал ей пост президента общества «Группа Боссюэ», и она полновластно управляла своими юными подданными.

Бертран де Соссин, которого друг ввёл в дом Вильморенов, был сражён мгновенно и присоединился к сонму искателей её сердца. Но девушка, к удивлению всех домашних, предпочла Антуана. Луиза уступила его пламенному чувству и согласилась отдать «кузену» свою руку.

Мадам Сент-Экзюпери, здравомыслящая женщина, была очень озабочена будущностью сына. Она понимала, что любой подъём в небо может стать для Антуана последним. Это осознание дамокловым мечом висело над матерью, сделавшей обожаемого сына центром своего мира, своих надежд. Кроме того, дочь виконта, она никогда не забывала о принадлежности семьи к старой знати. Её единственный сын, согласно французским обычаям, мог носить титул графа. И пусть на тот момент безденежье делало графский титул пустым звуком, всё могло волшебно измениться. Поэтому на Антуане лежала обязанность создать семью, чтобы на свет появился законный наследник благородного имени.

Сохранилось очень немного писем мадам Сент-Экзюпери сыну, но по его ответам можно судить, что в то время эта тема горячо обсуждалась. Младшая сестра Антуана, Габриэль, позже удачно и по любви вышедшая замуж, тоже призывала его выполнить свой долг перед семьёй. Он написал матери, что встретил девушку своей мечты, и вскоре сделал предложение.

Как же чудесно было по столь великой любви навсегда соединиться со своей избранницей – и в то же время доставить успокоение и радость родным!

О помолвке было официально объявлено, и матушка послала сыну, находившемуся в стеснённых материальных обстоятельствах (как, впрочем, и всегда), фамильную реликвию: золотое обручальное кольцо, украшенное мелкими сапфирами и бриллиантами. Драгоценность очень внимательно рассматривалась родными невесты, можно сказать – изучалась, но на них её скромная элегантность впечатления не произвела.

Семья Вильморен решительно не одобряла выбор своей любимицы. Уступая порыву, она решилась бросить собственный мир и войти в чуждую ей жизнь. Кроме благородного происхождения и себя самого – хмурого, громоздкого, неуклюжего, некрасивого – ему нечего было предложить будущей спутнице жизни. Волнение крови пройдёт, оно всегда проходит – а что потом? Профессия «пилот» вызывала особые возражения: непривычная, непрестижная, низко оплачиваемая, к тому же опасная… Невеста приговорённого к смерти!

Предчувствия семьи чуть было не оправдались.

23 января 1923 года, во время очередного полёта, двигатель вышел из строя, самолет упал на краю поля и разбился, а пилот получил тяжелейшую травму головы. Под угрозой оказалась сама жизнь. Молодому лейтенанту предрекали демобилизацию и долгое лечение, а уж расставание с мечтой о небесном будущем – несомненно. Но крепкий организм и сильная воля победили: он быстро поправлялся. Впоследствии Сент-Экзюпери здраво оценил эту катастрофу: «Во время первой аварии, когда я еще только учился летать, я, вероятно, повредил голову. С тех пор меня донимают ужасные мигрени, и я в эти минуты становлюсь молчаливым или раздражительным».

Антуан де Сент-Экзюпери – военный летчик

Лулу, считавшаяся весьма романтичным созданием, на самом деле была достаточно практичной и здравомыслящей молодой особой. Взвесив все обстоятельства, она направила к выздоравливающему Антуану сестру Мари-Пьер с ультиматумом – девушка требовала от жениха отказаться от неба и сменить профессию. Для него, ожидавшего каждого полёта как праздника, требование невесты стало неожиданным ударом. Но он не принял заявление любимой всерьёз, и как только встал на ноги, немедленно постарался доказать себе, что по-прежнему может летать.

Он отчаянно метался в поисках заработка; гордую душу угнетало вечное безденежье. «Возможно, открою школу пилотов, – делился он с матушкой. – Это была бы великолепная денежная работа».

Но невеста сумела настоять на своём, и ради Лулу после долгих душевных терзаний он решил отказаться от карьеры лётчика и уйти из армии. В марте 1923 года Антуан демобилизовался в чине младшего лейтенанта запаса.

Что же могло принести достойный доход? Кроме умения летать на гражданских и военных самолётах, Антуан не имел никакой профессии. На помощь пришли Вильморены, которые, переломив его волю, теперь полагали, что он полностью в их власти и достоин поощрения. Один из поклонников прекрасной Мелани подыскал ему неплохое место: контролёра продукции в компании, производящей керамическую плитку. Нудная, монотонная, лишённая творческого начала работа недурно оплачивалась. Некоторое время экс-лётчик чувствовал себя крёзом, приглашал приятелей в рестораны, рассыпал свое жалованье танцовщицам и проигравшимся друзьям – и вдруг оказался без гроша. Пришлось черпать из привычного источника: просить помощи у матушки.

Зато за послушание он получил награду: поездку с любимой в горы Швейцарии. Разумеется, все приличия были соблюдены, Луиза ехала на курорт в обществе гувернантки мадмуазель Петерманн как бы для укрепления здоровья после инфлюэнцы, Антуан поселился в шале поблизости.

Чтобы поездка состоялась, молодой человек продал самое ценное, что имел: фотоаппарат, зато теперь мог побаловать свою ненаглядную Лулу. Правда, в День св. Людовика, небесного покровителя невесты, он поздравил её только собственноручно собранным букетом прелестных альпийских цветов и уверениями в преданности. Но, казалось, Лулу была в восторге.

Впоследствии она вспоминала: «О, какие прелестные заверения! Я отвечаю на них, я нахожу отклик в себе, я несу ответственность за свои ответные обещания. Нескладные, похожие, нескончаемые! Да, они – бесконечны. Подобно всем обручённым, мы живём одновременно и в настоящем, и в будущем. Безусловно, мы строим планы, но часто все мысли Антуана сводятся к его полётам».

Антуан рассказывает девушке и о своём стремлении писать. У него припрятаны сокровища: наброски повести, которую он начал в Марокко. Его мечта – опубликовать её в каком-нибудь журнале, он хочет посвятить её Лулу.

Чтобы согреться горячим шоколадом, влюблённые заходят в вокзал. «Люди, прощающиеся на перроне, целуются, не стесняясь. Свист локомотива – сигнал для возбуждённых объятий, и в момент прощания возлюбленные судорожно цепляются друг за друга и не отпускают рук. Мы знаем, что лукавим, и тоже обнимаемся».

Из Швейцарии Луиза пишет мадам Сент-Экзюпери, что «только ей обязана своим счастьем».

Блаженная, но короткая идиллия.

В Париже Вильморены встретили будущего зятя прохладно. Его жизненные перспективы виделись им серыми и тусклыми. И на такое же убогое существование он обрекал нежную, поэтичную, столь богато одарённую Лулу.

Родные как воспитанные люди не надоедали девушке советами и нравоученьями, только градус жизнерадостности в доме сильно упал. Но она сама легко представляла свое незавидное будущее: отлучение от комфортного домашнего быта, заурядное окружение, вечное безденежье рядом с лысеющим – да, да, лысеющим! – неудачником Антуаном…

И однажды, примчавшись на рю де ла Шез, он не нашёл Лулу: она исчезла.

Только в октябре 1923 года Луиза написала Сент-Экзюпери из Биаррица, что их помолвка, скорее всего, была ошибкой. Он пытался выяснить, что случилось, они ссорились, мирились, ссорились снова. Ходили слухи о тайной клинике, об аборте, о болезненных переживаниях Луизы. Письма того периода не сохранились, лишь обрывки, цитаты – Вильморены тщательно охраняли свою жизнь от чужих глаз.

Антуан не желал признавать действительность разрыва; он продолжал писать девушке, находя её поступку всё новые оправдания: «Ты сотворена для жизни в океанских глубинах… Ты нуждаешься в мире, где ни один жест не оставляет следа, ты испытываешь почти животный страх, когда оставляешь свой след на песке…»

В подобных излияниях Луиза черпала новую уверенность в себе, немного жалела неудачливого поклонника, и переписка продолжалась. Ей не помешало даже замужество Лулу с американским бизнесменом Генри Ли Хантом (1886–1972), отцу которого когда-то принадлежало много земли в штате Невада и бóльшая часть Лас-Вегаса. Злые языки утверждали, что прекрасная Мелани де Вильморен отдала дочери надоевшего любовника. Они поженились в 1925 году (по другим данным, в 1924 году) и переехали в Лас-Вегас.

Трагедия Сент-Экзюпери в том, пишет его биограф, что он влюбился в одну из величайших соблазнительниц своего времени, девизом которой было – «Сегодня вечером я буду любить тебя вечно».

Талантливый писатель тем и отличается от ремесленника, что пережитые события волшебным образом преображаются в его сознании. История с Луизой де Вильморен выглядела в воображении Сент-Экзюпери следующим образом. «Доктор сказал, что она, вероятно, никогда не сможет ходить, но я играл с ней, я любил ее. Это была невеста моих игр… У нее двигалась только голова над гипсом, и она рассказывала мне свои сны. Но она лгала мне. Она была обручена со всеми моими друзьями и каждому внушила, что только он ее настоящий жених. И все мы верили ей. Только потом другие женились на девушках, которые могли ходить, и лишь я остался рядом с ней. И она полюбила меня за верность. А потом в ситуацию вмешались взрослые. Они нашли ей другого жениха, гораздо богаче. И я плакал, да, я плакал».

Надо сказать, что плакал Антуан часто и удивительно легко; любая сильная эмоция вызывала потоки слёз. Глаза у него всегда были на мокром месте.

Потом, в повести «Почта – на юг», Сент-Экзюпери в образе Женевьевы описал ту Луизу де Вильморен, которую он чувствовал сердцем, видел любящими глазами и чей образ навсегда запечатлелся в его душе.

В письме к Рене де Соссин он с большим нетерпением требует, чтобы она высказала свое мнение об «этом рассказе», которым он так гордится, и подводит итог: «Он (рассказ) должен тебе понравиться, если нет, то я никогда не буду больше писать».

Его повседневная жизнь была тусклой и однообразной. Зато внутренняя – переполнялась чувствами и бурлила, как в плавильном котле. Он так и объяснял матушке: «Я в самом деле люблю вас, мамочка, всей душой. Надо простить мне, что я не весь на поверхности, а глубоко внутри. Я такой, каким могу быть, и это иногда даже немного тяжело. Очень мало людей, с которыми я по-настоящему откровенен и которые хоть капельку знают меня. Вы действительно единственная, которой я даю больше всего от себя и которая немного знает нутро этого болтливого, поверхностного типа, которого я предлагаю… потому что было бы почти отсутствием достоинства предлагать себя каждому. Целую вас, мама, от всего сердца».

Взрослея, он чувствовал потребность возвращения в среду, с которой был связан общностью происхождения, взглядов, вкусов. Тем более что число друзей юных лет трагически сокращалось. Марк Сабран скончался в Марокко в сентябре 1926 года, а через несколько месяцев, 11 мая 1927 года, умер от брюшного тифа Луи де Бонви, который служил офицером в Марракеше.

Атмосферу, необходимую начинающему писателю, он находил в салоне Ивонн де Лестранж; ее дом всегда был открыт для Антуана; сюда он стремился из провинциального городка Монлюсона, где располагалась его база продавца грузовиков. У кузины он встречал людей искусства, литературы, издателей. Близкие приятели Ивонн Андре Жид (1869–1951) и Гастон Галлимер (1881–1975) создали издательскую компанию «Нувель ревю франсез» («НРФ»), куда Ивонн намеревалась пристроить первые опусы кузена. Их общий друг Жан Пруво, писатель и критик, главный редактор журнала «Навир д’аржан» («Серебряный корабль»), принадлежащего известной издательнице Адриенне Монье, «этой пряхе, которая прядет нить чужой славы», подпал под обаяние личности и таланта молодого человека. Заметив в нем энергию и кураж, Пруво заказал начинающему писателю текст о полетах. Эта возможность окрылила Антуана. Кроме того, поверив в дар молодого неуклюжего, застенчивого великана, Пруво предпринимал определённые усилия для опубликования «Манон». Он показал черновик признанному мэтру французского экзистенциализма Андре Жиду (1869–1951), проповеднику индивидуальной свободы, в том числе свободы от условностей и предрассудков. Отзыв классика не сохранился, и по неизвестным причинам «Манон» опубликована не была. Тем не менее Пруво принадлежит заслуга издания первого произведения начинающего автора: рассказа «Военный лётчик» или «Авиатор» (1926), по-видимому, фрагмента из первой версии «Южного почтового» – «Бегства Жана Берниса». На этот раз Андре Жид (будущий лауреат Нобелевской премии по литературе) пришел в восторг. Он сам отнес рассказ для ознакомления главному редактору «НРФ», чтобы фрагменты, предваряя публикацию книги, появились в журнале Адриенны.

Жан Пруво

С этого времени обоих писателей – признанного и начинающего – связывала уважительная приязнь.

Публикация в «Серебряном корабле» явилась настоящим триумфом для молодого писателя. Однако это нисколько не изменило к лучшему его жизнь. Антуан по-прежнему ютился в заштатном отеле в Монлюсоне и выслушивал сетования хозяев фирмы на неумение рекламировать такой замечательный товар. Действительно, за пятнадцать месяцев Антуан сумел продать только один грузовик – он не был создан для продажи грузовиков.

Его единственным желанием было возвращение в небо.

Помощь пришла, откуда он её не ждал. Спасителем явился благоволивший ему помощник директора школы Боссюэ аббат Сюдур; он не упускал из вида своих выпускников. Хороший знакомый Сюдура занимал пост генерального директора авиакомпании «Латакоэр», и аббат рекомендовал ему лётчика-писателя. При встрече на директора произвели прекрасное впечатление как скромность Сент-Экзюпери, так и его страстное желание летать. «Он не мог догадаться, – впоследствии рассказывал директор, – какое доставил мне удовольствие – мне, которого так часто одолевали пресыщенные авиаторы, желающие перейти на тёпленькое местечко!»

«Латакоэр» являлся почтовой компанией. На протяжении всего XX века авиапочта служила основным средством доставки корреспонденции и посылок. В отсутствие мобильных телефонов, интернета и других широко распространённых в наши дни средств связи авиапочта играла огромную роль в личностной коммуникации. Компания имела своё отделение в Париже, но главный офис располагался в Тулузе.

Не мешкая, Антуан отправился на юг. Он уезжал не только от одиночества и неустроенности. Он оставлял на севере горе и отчаянье от смерти старшей сестры Мари-Мадлен, от нервного истощения матушки, от угрозы вынужденной продажи фамильного замка. Утрата Сен-Мориса стала бы тяжёлым ударом: для многих поколений его предков он служил надежным оплотом, оставался самодовлеющим, самоценным, вдалеке от суеты и от чужой жизни. Семья, главой которой он считался, осталась бы бесприютной.

К счастью, в этот раз продажи удалось избежать.

Настоящее угнетало, но будущее манило его полётами.

Дидье Дора, директор тулузского филиала авиакомпании «Латакоэр», представлял собой тип бесстрашного лётчика, прошедшего Первую мировую войну вместе со своим самолётом. После битвы при Марне он единственный из 64 пилотов остался живым – но не невредимым. Одна вражеская пуля задела череп, другая раздробила три пальца на правой руке. Сослуживец и друг Дора, владелец «Латакоэра», пригласил героя возглавить тулузский филиал компании, и под его твёрдой рукой она из скопления отвязных авантюристов стала превращаться в серьёзное, ответственное почтовое предприятие. Он был поборником коллективизма при условии, что коллективом руководил бы он сам. Именно Дора стал подлинным создателем почтовых авиалиний. Он прокладывал воздушные пути до Кап-Джуби в Африке к подножию Кордильер в Южной Америке. Воля Дидье Дора создавала и линии, и самих пилотов; о нем складывались легенды.

Дидьье Дора

В воспоминаниях Дора рассказал, что Сент-Экзюпери обладал «мягким голосом, скромными манерами, задумчиво-сосредоточенной маской на лице». Из его ответов на прощупывающие вопросы Дора сделал вывод, что «молодой человек наделён чертами, необходимыми настоящему лётчику». Когда позже Антуан в Ливийской пустыне налетел на косогор, Дора ни секунды не верил, что этот его пилот мог погибнуть.

Однако путь в небо лежал через механические мастерские. Антуан знал, что его ждёт, и был готов. Он приобрёл некоторый опыт, разбирая моторы грузовиков, он очень старался, но было очевидно, что механика – не его призвание. И если в Советской России любили подчеркнуть безудержное стремление Сент-Экзюпери к сборке-разборке самолётных моторов, то это было лишь данью времени и месту. Он рассматривал работу механика как необходимое зло и рвался в полёт.

Перевозка почты охватывала маршруты между Францией, Испанией и Северной Африкой и вовсе не напоминала увеселительную прогулку, напротив, была делом сложным и опасным. Оборудование оставалось примитивным, компасы регулярно портились, хоть сколько-нибудь надёжные метеорологические прогнозы отсутствовали. Не зря Дора предупреждал своих лётчиков: «Помните, что под этим морем облаков начинается вечность». Незадолго до прихода в компанию Антуана один из почтовых самолётов вместе с пилотом исчез в море недалеко от Перпиньяна. Другой лётчик сгорел заживо во время крушения самолёта где-то в скалах между Валенсией и Аликанте. Вынужденные посадки в опасных местах рассматривались как обычное дело. Дора заставил Антуана – уже опытного лётчика – «пройтись по азбуке» лётного дела. Он разглядел в молодом пилоте нечто, позволяющее надеяться на него, как на себя самого.

Экзюпери начал путь лётчика, когда каждый пилот считался героем уже за то, что поднимался в небо. Ремесло нилота, открывающего новые трассы над пустынями, в безлюдных горах, над штормящим океаном, ставило Экзюпери в особое положение и, казалось бы, давало ему моральное право глядеть на людей, копошащихся в будничном однообразии, с высоты своей исключительности. Но он никогда не считал свои умения безукоризненными и пользовался любой возможностью усовершенствовать лётные навыки.

И вот желанный миг настал. После нескольких коротких тренировочных полётов Дора доверил Антуану совершить первый рейс до Касабланки.

Разумеется, молодой лётчик тут же порадовал матушку и, конечно, написал Рене де Соссин: «…Знаешь ли ты, какая замечательная вещь – авиация? Здесь всё совсем не похоже на игру, и мне это нравится. И это не спорт, какой был в Ле-Бурже, но нечто иное, нечто необъяснимое, подобно своего рода войне. Здорово наблюдать, как почта взлетает в серый рассвет, под дождём! Вот ночная смена, когда клюёшь носом, борясь со сном, туман над Пиренеями, по радио сообщили о шторме, надвигающемся из Испании, который и разбудит пилота. И наконец взлёт, когда всё исчезает в пыли, а он там, наверху, остаётся один на один со своими проблемами».

В «Латакоэре» Антуан встретил друзей на всю жизнь.

Светловолосый синеглазый Анри Гийоме (1902–1940) впервые полетел в 1921 году и получил лицензию военного пилота 15 октября следующего года. Коренастый крестьянский сын из Шампани, рано потерявший родителей и воспитанный старшим братом, он «излучал доверие, как лампа излучает свет», – писал Сент-Экзюпери позже. Вот загадка неожиданных сближений: замкнутый, живущий внутренней жизнью аристократ и распахнутый настежь, бесхитростный селянин. Воплощенная сложность и естественная простота. Он пришёл в компанию на полтора года раньше Антуана, и сразу взял новичка под опеку, подарив так необходимое ему душевное тепло. Он рассказывал молодому пилоту о подстерегающих опасностях: о горном пике, укрывшемся в облаках; о змее-реке, ползущей в траве и незаметной с воздуха; об обрыве, который поджидает на краю поляны, подходящей для посадки. Благодаря ему молодой пилот по-другому увидел карту, лежавшую у него на колене. Эти уроки были неоценимы. «Когда мне нужно принять важное решение, я спрашиваю себя: а что сделал бы в этом случае Гийоме?» – позже признавался Экзюпери. Это в первую очередь о нём он говорил: «Товарищи лишь те, кто единой связкой, как альпинисты, совершают восхождение на одну и ту же вершину, – так они и обретают друг друга».

Анри Гийоме и Антуан де Сент-Экзюпери

Здесь же Экзюпери повезло познакомиться с резким и жёстким на вид, но на самом деле тонко чувствующим легендарным французским летчиком Жаном Мермозом (1901–1936). Он выделялся среди других авиаторов своим упорством. Вот у кого можно было поучиться лётному мастерству! Впечатлительный, тревожный и твердый, собранный, упорный (впоследствии он пятьдесят три раза подряд пытался поднять в воздух перегруженный гидросамолет и поднял его) – таков был второй друг Сент-Экса (как ласково стали звать Антуана товарищи). Именно Мермоз во время отпуска в августе 1925 года случайно встретил на террасе парижского кафе отчаявшегося Анри Гийоме, демобилизованного больше года назад и так и не нашедшего себе места в жизни. Мермоз пригласил Гийоме присоединиться к нему в компании «Латакоэр».

В 1925 году аэроклуб Франции наградил Мермоза медалью за самое длительное пребывание в воздухе. Позже, в июле 1929 года, он стал первым пилотом, сумевшим пересечь Анды, а 12–13 мая 1930 года выполнил первый аэропочтовый перелет между Францией и Южной Америкой. Для Антуана, пока еще путавшегося в своих противоречиях, Мермоз быстро и надолго стал образцом. Их многое сближало: так же, как Антуан, Мермоз благоговел перед своей матушкой; так же любил животных – приобрёл обезьянку и преданно за ней ухаживал; оба товарища старались приручить пустынных газелей. Мермоз был первым и всегда восхищенным слушателем многих опытов начинающего писателя.

Молодые люди сразу сблизились в пустыне и не переставали с радостью встречаться во всех уголках мира, куда бы их ни забросили обстоятельства. О Мермозе Сент-Экзюпери позже скажет: «К тебе я могу зайти, не наряжаясь в какую-либо форму, без необходимости затвердить какой-либо коран или отказаться от чего бы то ни было из моего внутреннего мира. С тобой я не должен оправдываться, произносить защитительных речей, мне тебе нечего доказывать; с тобой я снова нахожу покой».

Антуан подружился и с семьёй одного пилота, который охотно принимал его в своем красивом доме, а в саду за крепким забором жили две маленькие львицы. Антуану было приятно возиться со зверёнышами, иногда он забирал с собой в кабину мехового «второго пилота». Конечно, этим он нарушал все правила безопасности, но не мог противиться искушению. Однажды он запер маленькую львицу в своем гостиничном номере, а она, «очарованная свободой», убежала и навела панику в районе гостиницы. Ещё бы – львица пошла гулять по городу! Сколько было криков и суматохи! К счастью, малышку отловили, и Антуан благополучно доставил её назад.

И если тоска и одиночество заставляли Антуана исписывать страницы писем родным и близким, обретение лётных навыков, общество друзей, согласие с самим собой давали стимул к литературному творчеству. Всё окружающее, воспоминания и впечатления, соединялось в его мыслях, приобретало законченную форму, уточнялось, шлифовалось и выплескивалось на бумагу.

Его интенсивная внутренняя жизнь пока что расходится с внешней, и в угловатом лысеющем молодом человеке с несколько детским лицом трудно было разглядеть будущего выдающегося писателя.

И тем не менее в песках рождалась его первая повесть «Courier Sud».

Но впечатлениями от сумасшедших полётов невозможно было не поделиться, и он писал Люси-Мари: «Я не предполагал, что самолёт в состоянии выдержать подобные удары, не развалившись на части».

Сердясь и обижаясь, он всё-таки снова обращался к Рене: «…Мне не вполне ясно, почему я пишу вам. Я испытываю громадную нужду в друге, которому можно поверить разные пустяки, случающиеся со мной. С кем поделиться? Не знаю уж, почему я выбрал именно вас. Вы такая чужая. Бумага отсылает мне обратно мои фразы. Теперь уж я не могу представить себе ваше лицо, склоненное над письмом, не могу делиться с вами своим солнцем, своим печеньем, своими мечтами. И вот я потихоньку пишу это письмо в надежде пробудить вас и не очень в это веря. Быть может, я пишу самому себе…»

И снова: «Вчера я был очень далеко. Так далеко, что я до сих пор чувствую себя где-то вне мира, чуть-чуть над жизнью, и я испытываю ко всем снисхождение. Никогда, даже в день, когда со мной произошел несчастный случай, я не был так уверен, что гибну. Я спускался с высоты трех тысяч метров, когда почувствовал встряску, – я подумал, произошла какая-то поломка – и мой самолет постепенно вышел из повиновения. На двух тысячах я потерял свободу управления. Мне казалось, что штопор неизбежен, и я написал на приборной доске: „Потеря управления. Выясните. Избежать падения невозможно“. Я не хотел, чтобы потом говорили, что я разбился из-за собственной небрежности. Эта мысль раздражала меня. С каким-то удивлением смотрел я на поля, где должен был разбиться. Совершенно новое чувство. Я ощущал, что бледнею, становлюсь буквально отполированным страхом. Безграничный, но не грустный страх. Новая, невыразимая мудрость.

Оказалось, что поломки нет, и мне удалось дотянуть до земли. Но до последнего момента я не верил в спасение. Когда я выпрыгнул из кабины, я не сказал ничего. Я был полон пренебрежения ко всему, и я думал, что меня никогда не поймут. Во всяком случае не поймут главного. …Несколько секунд я чувствовал во всей полноте блистательное спокойствие дня. Этого дня, крепко слаженного, словно дом, где я был у себя, где мне было хорошо и из которого меня могли выбросить.

Я вернулся, я был под защитой, я очень любил жизнь.

А вы не поймете этого, и никто не поймет. Но я хотел бы заставить кого-нибудь понять. Почему этим человеком оказались вы, хотя вам на все это наплевать? Вы останетесь ко всему этому безразличной».

Будни, на первый взгляд однообразные, на самом деле полные опасностей и риска, захватили Антуана. Собственно, опасности и риск и были повседневностью. Два пилота, доставляя почту, летели над африканским побережьем в непосредственной близости, готовые при необходимости прийти друг другу на выручку. Клочья морского тумана окутывали побережье – плоскость с голубыми пятнами воды и желтовато-коричневыми островками суши. Океан воды с одной стороны был столь же монотонным и бескрайним, как и океан песка – с другой.

Антуан с энтузиазмом делился впечатлениями с матушкой: «Дорогая мамочка. Что за монашескую жизнь я здесь веду!.. Полное отрешение от благ. Дощатая постель, тощий соломенный тюфяк, таз, кувшин с водой. Да еще безделушки: пишущая машинка и казенные бумаги. Настоящая монастырская келья! Самолеты прибывают целую неделю. Затем три дня перерыва. И когда они улетают, я чувствую себя словно наседка, у которой разбежались цыплята. Я тревожусь до тех пор, пока радио не принесет весть об их прибытии в следующий пункт – в тысяче километров отсюда. И каждый миг я готов лететь на поиски пропавшего цыпленка. В часы приливов море добирается до нас, и, когда по ночам я сижу, облокотившись на подоконник моего окошка с решеткой, оно плещет подо мной, словно я на лодке… Чувствую себя хорошо. Мамочка, ваш сын очень счастлив, он нашёл свое призвание».

Во время одной из аварийных посадок Антуан оказался один на один с пустыней. Охраняя мешки с почтой, он мог рассчитывать только на помощь друзей. У него имелись два пистолета, три банки говяжьей тушёнки и несколько литров воды в радиаторе. Вокруг – пески и тишина. Вскоре она была нарушена гулом самолёта Гийоме, кружащего в поисках товарища. Почту перегрузили на его борт, а не поместившиеся мешки с письмами остался охранять Антуан. Он занял оборонительную позицию среди дюн, готовый защищать свой груз до последнего патрона; но никто не появился. Какую же радость испытал Сент-Экзюпери, когда к концу дня за ним вернулся Гийоме!

К этому времени относится великое событие: возобновление переписки с Луизой. Он снова каялся и винил себя за ребячество, за то, что не смог ей «соответствовать». «Я был ребенком, вы были женщиной. Ваше сердце, ваша доброта были сердцем и добротой взрослой женщины. Вы склонились ко мне, это было чудесно, но не могло длиться долго. Я не раз перечитывал свои письма и понял, до какой степени они ребяческие. Я был ослепленным мальчишкой. Конечно, вам этого было недостаточно. У меня нет фальшивого самомнения, и поэтому я всегда „пристрастен к вам“ и могу к вам тянуться поверх самого себя».

Возвращаясь к старому спору о полётах, он рассказывал о теперешней жизни почтового лётчика: «Я вернулся в авиацию, но на других условиях. Существует линия авиапочты Тулуза – Дакар, и скоро будет Тулуза – Южная Америка с остановкой в Дакаре. Часть этой линии – примерно две тысячи километров – проходит над непокоренными землями Африки. Случались катастрофы, летчиков убивали. Воодушевления не было. Дело шло неважно. Мне поручили заняться этой линией. Не только водить самолеты, но и постараться наладить отношения с арабами и, если представится возможность, с племенами в пустыне, несмотря на риск. Я почувствовал, что богат, раз могу столько отдавать. И еще – я узнал здесь товарищество, которое куда крепче любой салонной дружбы. Мы летаем на двух самолетах. Если поломка вынуждает одного приземлиться, приземляется и второй, чтобы помочь и выручить.

О товарище, что летит от тебя в ста метрах, ты знаешь: он не пожалеет жизни ради того, чтобы тебе помочь. Отдаст все, что у него есть – солнце, радость, воспоминания, – без пафоса и фразы. Из порядочности. И ты поступишь точно так же. Это ведь здорово, правда?» – писал он в феврале 1927 года из Дакара.

Дидье Дора, насквозь видящий своих пилотов, уже составил о Сент-Эксе мнение: «Быть может, он не отличался особым чутьем, талантом, с которым управлял машиной Мермоз, но, летая с ним, вы чувствовали, что он ведёт самолёт разумом, мозгом, точно и рассчитано, как истый математик». Занятия с преподавателями высшей математикой, о которых наставнику рассказывал Антуан, произвели на Дора сильное впечатление.

Сент-Экзюпери совсем освоился в отряде лётчиков, стал своим этим суровым рисковым мужчинам. С Антуаном чувствовали себя легко и свободно самые разные люди: ему были интересны все, и к каждому он находил свой ключ. Авиаторы получали удовольствие от его блестящих рассказов и его неожиданно необычайно ловкого владения игральными картами. Он постоянно совершенствовал мастерство и стал настоящим виртуозом. Вместе с тем друзья отмечали его некоторую заторможенность в отношении механических объектов – источников опасности, например двигателя. Более того, он часто забывал захлопнуть дверцу, убрать шасси, подключал пустой бензобак и садился не на те дорожки. Но его выручало исключительное внутреннее чутье, помогавшее спастись даже в самых безвыходных ситуациях.

Антуан не мог не испытать себя в сафари. Он подстрелил значительное число шакалов и кабана. В конце концов он столкнулся нос к носу с царём пустыни – львом, выстрелил и ранил животное, но его винчестер дал осечку. Раненый зверь отступил. Потом охотник корил себя, описывая в письме Люси-Мари этот случай: «…Он побрёл прочь, как какая-то корова. Из-за раны он не мог бежать».

Сочиняя письма к Луизе, он описывал не только события и действия, но и раздумья. «Меня сочли сумасшедшим, когда я уехал. Но, Лулу, нужно жить так, как думаешь. Люди зачастую развлекаются, думая или споря. Размышления для них безопасная забава, поскольку никак не влияют на поступки и образ жизни. Меня собирались женить, хотели, чтобы я женился на богатой наследнице и жил мирной, утешительной жизнью.

Хотя и здесь, голубчик, у меня иной раз случаются приступы отчаянной меланхолии: ведь женщина – это такая нежность. А я в один прекрасный день начну стареть, да и мое ремесло быстро нас изнашивает: я могу переломаться, изуродоваться, попасть в плен к маврам. В общем, иногда меня охватывает яростное желание быть счастливым. Именно так: яростное. И если я встречаю очень красивую женщину, щемит сердце.

Может, вам захочется написать мне, голубчик?»

Наполненности его существования хватило бы на несколько жизней: каждодневный лётный труд, друзья-лётчики; в пустыне он приручал газелей и песчаных лисиц; это тоже наполняло его дни смыслом. На эти быстро обрывавшиеся опыты он позже намекал в труде всей жизни «Цитадели»: «…A тот жил напрасной надеждой вложить частицу себя в маленького зверька, воображая, будто любовью можно его вскормить, вылепить, придать ему новые черты… но тут напрасно ждать душевного обмена, ведь когда лисица, гонимая инстинктом, убегает от человека, она ничего не передает от него пустыне, и пустыня не становится богаче».

А ещё были письма: матушке, сёстрам, единственной Лулу, ускользающей Рене, другим подругам сердца:

«Вы меня приручили – и я сразу стал таким кротким. Собственно, так приятно дать себя приручить! Но вы мне будете стоить много грустных дней, и я делаю большую ошибку.

Говорю это, Ринетта, без всякой горечи, но все эти вещи имеют для меня куда большее значение, чем для вас. Несправедливо, что за самую обычную грусть я расплачиваюсь какой-то болью. Грусть – это даже мило. Но вы не научились этого понимать», – эти сетования отправлены Рене де Соссин, но могли бы быть адресованы и Луизе де Вильморен.

Переживания Антуана далеко не бесплодны. Из обид, разочарований, сердечных мук рождались мысли, слова, фразы. И сама пустыня, величественная, загадочная и жестокая, заставляла задуматься о месте человека на планете.

А какие в пустыне были звёзды! Антуан писал Шарлю Саллю: «Я каждый раз проделываю над Сахарой 2000 километров туда и 2000 километров обратно. Представляешь – песок, везде один песок… Пустыня мне всегда напоминает огромную открытую дверь, которой я не видел нигде в другом месте. Если бы ты видел, какие тут звезды, такие оголенные, такие круглые». Многие из них Антуан не видел прежде и не знал их названий. Следя за бесшумным падением трёх крупных звёзд, он загадал желания. Главное из них – обрести любовь.

Ночь – особое время. «Ночью всё мне кажется таким хрупким – и то, что связывает меня со всеми, кого я люблю… Ночью я неженка и жалею самого себя», – снова открывался он Рене. «Достаточно закрыть глаза, бархатная ночь пустыни наполняется видениями дома, куда можно вернуться». Но именно ночью он исписывает страницы, торопясь доверить бумаге пришедшие мысли. В этом кипении размышлений, чувств и дел рождалась первая самая романтическая книга Сент-Экзюпери. Впоследствии многие считали её излишне личной. Но только излив своё разочарование, обиду и тоску, он надеялся освободиться. И временами это удавалось: «Выпрыгнув из кабины самолета, я вдруг открыл, как я молод. Мне захотелось растянуться на траве и зевать изо всех сил – это очень приятно – и потягиваться, что не менее приятно. Здешнее солнце дало расцвести самым невнятным моим мечтам. У меня была тысяча причин чувствовать себя счастливым».

«Южный почтовый»

Счастливый человек Сент-Экзюпери наконец закончил первый роман «Южный почтовый». Он начинается необычно, словами: «…Почтовый вылетает Тулузы…» Роман многопланов, к изложению и рефлексии надо сначала привыкнуть, но сюжет его незамысловат. Сильной стороной писателя оказалось умение описывать предельное напряжение физических сил человека в единоборстве со стихиями. Экзюпери стал мастером описания драматических эпизодов мужественной битвы воздухоплавателя за жизнь.

Главный герой Жак Бернис, пилот почтовой компании, встречает в Париже подругу детства – Женевьеву Эрлен. Когда-то судьба развела их, но память о яркой юношеской привязанности жива. Муж Женевьевы человек посредственный, он не понимает жену; ее ребенок умирает. Чтобы забыться, она решает уехать с Бернисом, которого не переставала любить. Но тот неожиданно для себя понимает, что их отношения – печальный тупик. Горе убивает женщину; она умирает. Бернис вместе с автором продолжает искать сокровище, в котором заключён смысл его жизни. Сначала он надеялся найти его в любви к Женевьеве – неудача.

О Женевьеве, главной героине, он писал: «Это была женщина, которая отлично понимала суть профессии женщины – заставлять мужчин менять аллюр».

Романтическая линия сюжета местами кажется лишней и, скорее, препятствует свободному выражению мыслей, волновавших автора. Позднее тот вместе с Бернисом надеется обрести смысл существования в Боге, в соборе Парижской Богоматери, куда зашел, чувствуя себя таким несчастным – но и эта надежда обманула его. Быть может, смысл жизни в полезной деятельности? И Бернис посвящает себя делу: развозит почту, даря успокоение и надежду многим людям. Он летает над пустыней, населённой враждебными племенами, над бурными морями, опасными горными вершинами. Каждый полёт – игра со смертью. Однако рассказ о перевозке авиапочты довольно лаконичен – взлетел, летел, при посадке разбился. Однажды автор находит тело Берниса: летчика сразили пули арабов. Но почта спасена – она придёт в установленный срок.

Роман кончается, как и начинался: «Почта благополучно доставлена в Дакар»[12].

Краткий пересказ совсем не передаёт впечатления, возникающего при чтении романа. А оно создаётся и остаётся надолго.

В нём уже звучат многие важные содержательные мотивы – мотив человеческих связей, соединяющих рассказчика с его другом Жаком Бернисом, мысль о порядке, который человек вносит в мир своей деятельностью. Повествование – и это, пожалуй, самое ценное – полно непринужденных описаний множества эпизодов летной жизни Антуана, наплывов воспоминаний о детстве, доме, милых ему людях и встречах, раздумий вслух, свободного течения ассоциаций. «Жак Бернис распахнул дверь и, не спускаясь с веранды, смотрел в парк. Зеленые купы деревьев неподвижно застыли в мирной синеве вечера. Ему показалось, он любуется подводным царством. Деревья утонули в потемках. Он вообразил едва освещенные купы затонувшими кораблями. Парк был священен, как священно звездное небо. Вспомнилась молитва, которую он когда-то очень любил: „Господи! Пошли людям своим неизреченную благодать. Пошли покой, и да пребудет благодать в нем вечной“. Что такое „неизреченная благодать“? Он ощущал ее сейчас, здесь, именно в этом мирке, таком хрупком, но обладающем прежней, не слабеющей с годами властью. „Где ты хочешь приземлиться и осесть, голубчик?“ Вот на этой скамейке. Под липами он снова станет таким, каким был когда-то, ощутит весомость сотни условностей, и они помогут ему самому обрести весомость».

Автор «Южного почтового» дарит Бернису свой окончившийся неудачей поиск прошлого: «Боюсь, что не узнаю свой дом. Старину Берниса, своего приятеля, я отправил умирать в пустыню, потому что дома он так и не нашел».

Правда, в романе много излишних «красивостей» вроде «звёздной пыли» или «позолоченной луны», но Экзюпери создал новый, очень своеобразный и насыщенный тип произведения, сочетавшего профессиональное видение летчика с душевными переживаниями молодого человека, с глубоким проникновением в суть человеческого существования.

Необычен и нов стиль повествования – многие события даются в ретроспективе, понимаются только через телеграммы между городами.

Сент-Экзюпери видел разницу между своими первыми литературными потугами и новым произведением. Ивонне де Лестранж он писал: «(Андре) Жид должен был счесть „Манон“ страшной глупостью. Как же теперь от меня это все далеко!»

Тринадцать месяцев, проведённых в пустыне, стали источником незабываемого опыта. Как с другой планеты приходили письма друзей. Шарль Салль сообщал о своей женитьбе – новое напоминание, что Антуан одинок. Но он объяснял другу свою если не избранность, то непохожесть: «Моя великая меланхолия происходит от иного взгляда на жизнь, отчасти похожего на взгляд „джентльмена удачи“, аскета, нищего искателя приключений. Я больше не уверен, что могу быть счастлив. Усилия, направленные на то, чтобы стать счастливым, расхолаживают меня. Затягивает бездействие! Никогда более месяца не могу наслаждаться запахом жизни… Я вкусил от запретного плода».

Письмо разочарованного человека… Но была привязанность друзей-пилотов, почтение скупых на проявление чувств марокканцев, уважение гордых испанских офицеров… Это дорогого стоило.

Наградой за самоотверженность во время службы в Марокко стал орден Почётного легиона, принадлежность к которому является во Франции высшим знаком отличия, почёта и официального признания особых заслуг. Орден представляет собой организацию, призванную объединить наиболее достойных граждан Республики.

Лётное начальство посчитало Сент-Экзюпери достойным войти в когорту лучших людей. Дидье Дора в представлении Антуана писал «…Пилот редкой смелости, отличный мастер своего дела, проявлял замечательное хладнокровие и редкую самоотверженность, провел несколько блестящих операций. Неоднократно летал над наиболее опасными районами, разыскивая взятых в плен враждебными племенами летчиков. Спас раненый экипаж испанского самолета, едва не попавший в руки мавров. Без колебаний переносил суровые условия жизни в пустыне, постоянно рискуя жизнью…»

Это была изнуряющая, но полная приключений осень. «Никогда не садился я так часто в пустыне Сахара, не слышал столь большого количества летящих пуль, – писал он матушке, – и всё же иногда я мечтаю существовать там, где есть скатерть, фрукты, прогулки под липами, возможно, жена, где человек дружелюбно приветствует людей вместо стрельбы, где не теряешь свой путь на скорости 200 километров в час в тумане, где человек прогуливается по белому гравию, а не по бесконечному песку».

Памятник почтовой станции и Антуану де Сент-Экзюпери в Марокко

Почтовых лётчиков не обходили болезни: лихорадки, переносимые москитами, расстройства, вызванные однообразной некачественной пищей, простуды, подхваченные на ледяной высоте. Не избежал этого и Сент-Экзюпери. В Африке, при тогдашнем развитии медицины, его организм, по сути, самостоятельно победил болезнь, хотя Антуан и исхудал, как скелет. Летом 1927 года, пролежав несколько недель в больнице в Дакаре с лихорадкой Денге, он приехал выздоравливать в Агей, к сестре Габриель, где продолжил работу над книгой.

Но долг звал, и Сент-Экзюпери с неохотой отправился в Кап-Джуби. К этому времени там уже не было его друзей Гийоме и Мермоза – они отправились служить за океан, в Южную Америку.

Он пытался чем-то занять себя. «Я воспитываю лисёнка-фенека, – зовется также лисой-одиночкой, – писал он сестре. – Он меньше кошки, и у него огромные уши. Он очарователен. К сожалению, он дик, как хищный зверь, и рычит, как лев».

Но пустыня утомила. Весьма кстати пришло известие из Тулузы от Дидье Дора о переводе Сент-Экса в Аргентину. Для оформления этого перемещения следовало сначала прибыть в Париж.

Гастон Галлимар из «Нувель ревю франсэз» пользовался репутацией наиболее опытного парижского издателя, располагал первоклассной технической базой и к тому же, как и его отец, сам владел ценной коллекцией произведений искусства. Он был весьма впечатлён произведением, предложенным ему Антуаном, и по прочтении рукописи заключил с молодым писателем договор сразу на семь книг. Безусловно, протекция Ивоны де Лестранж имела значение, но ведь она не сработала, когда речь шла о «Манон».

Антуан был несказанно рад, он вовсе не был уверен, что сочинил что-то стоящее.

Критик Фернандес Рамой написал к «Южному почтовому» предисловие, проникнутое благожелательной иронией. Текст тем не менее привел Сент-Экзюпери в страшное раздражение: Фернандес превратил его в этакого неуклюжего нескладеху, и этот портрет мог скомпрометировать произведение начинающего автора. Друзья Антуана постарались дезавуировать этот опус.

Андре Бёкле, тоже известный критик и романист, по просьбе Жана Пруво написал другое, более позитивное и тёплое предисловие к роману. Позже рецензировал «Южный почтовый» и высоко оценил художественные достоинства известнейший критик того времени Эдмон Жалу. Правда, он сетовал на размытость, нечёткость описания романа героя с Женевьевой. Но это было ожидаемо: автор и сам не слишком отчётливо представлял личность героини. Безусловно, в ней очень много от Луизы де Вильморен. Но немало и от Рене де Соссин – Женевьева, как и она, старше героя на два года. В целом этот женский образ – собирательный. Даже осознание женщиной безысходности своей судьбы перекликается с душевными терзаниями танцовщицы Манон.

Обретённая известность обогащала круг общения молодого автора.

Начинающий лётчик-писатель, как создатель нашумевшего романа, был представлен прозаику и литературному критику Леону Верту (1878–1955). Сент-Экзюпери пожал руку старшему коллеге и заметил, что восхищается правдивостью его прозы. Короткая встреча быстро переросла в крепкую дружбу. Они находили большое удовольствие в обществе друг друга и постоянно встречались в Париже или в загородном доме Верта в Юрских горах[13]. Часто они громко хохотали, если только не ссорились по политическим и религиозным вопросам. Верт происходил из ортодоксальной иудейской семьи, но был атеистом. Сент-Экзюпери мечтал просветить его и обратить в христианство. Они постоянно спорили на эту тему.

Упоенный долгожданным успехом, Антуан отправился к родным в Агей. Там часто жила матушка, там ждала его любимая сестра Габриэль с малышами-племянниками – он всегда очень трепетно относился к детям. Наконец-то ему не требовалось утешение, он сам мог порадовать близких своей удачей. Действительно, ему было чем гордиться.

Теперь, на взлёте, следовало наконец остепениться и завести семью. Матушка была этим очень озабочена.

Луиза де Вильморен порвала с мужем и вернулась домой. Теперь она была матерью трёх прелестных дочерей. Когда Антуан снова увидел её, прошлое нахлынуло с такой силой, потрясение было так велико, что он почти лишился сознания. Чувства снова изливались и в признаниях, и в письмах. У неё в салоне происходили пробные чтения «Южного почтового». Но Луиза жила своей жизнью, у неё был человек, с которым она намеревалась связать судьбу. В апреле 1929 года Антуан писал: «…Я нуждаюсь в прощении, у меня захмелело сердце. Я сердит на себя, что не сумел удержать все в себе… И все же будь уверена, голубчик Лулу, что я никогда больше не буду говорить с тобой об этом. Я вовсе не хочу сказать, что забуду тебя – думаю не без грусти, что это невозможно. Но видеться с тобой я больше не буду, сама того не желая, ты причиняешь мне слишком много боли… Говорю тебе это без горечи, клянусь. Я досадую на любовь, похожую на затяжную болезнь, и не знаю, в самом деле, досадую или нет, потому что она лучшее, что у меня есть. Но встречи для меня опасны: покажется, что меня оделили капелькой нежности, и сердца не унять.

…И все-таки мне бы хотелось писать тебе время от времени – хотелось бы, чтобы ты отвечала. Уверен, ты тоже этого хочешь. Еще хочу почувствовать тебя надежным другом. Может, и ты хочешь этого? Меня ты можешь просить обо всем, ты знаешь. Любую жертву, в любую секунду. Я не пытаюсь уверить тебя, что это с моей стороны большой подарок, потому что я никогда тебе не понадоблюсь, но, быть может, это чуть меньше одиночества в миг, когда очень одиноко. И я всегда прощу тебе все, пусть ты даже делаешь мне очень больно. Поверь, и это я говорю без желания убедить тебя в собственном великодушии: если я омрачу твой образ, что у меня останется? Ты навсегда неприкосновенна.

…Я опять заживу кипучей жизнью и буду мало похож на слабого ребенка, которого ты знаешь… В эту ветхую одежду я ненадолго ряжусь, попав сюда. И снова поспешно мужаю, становясь немного варваром, немного завоевателем».

Иногда автор брал в нём верх над любовником. Он беспокоился: «…Но как узнать, что ты думаешь о написанном. Мне хотелось бы показать и то, что я написал для тебя. А вдруг ты рассердишься?»

Большая ошибка каждое признание Сент-Экзюпери понимать буквально, искать в каком-нибудь откровенном письме, чистосердечном, конечно, но написанном под влиянием минуты – ключ к тайным движениям его души. Ведь всякое письмо – плод обстоятельств, и содержание его в большой мере определяется адресатом.

«Не забывай меня слишком сильно», – позднее напишет он ей. Сам он не смог ее забыть. «Южный почтовый», который он назвал «беседой с феей зачарованного королевства», – не единственный роман о ней. Даже в «Маленьком принце» можно услышать «отзвук краха любви к Луизе».

Совсем иначе выглядят его письма к другой светской даме, Ивонне де Лестранж; ей он не рассказывал мелкие подробности своей жизни, скорее обсуждал с умным просвещённым собеседником отвлечённые вопросы: «Я понял, почему Платон ставит мужество на последнее место среди добродетелей – немного ярости, немного тщеславия, значительная доля упрямства и пошленькое спортивное удовлетворение. Никогда я не буду восхищаться человеком, который проявил только мужество».

Мадам Сент-Экзюпери, которая была в курсе и прошлых страданий, и теперешних переживаний сына, не знала, радоваться возвращению Лулу или тревожиться. Но она ли, другая – главное, что вся семья и Тонио в первую очередь была солидарна в признании необходимости его женитьбы.

Однако в тот момент это было задачей № 2; задачей же № 1 и обязанностью лётчика Сент-Экзюпери являлось прохождение обучения курсу управления гидропланом и навигации по звёздам в Колледже морской авиации в Бретани, в Бресте. Дело в том, что воздушное сообщение с Южной Америкой требовало ночных полётов. Дидье Дора полагал, что образование в области высшей математики, полученное в своё время Антуаном, гарантирует свободное освоение им практического курса.

Лейтенант Лионель Шассен, инструктор в колледже, надолго запомнил этого «неповоротливого с непослушными редкими волосами человека», который показался ему столь же неловким, как и массивным, «с носом как у Микки Мауса, со слегка выпирающими чёрными глазами и глянцевым лбом».

Началось с того, что Сент-Экзюпери явился на вводное занятие – скорее дружеское застолье – последним. Он поселился в меблированных комнатах и забыл, как оттуда добраться в казарму. Это сразу противопоставило его молодым дисциплинированным выпускникам Сен-Сира, составлявшим большинство обучающихся.

Но скоро лёд был сломан. Свободное время Сент-Экс и другие курсанты проводили в портовом кабачке среди матросов. Антуан был почти вдвое старше всех остальных слушателей, но его рассказы о полётах в африканской пустыне Кап-Джуби были настолько занимательны, что всегда собирали вокруг него заинтересованный молодняк. Курсанты прозвали его «Джуби» и прикрывали многочисленные промахи, столь свойственные ему из-за невнимательности.

Пребывание в Бресте томило, Антуан скучал и как будто не очень понимал, что ему необходимо для того, чтобы избавиться от томления. Он жил ожиданием выхода своей книги, и наконец счастье настало: «Южный почтовый» вышел в свет.

Всегда доброжелательная кузина Ивонна де Лестранж собирала для него впечатления, произведённые его творением в литературной среде, и посылала ему печатные отзывы. Общая картина сложилась для молодого писателя весьма благоприятно. Такой строгий ценитель, как Андре Жид, обнаружил в произведении массу достоинств: новый круг проблем, индивидуальный взгляд на мир, оригинальность изложения, ни с чем не сравнимый писательский голос. Да и кто, кроме Антуана, мог так представить тему полётов и в целом авиации, бурно развивающейся в эти годы.

Антуан де Сент-Экзюпери в 1920-е гг.

Ученье отвлекало от приятных вещей и давалось легко в части теории, но во время полётов он уходил в себя и часто попадал впросак, о чем тоже вспоминал Лионель Шассен.

Несмотря на огромный круг новых забот и интересов, Сент-Экзюпери никогда не забывал малую родину. Он хотел знать обо всём, что там происходило, и заказал конторе газетных вырезок подборку любых упоминаний о его родных. С огромной радостью он узнал, что одна из картин мадам Сент-Экзюпери куплена и помещена в художественную галерею Лиона.

«Я так счастлив, моя знаменитая мамочка, – писал он, – что город Лион приобрел вашу картину! Вот это семья!

Надеюсь, дорогая мамочка, вы все же чувствуете небольшое удовлетворение и своим сыном, и собой. Не пройдет и трех недель, как я увижу вас. Для меня это будет такая радость!

Читали вы статью самого знаменитого критика Эдмона Жалу? Если вы не разделяете его мнения, скажите мне».

Как многие талантливые люди, поглощённые внутренней жизнью, Антуан отличался рассеянностью, многое забывал, ненароком портил навигационные инструменты. Однажды он забыл опустить хвост гидросамолёта и чуть не утопил гидроплан. В итоге после нескольких месяцев занятий курсант Сент-Экзюпери закончил обучение девятым из одиннадцати, едва не провалив экзамен вовсе. Но благодаря полученному диплому он смог несколькими годами позже стать лётчиком-испытателем самолётов-амфибий.

Дора отправил повысившего квалификацию сотрудника в Тулузу осваивать новые монопланы. Перед отъездом Антуан успел повидаться с семьёй в Агее, вдоволь наговориться о матушкином и своём успехах и достижениях. Замок Агей, представлявший собой бывший форт, располагался в тихой бухточке и выдавался далеко в море, как гигантский нос корабля. Огромная терраса, украшенная рододендронами и геранью, плыла над чистейшей голубизной Средиземного моря. Несколько веков представители рода жили и умирали в Агее. Семейство избегало светских развлечений, а рыбацкие лодки и моторки приближались к замку не более чем на километр. Всю окрестную местность населяли их близкие и дальние родственники и преданные слуги.

Однако, несмотря на приятность всё новых обсуждений семейных триумфов, важнейшей по-прежнему оставалась единственная тема: необходимость жениться.

Пока же главной невестой его жизни была Луиза. Он писал ей: «Мне совершенно необходимо тебе написать. Хотя словами мне сказать тебе нечего. Это слишком глубоко во мне, слишком переплелось со мной. И смута так велика, что ее не передать никакими словами.

Но, несмотря ни на что, мне необходимо поговорить с тобой. Не потому, что я надеюсь на понимание. Скорее я предпринимаю попытку, обреченную на провал. Слова. Так подбрасывают в воздух почтовых голубей, не зная, долетят ли. Но знаешь, может, посыл значим сам по себе, и он более значим, чем получение. Тебе я отдал всего себя. И теперь, может быть, по собственной воле повторно иду в рабство.

Тебе измениться невозможно. Я сказал тебе, что не понимаю, но я понимаю все, понимаю, – когда ты становишься ближе, когда отдаляешься, когда приходишь ко мне, когда отправляешь меня в изгнание. Ты переменчивая погода, а я все пытаюсь погреть старые раны на солнышке.

Не стесняй себя ни в чем, я прекрасно вижу то главное, что ведет тебя. Ты хочешь, чтобы тебя собрали. Мне трудно выразить тебя словами: жатва, собирающая сама себя. Я думаю о языке, это всегда сотворение мира, который мне кажется самым правдивым.

„Под сенью вечно летящих голубей…“ Вот так мне нужно было бы говорить с тобой, чтобы что-то сказать, опасная моя любовь.

Иногда сердце во мне хмелеет, начинает потихонечку закипать. В горле щекотно от смеха. Я чувствую, счастье переполняет меня, но боюсь его заметить. Осторожно поднимаю глаза и поглядываю на свое счастье. Присаживаюсь поближе к ослепительному солнцу, подставляю спину, греюсь. Млею, как ящерка: я так долго спал…

Но как опасна моя беспечность: по твоему лицу пробежала тень.

Твое лицо.

Потерянная мной колония.

Как-то раз ты назвала меня „слабым ребенком“… Думаю, я и есть ребенок. Не умею строить, не умею владеть. Боюсь, что не узнаю свой дом.

…Вот эту фразу, светлую и безнадежную, я люблю больше всего на свете. „Мое короткое жаркое грустное и блаженное лето“.

Я верил, что оно вернется.

Вот. А мне много не надо. Скромный завтрак поздним утром в день отъезда.

Вот. После этой минуты нежности говорю себе: вот он, мой скромный завтрак.

Моя единственная любовь.

Я знаю, что прожить со мной жизнь невозможно. Я слабее домов, деревьев, всего, что построено. Гораздо слабее. И я так предусмотрительно увел подальше от всего этого своего Берниса. Лучше ли то, что я дал ему взамен? Он врезался в звезду.

Этого слабого ребенка я оставил на плато в Сахаре, вы такого не видали, оно похоже на огромный стан под звездами. Звездами, падающими вниз.

Но все начинается сначала. Узнаю счастье, узнаю весну и свою тоску.

Узнаю слова, которые хочу сказать.

Испуг разбуженного ребенка, он испугался раньше, проснулся и вспомнил об испуге.

Любимая моя, не пугайтесь: я разговариваю сам с собой. Любовь много больше меня. Мне нужно ее рассказать».

В летнем, удручающе пустом Париже Антуан рассчитывал встретиться со старым другом Анри де Сегонем, к этому времени уже занявшим пост председателя Парижского отделения альпийского клуба Франции и высокогорной секции того же клуба. Бывший шалопай совершил множество опасных восхождений и сейчас готовился к покорению почти отвесной северной стены Эгюий дю План в Альпах. Не застал Антуан и никого из знакомых женщин, все разъехались из раскалённого Парижа поближе к природе. В это время он часто писал Люси-Мари Декор, которая тоже была далеко, проводила лето на Ривьере: «Я бродил по Парижу, полному меланхолии…»

Конечно, он не только предавался грусти. Писатель встретился с Гастоном Галлимаром и представил ему несколько страниц рукописи новой книги. Издатель казался удовлетворённым и убеждал работать усерднее.

Но настало время отправляться к месту службы в Южную Америку. В Бордо, откуда Антуан отплывал на пароходе, Ивонна де Лестранж пришла на пирс, чтобы сказать ему полное любви «прощай». Он целовал руки кузины, горячо благодарил её, родную по крови и такую близкую душой, и в этот час действительно был готов пожертвовать ради неё всем…

Но мыслями молодой человек был уже далеко.

Морская стихия, океан чрезвычайно привлекали его. Акулы и летающие рыбы, живо выпрыгивающие из воды вокруг судна, подтверждали, что он действительно покидает Францию. Часами он простаивал на палубе, не в силах оторваться от величественной картины: невообразимо огромная масса воды, непостоянная и изменчивая, меняла цвет от светло-голубого до василькового, потом постепенно омрачалась на глубинах и становилась темно-синей, почти фиолетовой. Море было родным солнцу, луне и ветру. Для них оно пламенело днём и сверкало ночью, отвечало на шёпот ветра крупной зыбью, а то и резким ударом волны… Сколько тайн хранило оно в своих глубинах, сколько отважных сердец успокоилось под тяжёлыми прохладными волнами!

Море осталось первой любовью Антуана. Непостижимая, фантастическая океанская необъятность соединялась с бесконечностью воздушного пространства – второй его большой любви. Но они никогда не соперничали между собой, а чудесно дополняли друг друга.

Впечатления рвались наружу, и, как всегда, Антуану было необходимо их выплеснуть, поделиться своим восторгом, преклонением перед величественной природой с родственной душой, одинаково с ним чувствующей. В те дни он надеялся найти понимание у Люси-Мари Декор, но что-то не сложилось.

Впоследствии Сент-Экзюпери не раз пересекал океан, но никогда больше, занятый развлечениями, работой и людьми, он не испытывал такого единения с водной стихией – как будто провидел своё будущее.

Латакоэру принадлежало право перевозки четверти всей корреспонденции из Аргентины в Европу; это уже была своего рода монополия. Ожидалось, что так же дело пойдёт и в Бразилии, но из-за интриг конкурентов – немцев и испанцев – пришлось удовлетвориться только годовым контрактом на возобновляемой основе.

К этому времени Латакоэра сменил крупный делец и финансист Марсель Буйю-Лафон, сумевший заключить контракты с Чили и Уругваем. Но конкуренция между почтовыми компаниями оставалась исключительно высокой.

Жан Мермоз, возглавивший американское отделение «Аэропосталь», поддерживал дисциплину на новой линии собственным мужеством, собственной готовностью вылететь в любой день и в любой час, если такая необходимость возникала, или на поиски пилота, потерпевшего аварию, что случалось нередко. Именно он доставил первую почту из Буэнос-Айреса – большие почтовые мешки с письмами, предназначенными адресатам в Бразилии, Уругвае, Аргентине, Чили, Парагвае и Боливии. Мермоз требовал летать ночью и первым совершил ночной полёт, хотя подобные полеты представляли исключение даже на хорошо налаженных линиях, с оборудованными аэродромами.

Благодаря дальновидности и мужеству Мермоза время доставки почты из Рио-де-Жанейро в Буэнос-Айрес сократилось с пяти суток до 24 часов. Даже опасные Кордильеры не стали для него преградой. Он вместе с товарищами проложил новую почтовую линию от Натала до Огненной Земли и установил регулярную связь между Бразилией, Аргентиной, Парагваем и Чили.

Антуан де Сент-Экзюпери в кабине самолета

Впоследствии в книге 1939 года «Земля людей» (Terre des hommes)[14] Сент-Экзюпери очень поэтично рассказал об этих полётах.

Из гостиницы, куда Антуана временно поселили друзья, он часто писал матушке. Переписка с ней оставалась верным средством развеять чувство одиночества, которое почти никогда не покидало его. Привязанность Антуана к матери оставалась тем краеугольным камнем, на котором основывалась его жизнь.

«Дорогая мамочка.

Наконец-то я знаю, на каком я свете…

Я назначен директором эксплуатации компании „Аэропосталь-Аргентина“, филиала Всеобщей авиапочтовой компании „Аэропосталь“ (с окладом что-то около 25000 франков в год). Я думаю, вы довольны.

Меня это немного печалит – я так любил свое прежнее существование.

У меня чувство, точно я старею.

Впрочем, я еще буду летать, но только для инспекции и разведывания новых трасс.

Меня поставили в известность только сегодня вечером, поэтому я не хотел раньше ничего вам говорить. А теперь надо спешить, так как до отправки авиапочты осталось лишь полчаса… Буэнос-Айрес – отвратительный город, неприветливый, неинтересный, и ничего в нем хорошего нет.

Завтра пошлю вам пароходом большое письмо».

Сент-Экзюпери потребовалось два месяца, чтобы организовать перелёты до Огненной Земли. В распоряжении компании «Аэропосталь» имелось пятнадцать аэродромов, чью деятельность он должен был контролировать. Он принял как данность жестокие ветра Патагонии, скорость которых иногда превышала скорость самолёта. Чем дальше на юг, тем становилось холоднее, но напор ветра не уменьшался. Тем не менее почту следовало доставлять независимо от погоды. «Другого не дано» стало девизом пилотов «Аэропостали». Они полностью выматывались во время экстремальных полётов. Угнетала и монотонность пейзажа – отсутствие деревьев, лесов; бесконечные пампасы, ощетинившиеся редкими куртинками стойкого кустарника и колючими пучкам сорняков. «Вне растянутых до предела границ города есть лишь квадратные, лишённые деревьев поля с лачугой и железным водяным колесом посредине. Это – всё, что можно разглядеть с борта самолёта на сотни и сотни километров».

Всё не так, как в милой Франции – даже не так, как в пустыне. Однако позже Антуан утверждал, что пятнадцать месяцев, проведённых им в Южной Америке, стали одним из самых счастливых периодов его жизни.

Сент-Экзюпери любил ночные полёты. В одноимённой повести он писал: «…Небо, и потемнев, сохраняет ту же необычайную прозрачность… Туман или дождь ночью мешают иной раз меньше, чем днем. Днем свет обтекает предметы, освещает землю, и сама земля тоже словно бы светится, и становится непонятно, где источник света, и тогда исчезает линия горизонта. Туман в ночном небе противостоит тьме, он будто ее отталкивает. Наметанный глаз в тумане всегда различит темную платформу земли».

Казалось бы, сбылось всё, к чему Сент-Экзюпери стремился для самоутверждения и для блага своей семьи: он занял достойное положение в обществе, материально обеспечен, у него появилась роскошная двухуровневая квартира, возможность летать. Его ненасытному желанию нового открылся широкий простор. Вот под крылом красноватые воды реки Колорадо; вот пламенеющие колонии фламинго, стада лам-гуанако; щербатые гребни Анд; армия моржей на побережье; вот Магелланов пролив, продуваемый жестокими ветрами Патагонии. Развозить почту было необходимо в любую погоду, и постепенно все трудности и опасности становились обыденностью. Как и экзотика. Снова и снова молодого человека накрывало чувство смутного неудовлетворения. Но он усиленно занимался психотерапией.

«…Я веду спокойный образ жизни и прилежно занимаюсь делами „Аэропосталь-Аргентина“… Не могу вам передать, какую радость я испытываю при мысли о том, что мое положение означает для вас. Это как бы прекрасный реванш за тe огорчения, которые вам принесло данное мне воспитание, не правда ли? Ведь вам столько раз ставили это в укор!» – писал он мадам Сент-Экзюпери в ноябре 1929 года.

Через год он уже мог рассчитаться с долгами: «Дорогая мамочка. На следующей неделе вы получите телеграфно 7000 франков, из коих 5000 для уплаты долга Маршану и 2000 для вас. И я буду с конца ноября посылать вам по 3000 франков в месяц вместо 2000, как я раньше сказал… Я о многом думал. Хотелось бы, чтобы вы провели зиму в Рабате и имели возможность писать картины. Вы были бы счастливы и могли бы одновременно заняться рядом интереснейших благотворительных дел… Я оплачу ваш проезд, и затем с тремя тысячами франков в месяц вы сможете очень приятно жить».

Антуану было неуютно в чужом огромном Буэнос-Айресе. Его вообще угнетала мощь больших городов (кроме Парижа). Друг писателя Леон-Поль Фарг давно понял, что в сердце Антуана «жил сельский мальчик, непригодный для города». Этот ребёнок делился недоумением с мадам Сент-Экзюпери: «Подумайте только, в Аргентине нет деревни. Никакой. Некуда удрать из города; вне города только квадратные поля, ни деревца, а посреди полей какой-нибудь барак или сооруженная из железа водяная мельница. С самолета на протяжении сотен километров видишь только это. Писать картины – невозможно… Совершать прогулки – невозможно…»

Ему было почти тридцать лет, но он, наследник славного рода, не имел ни жены, ни детей – печаль его матушки. Подводя итог прожитому, он, возможно несправедливо – ведь в его жизни было столько всего разного, – считал, что былого комфорта в ощущениях так и не достиг. Хорошо известно признание Сент-Экзюпери из январского письма к матери 1930 года: «Я не уверен, жил ли я с тех пор, как перестал быть ребенком».

Детство никому не удавалось вернуть, но ему было даровано умение везде находить неординарных интересных людей, которые примиряли его с взрослой жизнью. Таким оказался его начальник, директор аргентинского филиала «Аэропосталя» Пранвиль. К несчастью, он погиб при вынужденной водной посадке самолёта, отдав свой спасательный пояс пассажиру. Из-за беды, постигшей Пранвиля, новую тропу через экваториальное небо прокладывал Мермоз. Вторая неудача – и престиж «Аэропостали» упал бы до нуля. Но подвиг Мермоза стал знамением новой эры и поднял авторитет компании до невиданных высот.

Тягу к теплу домашнего очага Сент-Экзюпери удовлетворял в семье своего друга Анри Гийоме и его жены швейцарки Ноэль. Супруги познакомились ещё в Африке, время и расстояние не изменили их чувств. Чтобы соединиться с Анри, Ноэль пересекла океан, в Аргентине они поженились – Сент-Экс был одним из свидетелей – и теперь своим счастьем радовали всех вокруг. Анри не ошибся в выборе: Ноэль провожала его в каждый полет не со слезами на глазах или тревогой в голосе, а, наоборот, с улыбкой, что поддерживало в нём бодрость и оптимизм.

Антуан дорожил возможностью делиться мыслями и чувствами с близкими, понимающими его людьми. «Он говорил и говорил, – вспоминала Ноэль Гийоме, – пока, вдруг полностью иссякнув, в изнеможении смолкал и засыпал. И как засыпал! Анри приходилось выводить его, спускаться с ним на лифте, открывать дверь и буквально закладывать его в такси, где он тут же невероятным образом умудрялся заснуть, так и не уведомив водителя, куда его везти».

Но случилось почти неизбежное для рискованных авиаперевозок. Во время одного из обычных почтовых рейсов Гийоме пропал в Кордильерах, в районе горной цепи, разделяющей Чили и Аргентину. Это произошло в середине июня, который в Южном полушарии был холоднее, чем европейское Рождество. Группы спасателей, отправившиеся на поиски пропавшего, возвращались ни с чем.

Кордильеры

Проходили дни, но поиски ничего не давали. Сент-Экзюпери поставил на ноги все спасательные службы Чили и Аргентины, сам раз за разом облетал Кордильеры и Анды, надеясь найти хотя бы какой-то след друга, намёк на его присутствие. Но даже чилийские контрабандисты, обычно легко соглашающиеся за несколько франков создать спасательную группу, отказались в такую погоду идти на вершины. Антуан здраво оценивал ситуацию: «И сотне эскадронов, пролетающих здесь в течение сотни лет, не удалось бы исследовать эту огромную горную цепь», – рассказывал он в письме матушке и продолжал полёты. Упрямца убеждали, что даже если бы Гийоме после крушения самолёта чудом остался жив, его ждала неминуемая гибель от холода в обледенелых горах.

И всё-таки отважный лётчик не погиб. Он меньше чем за неделю преодолел три горных перевала, шёл пять дней и четыре ночи. Позже он рассказывал: «После двух, трех, четырех дней ходьбы все, что нам нужно, это спать. Я так и хотел. Но я сказал себе: моя жена, если она верит, что я живу, верит, что я иду. Товарищи считают, что я иду. Все они мне доверяют. А я сволочь, если не пойду». Хотя соблазн остановиться, отдохнуть был велик, он упорствовал и добрался до деревни, жители которой не могли поверить в его спасение[15]. Он и сам не верил: «Клянусь, – сказал он Антуану, – то, что я сделал, не сделало бы ни одно животное».

Анри Гийоме стал героем Франции. Феномен Гийоме нашёл место в книгах Сент-Экзюпери. В 1939 году он посвятил ему свою третью книгу, «Terre des hommes».

В Буэнос-Айресе многие здания были возведены по проектам известных архитекторов Малле и Дюрана, что придавало городу некий французский колорит. Он усиливался благодаря многочисленным памятникам и статуям Бурделля и Родена. Здесь сложилась значительная французская колония во главе с Исидором Дюкассом, известным под псевдонимом «граф де Лотреамон», Жюлем Лафоргом и Жюлем Сюпервьелем. Однако Сент-Экзюпери не проникся своеобразной прелестью аргентинской столицы, считая «город одиозным и без очарования». Матушке он писал: «Это выглядит как плохо испеченный пирог. Это огромный город из цемента».

Жизнь в Буэнос-Айресе никак нельзя было назвать скучной и однотонной. Но Антуан в неясном томлении души не находил себе места. Словами нашего великого поэта можно сказать: «…им овладело беспокойство, охота к перемене мест, весьма мучительное свойство, немногих добровольный крест». Он охотно летал и днём, и ночью, хотя по своему положению вовсе не обязан был это делать. Ночные полёты проходили и в условиях низкой облачности, сильных гроз, дождя и нулевой видимости. Антуан летал, потому что хотел летать.

А ночами он спешил запечатлеть на бумаге те необыкновенные впечатления и те мысли, которые приходили к нему, переполняли его во время полёта. Никогда, никогда не смог бы он пережить такие эмоции, оставаясь «бескрылым». Так рождалась его вторая книга, «Ночной полёт».

Но, как всегда, чего-то не хватало.

Неожиданное письмо от Рене де Соссин всколыхнуло воспоминания о таком прекрасном, но утраченном прошлом: не любовь, но почти; не страсть, но близко. В ответном послании подруге юности он сумел выразить словами свои неясные ощущения и тоску о былом: «…Все дни были для меня окрашены в различные цвета, изменяющиеся от начала к концу месяца. Каждый месяц означал красивое приключение – и мир был великолепен, поскольку я, неспособный иметь что-нибудь, – желал всего. Но теперь … мне не о чём больше мечтать».

К его услугам были красивые – стройные и белокурые – девушки, какие ему всегда нравились. Они ехали в Новый Свет за лучшей жизнью и искали её в ресторанах и танцзалах в качестве партнёрш, приглашающих на танцы посетителей в надежде сорвать джекпот, – эхо «Манон, танцовщицы». Он выбирал только француженок, не желая учить испанский язык, и был очень щедр.

Не отличаясь внешней привлекательностью, Сент-Экзюпери имел успех у женщин. К аргентинскому периоду относятся его романы с хорошенькой французской журналисткой, с женой бельгийского промышленника… На некоторое время он был просто захвачен романтическим знакомством с двумя юными дочерями семейства Фош, «тихими феями», обитавшими в пригороде, в причудливом полуразрушенном замке с полированными половицами, резными деревянными панелями, со старинными стульями и библиотекой, полной французских книг. Посреди пустынной местности каменное строение казалось настоящей крепостью, а внутри него – новый земной рай. В комнатах пахло старыми книгами, и этот аромат пропитывал все предметы, как церковное благовоние. Почти как Сен-Морис де Реманс! А какой незабываемый вид открывался с террасы на колышущиеся поля, зелёное серебро олив и искрящиеся воды реки Парагвай!

Антуан с грустью представлял, как его тихие феи вырастут, и «какой-то болван уведет их в рабство».

Но и здесь приключение окончилось ничем. Может быть потому, что даже из этого зелёного рая Антуан стремился к своему заваленному бумагами рабочему столу. Там его ожидала рукопись новой книги о жертвенности людей ради цели, которая в их сознании стоила жизни.

Буэнос-Айрес, «каменные джунгли», тяготил его. Он снова и снова ощущал неудовлетворённость – жизнью и судьбой.

На одной из улиц Буэнос-Айреса. 1920—30-е гг.

Однако в конце туннеля брезжил свет: встреча с матушкой. С нетерпением Антуан ожидал её прибытия. Мари де Сент-Экзюпери тосковала по сыну и для встречи с ним решилась совершить морское путешествие в другое полушарие. Антуан отговаривал бесстрашную даму, опасаясь трудностей столь дальней поездки. Но в середине декабря она отплыла из Марселя в Аргентину на корабле «Фландрия». Отважная женщина встретила Рождество в открытом море, и новый год уже наступил, когда, наконец, в раскалённом Буэнос-Айресе она сбежала по трапу в объятия Тонио. Сын старался предоставить матушке всё по классу «люкс»: комфортабельный номер в лучшей гостинице, экзотические блюда и фрукты, фруктовые соки, цветы. Самолётом он доставил её на север, чтобы показать столицу Парагвая Асунсьон и Jardin Botanico с необычными для европейца видами животных и растений.

Правда, долгожданное общение матери с сыном оказалось не без горчинки. Мадам Сент-Экзюпери с трудом перенесла воздушное путешествие, особенно выхлопные газы и запах сгоревшего масла. После полёта ей не скоро удалось прийти в себя. Но потом она смогла оценить своеобразную красоту экзотических растений и даже написала весьма удачный пейзаж с пальмами. Её напрягало, хотя и не удивляло, намерение Тонио подарить племянникам во Франции подрощенного котёнка пумы – что же делать, он такой… Но былая близость скоро восстановилась: мать и сын были связаны узами, которые крепче кровного родства – взаимопониманием и духовной близостью.

Однако не экзотические растения и животные оказались гвоздём программы: сын рассказал матушке, что, наконец, нашёл любовь.

Девочка страдала астмой, и отец отправил ее в Соединенные Штаты, где не было зловредных аллергенов. Сначала она училась в Сан-Франциско, позже – в Мехико. К этому времени относится её первое замужество – по безумной любви с молодым клерком, впоследствии капитаном мексиканской армии Рикардо Карденасом. О нём практически ничего не известно, поскольку бывшая жена не любила говорить на эту тему. Как почти все подобные союзы, брак скоро пришёл к логическому концу – разводу. Однако поскольку разведенные пары в то время подвергались суровому осуждению католического общества, Консуэло рассказывала, что её муж погиб во время мексиканской революции. Это и на самом деле случилось – но уже после развода. А быть вдовой считалось вполне респектабельным.

Красивая, одарённая, она отправилась в Париж в сопровождении дальнего родственника в качестве защитника и дуэньи. Занималась то тем, то другим: немного рисовала, немного ваяла, что-то сочиняла… Вращаясь в богемных кругах, завела много интересных знакомств. Подробности того периода её жизни неизвестны, зато известен результат. В возрасте двадцати шести лет (однако она утверждала, что ей было семнадцать) Консуэло приняла предложение Энрике Гомеса Каррильо (1873–1927), человека незаурядного.

Российскому читателю имя Энрике Гомеса Каррильо практически неизвестно, но его творчество, да и сама личность на родине и в Европе, были окружены ореолом исключительности. Достаточно сказать, что он являлся академиком сразу двух академий: Французской и Испанской. Он был гватемальским литературным критиком, писателем, журналистом и дипломатом. Среди журналистской братии в Европе насчитывалось очень немного людей, которые могли бы сравниться с ним в таланте и не было никого блистательнее. За свои «Хроники» Гомес Каррильо получил известность как «Принц летописцев». Ко всему прочему он носил дворянский титул маркиза.

Ходил слух, будто он и его вторая жена, певица Ракель Меллер, были виновны в гибели эротической танцовщицы и известнейшей шпионки Маты Хари, его любовницы. Но в тот драматический момент Каррильо еще не встретился с Ракель, а позже адмирал Канарис, директор немецкой секретной службы, рассказал, что это он выдал французам Мату Хари, поскольку в ее услугах больше не было нужды. Гомес Каррильо воспользовался скандалом, чтобы повысить свою известность и престиж, и написал книгу «Тайна жизни и смерти Маты Хари».

Прославился он и своими путешествиями, богемным образом жизни и многочисленными любовными похождениями. Длинный список его романов с художницами, писательницами и светскими львицами впечатлял. Немногие женщины смогли – хотя бы на короткое время – привязать его к себе. Женат он был дважды, и оба раза супружеская жизнь продолжалась не более года.

Его друг Морис Метерлинк описал Гомеса Каррильо как «настоящего человека эпохи Возрождения, прожившего свою жизнь до крайности, беспощадного дуэлянта, сифилитика, путешественника и корреспондента».

Действительно, он был настоящим «гражданином мира», для него не существовало границ: он побывал почти во всех государствах мира: Латинская Америка, Египет, Китай, Япония, Франция, Испания, Россия – и ярко и красочно описал их в своих «Хрониках». Всего он создал более восьмидесяти крупных литературных произведений, не считая статей в известнейших французских и испанских изданиях. Перу Гомеса Каррильо принадлежат и четыре эротических романа с преобладанием садомазохистских мотивов.

Возможно, более искушённая и менее рисковая женщина поостереглась бы соединить свою жизнь с таким сорвиголовой, но Консуэло Сунсин любила дерзать.

За одиннадцать месяцев совместной жизни он сделал из Консуэло «очень изысканную даму, культурную, развитую». По ее собственным словам, он внушал ей, что она самая красивая, самая обаятельная женщина в мире. Когда они собирались куда-нибудь на прием или просто в гости, он всегда ей говорил: «Помни, что ты самая красивая, помни, что ты будешь лучше всех, ты самая элегантная!» «И я, – рассказывала Консуэло, – входила вот так: как маленькая королева. Он дал мне такое сознание своего достоинства… и красоты… и всего, всего…»

Супруг заказывал для Консуэло туалеты у известнейших кутюрье, дарил драгоценности, ни в чём ей не отказывал. «Он лелеял мою безмятежность, – говорила Консуэло. – С ним мне не было нужды становиться взрослой».

Гомес Каррильо ввёл молодую жену в круг европейских интеллектуалов. Она подружилась с Морисом Метерлинком, Жаном Мореасом, Габриэле д’Аннунцио, Андре Моруа. Приобрела и недоброжелателей: ее ненавидел Андре Жид: «Из Аргентины Сент-Экзюпери привез новую книгу и невесту. Книгу прочел, невесту увидел. Поздравил его, но в основном с книгой…» Впрочем, Консуэло утверждала, Жид любил только молоденьких мальчиков и пожилых дам.

Гомес Каррильо остался верен себе: его семейная жизнь с Консуэло продлилась всего одиннадцать месяцев. Мушкетер-победитель жизни скончался в Париже в конце осени 1927 года. Официальная причина кончины этого 51-летнего ренессансного человека – разрыв аневризмы. Но, скорее всего, близкие старались скрыть настоящую причину смерти: самоубийство. Многие источники на этом настаивают, причём в качестве основания приводят упорные слухи, будто именно молодая жена довела супруга до того, что он наложил на себя руки. В случае самоубийства его нельзя было похоронить на освящённой земле. Поэтому приличия были соблюдены, и Энрике Гомес Каррильо упокоился на парижском кладбище Пер-Лашез.

Э.-Г. Каррильо

Скорбь не помешала вдове снять с лица покойного посмертную маску и сделать слепок руки. У маски было своё место на комоде, а гипсовая рука блуждала по маленькой квартире, нередко оказываясь между засохшими багетами и бутылками с дешёвым вином. Консуэло утверждала, что ночами рука писала!

Богемная натура, она любила всевозможные светские увеселения, была частой гостьей гламурных вечеринок и шумных модных салонов Парижа, где на еженедельных парти встречалась элита художественного и литературного мира; принимала приятелей у себя, обожала шиковать и капризничать. Маленькая, хрупкая, экзотичная, она обладала потрясающей способностью влюблять в себя мужчин разного возраста и общественного положения. Если действительность её не устраивала, она придумывала себе другую, вживалась в неё и переживала как настоящую. Она была подвержена эмоциональным перепадам настроения, тяжёлым депрессиям, во время которых себя не помнила. Но тёмная тоска проходила, и она снова щебетала как птичка и наслаждалась жизнью.

После смерти супруга Консуэло оказалась состоятельной женщиной. Она унаследовала все его книги, принадлежавшие ему газеты, два его дома – в Париже около церкви Мадлен и в Симье, недалеко от Ниццы. Кроме этого, Каррильо владел большими поместьями в Аргентине, включавшими резиденцию в Буэнос-Айресе. Известно, что Консуэло вела длительную тяжбу за аргентинские владения со своей золовкой, сестрой покойного мужа. По-видимому, процесс она выиграла, поскольку приняла гражданство Аргентины и поселилась в столице, где стала своей в богемных кругах.

Рассказывали, что до вступления в права наследства Консуэло сильно нуждалась. В какой-то момент стала коммивояжёром, продавала духи. «Представьте себе, – вспоминала ее знакомая, – такая красивая, элегантная женщина (к тому же она очень хорошо одевалась, с большим вкусом, у лучших портных) пошла, как коммивояжер, стучаться из квартиры в квартиру! Люди были поражены и растеряны при виде ее, и покупали то, что им было совершенно не нужно…»

Однако деловые интересы и непостоянство натуры часто заставляли Консуэло совершать путешествия из Аргентины во Францию и обратно.

Аргентинское правительство пригласило вдову Гомеса Каррильо прочитать несколько лекций на родине ее знаменитого мужа. На корабле молодая женщина познакомилась с Бенжаменом Кремье, известным критиком и эрудитом. Он принадлежал к группе писателей, объединявшихся вокруг журнала «Нувель ревю франсэз», и входил в его редколлегию.

«Огненный взгляд и страстный голос делали его похожим на раввина. Его речи казались… полными тайной силы», – впоследствии рассказывала Консуэло. Тот плыл в Аргентину читать лекции, а также вёз своему старому приятелю Антуану Сент-Экзюпери известия об успехе его первой книги.

По самой распространённой версии, именно Кремье представил сеньору Каррильо молодому техническому директору почтовой компании «Аэропосталь-Аргентина» и начинающему набирать известность писателю.

Но дальше всё неоднозначно. Знакомство произошло у трапа корабля; знакомство произошло после лекции, которую читали: 1) Консуэло; 2) Бенжамен Кремье; именно Кремье познакомил Антуана и Консуэло на улице во время прогулки. Имеется и версия, не включающая Кремье. Как-то в Буэнос-Айресе, когда Антуан выходил поздним вечером из ресторана, расположенного в центре города, буквально на грудь к нему бросилась маленькая женщина, испуганная стрельбой полицейских.

В это время в Аргентине сложилась революционная ситуация, и старый президент, тепло принявший вдову Гомеса Каррильо, был свергнут. Впрочем, он служил стране уже третий срок и сам был не прочь сложить полномочия.

Бенжамен Кремье

Так или иначе, Консуэло оказалась в кабине самолёта Сент-Экзюпери – он хотел показать ей Рио-де-ла-Плата[17] с высоты птичьего полета. Когда машина набрала высоту, Экзюпери зафиксировал ручку управления и потребовал, чтобы Консуэло его поцеловала. Разумеется, она возмущённо отказалась. Тогда этот большой сильный мужчина зарыдал. «Вы не хотите поцеловать меня, потому что я уродлив!» Антуан действительно красотой не отличался, был, что называется, на любителя. «И тогда я увидела, как жемчужины слезинок из его глаз закапали на галстук, и мое сердце растаяло от нежности. Я неловко перегнулась и поцеловала его. В ответ он начал неистово целовать меня, и так мы летели минуты две-три, самолет пикировал и взмывал…» – рассказывала Консуэло в «Воспоминаниях Розы». День закончился в доме Сент-Экзюпери. Он благородно уступил даме свою постель и до утра не давал ей спать, читая главы из книги «Ночной полёт», которую начал писать сразу по приезде в Аргентину.

Меньше чем через неделю он предложил ей руку и сердце.

К этому времени из-за очередного политического переворота в Аргентине Консуэло буквально осталась без крыши над головой: её собственность была конфискована новым режимом. Но она этого почти не заметила – она была влюблена.

Молодой муж стал грустить. Консуэло придумала способ его развлечь и одновременно продемонстрировать свою вхожесть в мир литературы. Через покойного Гомеса Каррильо она была знакома с Метерлинком и даже подружилась с его молодой женой актрисой Рене Даон. Энергичная Консуэло воспользовалась случаем возобновить знакомство, немедленно позвонила и написала прелестной Рене, и скоро супруги получили приглашение в Орламонд, где в то время жили Метерлинки. Антуан покорил, даже очаровал Метерлинка, писатели чрезвычайно друг другу понравились; в дальнейшем их приятельство продолжилось.

После очаровательной интермедии наступили суровые будни. Когда после двухмесячного отпуска Сент-Экзюпери вернулся в Аргентину, оказалось, что дела компании «Аэропосталь» идут из рук вон плохо; начались финансовые трудности. Это было связано с переменой владельца. Новый собственник так опрометчиво повёл дело и настолько уронил репутацию компании, что левая пресса начала требовать национализации «Аэропостали»; банки отказались финансировать её деятельность. Аргентинское отделение «Аэропостали» расформировали, и Антуан потерял должность директора филиала в Буэнос-Айресе.

Но к этому времени был закончен новый роман, написанный буквально кровью сердца: «Ночной полёт». Основой сюжета стал реальный случай, когда самолёт авиалиний, не долетев до Монтевидео, совершил ночью вынужденную посадку в тёмных водах Ла-Платы.

В отличие от несколько сумбурного «Южного почтового» книга легко читается, она просто построена. В повести немного действующих лиц. Директор Ривьер (который по большой части списан с Дидье Дора, но не только. Сент-Экзюпери не подтверждал это сходство, но и не опровергал его) учит своих пилотов не бояться смерти и оставаться верными девизу: почта должна приходить каждую ночь. Ривьер не знает сантиментов и усталости; экипаж, вылетающий или возвращающийся с опозданием, лишается премии; пилот, потерпевший аварию, строго наказывается. Ривьер уверен, что только так можно формировать людей, способных управлять событиями. Ночные полёты, за которые ратует директор, его оппоненты называют рискованной авантюрой; а он убеждён, что они дают авиации огромное преимущество перед морскими и железнодорожными перевозками. Это – его позиция.

Чтобы почта, полученная из Патагонии, из Чили, из Парагвая, вовремя прибыла в Буэнос-Айрес, пилотам необходимо лететь ночью над островерхими горными хребтами. Если там их настигнет буря или они собьются с пути, они обречены. Пилот Фабьен, единомышленник Ривьера, отправляется в рейс, хотя предупреждён, что над Кордильерами бушует гроза. Однако он чувствует себя повелителем огромной железной птицы и самой грозовой ночи. Начинается борьба человека и стихии. Во тьме нет ни единого проблеска. Самолёт блокирован ураганом на большой высоте; Фабьен не знает, где находится; бензина остаётся на полчаса. И тогда завоеватель небесных пространств поднимается к звездам и низвергается вниз.

Ривьеру сообщают, что от Фабьена нет ответа. Директор понимает, что экипаж обречён… Жена Фабьена, не дождавшись мужа в назначенный срок, сначала просит, а потом требует ответить, когда возвратится самолёт. Что может ответить Ривьер молодой женщине? Ведь у него, покорителя небес и ночи, есть своя правда – почта должна приходить по расписанию.

И хотя он тоже любил Фабьена, Ривьер с холодным отчаянием продолжает заниматься отправкой почты.

Видимо, Сент-Экзюпери пытался ответить самому себе на вопрос: «Что выше – человеческая жизнь или долг?».

Казалось бы, сюжет прост. Но написано так, что не оторваться. Какая глубина, какое поэтическое богатство образов, какое проникновение в душу своих героев. Каждое слово на своём месте, каждая фраза задевает за живое… Он задумал повесть как философскую, но воспринимается она как авантюрный роман.

Консуэло советовала назвать произведение, в которое писатель вложил весь свой опыт, полученный во время работы в Аргентине, «Трудная ночь». И действительно, матушке он написал о главном смысле своей книги: «Эта книга о ночи». Но «Трудная ночь» звучало как-то слишком приземлённо.

С замиранием сердца автор отправил рукопись в издательство.

Безработный Антуан мучительно искал источник средств существования. Как-то он поделился с женой намерением пойти работать в компанию «Рено» штатным сотрудником: «Так я буду уверен в завтрашнем дне. Я буду каждый день ходить в контору. Думаю, это неплохое место. Мне его нашли друзья». Можно представить, на какую жертву – «каждый день ходить в контору» по часам – обрекал себя привыкший к небу и свободе лётчик!

Но прежде он решил навестить Дора. Министр авиации просил Дидье Дора, который стоял у истоков организации почтовых авиаперелётов, сохранить авиалинию в рабочем состоянии. Тот дал слово продолжать работать в Тулузе.

И скоро «три мушкетёра»: Мермоз, Гийоме и Сент-Экзюпери, три кавалера ордена Почётного легиона, как простые пилоты, начали перевозить почту, охватывая маршруты между Францией, Испанией и Северной Африкой с тремя промежуточными посадками – Сиснерос, Порт-Этьенн, Кап-Джуби. Зарплату они получали не всегда.

Антуан и Консуэло поселились в Касабланке. Она красочно описывала, как создавала уют на новом месте в условиях крайней экономии, какой заботливой, непритязательной и беспроблемной женой была такому непростому человеку, как Тонио. Как сбивалась с ног, готовя в полёт обеды не только мужу, но и всем его товарищам: ведь за несколькими служанками и слугой-арабом Ахметом нужен был глаз да глаз!

Сент-Экзюпери постоянно держал открытый дом, куда собирались все, кто встретился ему на пути и так или иначе привлёк его внимание. Гостей угощали щедрыми порциями жареного ягнёнка по-мароккански и кус-кусом. Деньги на хозяйство лежали в незапирающейся шкатулке, стоявшей на видном месте. Находилось много желающих позаимствовать их толику без отдачи. Антуан осознавал неправильность ситуации, но иначе не мог. Он писал: «Моя меланхолия происходит, возможно, от моей трудной жизни. Я трачу моё время, оплачивая счета, и тяжёлая жизнь, которую я веду, не служит никакой цели. Я с трудом свожу концы с концами. Я так мало забочусь о деньгах, что это… заставляет меня чувствовать себя всё более и более неуютно».

Раз вступив на этот путь, сойти с него было почти невозможно. Консуэло рассказывала: «Прогулки вдвоём по городу были для нас величайшей роскошью. Мы ели, сидя на полу вместе с арабами, мясо, жаренное с травами, свежую баранину». Она не расставалась со своим пекинесом Юти и частенько забывала его в разных местах, такой он был крохотный. Суматоха, крики, слёзы – но всегда всё кончалось хорошо.

Консуэло де Сент-Экзюпери

Повесть Сент-Экзюпери «Ночной полёт» вышла в свет и вызвала восхищение Андре Жида, Кремье, Валери и многих других. Но, живя во французской колонии, вдали от культурных центров, Антуан не получал никаких отзывов о книге и с отчаяньем подозревал провал.

«Дружище, как вы там? – спрашивал он Кремье. – Мне бы очень хотелось узнать ваши новости… Надеюсь, вы о нас не позабыли и порадуетесь нашим. Сейчас мы в Касабланке. Я просил и получил разрешение несколько месяцев возить почту на линии Касабланка – Порт-Этьенн на отрезке Рио де Оро, потому что когда-то мне очень нравилась эта линия. Я нашел мало перемен: Сахаре трудно измениться, маврам еще труднее. Зато полеты каждый в особицу.

Что говорят о моей книжке? Только что прочитал статью Бразийяка в „Аксьон франсез“, пересказывать не хочется, лучше вложу в конверт».

Рецензия критика не порадовала, а ведь он вложил в этот роман столько души! Вероятно, в это время размышлений и самоедства ему требовалась тишина. Бесконечная живая болтовня Консуэло на неправильном французском выводила его из себя. А она, не видя отдачи, одушевлялась ещё больше. «Я желала царить в сердце своего мужа. Он был моей звездой, моей судьбой, моей религией. Я была хрупкой, но внутри меня таилась безграничная воля к жизни. Я собрала в своих глазах все звезды вселенной, чтобы он утонул в них».

Он стремился поменьше бывать дома.

В письмах этого времени к Ивонне де Лестранж, самой преданной и деятельной из корреспонденток, чаще других оказывавшей ему помощь, он сетовал на полное молчание критики. Вероятно, именно Ивонна послала тоскующему автору ту критическую статью Робера Бразийяка, о которой он писал Кремье, появившуюся в июле 1931 года в «Аксьон франсез». Одобряя повесть в целом, критик утверждал, что настоящий писатель не должен принижать литературу, описывая обыденное – свою работу. Стиль повествования Сент-Экзюпери он называл необычным, образы – далёкими от традиционных.

«Я не могу писать о том, чего не пережил сам. Я должен выложиться целиком, чтобы выразить себя и – скажу больше – чтобы почувствовать себя вправе думать», – твёрдо отвечал автор.

Его тревоги несколько успокоились, когда он получил телеграмму о присуждении его книге престижной премии Фемина. Компания дала ему разрешение отправиться в Париж, чтобы получить премию. При её вручении председатель комитета, аристократичная дама, сказала: «Мы с радостью убедились, что наш выбор одобрен прессой, критикой и даже кругами… весьма капризными, брюзгливыми, словом… непростыми. Я хочу сказать мсье де Сент-Экзюпери еще вот что: впервые в комитете Фемина я видела такое уверенное голосование с первого раза. …В этот день нас ожидал сюрприз: обмениваясь взглядами с коллегами, обращая к вновь прибывшим вопросительный взгляд, мы читали на губах два недлинных слова – „Ночной полёт“. И было что-то бесконечно радостное в нашем тайном и неожиданном согласии».

При неуверенности Сент-Экзюпери в своих писательских талантах премия Фемина, безусловно, обрадовала его и способствовала повышению самооценки – в письме к Ивонне де Лестранж молодой автор сожалел, что не получил Гонкуровскую.

На вершине успеха Антуана празднование Нового года в кругу семьи в фамильном замке прошло без огорчений и взаимных обид. Гонорары за «Ночной полёт» и премия Фемина позволили ему приобрести роскошный жемчужно-серый прогулочный автомобиль «Вуазан» – конечно, не самолёт, но за рулём он чувствовал себя почти как в небе.

Сент-Экзюпери странствовал, летал, писал, женился, но всё это время не переставал думать о Лулу. Его биографы как бы не замечают его щемяще нежных писем к ней в 1928–1932 годах и их встреч в Париже (женатый человек!). Так, в письме в конце лета 1931 года он извинялся, по-видимому, за то, что не сумел сдержать чувств при встрече с ней. «Я нуждаюсь в прощении, у меня захмелело сердце. Я сердит на себя, что не сумел удержать все в себе. …И все же будь уверена, голубчик Лулу, что я никогда больше не буду говорить с тобой об этом. Я вовсе не хочу сказать, что забуду тебя – думаю не без грусти, что это невозможно. Но видеться с тобой я больше не буду, сама того не желая, ты причиняешь мне слишком много боли… Говорю тебе это без горечи, клянусь. Я досадую на любовь, похожую на затяжную болезнь, и не знаю, в самом деле, досадую или нет, потому что она лучшее, что у меня есть. Но встречи для меня опасны: покажется, что меня оделили капелькой нежности, и сердца не унять… И все-таки мне бы хотелось писать тебе время от времени – хотелось бы, чтобы ты отвечала. Уверен, ты тоже этого хочешь. Еще хочу почувствовать тебя надежным другом. Может, и ты хочешь этого? Меня ты можешь просить обо всем, ты знаешь. Любую жертву, в любую секунду. Я не пытаюсь уверить тебя, что это с моей стороны большой подарок, потому что я никогда тебе не понадоблюсь, но, быть может, это чуть меньше одиночества в миг, когда очень одиноко. И я всегда прощу тебе все, пусть ты даже делаешь мне очень больно. Поверь, и это я говорю без желания убедить тебя в собственном великодушии: если я омрачу твой образ, что у меня останется? Ты навсегда неприкосновенна… Я опять заживу кипучей жизнью и буду мало похож на слабого ребенка, которого ты знаешь… В эту ветхую одежду я ненадолго ряжусь, попав сюда. И снова поспешно мужаю, становясь немного варваром, немного завоевателем.

…Но как узнать, что ты думаешь о написанном. Мне хотелось бы показать и то, что я написал для тебя. А вдруг ты рассердишься?»

Известно, что он читал свою новую повесть в салоне Луизы, а позже писал ей: «Мне бы так хотелось знать, что ты думаешь о моей книге. Нет сомнения, что она тебе не понравилась, раз ты мне не написала. Когда мы с тобой разговаривали по телефону, я понял, что ты еще ее не прочла, и не хотел тебя торопить… И я уехал. До сегодняшнего дня я все надеялся, что книга хоть немного, но все-таки тебе нравится. Счастливо, Лулу, напиши хоть словечко».

Духи Vol de Nuit Жака Герлена

Вероятно, начинающая писательница Луиза де Вильморен не могла не оценить достоинств и успеха новой книги своего друга, однако «лицом к лицу лица не увидать», а у неё была своя бурная жизнь. Но не знать, что повесть «Ночной полёт» принесла Антуану всеобщее признание, Лулу не могла. Его неожиданный триумф казался Луизе недоразумением, а сам бывший жених – самым большим неудачником из всех, кого она знала. Между тем его известность вышла далеко за пределы Франции: книгу перевели не только на английский, но и на финский и японский языки; голливудская студия Metro-Goldwyn-Meyer предложила экранизировать «Ночной полёт»; несколько лет спустя в Италии по его мотивам написали оперу.

Даже известный парфюмер Жак Герлен выпустил духи Vol de Nuit, которые стали очень популярны и продаются до сих пор.

Антуан с женой перебрался в Париж на рю Кастеллан. Несмотря на заявляемую хозяйственность и аккуратность Консуэло, это было типично богемное обиталище. Ни дня не проходило без гостей, и кормили их дорогими ресторанными яствами, за которыми хозяйка отправлялась на такси. Она возвращалась в сопровождении швейцара, нагруженного икрой, фуа-гра, бутылками вина и сырами. Всё было роскошно, даже излишне, для скромных привычек Сент-Экзюпери. Но поскольку Антуан всегда боялся семейной жизни по мещанскому образцу, он легко принял эту странную богемную жизнь без всяких правил.

Впрочем, он тоже проявлял расточительность: пристрастился менять автомобили. «Вуазан» скоро заменил «родстер» «бугатти».

Один из приятелей Антуана, часто в это время бывавший у супругов, впоследствии делился впечатлениями от этой пары. Консуэло была очаровательно непоседлива и «в беседе перепрыгивала с темы на тему, как козочка»… «Очень забавная, очень умненькая, очень подвижная, бесконечное щебетание, рисует, пишет и ваяет с удовольствием. Я никогда не забуду, как Сент-Экс обыкновенно смотрел на неё. Она обезоруживала его… настолько хрупкая, настолько маленькая, настолько невыносимая, что время от времени ему приходилось ставить её на место. Она удивляла, она очаровывала его, – короче, он обожал её. Птица, которая отказывалась оставаться на месте. Она забиралась всякий раз, когда воображение позволяло ей это, на своего большого шикарного медведя, и этим порхающим медведем был Сент-Экс. Они, казалось, спрыгнули из какого-то мультфильма Уолта Диснея». Она, любя, называла его «Папуас».

Это мультяшное существование несколько напрягало Антуана, не давало сосредоточиться, и он отправлялся писать в другую мультипликацию, в кафе. Он был нелюдимым и одиноким, но при этом любил хорошую компанию и предпочитал именно здесь встречаться с приятелями, читал им написанное, чтобы подсмотреть их реакцию. После «Ночного полёта» он не хотел больше писать романы, и тем не менее писал – что? Этому ещё не было названия, только десятки страниц, исписанных его каллиграфическим почерком. Далеко за полночь официанты начинали громко двигать столы и стулья, намекая, что заведение закрывается. Только тогда, виновато улыбаясь, писатель собирал исписанные листки и уходил в ночь.

В салонах, в которых он тоже часто бывал с супругой, её принимали довольно прохладно. Там предпочитали дам значительно более интеллигентных и светских. Консуэло же – обвинял ее Антуан, – осталась провинциально зашоренной, при всей своей раскованности неуместно выставляла напоказ набожность, то и дело поминала Бога и всех святых, объявляла, что регулярно ходит в церковь и исповедуется. Совсем не глупая и чуткая Консуэло признавала в «Воспоминаниях Розы»: «Я пришла из другого мира, с другой земли, из другого племени, я говорила на другом языке, я ела другую пищу, я жила по-другому».

Он нередко оставлял «свою ведьмочку» дома и отправлялся в гости один. Консуэло бесилась и скандалила, подозревая, что муж может увлечься другой женщиной, но он не уступал.

Опасения супруги были оправданы. Действительно, ещё в 1929 году в доме Луизы де Вильморен Антуан встретил Элен (Нелли) де Вогюэ (1908–2003), молодую даму франко-прусского происхождения из состоятельной семьи. Всего два года назад она вышла замуж за представителя высшей французской аристократии Жана де Вогюэ, однокашника Антуана по школе Боссюэ. Можно представить, как был впечатлён Сент-Экзюпери, несмотря на демократичность, в глубине души преклонявшийся перед «голубизной крови». Но и сама обворожительная светловолосая Нелли Вогюэ (урожденная фон Жонез) не была заурядной посетительницей светских салонов. Она свободно говорила на нескольких языках, получила образование в Школе изящных искусств в Париже, считалась неплохой художницей, хорошо разбиралась в литературе и не без успеха пробовала себя на литературном поприще. В двадцать с небольшим лет она проявляла задатки деловой женщины, вникала в особенности руководства бизнесом и вскоре стала реально управлять керамическими заводами своего отца на востоке Франции.

Антуан и Консуэло

Антуан поступил изобретательно: он весьма заинтересовался мнением мадам де Вогюэ о своём новом произведении и попросил ее высказать соображения по поводу стиля и содержания. Он доверил ей самое дорогое: корректуру новой книги, и это чрезвычайно их сблизило. Знакомство продолжилось. Впоследствии он искал встречи с ней в салонах, куда наведывался, когда находился в Париже, и их взаимная симпатия крепла с каждым свиданием. Расставаясь, они обменивались письмами – и поначалу их роман был эпистолярным.

В это нелёгкое время супругам Сент-Экзюпери надо было на что-то жить. Содержание двухэтажной квартиры из десяти комнат с двумя балконами на площади Вобан, включая русского дворецкого Бориса, их широкое гостеприимство – всё это требовало денег. Выплаты издательств за книги Антуана таяли как снег весной, а расходы отчего-то росли. Кое-какие средства давало сотрудничество с газетами, но это была капля в море. То ли дело в Буэнос-Айресе, когда он, не считая, бросал на ветер сотни долларов. Лучше всего было бы снова получить работу лётчика, продолжать полёты – всё равно куда. Он без конца возвращался мыслями к пережитому им необыкновенному времени, – память о нем и его уроки он сохранит до конца своих дней. Однако компания перешла в руки государства, и теперь, чтобы снова начать летать, надо было соответствовать новым – драконовским – нормам.

Дора, который всегда высоко ценил Антуана и не забыл поддержки в тяжёлые для него дни, предложил другу работу по испытанию гидросамолётов – не зря же он отправлял его учиться управлять амфибиями в Брест; у Сент-Экзюпери имелся и соответствующий диплом.

Испытания проходили недалеко от Тулузы. Оставшаяся в Париже Консуэло скучала. Случайная встреча с неким Андре, поэтом и галантным мужчиной, взволновала её. Он проводил Консуэло до гостиницы; она предложила ненадолго зайти в американский бар, они разговорились и скоро почувствовали, будто знакомы давным-давно. Они стали встречаться, и вместе им было хорошо. Андре читал Консуэло свои стихи и прекрасные сказки; жизнь снова заиграла всеми оттенками, никакой меланхолии не осталось и в помине, женщина полностью излечилась от былой тоски. Но Андре не хотел тратить эмоции на замужнюю даму. Он предложил любимой порвать с мужем и соединить их жизни; она с энтузиазмом согласилась. Всю дорогу в Тулузу в вагоне третьего класса Консуэло отрабатывала свою обвинительную речь, оправдывающую их расставание. Но красноречие не пригодилось: Антуан не стал её слушать.

Андре предложил подруге сообщить о разрыве письмом. Действительно, получив предложение развестись, нерадивый супруг мигом прилетел в Париж, и Консуэло «на всю жизнь осталась со своим мужем».

Уладив это дело, Сент-Экзюпери полностью отдался подготовке к испытанию гидросамолёта. Несколько экипажей уже погибли: утонули, испытывая этот образец. Конструктор немного изменил двигатель и хотел подвергнуть самолет очередным испытаниям с новой командой. Но Сент-Экзюпери был далеко не лучшим выбором для такой работы; о его рассеянности ходили легенды. Тем не менее он с энтузиазмом сел за руль и поднялся в воздух с тремя пассажирами на борту. Полёт проходил гладко, пока они не начали снижаться. Лётчик повторил ошибку, которую совершил и во время приводнения в Бресте – забыл опустить хвост гидросамолёта. Как только плавники коснулись поверхности моря, вода вспенилась над поплавками и резко затормозила движение. Нос погрузился вниз, хвост задрался вверх и самолёт стал медленно тонуть. К счастью, пассажиры сумели чудом спастись.

Сент-Экзюпери был так поражён случившимся, что замешкался и оказался в воздушном кармане. Его охватила эйфория, хотелось закрыть глаза и отключиться – такое же чувство в заледенелых Андах испытывал Гийоме. Но Антуан, как и его друг, сумел преодолеть наваждение и, глубоко вдохнув, вынырнул на поверхность. Его компаньоны, подобранные спасательным катером, уже готовы были признать пилота погибшим, когда он всплыл, судорожно заглатывая воздух и молотя руками.

Переживал, что чуть не погиб.

Но какие невероятные новые впечатления, какие яркие оттенки чувств! Как скупец копит золото, Антуан кропотливо копил необычные ощущения, чтобы потом поделиться ими с воображаемым читателем. К тому же все любимые женщины собрались вокруг постели, куда его уложила заботливая Консуэло. В гостиничном номере Тонио наконец-то опять почувствовал себя маленьким мальчиком в шато Сен-Морис-де-Реман.

На этот раз скрыть аварию оказалось невозможно, и последствия не заставили себя ждать. Он снова остался без работы и на сей раз с чёрной меткой в своей лётной книжке.

Жан Мермоз хлопотал за друга, тот и сам всюду предлагал услуги пилота, но на обращения по поводу службы приходили лишь отписки. Низведённый до роли просителя Сент-Экзюпери, столько сделавший своими статьями, лекциями и книгами для популяризации достижений французского воздухоплавания, оставался не у дел.

Безденежье и неустроенность не лучшим образом влияли на его настроение. Он чувствовал себя ответственным не только за семью, главой которой являлся по праву рождения, но и за Консуэло, женщину, которую перед Богом обещал беречь и защищать от всех невзгод.

После двухнедельной разлуки встреча с Консуэло оказалась тёплой и нежной. В минуты спокойной жизни Сент-Экзюпери часто просил Консуэло рассказывать одни и те же истории и веселился, поскольку в каждом таком рассказе появлялись новые подробности и сюжетные повороты. Она «щебетала», она очаровывала, ниспровергала действительность и преображала ее в сказки.

Возможно, именно в это время он сочинил для неё шутливую молитву, которую она должна была обращать к Создателю: «Боже, вам незачем слишком утруждать себя. Только оставьте меня такой, какая я есть. Я кажусь тщеславной в мелочах, но в серьезных вещах я скромна. В мелочах я кажусь эгоисткой, но в серьезных случаях я способна отдать себя всю, даже свою жизнь. В мелочах я кажусь нечестной, но я счастлива, только когда чиста. Боже, сделайте меня такой, какой мой муж всегда видит меня, спасите моего мужа, потому что он по-настоящему любит меня и без него я буду сиротой… Он выглядит таким сильным, невозмутимым, но на самом деле, стоит мне не пошуметь в доме, и он полон тревоги… Сделайте так, чтобы я всегда шумела в доме, даже если я от времени до времени и разбиваю что-нибудь. Помогите мне сохранить ему верность и не видеться с теми, кого он презирает и кто ненавидит его. Это приносит ему несчастья, потому что я – его жизнь. Храните, Боже, наш дом. Аминь! Ваша Консуэло».

Антуан говорил жене и другие приятные вещи: «Когда я лечу среди звезд и вижу вдали огоньки, я не знаю, то ли звезда в небе, то ли лампа на земле подает мне знаки, и тогда я говорю себе, что это моя маленькая Консуэло зовет меня, чтобы рассказывать свои истории, и я лечу на эти пятнышки света».

Однако его образ жизни не изменился. Он по-прежнему много времени проводил с друзьями в кафе, «вращался в свете», флиртовал с хорошенькими женщинами. Это до крайности бесило Консуэло. Она рассказывала об этом периоде: «Скоро я стала несправедливой, ревнивой, сварливой, неуживчивой. Я не хотела уступать ни единой улыбки тем женщинам, приглашения которых заполняли его ежедневник, – приглашения на коктейли, завтраки, встречи. Мне не хватало того, что подарил мне Господь, сделав его женой. Я стала злобной, не выносила всех этих притворяющихся скромными девиц, студенток, просивших автограф на книге, на фотографиях, я уж не говорю о тех, которые осмелились проникнуть в нашу личную жизнь».

Супруги вступили в замкнутый круг: чем более бушевала Консуэло, тем сильнее Антуан стремился ускользнуть из дома.

Он нашел работу корреспондента издания «Пари Суар»; и его наконец-то приняли в «Эр-Франс» – крупнейшую в то время национальную авиакомпанию Франции – но отнюдь не пилотом, а в службу пропаганды, с мизерным жалованьем. Сент-Экзюпери надеялся на другое место и на совсем другую зарплату, и это предложение стало всего лишь утешительным призом. Но к этому времени он уже дошёл до крайней степени отчаянья, чтобы гордо отказаться.

В этот период он охотно ездил с лекциями, собирал полные залы и умел заинтересовать аудиторию. Он заводил новые знакомства с интересными людьми, почти закончил сценарий по книге «Южный почтовый».

В «Эр-Франс» Мермоз познакомил Антуана с Жозефом Кесселем (1898–1979), сыном евреев, из-за погромов эмигрировавших из России. Тот был известен как автор романов об авиаторах: «Экипажа», посвященного жизни пилотов во время Первой мировой войны, и «Ветра пустыни», первой книги об «Аэропостали». Оба писателя приняли друг друга и подружились.

Тридцатые годы во Франции стали эпохой разобщения и кризиса. Старый враг по ту сторону Рейна, Германия, сплотилась в ожидании рывка для «расширения жизненного пространства». Многие друзья и знакомые Антуана глубоко погрузились в политику. К власти в стране рвались коммунистические экспроприаторы Мориса Тореза, монархические реставраторы Шарля Морраса и фашистские погромщики Жака Дорио. Амбиции трёх лидеров и несовместимость идеологических позиций сделали невозможным их объединение. В этой разобщённости выделялся подполковник Франсуа де ля Рок с последовательной позицией французского националиста. В отличие от многих правых деятелей, выступавших под лозунгом «Лучше Гитлер, чем Народный фронт», он готовился к отпору потенциальной германской агрессии и считал свою партию достаточно сильной для самостоятельных действий.

Жан Мермоз, прославленный лётчик, этакий французский Нестеров, весьма популярный в тридцатые годы, уверовал в способности де ля Рока стать лидером обновления страны. В составе военизированной организации «Огненные кресты» этот «жилистый жёсткий парень» выстроил целую сеть «Парашютных клубов Мермоза» для подготовки молодых французских авиаторов. Мермоз пытался вовлечь в свою деятельность и Сент-Экса, но друга в то время политика интересовала далеко не в первую очередь, да и склонности к политическим играм он никогда не испытывал. Далёкие перелёты, неведомые страны, новые впечатления – вот это да!

В июле 1935 года «Эр-Франс» послала его в ознакомительную поездку на Дальний Восток – в Сайгон. Сент-Экс должен был пилотировать самолёт. Путешествие было организовано Жозефом Кесселем, который в юности участвовал в интервенции на Дальнем Востоке России[19].

Консуэло не хватало внимания, она была недовольна: «Зачем я нужна? Какую роль я играю? Что должна сейчас делать? Ждать, ждать и ждать…»

В отсутствие мужа она не собиралась играть роль Пенелопы. Ночи проводила в барах, нередко злоупотребляя спиртным, знакомилась с мужчинами, заводила интрижки, которые отнюдь не скрывала, а скорее ими бравировала… Но это не помогало вернуть супруга в лоно семьи. «Я была несчастна, омерзительно несчастна. Я исповедовалась всем, кто готов был слушать, – портнихе, доктору, адвокату, лучшей подруге, всему Парижу. Я действительно полагала, что „весь Париж“ сжалится надо мной, что он защитит меня, умерит мою любовную печаль. Я была молода и наивна», – откровенничала Консуэло в «Мемуарах Розы».

Сент-Экзюпери предстоящий полёт чрезвычайно возбудил: небо, новый маршрут, нехоженые дороги, экзотика… Особенно воодушевляла встреча с сестрой Симоной, – она навсегда попала под волшебство Востока и сейчас работала там с гуманитарной миссией. Общение с ней вернуло Антуана в чудесные времена Сен-Мориса. Кроме того, сестра посоветовала ему отправиться в более дикие края, где не было и следов западной цивилизации. В самом деле, он давно мечтал увидеть храм Бантей-Срей в Камбодже, «жемчужину кхмерского зодчества», входящий в храмовый комплекс Ангкор-Ват. Он знал, что Бантей-Срей строился как характерный для Камбоджи тип культового сооружения – храм-гора (пранг), трёхъярусная усечённая пирамида с башнями на вершине. Его окружала прямоугольная стена с искусственным прудом. Дорога от входной башни до храма была обрамлена парапетами, украшенными скульптурами змееподобных существ с девятью головами – нагов.

Сент-Экзюпери был движим не только любознательностью. Его интересовали подробности скандала 1924 года, когда французский интеллектуал без определённых занятий Андре Мальро был уличён в краже кхмерских произведений искусства. В Париже охотно скупали артефакты, привезенные из Камбоджи и Вьетнама. Откровенно грабительские методы, с помощью которых Мальро добывал поставляемый «товар», нисколько не смущали коллекционеров. Мальро попытался похитить четыре статуи апсар – девушек со сверхспособностями, духов облаков и вод, обольстительниц в золотых диадемах, с руками, гибкими, как виноградные лозы, и длинными стройными ногами. Прихватил он и фрагменты резных панелей со стен храма. Его арестовали; разразился скандал, благодаря которому культурная общественность узнала о Бантей-Срей. Клер, его жена, начала кампанию за оправдание мужа, и ряд известных деятелей искусства и литературы подписали петицию в защиту Мальро: среди них были Франсуа Мориак, Андре Бретон и Андре Жид. Срок заключения Мальро был сокращен до года, а затем переведён в условный.

С недавних пор имя несравненной Луизы де Вильморен связывали с именем Андре Мальро[20], а всё, что касалось Лулу, заставляло чаще биться сердце Антуана. В этой экзотической обстановке он совсем забыл о жене, его захватили новые впечатления и сладко-горькие воспоминания.

А по прилёту он снова оказался в центре внимания интеллектуальной элиты Парижа. Его книги и статьи были на слуху; сам писатель, обворожительный и блестящий, говорил захватывающие вещи тихим приятным голосом. Он считал вежливость принадлежностью воспитанного человека, проявлением самоуважения, а не только почтения к собеседнику. Его интонации, жестикуляция, занимательность собирали вокруг него большое общество. С неизменной колодой карт он демонстрировал необыкновенные фокусы и даже некие гипнотические способности.

Консуэло не желала мириться с умаление роли в жизни Сент-Экзюпери, хотя пыталась вернуть своё место странными способами. «Во главе стола, в нескольких метрах от мужа, я продолжала председательствовать на ужинах среди незнакомых мне гостей. Дома я сдерживалась, но в гостях была невыносима», – признавалась она. Действительно, надо было быть суперхладнокровной, чтобы мириться с его образом жизни. «Ближе к полуночи Тонио обязательно приводил домой несколько красоток, чьи мужья снисходительно смотрели на их проделки, и все они оставались у нас до утра. Песни, карточные фокусы, истории о приключениях Тонио, которые я знала наизусть, возобновлялись каждый вечер».

Жена постоянно устраивала ему сцены, которые в «Воспоминаниях Розы» превратились в нежные увещевания умной и чуткой женщины.

Вознаграждение, полученное Антуаном за экспедицию в Сайгон и освещение её в прессе, позволило маленькой семье расплатиться с долгами. Взаимные обиды были забыты, и супруги снова переживали «утро любви», строили планы покупки загородного дома с большим садом в живописном месте. Более того, лётчик-писатель задумал осуществить давнюю мечту – приобрести собственный самолёт. Ходили слухи, что купить дорогую игрушку ему помогла Нелли де Вогюэ. Эта деятельная женщина занимала всё больше места в жизни Сент-Экзюпери, продолжая оставаться подругой Консуэло.

Элен (Нелли) де Вогюэ. Рисунок А. де Сент-Экзюпери

Но человеческие чувства похожи, скорее, на непостоянную морскую стихию, а не на монолитные недвижимые скалы. Антуану как воздух необходимы были ранее не испытанные эмоции, новые люди, новое восхищение его мужеством, интеллектом, творчеством. Как большинство мужчин его славного рода, он был конкистадором, завоевателем, но приобретал не земли, а сердца. Консуэло давно стала захваченной и даже обустроенной территорией, она уже не удивляла, как раньше, своей оригинальностью, непохожестью на других знакомых женщин, не горячила кровь, не пробуждала азарта охотника, а всё чаще утомляла суетностью и неугомонностью. И он спешил покинуть дом в поисках – чего? Не покоя, нет, а того ровного уютного тепла, каким было наполнено его детство.

Меньше всего на страну детства походила Страна Советов – СССР, куда в качестве корреспондента газеты «Пари-Суар» без особого желания отправился Сент-Экзюпери в апреле 1935 года.

Однако Сент-Экс попал в страну, где было запрещено всё, что не разрешено. Утром двери «Савойя» оказались заперты, охрана никого не выпускала – пришлось проявить смекалку и воспользоваться окном на первом этаже, чтобы ускользнуть и незаконно влиться в безликую колонну демонстрантов-трудящихся. Когда сплочённая людская толпа распалась и в ней показались индивиды, писатель отметил «чудо возвращения к человечности». Он стал одним из первых западных журналистов, критически отнесшихся к сталинскому правлению. Увиденное позволило ему написать первую статью и отправить по телефону в редакцию – он всегда с большим трудом писал заказные статьи, но здесь поспешил.

К счастью, остальные шаги французского корреспондента были оформлены надлежащим образом.

Почему-то принято считать, что Антуан де Сент-Экзюпери и Михаил Афанасьевич Булгаков встретились в Москве в мае 1935 года и, разумеется, не могли не подружиться. Даже высказываются смелые предположения, что Булгаков в «Мастере и Маргарите» придал Воланду черты нового знакомого. Между тем в дневнике последней жены Михаила Булгакова, Елены Сергеевны Шиловской-Нюренберг, имеется следующая запись: «3 мая 1935 года. Первого мая мы… вечером поехали кругом через набережную и центр (смотрели иллюминацию). У Уайли (советника американского посольства) было человек тридцать. Среди них… какой-то французский писатель, только что прилетевший в Союз… Шампанское, виски, коньяк… Писатель, оказавшийся, кроме того, летчиком, рассказывал о своих полетах. А потом показывал, и очень ловко, – карточные фокусы».

Больше о писателе-лётчике в бумагах Булгаковых никаких упоминаний не имеется. Так что с многообещающим поворотом сюжета, скорее всего, придётся расстаться.

Антуану предстояло главное: полёт на чудо-самолёте «Максим Горький» (АНТ-20). Построенный в 1934 году в единственном экземпляре, он был тогда самым большим самолетом в мире – размах крыльев этого восьмимоторного гиганта достигал 63 метров. Грандиозный механизм мог поднять в воздух восемьдесят человек и при этом покрывать огромные по тому времени расстояния. «Максим Горький» олицетворял воздушную мощь Страны Советов. Продемонстрировать ее перед кинокамерами иностранных журналистов и отечественной публикой было намечено 18 мая в небе над Москвой. В числе почётных пассажиров числился и Сент-Экс – он планировал описать полёт гиганта в очередном репортаже для «Пари-Суар». О предвкушении полёта он накануне рассказал по телефону Консуэло.

Хотя «Максим Горький» летал уже около года, ни одному иностранцу ещё не позволили подняться на нём в небо. В Советском Союзе всё было засекречено, аэродромы и самолёты тщательно охранялись, однако, почуяв во французском журналисте родственную душу (или из каких-то иных соображений), шеф советских ВВС Яков Алкснис поднял для него самолёт в воздух 17 мая, за день до официального мероприятия.

А на следующий день, 18 мая, в Париже Консуэло услышала крики продавца газет: «Катастрофа! Разбился гигантский русский самолет „Максим Горький“. Все пассажиры погибли!» Сент-Экс должен был лететь на «Максиме Горьком». Это входило в программу его поездки для репортажа. «Перед моими глазами мелькали шапки газет, которые на все лады сообщали о трагедии в небе. Я не видела ничего, кроме аршинных заголовков, которые выкрикивал на разные лады газетчик, чтобы привлечь читателей».

В этот роковой день взлетевший флагман советской авиации был случайно протаранен истребителем И-15. «Удар был чудовищной силы,– сообщал очевидец,– „Максим Горький“ пролетел по инерции еще 10–15 секунд, крен все увеличивался, и он начал падать на нос… Машина ударилась о сосны, стала сносить деревья и окончательно рассыпалась на земле…» в районе поселка Сокол, близ одноименной станции метрополитена. Погибли 36 пассажиров и 11 членов экипажа. Погиб и пилот истребителя[21].

Какой-то странной игрой судьбы избежавший гибели Сент-Экзюпери принёс соболезнования в связи с трагическим происшествием, опубликованные в газете «Известия». Он писал: «Я летал на самолете „Максим Горький“. Эти коридоры, этот салон, эти каюты, этот мощный гул восьми моторов, эта внутренняя телефонная связь – все было не похоже на привычную для меня воздушную обстановку. Но еще больше, чем техническим совершенством самолета, я восхищался молодым экипажем и тем порывом, который был общим для всех этих людей. Я восхищался серьезностью и той внутренней радостью, с которой они работали. Чувства, которые обуревали этих людей, казались мне более мощной движущей силой, нежели сила восьми великолепных моторов гиганта».

Перед отъездом Антуан сумел подарить радость нескольким пожилым француженкам, бывшим гувернанткам, не сумевшим после большевистского переворота вернуться домой. Он передал им привет с далёкой родины: портвейн и ликёры. С нежной жалостью он смотрел на усохших и выцветших старых женщин, тоскующих по «прекрасной Франции» своей молодости, радушно угощавших его, посланца родной страны, самым вкусным – пирогами с мадерой.

Поездка оставила у писателя довольно приятные впечатления, и его статьи были проникнуты доброжелательностью к СССР, хотя он не закрывал глаза на тоталитарность режима – но ведь это были трудности роста? Здесь он разошёлся со своим гуру Андре Жидом. Тот сначала выступал в поддержку Страны Советов, где его причисляли к многочисленным в то время «друзьям СССР». Однако летом 1936 года писатель побывал в Советской России и смог разглядеть отсутствие свободы, жёсткий контроль за литературой и общественной жизнью, полное подавление инакомыслия. В частном письме он рассказывал: «Малейший протест или критика приводят к строжайшему наказанию и мгновенно подавляются. Не думаю, что в какой-либо другой стране мира, даже в гитлеровской Германии, свобода мысли более задавлена страхом и насилием власти». Его очерк «Возвращение из СССР», в котором он откровенно описал свои впечатления, вызвал недовольство прикормленных «друзей СССР», в том числе Ромена Роллана и Лиона Фейхтвангера. Последний в противовес Жиду написал книгу «Москва. 1937» – о радостной и счастливой жизни советского народа.

Выдержанные в том же ключе репортажи Сент-Экзюпери о России, в пяти очерках появившись в одной из парижских еженедельных газет, расширили и без того немалый круг его поклонников. Не менее важно, что крупные гонорары помогли залатать наиболее зияющие дыры в семейном бюджете.

Чувствуя себя заново родившимся после катастрофы в пустыне, Антуан бросился как в воду в суетную жизнь Парижа. Официальные приёмы, светские визиты, дружеские вечеринки не прекращались. «Великодушный и неразумный по натуре, он тащил в дом всех друзей, встреченных на бульварах и в кафе. Потом эти друзья приходили в гости чаще, чем ему бы хотелось», – вспоминала Консуэло. Ему нравился имидж отважного летчика, глубокого мыслителя, тонкого романтика. Всё чаще возникали ссоры с женой: она очень ревновала к интересу, который вызывал ее знаменитый супруг, ни за что не хотела оставаться в тени, считала, что тоже имеет право на свою долю восхищения. В стараниях стать центром внимания она иногда выглядела жалкой эксцентричной дурочкой. Антуан испытывал сочувствие и сострадание к этой маленькой мятущейся женщине, но часто ему становилось за неё неловко. Он всё больше отдалялся от жены; они даже жили на разных этажах. У них образовался, что называется, свободный брак – физической верности оба не придавали большого значения. Но Антуан продолжал возить её к родным в Агей, где все намеренно унижали взбалмошную экстравагантную невестку, только его матушка была к ней добра. Впрочем, Консуэло находила объяснение обходительности свекрови: она не хотела портить с сыном отношения, она… «понимала, что он большой ребенок и что, если его наказывать, он сбежит навсегда…».

Писателю, как многим выдающимся мужчинам, было свойственно наивное стремление объединить вокруг себя всех любящих его женщин. Эти эгоцентрики полагали, что общее чувство к нему, единственному и совершенному, способно сгладить между соперницами все противоречия. Антуан с удовлетворением наблюдал за очевидной приязнью между Консуэло и Нелли Вогюэ. Мать Антуана и остальные родственники относились к этой светской даме, человеку своего круга, значительно теплее, чем к экзотической невестке. Мадам Сент-Экзюпери высоко ценила Нелли, выполнившую свой долг – она родила сына Пьера, продолжателя знатного рода. У Консуэло в трёх браках детей не было. Вопрос деторождения практически не поднимался в жизнеописаниях Сент-Экзюпери, по-видимому, как слишком житейский, приземлённый для такого необыкновенного, возвышенного человека: писатель – и замаранные пелёнки, фи! Некоторые исследователи его жизни и творчества утверждают, что Антуан не заводил детей, понимая, что Консуэло не создана для роли матери. Очень спорное умозаключение: его матушка с радостью воспитывала бы внука, ребёнок мог бы расти и в семье Агейев. Нет сомнений, что семейство Сент-Экзюпери переживало глубокое разочарование бесплодностью его неординарного брака. И это при том, что Антуан очень любил детей. Он признавался матушке, что хотел бы иметь «много маленьких Антуанов».

Лишь в конце жизни у него появился «Маленький принц».

После Москвы Сент-Экзюпери стал нарасхват. Его уговорили работать в газете «Этрансижан», главной сопернице «Пари Суар». Впрочем, в обеих газетах заправляли его хорошие приятели. Однако их терпение подвергалось серьёзному испытанию: писал Антуан от случая к случаю и долго тянул с предоставлением обещанного и оплаченного материала. Но если приносил в редакцию статью, это был маленький шедевр, сразу увеличивавший тираж газеты.

«Эр-Франс» предложила Сент-Экзюпери совершить тур с лекциями по истории авиации по Средиземноморью: Касабланка – Алжир – Тунис – Бенгази – Каир – Александрия – Бейрут – Дамаск – Анкара – Стамбул – Афины – Рим, выделив на это смехотворно малую сумму. Тем не менее он и ещё двое таких же энтузиастов лётного дела отправились в путь. Поездка напоминала увеселительную прогулку с приключениями, она даже принесла некоторый успех с точки зрения пропаганды, но нисколько не обогатила участников, на что они наивно надеялись.

Тем временем оставшаяся одна в Париже Консуэло стала проявлять пугающую чудаковатость. Появляясь в обществе, она намеренно шокировала присутствующих то неуместным нарядом, то вызывающим поведением. Она отказывалась понимать, что уже переросла образ невозможного, но очаровательного ребёнка, которому всё прощается, и часто попадала в неловкое положение. Её странности стали настолько пугающими, что казалось необходимым вмешательство психиатров. Об этом периоде своей жизни рассказывала сама Консуэло, называя свои психические отклонения «расстройством сна». «Один из друзей дал мне ключ от своей холостяцкой квартиры, чтобы я могла пойти туда и выплакаться всласть. Я нелюбима. Я отвергнута. У меня еще хватало сил, чтобы не рыдать на глазах у прислуги или тех, кого радовало мое смятение. Когда я не выдерживала, я уединялась в этой квартире. Едва переступив порог, я начинала плакать навзрыд, после чего раздевалась и продолжала рыдать, пока не приходило время возвращаться к себе… Мое несчастье не давало мне ни мгновения передышки. Тонио дали адрес клиники в Швейцарии, где я могла бы пройти курс лечения, чтобы восстановить сон. Вскоре меня туда отвезли».

В лечебнице, где пациентам прописывались в основном «холод, голод и покой», графине де Сент-Экзюпери резко не понравилось. Она требовала немедленно забрать её оттуда. Но супруг «был чрезвычайно занят в кино, – с сарказмом рассказывала Консуэло. – Он писал диалоги для фильма „Анн-Мари“. Моей подруге с трудом удалось прорваться к нему в съемочный павильон в одном из парижских пригородов».

Большинство знакомых наперебой уговаривали писателя порвать с неуравновешенной, компрометирующей его иностранкой; однако он испытывал жалость к полубезумной, страшно похудевшей Консуэло. «Парижские друзья, женщины, киношники заявили, что это недопустимо: как Тонио может быть моей сиделкой? Однажды я наткнулась на черновик письма, где он объяснял одной из своих муз, что она… воспринимает все неверно. Что он не проводит все дни напролет у постели жены, ухаживая за ней, как старая нянюшка. Что он продолжает писать и, написав страницу, читает жене – это дает ей силы пообедать вместе с ним, а ему – снова сесть за работу».

Антуана захватила новая страсть – кинематограф. Ещё на съемках «Южного почтового» он попал под обаяние этого молодого искусства. В 1933 году с участием Джона Бэрримора, прекрасной Хелены Хейс и Кларка Гейбла был экранизирован «Ночной рейс» – история летчиков, доставляющих почту из Южной Америки. Они летят ночью на большой скорости, невзирая на опасные погодные условия и предательство босса компании. Один из пилотов должен доставить в больницу умирающего ребенка, поскольку только быстрота может спасти его жизнь.

Фильм был благосклонно принят критиками. Центральные издания называли его «ярким и увлекательным произведением»; «грамотно сделанной сагой». Однако, несмотря на положительные отзывы, кассовые сборы разочаровали.

И вот новая попытка: «Анн-Мари». Сценарий фильма Сент-Экзюпери написал ещё в Аргентине, а поставил его режиссер Раймон Бернар.

Это история пяти друзей, конечно, лётчиков. У каждого из них своё амплуа: Детектив, Крестьянин, Герой-любовник, Боксёр, Мыслитель. В каждом из них заложена частица самого автора. Детектив – мастер карточных фокусов; Герой-любовник постоянно впутывается в амурные истории; маленький отважный Боксёр (это, скорее, Гийоме) стремится к сельской жизни; Мыслитель – молчалив и тих, поглощён внутренними переживаниями.

Вскоре их компанию пополняет очаровательная молодая женщина Анн-Мари, которой друзья помогают тоже стать лётчицей. Влюблённый в неё посторонний молодой человек – Изобретатель – заваливает её букетами цветов, но пятеро пилотов просят его устраниться, чтобы не разрушать их такую дружную компанию.

Для заполнения пустоты, образовавшейся после исчезновения Изобретателя, друзья организуют поступление пылких любовных писем девушке якобы от таинственного поклонника. Сочинять их поручено Мыслителю. Он входит в роль, он влюблён. Пилоты, наступив на горло собственной песне, готовы отдать ему Анн-Мари. Но прежде, чем вручить любимой письмо, в котором раскрываются его чувства и вся интрига, Мыслитель гибнет при испытании самолёта.

Друзья снова призывают Изобретателя, который появляется как раз в тот момент, когда на самолёте Анн-Мари молнией разбит радиолокатор, и успевает спасти любимую.

Хэппи энд.

Фильм имел бешеный успех. На премьеру в Марселе была приглашена сестра Антуана Габриэль, разделившая с ним триумф и аплодисменты.

На волне успеха Сент-Экзюпери написал сценарий фильма «Игорь», в основе сюжета которого была положена судьба русского революционера: поездка в Россию обогатила его наглядным материалом.

Консуэло не одобряла пристрастия мужа: ведь кино – это молодые красивые женщины! И действительно, Антуан познакомился на съёмках с известной французской актрисой Сюзанной-Жоржеттой Шарпантье, прозванной Аннабеллой (1907–1996). Она блистательно сыграла Анн-Мари и на долгие годы стала другом Антуана.

Консуэло подозревала, чувствовала, что потеряла для мужа женскую привлекательность. Она не желала с этим смириться, негодовала, но держала себя в руках, хорошо помня «целебные» процедуры в бернской клинике. Друзья и поклонники Антуана неимоверно её раздражали. Они каждый вечер собирались в его квартире и в свою очередь либо просто игнорировали жену приятеля, либо демонстрировали, что считают её «взбалмошной и капризной особой», «болтушкой, плохо говорящей по-французски». В другое время общество Пикассо, Макса Эрнста, Дюшана, сюрреалистов, писателей, художников или киношников было бы ей интересно, но не сейчас. Она отказывалась принимать тот факт, что нежеланна, и объясняла это мужской несостоятельностью супруга.

Сюзанна-Жоржетта Шарпантье

Гонорар за сценарий «Анн-Мари» разлетелся мгновенно; веселье стоило дорого: приёмы, вино, цветы, прислуга – денег категорически не хватало. Их можно было заработать, побив рекорд скорости при перелете между Парижем и Сайгоном, тем более что маршрут был ему уже знаком. В случае удачного перелета предполагалась солидная премия, 150 тысяч франков, которая могла поправить финансовое положение их семьи. Антуан серьёзно рассматривал эту возможность. К тому же его начала утомлять рассеянная жизнь; он скучал по небу, по полётам.

Так в чём же дело? Теперь, имея собственный самолёт «симун», он мог позволить себе совершить путешествие по Средиземноморью, где был молод и счастлив. К тому же это могло стать хорошей проверкой лётных качеств «симуна». Консуэло, которую он намеревался взять с собой, с радостью ожидала встречи с прошлым, надеясь вернуть былую близость – но она не знала правила: «никогда не возвращайся в старые места!»[22]

Сближения не произошло, они вернулись в Париж ещё более отчуждённые, и Антуан поселился в гостинице отдельно от жены. Она никак не желала удовольствоваться тем местом в жизни мужа, которое он ей отводил: «Мне помогает, когда вы просто находитесь рядом, молча, неподвижно, ничего не требуя. Впрочем, возможно, я ничего больше не могу вам дать. Но может быть, вы в состоянии дать что-то мне, просветить меня, обогатить».

Встречать Рождество в Агее супруги отправились вместе. Оставив жену с родными, Антуан уехал, чтобы с нанятым для перелёта «Париж – Сайгон» механиком Андре Прево подготовить «симун» к путешествию. Консуэло с самого начала возненавидела планируемый полёт и продолжала придираться и пилить мужа, ворчливо уговаривая отказаться.

Во время автомобильной поездки сестры Антуана Габриэль и Консуэло произошло столкновение с другой машиной. Габриэль с лицом, изрезанным осколками стекла, оказалась в больнице; боялись, что она останется обезображенной на всю жизнь. «К счастью, за рулем была не я», – подчёркивала Консуэло.

Всё обошлось; пострадавшей для выздоровления требовались лишь покой и время. Брат и Нелли де Вогюэ, ставшая полностью своей в его семье, по несколько раз в день навещали Габриэль, смеялись и болтали, замолкая, когда к ним присоединялась Консуэло. До полета оставалось немного времени, поэтому она с большим трудом сдерживалась и старалась не показывать, насколько происходящее её бесит. И всё-таки не выдержала: отправилась в ночной бар и напилась до безобразия. Встревоженный муж в ночь перед полётом с трудом отыскал непутёвую жену.

Настроение Консуэло сказывалось и на расположении духа Антуана. Он обратился к предсказательнице, чего никогда раньше не делал, и получил предостережение – гадалка пророчила ему неудачу. Но, несмотря ни на что, провожаемый старым другом Анри де Сегонем, Дидье Дора и четой Вертов, он вступил на борт самолёта.

Люди собирались в холле гостиницы, где жила жена Сент-Экзюпери. Оказалось, что у него огромное количество хороших друзей, даже лично с ним не знакомых; от непрерывных звонков коммутатор гостиницы буквально раскалился, но, прежде чем выйти из строя, успел принять звонок из Каира о спасении потерпевших крушение лётчиков. Семья Антуана облегчённо выдохнула, Консуэло зарыдала от счастья и демонстративно упала в обморок. А он помнил о ней и ещё из Каира писал матушке: «Я плакал, читая полученные от вас строки, полные столь глубокого смысла, потому что в пустыне я взывал к вам. Меня приводил в ярость уход от близких всех мужчин, приводило в ярость безмолвие… Это немного ради Консуэло, что я вернулся, но это благодаря вам, мама, возвращаешься. Догадывались ли вы о том, какой вы ангел-хранитель, такая слабая и такая сильная, и мудрая, и преисполненная благости, и благословляющая, что к вам одиноко в ночи возносишь свои мольбы… Ужасно оставить кого-то после себя – кого-то, кто нуждается в тебе, как Консуэло. Ты чувствуешь огромную необходимость вернуться, чтобы защитить, и срываешь себе ногти, царапая ими этот песок, который мешает тебе выполнить твой долг, и ты мог бы сдвинуть горы».

Обе мадам Сент-Экзюпери отправились в Марсель встречать дорогого спасённого. Наконец-то Консуэло оказалась в центре внимания. Он, исхудавший, с распухшими ногами в бинтах, уже был готов обнять обеих женщин, когда с Консуэло произошло нечто необъяснимое: она бросилась бежать от него по набережной, по её собственному выражению, «как газель».

Заново родившийся Сент-Экзюпери оказался готовым соединить разрозненные страницы своих записок – тех, которые он составлял ночами, не зная, что из них получится – в единое произведение, представляющее собой сборник воспоминаний, репортажей и философских размышлений. Теперь он знал, что рассказать «городу и миру». Основой мемуаров «Ветер, песок и звезды» стали события, происходившие с ним на протяжении прожитых лет.

Но строгий работодатель «Этрансижан» требовал от него материалов, рассказывающих о пережитом в пустыне. На эмоциональном подъёме писатель выдал пять статей столь отменного качества, что они практически без изменений вошли в его изданные тремя годами позже мемуары.

Необыкновенный человек, герой, интеллектуал Сент-Экзюпери становился центром притяжения в любом обществе. Он управлял разговором, как самолетом, с удивительной силой и гибкостью, мысль его проделывала фигуры высшего пилотажа, от которых у слушателей кружилась голова.

Законной супруге он уделял всё меньше внимания. Она жаловалась: «Тонио не находил времени, чтобы сходить со мной в цирк, который я обожала, или в кино. Я перестала понимать, что происходит вокруг… Тонио уговаривал меня принимать приглашения и куда-нибудь уезжать на выходные. Так я и делала скрепя сердце, убежденная, что в это время он прекрасно развлекается без меня… Тщетно я искала причину отчуждения, которое возникло между нами без ссор и видимых оснований. У меня снова началась бессонница. Но для него мое терпение было безгранично. А все вокруг жаловались на мою раздражительность. – Как вы можете жить с такой женщиной? – коварно спрашивали его друзья».

Работа в компании «Эр-Франс» была настолько рутинной и малооплачиваемой, что писатель счёл за лучшее уволиться. Тем более что в августе 1936 года ему в качестве корреспондента газеты «Этрансижан» предстояла командировка в Испанию, где набирал силу конфликт между республиканским правительством страны и поднявшими вооруженное восстание правомонархическими силами под руководством Франсиско Франко.

Новый конфликт возник и между супругами Сент-Экзюпери. Неустроенность жизни Антуана в значительной мере определялась Консуэло, но и он не был тем человеком, который мог приучить ее к какому-то порядку. Даже газ, электричество или телефон у них нередко отключали, поскольку он платил за них только тогда, когда случайно оказывались «лишние» деньги. Консуэло такими вещами не заморачивалась и попросту уходила из дому в какую-нибудь весёлую компанию.

Но, по её словам, она была верна обязанностям жены, «которыми ни разу не пренебрегла».

Консуэло взялась собирать Антуану вещи и обнаружила в чемодане связку «сильно надушенных писем». «Я вскрыла первое письмо, вне всяких сомнений – почерк моего мужа. И я прочла: „Дорогая, дорогая“. Но это письмо адресовано не мне. Кто эта „дорогая“ счастливица? Я не могла читать дальше, слезы мешали мне». Однако, взяв себя в руки, мужественная женщина всё-таки прочитала переписку. Адресат – «красавица Э. А ведь она была когда-то моей подругой». Весь Париж давно знал о связи роскошной светской дамы Нелли де Вогюэ и знаменитого писателя. Официальные биографы Сент-Экзюпери называют её его музой, его ангелом-хранителем, едва ли не главной любовью его жизни. Нелли заботилась об этом большом ребёнке, который вёл беспорядочную, полную опасных приключений жизнь, старалась успокоить его мятущуюся душу. Она использовала свои связи в обществе и в мире политики, чтобы поддерживать его имидж героя и гения. Она часто покрывала его долги и помогала ему выпутываться из щекотливых ситуаций.

Консуэло потребовала объяснений. «Я не ревновала к ней, я никогда не думала, что вы измените мне с ней, даже сейчас я не верю, что вы изменили мне. Я верила в большую дружбу, не хотела слушать злобные сплетни».

Антуан не стал отрицать очевидного. «Я люблю тебя всем сердцем, – уверял он Консуэло. – Я люблю тебя как сестру, как дочь, как родину. Но я не могу оторваться от нее. Я ни дня не могу прожить, не видя ее». И завершил своё признание словами: «Я боялся сделать тебе больно, но раз ты узнала, так даже лучше».

У него давно сложился собственный взгляд на любовь, во многом определяющий его поведение: «Вопреки общепринятому мнению, любовь не причиняет мук. Мучает инстинкт собственности, а он противоположен любви».

Мыслями писатель уже был в Испании, а скоро и сам оказался за Пиренеями. «Этрансижан» опубликовала фотографию Сент-Экзюпери, стоящего без пиджака и галстука на фоне фюзеляжа и пропеллера частного самолёта газеты. Он обязался представить редакции пять статей об испанских событиях.

Симпатии писателя были на стороне республиканцев, но их жестокость не уступала зверствам националистов. Барселону они «зачистили» так радикально, что город обезлюдел. Везде были установлены боевые посты и пулеметы. Власть захватили анархисты, провозглашавшие абсолютное равенство и в силу этого грабившие состоятельных жителей – они называли это конфискацией.

Антуан де Сент-Экзюпери у самолета газеты «Этрансижан»

Знакомый с экстремальными ситуациями не понаслышке, часто балансировавший на грани бытия, лётчик-писатель был потрясен обесцениванием во время войны человеческой жизни. «А ведь никогда больше это существо не повторится вновь. Никогда больше никто не услышит ни точно такого же смеха, ни этих интонаций голоса, ни этих остроумных ответов…» И завершает свои рассуждения словами: «каждая жизнь – чудо!»

Потом он снова посетил Испанию по заданию газеты, прилетев на своём самолёте, и сделал вывод: война – это лишь суррогат истинного существования. Не умея по-другому преодолеть серую обыденность, люди на войне обретают подобие полнокровной жизни. «Мир стал пустыней, и все мы жаждем найти в ней товарищей; ради того, чтобы вкусить хлеба среди товарищей, мы и приемлем войну. Но чтобы обрести это тепло, чтобы плечом к плечу устремиться к одной и той же цели, совсем незачем воевать». В отличие от многих известных интеллектуалов своего времени он не стал защищать испанских республиканцев в период гражданской войны, поскольку стал свидетелем проявляемой ими жестокости.

Результатом поездки явился ряд очерков: «Испания в огне», «Мадрид» и др. Основная мысль этих публикаций – призыв к примирению. «Чего ради нам ненавидеть друг друга? Мы все заодно, уносимые одной и той же планетой, мы – команда одного корабля». Сент-Экзюпери вернулся на родину противником войны и стал свидетелем устранения Франции от испанской проблемы[23].

В конце этого богатого событиями года Антуан пережил огромную личную трагедию: погиб его друг Жан Мермоз. Тот всегда стремился расширять границы полетов, открывать новые линии. Ему не нужны были ни звания, ни награды, только самолет и небо. 7 декабря 1936 года на летающей лодке «Южный Крест» он в двадцать четвертый раз готовился пересечь океан. Истек двадцать один час полета… и молчание… Анри Гийоме в течение двух дней в надежде найти и спасти потерпевшего крушение друга летал над океаном, пока не кончилось топливо. Он взял на себя тяжкую обязанность объявить матери Мермоза, что она больше никогда не увидит сына.

Но друзья всё ещё надеялись на чудо.

Месяц спустя, когда всякая надежда была потеряна, Сент-Экзюпери отдал последнюю дань Мермозу в статье для «Этрансижан», части которой позже вошли в «Ветер, песок и звезды»: «Судьба вынесла свой приговор, – в тёмном отчаянии писал друг Мермоза, – и никто больше не властен его изменить… Но тем, кто ждет, приговор не объявлен… Мермоз почил, свершив дело своей жизни, подобно тому, как жнец засыпает в поле, аккуратно связав последний сноп».

Летающая лодка «Южный крест»

Отличие первых лётчиков от обычных людей заключалось в том, что их, «отравленных» небом, катастрофы и гибель друзей не отвращали от полётов. Сент-Экзюпери приобрёл новый «симун» взамен разбитого в Сахаре и вместе с преданным Андре Прево воспользовался предложением «Эр-Франс» проложить новый маршрут, новую линию через пустыню, связывающую Касабланку с Тимбукту.

В Африке Антуану подарили львёнка – вероятно, пилот явно восхищался зверёнышем – и он снова вознамерился осчастливить благородным редким животным племянников, детей сестры Габриэль. Печальный опыт с маленькой аргентинской пумой не пошёл ему впрок. В полёте несчастное животное впало в панику. Львёнок не только разодрал руки Прево, пытавшегося его утихомирить, но и расцарапал спину пилоту. На земле механика пришлось госпитализировать, а маленького «царя пустыни» сплавить местному укротителю.

Сент-Экзюпери мужал, но всё еще в душе оставался ребёнком. Молодость души – свойство богатых натур. Его влекло всё необычное, незаурядное – волшебное. В облаках ли, в пустыне, в море он создавал для себя некую территорию, планету, на которой царили свои законы. Вероятно поэтому он никак не мог расстаться с невозможной Консуэло, для которой мир фантазии тоже был родным, которая жила сразу несколькими жизнями, смешивая действительность с выдумкой. Но и сосуществовать с ней было трудно, в больших дозах она становилась токсичной. К тому же часто обострялись приступы астмы, которая мучила Консуэло всю жизнь, а выздоровление шло мучительно долго.

Предложение о временном расставании Консуэло встретила потоками слёз. Но Антуан был твёрд: он намеревался подготовить для «Этрансижан» очерк о своём друге Анри Гийоме и не желал отвлекаться на её истерики.

Удаление Консуэло не означало, что писатель немедленно засел за работу. Он погрузился в «роскошь человеческого общения».

Антуан никогда не выпускал из вида Луизу де Вильморен, следил за её литературными успехами, за увлечениями – даже на интеллектуальной почве сблизился с её другом Мальро. Вероятно, оба мужчины не одобряли роман Лулу с немецким журналистом Фридрихом Зибургом и ещё меньше – брак с венгерским графом австрийского происхождения Паулем Палффи (1895–1968). Лулу стала пятой женой этого плейбоя и прожигателя жизни, менявшего жён с неумолимой регулярностью. В 1943 году они разведутся, но эти пять лет станут, по ее признанию, лучшими в её жизни (хотя причиной развода стали её измены с Паулем Эстергази и британским послом Даффом Купером).

Но не только же мужчинам черпать вдохновение в своих любовных приключениях! Впоследствии, уже после гибели Сент-Экзюпери, Луиза де Вильморен опубликовала несколько книг, имевших большой успех и даже экранизированных[24].

К концу тридцатых годов относится увлечение Антуана Ксенией Куприной (1908–1981), Кисой, дочерью знаменитого русского писателя Александра Ивановича Куприна. По матери Куприн происходил из татарских князей Кулунчаков, чем весьма гордился, а его вторая супруга, ради которой он бросил первую семью, была дочерью Морица Ротони из венгерского старинного графского рода. Она стала матерью Кисы.

Никак не отмахнуться от биологических законов: подобные отдалённые скрещивания приводят к появлению выдающегося потомства.

Как известно, Куприн не сошёлся взглядами с большевиками: он не одобрял военный коммунизм и даже пополнил ряды Северо-Западной армии генерала Юденича, наступавшего на Петроград. Пришлось уезжать – сначала в Финляндию, а потом в Париж. Здесь Кису поместили в интернат при женском католическом монастыре, где она усовершенствовала французский и приобрела аристократические манеры.

Куприн считался первейшим из писателей-эмигрантов. С 1920 по 1929 год в русском зарубежье вышло пять его авторских сборников. Переведенная на французский «Яма» стала бестселлером. В 1924-м, когда писатель отмечал 35-летие творческой деятельности, ему поступило свыше 500 поздравлений.

Пометавшись в поисках места в парижской жизни, Киса поступила манекенщицей в модный дом самого известного в те годы кутюрье Поля Пуаре. В манекенщицы шли многие эмигрантки и познатнее Куприной. Платили копейки, но это был шанс обратить внимание на свою внешность и изысканность. К тому же красивая жизнь: наряды, вечеринки, поклонники. Однако бывалых моделей забавляла наивность Кисы, за стеснительность ее даже прозвали «девой».

Девушку заметил начинающий, но исключительно одарённый кинорежиссер Марсель Л’Эрбье. Работа в кинематографе оплачивалась выше, чем подиум, и становилась, можно сказать, ещё одной ступенью к успеху. Киса снялась в пяти немых фильмах, и, хотя исполняла роли второго плана, привлекала внимание своей яркой «русской красотой».

Теперь круг ее близких друзей пополнили Эдит Пиаф и восходящая кинозвезда Жан Марэ. Фильмы с Ксенией выходили один за другим, и многие пророчили ей большое будущее.

Но с появлением звукового кинематографа её киношная карьера закончилась. Известно, что Киса оформляла необходимые документы родителям, решившим вернуться в Советскую Россию. Оправдываясь за свое решение остаться в 1937 году в Париже, она говорила разное. В частности, что не хотела разлучаться с любимым мужчиной, французским летчиком. И что «было море слез и упреков со стороны родителей, но после тяжелых раздумий я твердо заявила, что остаюсь с любимым». Большинство исследователей полагают, что этим человеком и был Сент-Экзюпери. Принято считать данностью его серьёзное увлечение Кисой, намерение жениться. Это странно, поскольку он был женатым человеком.

Ксения Куприна

Ксения считалась хорошей подругой Консуэло Сунсин и описывала её весьма благожелательно: «Она была очень маленькая, очень грациозная… с прелестными руками, изящными движениями… громадные, как звезды, черные глаза, очень выразительные, очень блестящие… только кожа у неё была такая… смугловатая. Она была очень интересным человеком. С громадной фантазией! Обаятельнейшее существо!.. Веселая, остроумная…» Через Консуэло Киса познакомилась с Сент-Экзюпери. «Она мне говорила, что он замечательный красавец. А я нашла его совсем некрасивым, вырубленным топором… и очень широко расставленные глаза… длинные-длинные… Но очень подвижные черты, и такая обаятельная, застенчивая, какая-то детская улыбка…»

В воспоминаниях Кисы описываются некоторые странности приятельницы, однако должное ей отдаётся: «Мне казалось, что Консуэло внесла в жизнь Сент-Экзюпери какую-то поэзию, фантазию, легкость… и очень много ему этим дала…» Но экзальтированность, неуравновешенность маленькой женщины нельзя было не заметить: «У него, должно быть, возникала необходимость где-то отдохнуть спокойно, съесть яичницу с луком и поговорить о самых обыкновенных вещах…»

Действительно, сложности личной жизни измотали его. Ночные исчезновения Консуэло, бесконечные угрозы покончить с собой могли измучить человека и не с таким тонким, как у Антуана, душевным устройством. Супруга обвиняла его в любой неприятности, даже в смерти своего любимого пекинеса Ютти (естественно, императорского происхождения) – якобы пёсик измучился и простудился, ожидая под дверью хозяина.

Антуан отдалился от жены и почти перестал интересоваться её судьбой. В её мемуарах описывается сочувствие, ангельское терпение и понимание, с которыми она, забытая супругом, старалась выполнять свой долг, а в ответ услышала убийственные слова, что он её больше не любит. И предложение расстаться.

В это время писатель-пилот был захвачен перспективой рискованного перелета по маршруту Нью-Йорк – Огненная Земля. Это было своего рода «бегство Сент-Экзюпери».

Книга представляла собой не просто информативные хроники или мемуары, а соединение воспоминаний, репортажей и глубоких размышлений. Она стала первым произведением о полетах, написанным пилотом-профессионалом с глубоким философским анализом и яркими художественными образами. Главная мысль, проходящая через всё произведение, – жизнь, несмотря на все трудности и лишения, удивительно прекрасна, и стоит ценить каждую минуту, проведенную на этой планете.

Эпиграфом стали слова: «Анри Гийоме, товарищ мой, тебе посвящаю эту книгу».

Успех книги превзошёл успех прежних произведений; автору были присуждены Гран-при Французской академии и Национальная книжная премия США. Сотрудники типографии, в которой печаталась «Планета людей», преподнесли Сент-Экзюпери специально выпущенный экземпляр, напечатанный на авиационном полотне.

По возвращении в Париж писатель снова оказался перед лицом личных проблем. Характер Антуана заставлял его бежать от сложностей и шума, которые создавала жена. «Я хочу взять отпуск и на время отречься от роли мужа», – заявил он Консуэло. Он отказался от огромной квартиры на улице Вобан и поселился в небольшой гарсоньерке на рю Мишель-Анж. Желание порвать с Консуэло не уменьшалось, и в то же время он не мог так жестоко поступить со слабой женщиной, которая ему доверилась. Антуан нашёл ей маленькую квартирку на окраине с видом на Монпарнасское кладбище и каждую неделю выдавал определённое содержание – неудержимая расточительность жены не позволяла доверять ей крупные суммы.

Он всецело попал под очарование Нелли де Вогюэ; ему импонировал её аристократизм, он обожал их интеллектуальные беседы, его привлекало её знание тайных правил опасных связей. С другой стороны, представления о святости брака смущали его, приводили в замешательство и не позволяли сделать решительный шаг. Когда Нелли спрашивала его, как он может выносить бесконечную болтовню жены, он включал «мальчика наоборот» и заявлял, что привык к неподражаемому щебетанию «птички с островов».

Совершенно неожиданно у Сент-Экса образовалось свободное время: никаких неотложных дел, никаких невыполненных обязательств. К тому же, что немаловажно, у него остались кое-какие деньги. Переполненный чудесным ощущением свободы, он помчался в Сен-Амор, местечко, знаменитое своими винами и сырами, где у жены Леона Верта Сюзанны имелось собственное шато.

Какие восхитительные поездки по местам детства – ведь Сен-Амор находился всего в сорока километрах от Сен-Мориса, – какие задушевные беседы с таким понимающим другом за бутылочкой крепкого красного вина из винограда «мурведр» или сухого и свежего розового! Восхитительные ощущения хотелось углубить. Невзирая на возражения пожилого, порядком подуставшего Верта, Антуан совершил рывок на «бугатти» в Прованс, где приятно удивил своим появлением Шарля Салля. Тот жил в колоритном строении с башенкой XV столетия, а местные древности всегда нежили провансальскую душу Сент-Экзюпери. В компанию должна была влиться Консуэло, которая ехала в Тараскон на поезде, и дружная компания приятелей отправились её встречать. Но дама вышла в Нарбоне, чтобы перекусить, и поезд отправился без неё. Можно представить, что устроила Консуэло из-за пропажи «багажа графини Сент-Экзюпери»! К счастью, Антуан по какому-то наитию узнал и сумел востребовать чемоданы жены.

Скоро к друзьям присоединился Анри де Сегонь, и все вместе они отправились в сердце края: в старую столицу Прованса Сен-Жиль, в его древнюю романскую церковь.

Такие волнующие приключения были благодатны для души, но чрезмерны для тела.

Последствия аварии явственно давали о себе знать, а чревоугодие усугубляло их проявления. Антуан вынужден был отправиться на курорт Виши для лечения целебными водами. Там он узнал о подписании «Мюнхенского сговора» – соглашения между Германией, Великобританией, Францией и Италией, подписанного в ночь с 29 на 30 сентября 1938 года. Война в Европе, которую Гитлер хотел спровоцировать, была отложена. Великобритания и Франция дали понять чехословацкому правительству, что страна должна пожертвовать Судетской областью. Если требования Германии будут отклонены, никакой помощи ожидать не стоит. Чтобы избежать войны, Чехословакия приняла условия ультиматума.

Тысячи французов готовы были прикрыть свой стыд утлым фиговым листком соглашения. Немногие испытывали глубокое внутреннее унижение из-за позорной сделки, и в их числе был Антуан. «Смысл жизни» – одна из серии статей, опубликованных Сент-Экзюпери сразу же после «Мюнхенского сговора» 1938 года, под общим названием «Мир или война». Содержание этих статей почти полностью использовано им в книге «Земля людей».

Чтобы разобраться с тем, что происходит со страной «Шиллера и Гёте», писатель вместе с приятелем на своём «бугатти» проехал почти всю Германию. Впечатление от государства, выбравшего вождём Гитлера с его концепцией «сверхчеловека», сложилось тягостное. Сент-Экзюпери понял: война неизбежна.

К этому времени он переселил Консуэло в загородное поместье «Ла Фейре» – «Зелень». Может быть, он стремился насколько возможно удалить жену из светской жизни. Несмотря на пренебрежение мнением общества, ему вряд ли нравились её пьяные разоблачения его мужской несостоятельности. Темпераментная и неукротимая мадам де Сент-Экзюпери кричала на одном из приёмов: «Это все из-за твоих полетов, травм, переломов! А я должна жить как монашка?!»

«Ла Фейре», окружённое плодовым садом и чудесным парком с водоёмом, сразу его очаровало, и он снял его на гонорар, полученный за книгу. Но сам только изредка приезжал туда на мотоцикле: ему не нравились гости, которые собирались у жены, не нравилась и общая богемная атмосфера. «Мы не вернулись к совместной жизни, но и не развелись окончательно, – рассказывала Консуэло. – Новая жизнь – полухолостяка, полуженатого – ему нравилась. Он жил в своей холостяцкой квартирке, а я в деревне».

Консуэло не была создана для одиночества. Она поступила работать на испаноязычный канал радио – мелькание лиц, событий, впечатлений… Разъезд с мужем она всем вокруг в навязчивых откровениях объясняла тем, что он импотент.

А Антуан, устроив жену как можно удобнее, вместе с Анри Гийоме в июле 1939 года снова пересёк Атлантический океан. Нью-йоркское издательство пустило в производство его последнюю книгу еще до того, как она была закончена. В последнюю минуту писатель успел включить в американское издание отдельную главу «Человек и стихия». Впоследствии успех книги был огромен. К тому же американцы раскопали, что Антуан – потомок Жоржа-Александра-Сезара де Сент-Экзюпери, борца за американскую независимость. Под начальством графа де Грасса знаменитый прадед писателя принял участие в высадке на побережье штата Вирджиния, а затем участвовал во взятии Йоркстауна. Теперь Сент-Экс приветствовался не только как прославленный литератор, но и почти как национальный герой. В его честь устраивались приемы, коктейли, его приглашали выступать по радио, он надписывал в книжных лавках десятки экземпляров своей книги, ему не давали ни минуты покоя. Он принимал эти знаки внимания с какой-то застенчивой радостью. Американцы были покорены немного детской улыбкой этого великана.

Сент-Экзюпери был буквально завален всякими предложениями. Но он категорически отказывается делать что-либо наспех – был очень требовательным к себе: «Мы существуем в наших книгах. Речь о том, чтобы существовать достойно. Вот и всё… Если я натыкаюсь где-нибудь на цитату из своей книги, непременно оказывается, что цитируют именно ту фразу, которую я переписывал 125 раз… не вложить себя в свой труд – это для меня недопустимое малодушие».

Писателя пригласили посетить лётную школу в Вермонте, и он после данного в его честь обеда с удовольствием рассказывал курсантам о своих воздушных приключениях. Один из слушателей оставил такие воспоминания о Сент-Экзюпери. «Он удивил меня своим ростом, слишком высоким для француза, хотя я знавал много высоких людей. У него были тёмные волосы, но он заметно лысел. Полноватый, с круглым лицом, он напоминал мне добросердечного монаха с выбритой тонзурой. Взгляд тёмных глаз был очень внимательный. Он говорил смешно шепелявя, и его шепелявость как-то абсурдно не гармонировала с его комплекцией».

Но вскоре приходящие из-за океана упорные слухи о готовящейся войне стали мешать писателю беспечно радоваться жизни. Из Нью-Йорка Антуан постоянно звонил в Париж, он был очень встревожен судьбой своей семьи и своей страны.

Лётчик, капитан запаса Антуан де Сент-Экзюпери, был мобилизован. Но многочисленные катастрофы и издевательство над организмом не прошли даром: он был признан врачами негодным к несению летной службы. Его назначили инструктором молодых летчиков, хотя он рвался в небо. Всеми правдами и неправдами тридцатидевятилетний Сент-Экзюпери добился права летать и был зачислен в группу дальней разведки. Но самостоятельно, без посторонней помощи, он не мог надеть на себя парашют ввиду анкилоза[25] плеча. В первый раз он едва ускользнул от истребителей, во второй – сдал кислородный прибор, и ему пришлось спуститься на опасную для безоружного разведчика высоту, в третий – отказал один из моторов. Разведывательные полёты продолжались до перемирия Франции с Германией в 1940 году.

Тем временем Консуэло пребывала в смятении. «Моя мама, жившая в Сальвадоре, велела в телеграмме, чтобы я как можно быстрее бежала из Европы и вернулась домой как послушная маленькая девочка.

Я сообщила мужу об этой телеграмме. Впервые он умолял меня, плача как ребенок, оставаться во Франции, что бы ни случилось. Я не должна его покидать: если я уеду, он почувствует себя беззащитным и его подстрелят во время первого же боевого вылета, ведь он не будет больше дорожить жизнью».

Самоотверженная женщина осталась в «Ла Фейре».

Французы заняли позицию выжидания – это состояние получило название «Странной войны». Как и их союзники-англичане, они были уверены, что им удастся достичь компромисса с Германией, не вступая в открытые военные действия. Они магически верили в свою оборонительную «линию Мажино» (по имени военного министра) – чудо фортификационной мысли того времени протяженностью около 400 км – 5600 долговременных оборонительных укреплений, 70 бункеров, 500 артиллерийских и пехотных блоков, около 500 казематов, блиндажи и наблюдательные пункты. На её строительство ушли, по разным источникам, от 5 до 7 миллиардов франков. Укрывшись за «линией Мажино», французы безмятежно наблюдали за тем, как немецкая армия набирается новых сил. Но выжидательная политика обернулась для Франции поражением. «Странная война» закончилась 9 апреля 1940 года, когда Германия, умело дезинформировав французов, оккупировала Данию и Норвегию, а 10 мая вторглась в Бельгию и Голландию и ударила по северо-востоку Франции.

Миф о несокрушимости «линии Мажино» очень скоро был развенчан. Фашисты пробились сквозь густые заросли Арденн, через труднопроходимые горные отроги и ударили по слабо укрепленному участку линии. 10 июня 1940 года Италия, союзник Германии, объявила войну Франции, «рука, державшая кинжал, нанесла удар в спину соседа», – узнав об этом, сказал Франклин Рузвельт. Франция вынуждена была на севере оказывать сопротивление немецким войскам, а на юго-востоке отражать нападение их союзников, итальянской армии.

Премьер-министр Поль Рейно произнёс по радио речь: «Мы будем защищать Париж, драться за каждый квартал, каждый дом…» и тут же вместе с правительством эвакуировался в Бордо. На набережной д'Орсэ жгли архивы Министерства иностранных дел. Париж был объявлен открытым городом. 14 июня немцы вошли в столицу; Франция капитулировала. Поль Рейно, намеревавшийся продолжать борьбу, вынужден был уступить власть маршалу Филиппу Петену, а тот приказал немедленно начать переговоры с германским командованием о заключении перемирия. Именно тогда впервые прозвучало слово «сотрудничество» (фр. collaboration) именно в смысле сотрудничества с врагом, что породило понятие «коллаборационизм».

В мире бесконечных политических предательств Антуану было неуютно. Особенно он переживал за родных. «Мамочка, – писал он, – чем дольше тянется война и чем больше от нее угрозы и опасностей для будущего, тем сильней во мне тревога за тех, о ком я обязан заботиться… Бедняжка Консуэло… так одинока, и мне ее бесконечно жаль. Если она вдруг решит укрыться на юге, примите ее, мама, из любви ко мне, как дочь».

Капитуляция и последующая оккупация разделили Францию – в географическом, политическом, гражданском плане. Генерал де Голль, провозглашавший из Лондона: «Франция проиграла сражение, но не проиграла войну», был тогда вопиющим в пустыне. Одни ожидали «национальную революцию», другие уходили в подполье, третьи шли служить немцам. Коллаборационизм в глазах большого числа французов был оправдан тем соображением, что раз все пропало, следует опираться на маршала Петена, сформировавшего правительство в Виши – городе-курорте на юге Франции. Маршал надеялся выторговать у немцев приемлемые, не очень тяжелые условия мира.

Позиция Сент-Экзюпери, имевшего большой вес в общественном мнении Франции, была весьма важна для всех политических соперников. Но он пока не определился.

Франция вовсе не была слабой и беззащитной: её ВВС включали в себя около 3300 самолётов, 1275 из которых являлись новейшими боевыми машинами. С военного аэродрома «Тулуза – Монтодран» военные лётчики в мае 1940 года совершали разведывательные и боевые вылеты.

Оккупированный Париж

Немцы уже стояли на Сене. Опасность заставляла ответственного Антуана эвакуировать Консуэло на сравнительно безопасный юг. Он добрался до «Ла Фейре» как раз в тот момент, когда горничные его жены заканчивали загрузку небольшого подаренного им «пежо» причудливыми туалетами, мехами и шляпками Консуэло. Сама она прижимала к груди шкатулку с драгоценностями. Грубо вырвав ларец из рук сопротивлявшейся и сквернословящей женщины, Антуан закопал его в саду, а автомобиль загрузил бочками с бензином. Таким образом ему удалось доставить жену в безопасный По. Почему По? Консуэло рассказывала, что муж объяснял это так: «В По на бронированных грузовиках вывозят золотой запас Франции. Ты поедешь следом за одним из этих грузовиков и всю дорогу будешь держаться за ним, потому что немцы ни за что не станут бомбить золото Франции. Они хорошо информированы и знают, что его перевозят в надежное место. Так они будут знать, где его искать после переговоров. В их интересах сохранить золото».

Сам Сент-Экзюпери лишился своего имущества, в том числе верного «сото» и, уже безлошадный, на поезде добрался до Марселя. Оттуда было рукой подать до Агея, где его ожидала встреча с матушкой, сестрой и всеми близкими. Агей давно стал для Антуана родным домом, ему здесь свободно дышалось, легко писалось – было хорошо. Совсем рядом, что немаловажно, нашла убежище от фашистов Нелли де Вогюэ с братьями её мужа. Недавно было найдено и опубликовано письмо к Нелли, в котором Антуан писал: «Я – давно импотент не только в жизни, но и в литературе. И только твои усилия делают меня мужчиной, пусть даже ненадолго. А писать я могу только тогда, когда ощущаю себя мужчиной. Молю тебя, оставайся в моей жизни…»

Может быть, именно в этих словах разгадка творчества Сент-Экзюпери – слова и тексты рождались благодаря душевному непокою, лирическому волнению сердца.

Скоро к небольшому обществу присоединился муж Нелли, морской офицер (бывший однокашник Антуана), недавно встречавшийся с де Голлем и обрисовавший генерала исключительно чёрными красками.

Антуан разрывался между «роскошью человеческого общения» и желанием погрузиться в создание своего нового произведения: он писал философскую притчу «Цитадель». Но для её завершения нужны были годы, если не десятилетия. А обстоятельства требовали принятия решений – на чьей он стороне. Ведь у писателя было имя, которое всем партиям не терпелось поэксплуатировать.

Шарль де Голль

Несколько раз Сент-Экзюпери ездил в Виши, но с каждой поездкой всё более разочаровывался в политике вишистского правительства. Но и де Голль в стремлении не только добиться победы над Германией, но и политической власти во Франции, не был ему близок. Поэтому писатель не принял ни непримиримости генерала де Голля, ни соглашательства маршала Петена. Внимательно оглядевшись, он нашёл только одного союзника Франции и спасителя мира – Соединённые Штаты Америки.

С возмущением писатель узнал о своём неожиданном назначении в «Национальный совет» правительства Виши; его даже заранее не поставили об этом в известность.

Он продолжал летать, хотя, грузный и неповоротливый, плохо годился в лётчики тех лёгких самолётиков, которые водил. Пилотируя высотный разведчик «Блох», он снова наслаждался скоростью и свободой. За знаменитый полёт над горящим Аррасом, положенный в основу повести «Военный лётчик», писатель получил орден Военного креста с пальмами. Скорбь и ярость вызвал у него вид замка Агей, лежащего в развалинах.

И, как в сказке, пришла телеграмма от его нью-йоркских издателей с приглашением получить гонорар за книгу «Ветер, песок и звёзды». Было продано четверть миллиона экземпляров, книга получила Национальную премию, так что автора ожидала существенная сумма.

На его решение уехать в США сильно повлияла встреча с Леоном Вертом. Тот, опасаясь проявлений антисемитизма, укрылся в Сен-Аморе близ Тура, в загородном доме своей жены. Им повезло, что дом оказался в свободной зоне. А на оккупированной территории уже начались преследования евреев: запреты на работу, специальные разрешения на передвижения и пр. Верт настойчиво уговаривал друга отправиться в США, чтобы объяснить американцам, насколько большое значение имеет сопротивление фашизму для всего мира, а не только для Европы.

И другой друг Антуана, Шарль Салль, дал ему такой же совет.

Теперь дело было за малым: получить от правительства Виши разрешение на выезд, которое, как ни странно, было сравнительно быстро дано. Не исключено, что и здесь помогла Нелли де Вогюэ.

Перед отъездом он приехал попрощаться с матушкой в деревушку, где она нашла пристанище после разрушения Агея. В качестве прощального подарка он оставил ей портативное радио – чтобы она знала, что творится в мире. Мари де Сент-Экзюпери взяла подарок, сдерживая слёзы, и сердце подсказало ей острой болью, что, вероятно, она больше не увидит своего любимого Тонио.

Эта встреча матери с сыном стала последней.

Дорога в Штаты проходила через знакомые Антуану места: Марсель, Алжир, Рабат, Касабланка. Везде он узнавал своё прошлое; всюду встречал приятелей и хороших знакомых. Из Танжера путь скитальца лежал в Лисабон, откуда судно должно было доставить его в Америку.

Казалось бы, цель близка, можно успокоиться, отдохнуть. Но сомнения в правильности своего решения не отпускали писателя. «Редко видел я людей, находящихся в таком нетвёрдом состоянии духа», – вспоминал один видевший его в это время знакомый.

Особенный надлом чувств вызвало настигшее Антуана известие о гибели его самого душевного друга Анри Гийоме. После объявления войны с Германией тот просил, чтобы его направили в воздушную боевую часть в качестве охотника за вражескими самолётами. Он родился в Шампани, восточной провинции, сильно пострадавшей «от швабов» во время Первой мировой войны. Лётчик писал президенту Air France: «Вы понимаете мое нетерпение, мой генерал, потому что я с Востока». Но ему было отказано из-за его возраста (37 лет) и отсутствия опыта в военных операциях. Тем не менее Гийоме сумел пробиться в авиационные войска.

27 ноября 1940 года, когда он летел над Средиземным морем, примерно в 90 километрах от африканского побережья, его «Фарман», легко узнаваемый по оранжевым «полосам перемирия», нанесёнными немцами, был атакован итальянским охотником. Радиостанция Туниса приняла последние сигналы, посланные радистом самолёта: «Нас обстреляли! Самолет в огне! SOS!..»

Paris-Soir от 2 декабря с печалью провозгласила: «Франция, потеряв Анри Гийоме, теряет своего величайшего пилота». Исчезновение Гийоме стало трагической вехой и в жизни Антуана, который с тех пор всегда говорил, что у него больше нет друзей. «…Теперь все они умерли, – писал он Нелли де Вогюэ, – и мне не с кем больше делиться рассказами. Вот он я, беззубый старик, сам с собой пережёвывающий воспоминания… Если ты знаешь так мало моих друзей, это потому лишь, что все они умерли…» И завершал свой крик души: «Скажи, если мне нужно вернуться, и я сразу же вернусь».

По-видимому, таких слов не последовало, потому что 31 декабря 1940 года пароход «Сибони» доставил писателя в Нью-Йорк.

После прибытия в Соединенные Штаты Сент-Экзюпери добавил дефис к своей фамилии заявив, что его раздражает, когда американцы обращаются к нему «мистер Экзюпери».

А что же Консуэло? Конечно, она не пропала, но пришлось претерпеть лишения, как и другим беженцам. Сначала она прибилась к молодёжной артистической компании, затем поселилась с какими-то военными, оставшимися после перемирия не у дел. Все голодали и отчаянно нуждались в самом необходимом. Однако Консуэло, как и прежде, пользовалась большим успехом и даже получила, по её словам, несколько предложений руки и сердца. Отправляясь в Америку, Антуан намеревался проститься с женой. Она всем рассказала о том, что её знаменитый муж приехал за ней, чтобы забрать в Нью-Йорк. Но Антуан только довольно холодно попрощался, оставив её на произвол судьбы в разорённой стране. Женщина была на грани потери рассудка. «Некий майор, внезапно растроганный моей хрупкостью, моим безумием, потрясенный невероятной любовью, которая разрывала мне сердце, хотел спасти меня… Я спросила его, как я очутилась в поле, потому что сама ничего об этом не помнила. Он рассказал, как принес меня сюда, спящую, на руках, вымыл мне голову, заставил меня выпить чистой воды и пел мне песни, пока я снова не забылась спокойным сном».

Сент-Экзюпери тоже не страдал в одиночестве. Он не только выступал по радио с воззваниями к молодым американцам и эмигрантам из Франции, призывая сплотиться против фашизма; он являлся признанным авторитетом во многих областях: был известен своими полётами, не менее знаменит книгами, обаятелен, имел графский титул – ему были всюду рады, везде прислушивались к его мнению. 14 января 1941 года на авторском обеде в отеле Astor, в присутствии около полутора тысяч человек, он с опозданием получил свою Национальную книжную премию за книгу «Ветер, песок и звезды», присуждённую годом ранее, когда он с отчаяньем наблюдал за уничтожением французской армии.

Несмотря на признание, Антуан пребывал в депрессии и страдал от отсутствия понимающей близкой души. Америка ему не нравилась, здоровье было подорвано, шла война, и он тосковал по любимым родственникам. В этом состоянии он решил вызвать в Нью-Йорк Консуэло. Она с готовностью отправилась в Америку после невероятных приключений в Южной Франции, которые позже описала в своих «Мемуарах» и в книге «Оппед» – «В царстве скал». Действительно ли она пережила описанное или книга стала безвкусным плодом её буйного воображения, неизвестно.

Муж встретил Консуэло очень холодно, после годовой разлуки в нём ничто не встрепенулось; им было не о чём говорить. Его интересовало только одно: не давала ли она интервью прессе. Он находился в исключительно уязвимом положении: его осуждали и голлисты, и вишисты, и он боялся, что супруга, с её «языком гадюки» ляпнет что-нибудь неуместное. Антуан сразу изложил ей свои устоявшиеся взгляды на их брак: «Вы моя жена, моя дорогая жена, я дорожу вами каждую секунду своей жизни. Надо, чтобы вы смогли понять меня, как мать понимает сына. Мне нужна именно такая любовь».

Чтобы обеспечить себе относительный покой, Сент-Экзюпери поселил жену вдали от его собственной квартиры, не сознавая, как это жестоко.

Хедда Стерни

Его окружал целый букет красивых женщин, среди которых он не только глазами, но интуитивно выбрал довольно известную художницу румынско-еврейского происхождения, принадлежавшую к кругам сюрреалистов, Хедду Стерни (1910–2011). Самодостаточная, независимая она демонстрировала огромную артистическую и личную целостность и тем привлекла писателя. Однако «…после свидания с Антуаном я бежала ко второму любовнику, чтобы, наконец, утолить свою страсть. Но отказаться от встреч с Сент-Эксом не могла». Позже именно художница посоветовала ему использовать собственные рисунки для иллюстрации книги «Маленький принц».

В киношных кругах он снова повстречался с Анабеллой – Анн-Мари из прогремевшего фильма. Встреча с очаровательной женщиной, как всегда, стала мощным созидательным стимулом: разрозненные мысли обрели единство, цельность и в декабре 1941 года он начал писать повесть «Военный лётчик», призванную вдохновить французов на освобождение родины от захватчиков. Он уже знал, что и как поведает неравнодушным читателям, как высечет в их душе искру понимания, сопереживания… Но подводило здоровье: бессонные ночи, чревоугодие, неумеренные возлияния в компании приятелей привели к холециститу. Сент-Экзюпери был госпитализирован и перенес болезненные процедуры по умиротворению желчного пузыря. Анабелла сидела у его постели и старалась отвлечь от нестерпимых приступов боли[26].

Весной 1942 года подлечившийся писатель по приглашению канадского издателя Бернара Валикетта отправился в Монреаль. Он намеревался прочитать лекцию о своем участии в войне, защищая против многочисленных полемических выпадов главную мысль: необходимость объединения всех прогрессивных сил Франции. Предполагалось, что он пробудет в Канаде два дня, однако возникли неполадки с обратной визой. Это задержало писателя в Монреале на полтора месяца. Он жил в гостинице Виндзор, куда к нему приехала Консуэло, поначалу оставшаяся в Нью-Йорке.

В этот унылый и тревожный период ожидания Антуан взялся за перо. Но взывал он не к Анабелле, даже не к Нелли де Вогюэ: сейчас избранницей его сердца стала женщина особенная – Наталья Павловна Романова (1905–1981), известная как Натали Палей (Пэле). Внучка императора Александра II, дочь младшего брата царя Александра III великого князя Павла от его морганатического брака с Ольгой Валерьяновной Пистолькорс (урожд. Карнович). В 1915 году Ольга и её дети получили от Николая II княжеский титул Палей.

Отец и брат Наташи единственно за принадлежность к дому Романовых были заключены большевиками в Петропавловскую крепость. Двенадцатилетняя княжна, носившая отцу передачи, подверглась глумлению охраны и групповому изнасилованию. Её отца расстреляли во дворе Петропавловской крепости, а брата Владимира живым сбросили в шахту в Алапаевске вместе с другими Романовыми. «Моя юность омыта кровью революции», – впоследствии говорила Натали.

Ольга Палей с двумя дочерями сумела бежать через Финляндию в Швецию, затем перебралась в Париж, где укрывались многие друзья и родственники. У семьи был собственный особняк в Булони и небольшой капитал, оставленный предусмотрительным Павлом Александровичем. Булонский дом княгиня продала, заменив скромным домиком в Париже. Но скоро жить стало не на что. Наташа приняла решение стать манекенщицей. В то время профессия считалась «низкой», и княгиня-мать пришла в ужас, полагая, что этим дочь разрушит свою жизнь. Но красота, изысканность и безупречные манеры девушки выгодно выделяли её из сонма эффектных простеньких «звёздочек». Дизайнер, кутюрье и основатель модного Дома Люсьен Лелонг не только сделал Натали ведущей манекенщицей, но и предложил стать его женой. В высших кругах русской эмиграции брак княжны с Лелонгом безусловно осуждали, но зато все великие фотографы своего времени бились за право запечатлеть на плёнке её прелестное лицо; она задумчиво смотрела на злопыхателей с обложек всех модных журналов. Мадам Лелонг продвигала одежду самых престижных модных домов Парижа – в то время демонстрации происходили не на подиуме, а на дому у какой-нибудь светской дамы; приглашались её приятели и знакомые. Популярность Натали возрастала с каждым днём. Ее супруг посвящал ей свои новые коллекции, а парижский бомонд подражал ее умению безупречно вести себя в любых обстоятельствах.

Заработки дочери позволили её матери не думать о хлебе насущном, а написать и опубликовать книгу воспоминаний о жизни в России в 1916–1919 годах («Souvenirs de Russie»).

Н.П. Палей

Дружба Натали с харизматическими мужчинами нетрадиционной ориентации (Люсьен Лелонг, Серж Лифарь, Жан Кокто, Джон Чепмен Уилсон и др.) объяснялась психологической травмой, полученной в ранней юности. Она отнюдь не стремилась к сексу, а предпочитала сентиментальные платонические отношения. Выдающиеся представители авангардного искусства в свою очередь дорожили возможностью продемонстрировать близость с ослепительно красивой женщиной.

Э.М. Ремарк писал о ней в дневнике: «Наташа П. Красивое лицо, серые глаза, стройная, как подросток. Несколько слов, флирт, нежная кожа лица и губ… Красивое, чистое, сосредоточенное лицо, длинное тело – египетская кошка. Вначале возникает ощущение, будто ты влюбился в пуму…»

Драматическая история Натали Палей заслуживает отдельного рассказа, но для нас интерес представляет её роль в жизни Антуана.

Точных сведений об их знакомстве не сохранилось. По-видимому, он встретил загадочную русскую княжну в 1941 году в Нью-Йорке на съемках «Южного почтового». Их сразу потянуло друг к другу. Впоследствии Натали признавала, что у нее были ночи любви с Сент-Экзюпери, но с ним гораздо интереснее было разговаривать: «Мы могли часами лежать в постели, пить шампанское. Он так интересно рассказывал о своих полетах, что, казалось, летишь вместе с ним. Ах, эти „полеты“ с Тони были ничуть не хуже, чем секс с более искушенным мужчиной».

Антуан в Монреале очень нервничал, опасаясь, что его могут не пустить в Америку. Выздоравливая после очередного приступа холецистита, который он купировал белладонной, писатель создал цикл из семи писем любимой. Эти письма достойны того, чтобы занять почётное место в его литературном наследии – настолько они очаровательны и одухотворены. Нельзя пройти мимо и не процитировать из них хотя бы некоторые, особенно проникновенные места.

Письмо 1: Сделай так, чтобы я любил. Станьте мне необходимой, как свет.

Письмо 2: Сразу скажу тебе правду: у меня было много любовных историй, если только можно назвать их любовными. Но я никогда не предавал значимых слов. Никогда не говорил просто так: «люблю», «любимая», лишь бы увлечь или удержать. Никогда не смешивал любовь и наслаждение. Я даже бывал жесток, отказывая в значимых словах. Они срывались с губ три раза в жизни. Если меня переполняла нежность, я говорил: «я полон нежности», но не говорил «люблю»…. Я сказал тебе «любимая», потому что это правда. Не сомневаюсь, что больше никогда и никому не скажу этого. Озарения сердца редки. Я встретил любовь, может быть, последнюю.

Письмо 3. …Мне так хочется любить вас. Сейчас я совершенно спокоен, необыкновенно мил и лежу на подушке совершенно ручной – но недавно, мечтая о тебе, страшно злился на заточение. Бессонные ночи долги. А когда ты один, не гаснет и желание. Вот и воображаешь, воображаешь, а что – я тебе никогда не скажу. Я в плену твоего естества, и ты щедра ко мне. Я умираю от жажды. Но опять начались боли, и этим вечером я совершенно безгрешен, я сама нежность. А как хорошо было бы чувствовать твою руку у себя на лбу. Удивительно хорошо, любовь моя.

Письмо 4. Любовь моя, поверьте, что на самом деле я попрошу у вас совсем не утешения, а сердечного покоя, без которого не могу ни жить, ни творить. И еще света, молочного и медового, которым вся вы светитесь: расстегнешь ваше платье – и сразу рассвет. Рассвет, моя радость, моя любовь, мне необходимо насытиться вами. Знаешь… желание, оно не уснуло. Кроткий малыш на подушке – картинка весьма обманчивая. Мои помыслы не так уж невинны. Стоит тебе положить руку мне на лоб, как я схвачу ее, и ты попалась. Будь настороже – я хитер и коварен. Лежу с закрытыми глазами, чтобы придать тебе смелости, но на самом деле я их только прикрыл и сквозь ресницы наблюдаю за тобой… Если ты подойдешь к постели слишком близко, я обхвачу тебя обеими руками, словно дерево, и не упущу сладких плодов. Мне так нужна ложбинка у твоего плеча, я прижмусь к ней щекой. Нужна твоя грудь, чтобы вить любовь.

Письмо 5. Любовь моя, моя любимая, я обрел благодаря тебе покой. Обрел в тебе кров. Обрел доверие, а теперь терзаю ожиданием. Причиняю боль, выматываю. Меня нет с тобой день за днем, я нарушаю все свои обещания, хоть и не по своей воле. Я заслуживаю, чтобы ты обо мне забыла. Заслуживаю, чтобы больше не ждала. Заслуживаю одиночества. А я, хоть и не могу пересечь без визы границу, люблю тебя с каждым днем сильнее. С каждым днем становлюсь несчастнее. Разучился даже тебе писать. Жестоко увидеть рай и тут же потерять. Очень устал. Антуан.

Я люблю тебя слишком сильно, сомнений нет. Страдаю всем существом. Я болен от ожидания. Ты мне нужна. Необходима. Как воздух. Как дневной свет. Умоляю вас, когда мы увидимся, обнимите меня. Убаюкайте. Успокойте. Помогите. …Умоляю, любите меня, когда я вернусь.

Письмо 6. … Моя жена. Вышло так, что в мое отсутствие она распечатала твою телеграмму, подписанную полным именем. Я не сразу узнал об этом. А когда узнал, почувствовал себя виноватым. Не по отношению к ней (мы давно живем врозь). Я виноват перед тобой. Невыносимо, если вдруг из-за меня поползут компрометирующие слухи. Я едва ли уговорю ее молчать, тем более при таких обстоятельствах.

Письмо 7. Я так остро чувствовал твою любовь вопреки всей нескладице жизни, что не могу из-за недоразумения – если оно было – принять твое молчание… Прошлое письмо не отличалось ясностью и в другом отношении. Речь не шла о необходимости опасаться «моего дома». В «моем доме» вот уже четыре года мы живем каждый своей жизнью. После злосчастного происшествия с телеграммой – а оно не было даже следствием нескромности – я страшно мучился.

Если не позвонишь, я останусь со своим недоумением, но никогда больше не потревожу тебя (не подумай, что «я удаляюсь, преисполненный собственного достоинства», ты можешь увидеться со мной, когда захочешь, просто я больше не буду тебя тревожить).

Причина недоумения проста: честное слово, я понимаю, что жить со мной невозможно (я себя знаю), но во всех остальных отношениях я не сделал ни единого движения, не сказал ни единого слова, за которое мог бы краснеть.

Ещё одно романтическое чувство, давшее мощный стимул творчеству писателя.

Ещё в 1941 году писатель получил от своего американского издателя диктофон – аппарат, гораздо более удобный для работы по ночам, чем пишущая машинка.

В феврале 1942 года в США вышло американское издание «Полёта над Аррасом» («Flight to Arras») Сент-Экзюпери. В том же году книга появилась во Франции под названием «Военный лётчик». К её публикации приложили руку Анри де Сегонь и Льюис, сын старого друга и первого издателя Сент-Экзюпери Гастона Галлимара. По требованию оккупационных властей повесть была запрещена. В 1943 году в Лионе участники движения Сопротивления осуществили её подпольное издание.

Но изданная книга явилась оружием обоюдоострым. Сент-Экзюпери писал в дневнике, что был вне себя от ярости: его враги в выступлениях цитировали «Военного лётчика» в перевранном виде! Они извлекали из книги аргументы в пользу своей рыхлой и тупой политики!.. «Что бы вы ни имели в виду, всякие мерзавцы начинают за вас цепляться и размахивать вами. Все дезертиры, все банкроты, отсиживающиеся в Южной Америке, объявили себя голлистами. Это придавало им весу. Улитки-коллаборационисты ссылались на „Военного лётчика“, безбожно перевирая его…»

После окончания и выхода в свет этой книги писатель переживал упадок сил и творческий застой. Казалось, ничто не могло вывести его из этого летаргического состояния. Однажды, сидя в ресторане со своим американским издателем Куртом Хичкоком, он не поддерживал разговор и что-то мрачно чертил на салфетке. Хичкок поинтересовался, что он рисует. «О, ничего особенного, всего лишь маленького друга, которого я ношу в своём сердце», – ответил Антуан.

Поистине, слово было Богом. Оно натолкнуло издателя на мысль, которая скоро стала делом: он предложил печальному автору написать в качестве своего рода терапии детскую книжку про этого маленького друга. Так из отчаяния писателя родился очаровательный «Маленький принц».

Этот образ постоянно возникал рядом с Антуаном: то смутные воспоминания детства, то трое маленьких племянников, то спящий польский мальчик… После спасения из пустыни что-то всколыхнулось в душе Экзюпери, и именно тогда он начал набрасывать на каких угодно обрывках бумаги Маленького принца в широком плаще.

Книга должна была появиться к Рождеству. Но Сент-Экзюпери не знал, как писать детские истории. Хорошо, что ему помогла мудрая женщина – Элизабет Рейнал, прекрасная франкоязычная жена одного из издателей, которая вселяла в него веру в свои силы, а позже познакомила с Сильвией Гамильтон (1910–1994), молодой и очень привлекательной нью-йоркской журналисткой. Антуан не говорил по-английски, она – по-французски, однако у них началась короткая и интенсивная романтическая дружба. Сент-Экзюпери читал Сильвии наброски сказки и был уверен, что она понимает его как никто другой, несмотря на то, что общались они посредством мимики и жестов. Антуан, работая, проводил целые дни в роскошной квартире Сильвии. Если они не ужинали дома, то отправлялись в шикарные места Нью-Йорка, например в Клуб 21; Антуан – наивысшая степень близости и понимания – позволял богатой молодой женщине приглашать себя.

Писатель рисовал иллюстрации к будущей книге, используя в качестве моделей мягкие игрушки, собаку хозяйки или саму Сильвию. Она рассказывала, что знаменитая фраза Лиса: «Слова только мешают понимать друг друга» подсказана ею. Очевидцы подтверждали, что и сентенция: «Человек чётко видит только сердцем», тоже принадлежит Сильвии[27]. С ней Антуан впервые за много лет ощутил семейное тепло и уют, но одновременно понял, что поступил слишком жестоко с Консуэло: он возвратился «к той, которая терзала его все больше» и переселил её в один дом с собой. «Мое новоселье прошло очень весело, – вспоминала женщина. – Муж привел нескольких друзей, и мы приятно провели время. Переезд многое изменил. Тонио теперь заходил ко мне каждый вечер перед сном, чтобы доказать мне, что он ежедневно возвращается в свою клетку… Иногда он звонил по телефону, читал только что написанные страницы и рассказывал мне о будущем так, словно нам предстояло окончить свои дни вместе».

Но прошедшая разлука не прошла даром. Супругам было необходимо выстраивать заново свою близость, и это было нелёгким делом.

Однажды он явился с большой коробкой под мышкой; в ней оказался щенок бульдога серой масти, испуганный и дрожащий. Это был подарок Консуэло, лишившейся своего любимого Ютти. Щенка нарекли Ганнибалом.

Шли дни, и Антуан постепенно всё больше погружался в свою сказку. Чтобы не отвлекаться на общение с надоедливыми шапочными знакомыми, писатель снял в Нортпорте виллу Бевин-Хаус и поселился там с Консуэло. Вернее, она выбрала это роскошное поместье среди тростников и лагун. «Я хотел хижину, а поселился в Версальском дворце», – раздражённо заметил Антуан. Но уже через несколько дней он оценил расположение и удобство нового жилища. «Он был по-настоящему счастлив в Бевин-Хаусе, – позже вспоминала Консуэло. – Мы окрестили поместье Домом Маленького принца. Тонио много времени проводил на чердаке, который я для него оборудовала».

С годами его эксцентричность возросла. Писал он преимущественно ночами, причём напряжённо работающий мозг постоянно требовал реальной земной пищи. Консуэло за ночь приходилось организовывать мужу несколько перекусов. Кроме того, Сент-Экса переполняла потребность немедленно поделиться написанным с внимательным слушателем, и он мог среди ночи позвонить другу или издателю, чтобы узнать его мнение о только что созданном.

Антуан Сент-Экзюпери в 1940-е гг.

Совсем обходиться без общества писатель был не в состоянии: в стремлении к одиночеству и одновременно в потребности общаться с друзьями проявлялась противоречивость его натуры. Он шёл на компромисс, приглашая только приятных ему людей – например, Андре Моруа с женой. Но ближе к полуночи Антуан, как Золушка, оставлял общество: «Я должен работать».

Всё лето и осень 1942 года – время, когда Сент-Экзюпери работал над «Маленьким принцем», – Консуэло считала самым счастливым периодом их брака. Пусть вынужденно, пусть ради работы – но её муж был с ней. Иногда, в хорошие дни, она, уже утратившая прелесть юности, втайне надеялась, что время пришло и Сент-Экзюпери, наконец, выполняет свое обещание никогда ее не покидать.

«Маленький принц» – поэтичная история о встрече мальчика, покинувшего астероид Б-612, и летчика, чей самолет разбился в песках Сахары; она написана взрослым Антуаном для маленького Тонио. Вряд ли стоит пересказывать сюжет этого небольшого произведения – даже самым отъявленным книгоненавистникам он известен. Впрочем, сказку и невозможно пересказать без утраты свойственного ей очарования.

Эта сказка-притча адресована также и взрослым, которые ещё не вполне утратили по-детски непосредственный взгляд на мир и способность фантазировать – как, например, Леон Верт, которому она посвящена. В ней всё – нежность и грусть, воспоминания о прошлом, сожаления о потерянном счастье, страх одиночества.

Маленький принц – это символ человека – странника во вселенной, ищущего скрытый смысл вещей, событий и собственной жизни. Не найдя того, что искал на маленьких планетах, он отправился на Землю, и первая, кого он встречает – Змея. В сказке она стережет источники мудрости или бессмертия, соединяет в себе чудодейственную силу и горестное знание судьбы человеческой. Она указывает герою дорогу к людям, уверяя при этом, что «среди людей тоже одиноко».

Пустыня – это символ духовной жажды. Её испытывают и Маленький принц, и лётчик. Мысли героя плавно перетекают в размышления рассказчика. То, что только брезжило автору, складывается в простые и чёткие умозаключения звёздного пришельца. Вместе они рассуждают о том, что такое дружба, верность, любовь, прагматизм, гордыня; о том, что истинную сущность можно «увидеть» только сердцем. Но, чтобы сказочный малыш не превратился в резонёра, не стал скучноватым моралистом, появляется Лис, мудрый обитатель пустыни, символ природы, произносящий едва ли не самые важные слова: «Не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил».

Трудно не согласиться с биографом Сент-Экзюпери, изучившим его творчество и жизнь в том, что центральная роль в сказке принадлежит Консуэло: «Роза-цветок сама по себе представляет главную философскую тему повествования; и с самого начала работы… он изображает цветок, имя, которое он дал Консуэло в начале их отношений» (А. Вирконделе). Сказка началась с первого письма 1930 года, адресованного Антуаном будущей жене: «Жил-был на свете маленький мальчик и неожиданно встретил сокровище. Оно было слишком прекрасно для маленького мальчика, его глаза не умели его понять, его руки не умели его держать. Мальчик загрустил». Эта мысль продолжена рассказом Маленького принца: «Знаешь… моя роза… я за нее в ответе. А она такая слабая! И такая простодушная. У нее только и есть, что четыре жалких шипа, больше ей нечем защищаться от мира». Мальчик понял и принял розу со всеми её «шипами». Но тщеславный, капризный и циничный цветок во всех сложностях жизни винил Маленького принца; потому он, бедняга, и улетел.

Маленький Принц. Рисунок Антуана де Сент-Экзюпери

Пустыня много дала герою: он обрёл наконец то, что искал. К нему возвращаются утраченные было ясность и чистота сознания.

В сказке множество иносказаний, недоговорённостей – но тем она и замечательна; каждый находит в ней что-то близкое именно ему, необходимое для себя[28].

Книга писалась в период обострения многочисленных недугов писателя. Он уже почти не мог получать удовольствие от жизни и писал: «Хочу поскорей стать чем-то иным, не тем, что я сейчас. Я потерял интерес к самому себе. Мои зубы, печень и прочее – все это трухляво и… не представляет никакой ценности».

Однако ценность для соперничающих – голлисты и вишисты – групп французов всё ещё представляли имя и авторитет Сент-Экзюпери. Антуан высказался решительно и недвусмысленно: он отказался судить и выносить приговор и тем более принимать ту или иную сторону. Напротив, он призвал французов сплотиться в единый союз и воевать за Францию. В это сложное время ему приходилось объясняться и оправдываться и защищать ту терпимость, которую он желал в себе сохранить.

К весне 1943 года писатель закончил «Маленького принца», посвятив его «Леону Верту. Прошу детей простить меня за то, что я посвятил эту книжку взрослому. Скажу в оправдание: этот взрослый – мой самый лучший друг. И ещё: он понимает все на свете, даже детские книжки. И, наконец, он живёт во Франции, а там сейчас голодно и холодно. И он очень нуждается в утешении. Если же все это меня не оправдывает, я посвящу эту книжку тому мальчику, каким был когда-то мой взрослый друг. Ведь все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит. Итак, я исправляю посвящение: Леону Верту, когда он был маленьким».

Жизнь с Консуэло протекала по пословице: врозь скучно, а вместе тесно. Постепенно оба вплотную приблизились к решению расстаться, особенно болезненному для женщины. Вновь воссоединясь с мужем, она порвала прошлые связи без надежды на восстановление. А тот продолжал переживать романтические увлечения, по крайней мере эпистолярные. В дневнике он писал: «Удивительно все же… как может измениться душевное состояние от обычного письма. Это похоже на воздействие музыки. Вас погружают в стихию Иоганна Себастьяна Баха, и все ваши ощущения меняются. Даже смерть, если она настигнет вас в это время, приобретает совершенно иной смысл. И любой ваш поступок. И любое горе».

Помощь пришла именно оттуда, откуда он её ждал. Известие о высадке войск союзников в Северной Африке вселило в Сент-Экса новые надежды: повоевать за свою страну и снова подняться в небо.

Однако здесь писателя подстерегали многочисленные трудности. Оставался открытым вопрос о его лояльности – «о дурацком назначении в „национальный совет“, о котором я не был даже официально извещен». Самому ему всё казалось недоразумением: если он не давал согласия на это назначение, то «не был обязан официально его отклонить… Тем не менее я тут же по всей форме отказался от него через американскую прессу и радиовещание, после чего уже никто со мной об этом не заговаривал, и я был уверен, что с этой нелепостью покончено». И всё-таки оставалось ещё много формальных моментов, нуждавшихся в урегулировании.

Не менее важным было и установление его «профпригодности». Тяжёлое, грузное, изломанное в катастрофах тело с многочисленными хроническими болезнями плачевно контрастировало с крепкими накаченными мускулами молодых лётчиков. Но, как говорят французы, «очень хотеть – значит иметь».

Весной 1943 года он покинул Соединенные Штаты с американскими войсками, направлявшимися в Северную Африку, чтобы присоединиться к разведке ВВС Свободной Франции в Алжире.

Перед отъездом Антуан встретился с Сильвией Гамильтон. Он оставил ей свой фотоаппарат Zeiss Ikon и рукопись «Маленького принца» (приобретенную позже Библиотекой Моргана в Нью-Йорке). Потом из Алжира он послал ей несколько писем, в которых утверждал, что любовь – самая мощная целительная сила в мире. Последнее, отправленное незадолго до его исчезновения, было иллюстрировано двумя рисунками, изображающими Маленького принца и Овечку.

Консуэло в 1940-е гг.

Длительное сосуществование Антуана и Консуэло опять обнажило их наступившую несовместимость. «Чем дольше я живу, тем полней убеждаюсь: мерещится мне не столько любовь, сколько предмет этой любви, – объяснял своё непостоянство писатель. – На самом деле существуют только пути. И всякий раз подворачивается именно такое существо, которое вступает на один из этих путей. С личностью мне сразу же становится скучно. Каждый человек церковь, в которой можно молиться, но не целый же день напролет! Бог бывает в церкви не всегда…»

Супруги готовились к окончательному прощанию, уже предчувствуя, что им больше не суждено увидеться. Этот болезненный момент упоминается Консуэло в последней главе ее претенциозных «Мемуаров Розы».

Антуану всегда было важно, чтобы жена провожала его в полёт и встречала по возвращении. В одном из ранних писем он мягко сетовал ей, что она не провожает его, как жёны других лётчиков. Но и в этот последний раз Консуэло не выполнила желания мужа: на улице в Нью-Йорке она подверглась хулиганскому нападению и попала в больницу.

Не судьба!

Во время своего почти двухмесячного пребывания в Алжире в 1943 году архитектор Пьер Даллоз, общий знакомый Антуана и Анри де Сегоня, виделся с писателем почти ежедневно. Он замечал, как тот всё более и более углублялся в духовные проблемы. Его тогдашние мысли о Боге, вере, религии, церкви и Храме воплотились на страницах его будущего концептуального труда «Цитадель».

В последнее время возобновились горячие дискуссии по поводу религиозности Сент-Экзюпери. В каком-то своём письме он назвал себя атеистом, и этот шаблон прилип к нему надолго. Действительно, он не накладывал на себя епитимьи, не пребывал в непрестанной молитве, в чтении Евангелия или святоотеческой литературы. Но мог ли быть атеистом мальчик из старой аристократической семьи, трепетавший от церковных песнопений, сын искренне верующей матушки?

В восемнадцатилетнем возрасте Антуан писал матери: «Я только что немного читал Библию. Какая это прелесть! Какая простота и сила стиля! И сколько поэзии! А заповеди, занимающие добрых двадцать пять страниц, – шедевры законодательства и здравого смысла. И всюду нравственные законы раскрываются в их неизбежности и красоте: и это великолепно!» Да, о его сколько-нибудь последовательных христианских убеждениях в сознательном возрасте ничего не известно. Его образ жизни не соответствовал строгим католическим принципам. Но много разных мелочей свидетельствуют о его вере: он охотно сопровождал демонстративно верующую Консуэло в Лурд; он сочинил для неё шутливую, но от этого не менее трогательную молитву; наконец, мог ли неверующий в таких выражениях обращаться к Создателю:

«Господи, я прошу не о чудесах и не о миражах, а о силе каждого дня. Научи меня искусству маленьких шагов.

Сделай меня наблюдательным и находчивым, чтобы в пестроте будней вовремя останавливаться на открытиях и опыте, которые меня взволновали.

Научи меня правильно распоряжаться временем моей жизни. Подари мне тонкое чутье, чтобы отличать первостепенное от второстепенного.

Я прошу о силе воздержания и меры, чтобы я по жизни не порхал и не скользил, а разумно планировал течение дня, мог бы видеть вершины и дали, и хоть иногда находил бы время для наслаждения искусством.

Помоги мне понять, что мечты не могут быть помощью. Ни мечты о прошлом, ни мечты о будущем. Помоги мне быть здесь и сейчас и воспринять эту минуту как самую важную.

Убереги меня от наивной веры, что все в жизни должно быть гладко. Подари мне ясное сознание того, что сложности, поражения, падения и неудачи являются лишь естественной составной частью жизни, благодаря которой мы растем и зреем.

Напоминай мне, что сердце часто спорит с рассудком. Пошли мне в нужный момент кого-то, у кого хватит мужества сказать мне правду, но сказать ее любя!

Я знаю, что многие проблемы решаются, если ничего не предпринимать, так научи меня терпению.

Ты знаешь, как сильно мы нуждаемся в дружбе. Дай мне быть достойным этого самого прекрасного и нежного Дара Судьбы.

Дай мне богатую фантазию, чтобы в нужный момент, в нужное время, в нужном месте, молча или говоря, подарить кому-то необходимое тепло.

Сделай меня человеком, умеющим достучаться до тех, кто совсем „внизу“.

Убереги меня от страха пропустить что-то в жизни.

Дай мне не то, чего я себе желаю, а то, что мне действительно необходимо.

Научи меня искусству маленьких шагов».

Такую проникновенную молитву мог написать только человек, осознавший преходящность бытия, непостоянство вещей; для которого блекнут суетные личностные желания, а самореализация, стремление «достичь чего-то» перестает быть движущей силой жизни.

На страницах нового произведения, которое он писал много лет и которое, по сути, стало его завещанием, Сент-Экзюпери делился своими исканиями и озарениями с будущими читателями. Рассказ вёлся от лица правителя неназванной восточной страны. Он рассуждал о самых разных духовных материях. Эти рассуждения подаются в форме притч, воспоминаний, наставлений и других подобных способов. Причём временами повествование идёт последовательно, но иногда герой может окунуться мыслями в свое прошлое.

Текст был написан на обёртках, на обложках бортовых журналов, на папиросных пачках… Некоторые части были пронумерованы, но нередко являлись вариантами одного и того же отрывка, иногда между фрагментами не просматривалась связь – ни стилистическая, ни сюжетная. В повествовании автор говорил о Боге, вере, религии, церкви и Храме; о формировании моральных норм в сознании отдельного человека; о благодарности и долженствовании; об эволюции понятий честности, порядочности и справедливости. Работая над «Цитаделью», писатель стремился к библейской содержательной и поэтической простоте. Его книга должна была стать гимном любви – к женщине, к ребёнку, к другу, к народу и к своей стране.

Приятели замечали, что Сент-Экзюпери всё более занимали проблемы веры и милосердия. Как вспоминал позже Пьер Даллоз, осмыслению именно этих краеугольных понятий были посвящены страницы книги, над которой писатель работал и которые то и дело просил его прочитать и обсудить. Это монументальное, насыщенное, мощное, ни на что не похожее и не вмещающееся ни в какие жанровые рамки философское эссе стало итогом творчества и всей жизни писателя. Друзья Маленького принца разглядели в её главном герое, принце Пустыни, своего повзрослевшего и возмужавшего героя. Он не умер, а много пережил, многое понял, но, как и прежде, искал ответы на главные вопросы бытия: о месте человека в жизни, о его отношениях с себе подобными, о содружестве человека с природой и, наконец, о связи человека с Богом… Сент-Экс нередко собирал желающих и, вынимая листы рукописи из небольшого чемодана, зачитывал вслух главы этой «посмертной работы»; слушателей увлекала и поражала «колдовская» манера его чтения.

Тем не менее он страдал от некоего «человеческого обнищания». Кроме Даллоза, ему было не с кем поговорить о серьёзных вещах. «Вокруг меня всё время люди, но какое духовное одиночество!»

Автору остро требовался непредвзятый, но доброжелательный взгляд человека, способного понять и оценить его размышления, его творение. И, как в сказке, на американском самолете под наблюдением разведывательных служб союзников в Алжир из Гибралтара навестить друга примчалась Нелли де Вогюэ. Антуан был безмерно счастлив – кроме естественного счастья встречи с любимой, он радовался появлению человека, способного понять его раздумья и разрешить сомнения. Согласно хрестоматийному, повторяющемуся во всех биографических очерках рассказу, писатель немедленно усадил подругу читать рукопись. Она устала после перелёта, у неё буквально слипались глаза. Но находчивый автор придумал выход: он заставил Нелли принять таблетку бензедрина (синтетического стимулятора центральной нервной системы), после которой заснуть всё равно бы не удалось. Когда она уехала, Антуан, словно спохватившись, отправил ей несколько писем, чтобы сказать, как она ему нужна, как трепетно он её любит.

За время вынужденного безделья Сент-Экзюпери неоднократно получал предложения заняться штабной или пропагандистской работой и с негодованием их отвергал; он рвался в полёт.

Хлопоты за него не прекращались. В конце концов благодаря вмешательству одного из сыновей Т. Рузвельта Сент-Экзюпери было разрешено присоединиться к дорогой его сердцу разведывательной группе II/33. (По другим сведениям, разрешение дал генерал союзников Эйкер.)

Лайтнинг П-38, пилотируемый майором Экзюпери, заходит на посадку

Произведенный в чин майора, лётчик получил возможность совершить пять разведывательных полетов, но он вырвал согласие еще на три.

Удовлетворённый Сент-Экзюпери писал Льюису Галантьеру, сыну своего первого издателя: «Ваши соотечественники сочли меня чересчур старым, чтобы летать на большой высоте. И я сидел без дела. Однако… я вновь восстановлен в качестве пилота „Лайтнинга II-38“. Скорость этого самолета превышает как-никак восемьсот километров в час. А я вне всяких сомнений – старейший среди союзнических и неприятельских летчиков! В сорок четыре года я все еще, как юноша, летаю со скоростью восемьсот километров в час на высоте тридцать пять тысяч футов!»

В состоянии эйфории он хотел сделать всех счастливыми; на расстоянии Консуэло виделась ему женщиной мечты, способной оценить его чувства и порывы: «Я иду сражаться за родину. Я благодарен небу за то, что у меня есть сокровища, которые я оставляю: мой дом, мои книги, моя собака. Ты сохранишь их для меня».

Разумеется, Антуан писал матушке. «Старенькая моя ласковая мамочка, я так надеюсь, что через несколько месяцев вы обнимете меня и я буду сидеть в вашей комнате у огня и буду рассказывать вам о своих замыслах, буду спорить с вами, но не очень… и вы будете слушать меня, вы, которая во всех случаях жизни всегда права… Я люблю вас, мамочка»[29].

Жизнь шла своим чередом, и в семье одного из товарищей Антуана родился сын. Крещенье было назначено на 24 июля. Писатель очень желал участвовать в церемонии и попросил супругу своего командира преподать ему маленький урок катехизиса, поскольку он уже давно не был в церкви и боялся перепутать слова. Когда она зачитала ему соответствующие места, он воскликнул: «Мой Бог! Это вся моя юность, возвращающаяся ко мне!»

Семь из восьми разрешённых полётов Сент-Экзюпери совершил относительно благополучно. Правда, однажды на десяти тысячах метров развалился один из двигателей – как раз в тот день, когда ему исполнилось сорок четыре года. Случались перебои с подачей кислорода, отчего пилот испытывал страшную слабость. Как-то на борту произошло возгорание, но он сумел его потушить. И, конечно, существовала постоянная опасность от истребителей люфтваффе. Но ведь «есть упоение в бою, у бездны страшной на краю…».

Антуан де Сент-Экзюпери незадолго до последнего полета

После приземления Антуан как бы обретал новое зрение и немедленно брался за перо: концептуальная «Цитадель», письма близким… В одном из писем жене он раскаивался в том, что посвятил свою детскую сказку не ей, а ведь это «от ее великого огня родился маленький принц». 26 июля в своем последнем письме он писал: «Консуэло дорогая, милая Консуэло, молитесь за вашего Папуаса, который воюет, несмотря на свою длинную седую бороду и телесные немощи. Молитесь не о спасении, а о том, чтобы он обрел покой и не тревожился больше днем и ночью о своей таволге, которая, как ему кажется, в большей опасности, чем он сам. Капелька моя, как же я вас люблю».

Гнетущее впечатление произвела на лётчика гибель его американского приятеля, молодого лётчика Юджина Мередита. 30 июля при возвращении на базу его сбил над морем немецкий истребитель-охотник. Под впечатлением трагедии Антуан написал своё последнее письмо Нелли де Вогюэ.

На следующий день, 31 июля 1944 года, майор де Сент-Экзюпери в 8.30 утра вылетел с аэродрома Борго на острове Корсика в разведывательный полёт в Прованс. Он перестал выходить на связь в районе города Сен-Рафаэль на Лазурном берегу. К 13.30 от него не было никаких известий. Товарищи по авиагруппе II/33, собравшись в офицерской столовой, ежеминутно смотрели на часы. По всем расчётам у пилота горючего оставалось всего на один час. В 14.30 все надежды были потеряны. После долгого молчания командир эскадрильи сказал одному из летчиков: «Вы выполните задание, порученное майору Сент-Экзюпери».

Его однополчане долго летали над морем, но обнаружить обломки самолета не удалось; не было найдено и тело пилота. Поэтому он был внесён в списки без вести пропавших.

Вопрос о его гибели до сих пор открыт. Было выдвинуто несколько версий исчезновения писателя – авария, дезертирство и даже самоубийство. В дезертирство никто всерьёз не верил – его никто не заставлял служить, он пришёл в отряд лётчиков по собственному желанию. Однако находились свидетели, которые якобы видели Сент-Экзюпери в плену у хорватских усташей, где его расстреляли после пыток. Кто-то сообщал о том, что встретил писателя то ли в Южной Америке, то ли на островах в Тихом океане…

Браслет Сент-Экзюпери, найденный рыбаком близ Марселя

Версия самоубийства обосновывалась тем, что после нескольких серьезных катастроф здоровье Сент-Экса было сильно подорвано, он периодически впадал в депрессию. Ссылались на его собственное свидетельство: «Я уже устал сам от себя, от своих запутанных мыслей по всякому поводу. Я словно сам у себя в тюрьме. И в других отношениях я тоже заключен в символическую тюрьму… Я совершенно пал духом… Никогда еще я не испытывал подобного бесплодного изнурения. Это ужасно». Перед исчезновением он подарил однополчанам свой радиоприёмник и другие вещи – словно ему они уже ни к чему. Пилоты группы дальней разведки вспоминали, что весной и летом 1944 года Сент-Экс словно искал для себя опасность; друзья говорили, что риск ему был необходим «как таблетка болеутоляющего»; Сент-Экзюпери и раньше никогда не боялся смерти, теперь же он словно ее искал. Подозревали, что, когда у него не осталось больше горючего – и, быть может, надежды, – он, подобно герою своего романа «Ночной полёт», устремился ввысь, чтобы затем низвергнуться в морские глубины.

Но против даже предположения о самоубийстве Антуана категорически возражали его родные.

В 1998 году в море близ Марселя один рыбак нашел серебряный браслет с гравировкой имён «Antoine, Consuelo» и адресом нью-йоркского издательства, в котором выходили книги Сент-Экзюпери «c/o Reynal & Hitchcock, 386, 4th Ave. NYC USA». Экспертиза установила подлинность находки, и начались поиски следов крушения.

В мае 2000-го один ныряльщик обнаружил на 70-метровой глубине обломки самолета «Локхид II-38 „Лайтнинг“», возможно, принадлежавшего Сент-Экзюпери. Они были рассеяны на полосе длиной в километр и шириной в 400 метров. Анализ обломков показал, что самолет, вероятно, спикировал в море. Ни одного фрагмента человеческих останков найдено не было.

В начале XXI века сразу два ветерана люфтваффе независимо друг от друга сделали заявления о том, что именно они сбили самолет Сент-Экзюпери близ Тулона. Их признанию противоречило отсутствие следов обстрела на обломках самолета. Кроме того, по данным немецких военных архивов, 31 июля 1944 года ни зенитные части, ни истребители люфтваффе не сбивали в том районе какие-либо самолеты; ни одному из немецких лётчиков не был официально засчитан сбитый американский «Лайтнинг».

Так что до сих пор известно только одно: Сент-Экзюпери исчез – как его Маленький принц, с которым произошло нечто похожее. Возможно, «он возвратился на свою планетку, – писал автор, – ведь, когда рассвело, я не нашел на песке его тела».